Саймон Скэрроу

Орел нападает

Орел и Волки

Simon Scarrow

WHEN THE EAGLE HUNTS

Copyright © 2002 by Simon Scarrow

First published in 2002 by HEADLINE BOOK PUBLISHING

THE EAGLE AND THE WOLVES

Copyright © 2003 by Simon Scarrow

First published in 2003 by HEADLINE BOOK PUBLISHING

The right of Simon Scarrow to be identified as the author of these works has been asserted by him in accordance with the Copyright, Designs and Patents Act 1988

All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»

Перевод с английского Виталия Волковского

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Егора Саламашенко

Иллюстрация на обложке Сергея Шикина

Карты выполнены Юлией Каташинской

© В. Э. Волковский (наследник), перевод, 2010, 2011

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Орел нападает

Посвящается Джозефу и Николасу

в благодарность за их вдохновенное фехтование

Организация римского легиона

Второй легион, как и все римские легионы, насчитывал пять с половиной тысяч солдат. Основой этой весьма внушительной боевой единицы являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА и подначального ему ОПТИОНА. Центурия состояла из десяти отделений – по восемь воинов в каждом, совместно размещавшихся в палатке или казарме. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт – легион, причем Первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону придавалось сто двадцать конников, разбитых на четыре маневренных эскадрона. Кавалеристы преимущественно выполняли обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел в порядке понижения следующие чины.

ЛЕГАТ. Легатом легиона являлся знатный – обычно среднего возраста – римлянин, для которого пост этот служил, как правило, ступенькой к дальнейшей политической карьере.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им становился поседевший в походах ветеран, который долгое время был главным центурионом легиона и честность и боевой опыт которого не вызывали сомнений. Для незнатного воина это была высшая точка профессиональной карьеры. Если легат отсутствовал или по каким-то причинам оказывался не в состоянии командовать легионом, обязанности его переходили к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода офицерами штаба. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, желавшие получить военный и административный опыт, перед тем как осесть в органах гражданского управления. Над ними стоял СТАРШИЙ ТРИБУН, который в дальнейшем мог рассчитывать на пост легата или на политический рост.

Но костяком командного состава, обеспечивавшим как военную выучку легиона, так и строжайшую дисциплину в его рядах, были все те же ЦЕНТУРИОНЫ, славившиеся умением подчинять солдат своей воле и выдающейся воинской доблестью. Последнее приводило к тому, что этих командиров в сражениях выбивали чаще остальных. Старшинство среди них принадлежало главе Первой центурии Первой когорты, самому опытному ветерану, удостоенному наибольшего числа наград.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный, вспомогательный кавалерийский отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность своего командира, когда та (что случалось часто) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ обязывались отбыть на нелегкой воинской службе двадцать пять лет. Первоначально правом служить в легионах обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии легионерами все чаще становились представители коренного населения провинций империи.

Воины ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем легионеры. Эти подразделения формировались из жителей местности, в которой квартировал легион, и обеспечивали римскую армию конниками и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы.

Глава 1

Вспышка молнии осветила бурное море, и все окружающее – от вздыбленных пенящихся валов до четко очерченных, странно плоских фигур матросов и причудливых переплетений корабельной оснастки – вмиг побелело и словно застыло, пойманное в фантастическую ловушку. Однако миг миновал, и трирему вновь поглотила мгла, сменившая это ослепительно-яркое, но – увы! – очень недолговечное торжество света. Низкое серое небо быстро затягивали черные тучи. Ветер гнал с севера свинцовые волны. Ночь еще не накрыла пляшущий водный простор своей тьмой, однако перепуганной команде невесть куда несущегося суденышка, равно как и его пассажирам, уже стало казаться, что солнце давным-давно покинуло небосклон, ибо оно давало знать о себе только слабым, размытым свечением, порой пробивавшимся с северо-запада сквозь пелену дождя и тумана. Шторм так безжалостно раскидал корабли, что префекту, под началом которого находилась маленькая флотилия, оставалось лишь, держась одной рукой за штаг, а другой защищая глаза от бешено крутящихся в воздухе ледяных брызг, тщетно всматриваться в неоглядную даль и сердито ругаться.

Из всей эскадры его в относительной близости пребывали теперь только два корабля, да и те с каждым подъемом очередного огромного вала оттаскивало все дальше к востоку. Остальные суда конвоя, разметанные стихией, вообще потерялись из виду. Правда, для некоторых из них еще существовала возможность отыскать вход в глубокий канал, ведущий к Рутупию – главной опорной базе римлян на британской земле, но флагман уже не имел таких шансов. Где-то на суше под Камулодунумом благополучно стояли римские легионы. Солдаты, готовые по весне продолжить завоевательную кампанию, сейчас безмятежно нежились в тепле зимних казарм, а трирему префекта, невзирая на все усилия дюжих гребцов, влекло прочь от спасительной земной тверди.

Глядя на темную линию британского побережья, совершенно обескураженный римлянин с горечью вынужден был признать, что стихия неодолима, и приказал убрать весла. Пока он лихорадочно размышлял, что ему следует далее предпринять, моряки, чтобы придать судну устойчивость, спешно подняли маленький треугольный парус. Поскольку вторжение началось прошлым летом, префект уже не один десяток раз совершал подобные переходы, хотя никогда еще, вплоть до сего дня, не попадал в столь ужасное положение. Каприз погоды обернулся кошмаром, но кто же мог о том знать?

Ведь даже нынешним, казавшимся теперь бесконечно далеким утром небо над Гесориакумом было ясным, что сулило быструю, легкую переправу. Правда, обыкновенно римляне предпочитали зимой в море не соваться, однако армия Авла Плавта испытывала острую нехватку провианта. Тактика выжженной земли, которую в яростно сопротивляющейся Британии широко применял вождь отступающих дикарей Каратак, приносила плоды. И сейчас силы вторжения полностью зависели от снабжения с континента. В противном случае легионам, чтобы дожить до весны, пришлось бы налечь на стратегический провиант, с большим трудом собранный и тщательно сберегаемый для будущих наступательных действий. Поэтому небольшие транспортные флотилии продолжали утюжить пролив, пересекая его всякий раз, когда позволяла погода. Сегодня тоже, судя по всем приметам, ничего страшного не ожидалось. Утро было обманчиво тихим, и префект со спокойной душой повел тяжело нагруженные суда к Рутупию, думать не думая о каких-то там бурях.

Вдали уже завиднелась Британия, когда над северной линией горизонта заклубились быстро темнеющие облака. Вялый ветерок посвежел, усилился, потом резко сменил направление, и мореходы с растущим ужасом вдруг увидали, как к ним с яростью ненасытных прожорливых хищников устремляются стаи вздыбленных пенистых волн. Шквал обрушился на головную трирему с устрашающей мощью. Первый же удар его вызвал такой крутой крен, что морякам, чтобы не слететь с палубы, пришлось побросать все дела и мертвой хваткой вцепиться в ближайшие поручни или снасти. Когда трирема, неуклюже мотнув носом, выровнялась, префект обвел взглядом остальную флотилию, и увиденное ошеломило его. Несколько плоскодонных транспортов опрокинулись: людей накрыло горбатыми перевернутыми корпусами. Те, кому удалось вынырнуть, подбрасываемые волнами, пытались махать руками, кричать в нелепой надежде, что кто-то придет им на помощь. Однако эскадры уже не существовало: корабли, словно веником, размело во все стороны. И теперь каждое судно боролось за выживание в одиночку, ничуть не заботясь об участи прочих судов.

Вместе с дико завывающим ветром налетел дождь. Ледяные, косые струи хлестали как плети. Вся палубная команда мигом промокла, холод сковал движения моряков, не позволяя им действовать с должной сноровкой. Кутавшийся в непромокаемый плащ префект внезапно с отчетливой ясностью осознал, что, если шторм в скором времени не утихнет, корабль неизбежно останется без управления. Матросам уже и сейчас с ним не совладать. Видимо, на других судах дело обстояло не лучше. Влекомые бурей, они одно за другим исчезали во мгле. Их, правда, в основном гнало к берегу, однако по какой-то прихоти случая три корабля, возглавлявшие караван, потащило в открытое море. Флагман и тут сохранил свое лидерство, но радости в том было мало, так как его вмиг отнесло дальше всех. Шторм бушевал, не унимаясь, весь остаток дня и даже с приходом сумерек ослабевать, похоже, не собирался.

Припоминая все местные карты, когда-либо попадавшиеся ему на глаза, префект вглядывался в туманное побережье, пытаясь определить местоположение судна. Получалось, что между Рутупием и триремой лежало теперь много миль. По правому борту угадывались неприступные меловые утесы, высившиеся, как он помнил, около поселения Дабрис. Еще он помнил, что гряда их была нескончаемой. Значит, до ближних галечных отмелей, за которыми можно укрыться, минимум несколько часов ходу. А может, и меньше при таком ветре, только вот выдержит ли эту гонку обшивка? Триремы ведь вовсе не предназначены для скитаний по бурным морям.

Погруженный в свои размышления, префект не сразу заметил, что по пляшущей палубе к нему, пошатываясь, пробирается капитан корабля. Старый моряк, подойдя, вскинул руку в салюте и тут же выбранился, ухватившись за леер.

– Ну? В чем дело? – крикнул префект.

– Пробоина! В трюме вода! – проревел капитан.

Полдня кряду выкрикивая команды, он совершенно охрип и для вящей ясности ткнул пальцем вниз:

– Она прибывает.

– Вычерпать можно?

Капитан покачал головой.

– И что же теперь?

– Нам надо попробовать оседлать шторм. Это наша единственная надежда хоть как-нибудь продержаться. Пока мы не найдем безопасное место, где можно выброситься на сушу!

Префект энергично кивнул, показывая, что все понял. Вот и прекрасно. Так тому, значит, и быть. Замечательный план. Пролететь сорок миль по кипящим волнам, а потом с ходу выскочить на надежный песок или гальку. Ничего сложного. Конечно, что-нибудь где-нибудь треснет и трирему придется латать, но это все лучше, чем напрочь ее загубить вместе с грузом, матросами и пассажирами. Ах да, пассажиры! Тут мысли префекта утратили саркастическую окраску, а самого его опалил жар стыда. В недрах триремы, под палубой, от превратностей бури пряталась знатная римлянка с маленькими детьми. Ее вверили его попечению, а он о ней совершенно забыл во всей этой суматохе.

– Действуй, как тебе кажется правильным, капитан! Я спущусь вниз.

– Есть, командир!

Капитан опять отсалютовал и повернулся к шкафуту, где сгрудились палубные матросы. Не обращая больше внимания на префекта, он зычно прокричал что-то, указывая на верхнюю перекладину мачты, к которой был принайтовлен свернутый большой парус, но никто из команды не двинулся с места. Последовал взрыв ругательств, ближайший ослушник получил пинок, потом затрещину и лишь после этого начал карабкаться наверх. Остальные, цепляясь за ванты, последовали за ним. Если все они доберутся до реи, у триремы появится шанс не погибнуть в волнах. Парус будет поставлен, и судно наберет скорость, достаточную, чтобы, не теряя необходимой маневренности, мчаться вперед наравне с ветром, опережая пляшущие под днищем валы. Каждая вспышка молнии мимолетно выхватывала из мглы перекрестья рангоута и черные на фоне ослепительно-белого неба силуэты людей. Префекту казалось, что в эти моменты даже дождь вроде бы прекращался. Капли словно зависали над палубой, а сам римлянин, несмотря на гложущий его страх, обмирал от восторга, восхищенный столь дивными проявлениями мощи Нептуна, могущественного владыки морей.

Наконец моряки заняли свои места. Упершись крепкими ногами в палубу, капитан вскинул голову и поднес сложенные ковшом ладони ко рту:

– Развернуть парус!

Онемевшие непослушные пальцы принялись судорожно раздергивать мокрые кожаные узлы. Кто-то из парней мешкал, кто-то был половчее, но парус, пусть и неравномерно, стал понемногу развертываться, и тут налетел очередной шквал. Шторм словно обрел второе дыхание, трирема резко дернулась, и какой-то совсем, видать, ослабевший бедняга не сумел удержаться на рее. Нелепо изогнувшись в попытке сохранить равновесие, несчастный сорвался с мачты. Миг – и тело его поглотила бушующая вода. Все случилось так быстро, что никто даже не заметил, куда он упал. Да на это и не смотрели. Каждый матрос ожесточенно и сосредоточенно боролся за жизнь корабля. Ветер свирепо трепал высвобожденную часть грубого полотнища, норовя вырвать из натруженных ноющих рук найтовы и шкоты, однако совместными усилиями парус все-таки удалось развернуть до конца. Закрепив рифовые шнуры, обессиленные и продрогшие моряки торопливо спустились на палубу, где опять сгрудились возле мачты в ожидании новых команд.

Несколько успокоившийся префект через кормовой люк уже осторожно сходил по крутой лесенке в черное чрево триремы. После пронзительно завывающего во всех палубных щелях ветра, громоподобного рокота волн и немолчного шума дождя внизу было неестественно тихо. Звук плача привлек его внимание к кормовому отсеку – небольшой каюте, устроенной в закуте, где воедино сходились длинные доски обшивки. Отсвет молнии, проникший сквозь люк, выхватил из кромешного мрака забившуюся в дальний угол этого ненадежного убежища женщину, крепко обнимавшую двух детишек. Они дрожали, цеплялись за мать, жались к ней. Мальчуган лет пяти, похоже младшенький, безутешно рыдал, размазывая по бледному личику сопли и слезы. Его сестренка, будучи с виду на три годика старше, молчала, но ее глазенки были расширены от ужаса. Неожиданно трирема подскочила на огромной волне, и префекта швырнуло вперед. В паре шагов от своих пассажиров он не устоял на ногах и грохнулся на дощатый настил, больно стукнувшись грудью. Ему потребовалось какое-то время, чтобы восстановить дыхание и сесть, и тут из темноты послышался спокойный голос женщины:

– Мы ведь справимся с этим, правда?

Очередная вспышка молнии высветила бледные, искаженные паникой лица детей.

Не было смысла сейчас говорить о решении выброситься на берег. Как и о том, что это, наверное, единственный шанс спастись. Лучше избавить маленькую семью от излишних переживаний.

– Конечно справимся, моя госпожа. Пока что шторм гонит нас, и мы летим с ним, влекомые ветром. Но как только буря уляжется, мы повернем обратно, к Рутупию.

– Понятно, – бесцветным голосом произнесла женщина.

И префект понял: она догадалась о недосказанном. Проницательная особа, достойная своей благородной фамилии и своего мужа.

– Слышите, мои дорогие, – добавила мать, ободряюще обнимая детей. – Скоро мы обогреемся и обсохнем.

Префект вспомнил, какая дрожь бьет сейчас ребятишек, и проклял свою бездумную невнимательность.

– Минуточку, моя госпожа.

Его онемевшие пальцы суетливо завозились под горлом, пытаясь справиться с непослушной застежкой плаща.

– Вот. Это для тебя и твоих детей, госпожа.

Водонепроницаемая плотная ткань шурша, сползла, на доски настила.

– Спасибо, префект, это очень любезно с твоей стороны. Ну-ка, дети, прячьтесь скорее под эту накидку.

Префект обхватил свои плечи руками, стараясь сохранить остатки тепла или хотя бы создать иллюзию некоторого комфорта. Он не добился ни того ни другого, но через миг ощутил деликатное прикосновение.

– Госпожа?

– Тебя зовут Валерий Максентий, верно?

– Да, госпожа.

– Предлагаю тебе, Валерий, укрыться под этим плащом вместе с нами. Пока ты совсем не закоченел.

Префекта больше всего удивило, что к нему сочли возможным обратиться по имени, впрочем, отговариваться он не стал и, пробормотав слова благодарности, тоже нырнул под защитную ткань. Мальчик, дрожащий и всхлипывавший, лежал рядом.

– Успокойся, – тихонько сказал префект. – С нами все будет в порядке. Вот увидишь.

Серия вспышек осветила каюту, и префект с женщиной переглянулись. Выражение ее лица было вопросительным, и он покачал головой. В это время через люк в трюм устремился поток серебристой воды, а деревянный корпус триремы затрещал под напором силы, превосходящей весь запас прочности, который ему придали строившие его корабелы. Префект понял, что в один прекрасный момент каркас уступит нескончаемому насилию и море поглотит трирему вместе со всеми людьми, находящимися на борту. С рабами, прикованными к длинным веслам, с вконец измотанными моряками и с отчаявшимися, уже не надеющимися ни на что пассажирами. Забывшись, он негромко выругался, и женщина мигом догадалась о его чувствах.

– Валерий, тут твоей вины нет. Ты никак не мог это предвидеть.

– Я знаю, моя госпожа. Я знаю.

– Может быть, мы еще спасемся.

– Да, моя госпожа. Если ты так считаешь.

Всю ночь напролет шторм гнал трирему вдоль побережья, и капитан, борясь с лютым холодом, пытался высмотреть с высоты средних рей подходящее для рискованной высадки место, но такового не обнаруживалось, а между тем его корабль тяжелел и терял ход. Часть рабов под палубой уже расковали, и теперь они вместе с экипажем вычерпывали трюмную воду, однако та поступала в пробоины быстрей, чем от нее избавлялись. Непрестанная бешеная работа лишь отдаляла неизбежный момент, когда очередной гигантский вал уже не сумеет вознести ввысь обреченное судно, а захлестнет его и утопит.

Рабы, прикованные к скамьям, отчаянно вопили от ужаса: вода заплескивала им колени. В отличие от других жертв неминуемо приближавшегося крушения, которые еще могли рассчитывать вцепиться в какие-нибудь обломки и, если студеное море не доконает их раньше, рано или поздно добраться до берега, этим несчастным предстояло пойти на дно вместе со своей плавучей тюрьмой.

Ливень перешел в дождь со снегом, а потом в сплошной снег. Густые белые хлопья зароились вокруг, налипая слоями на капитанскую шерстяную тунику. Руки старого моряка стали терять чувствительность, и он понял, что должен вернуться на палубу раньше, чем холод ослабит их цепкость. Но, ухватившись за снасти и вознамерившись приступить к осторожному спуску, он вдруг заметил впереди, всего в полумиле от носа триремы, темные неясные очертания мыса. Волны, рассыпаясь белыми брызгами, бились о подножие грозно вздымающегося из пучины утеса.

Забыв о холоде и стремительно соскользнув вниз, капитан поспешил к рулевому.

– Впереди скалы! Сворачивай!

Он тут же сам навалился на румпель, силясь помочь матросу вывернуть лопасть руля, и, хотя это дело казалось почти безнадежным, трирема все же отреагировала на людские усилия: бушприт ее стал медленно отворачивать от опасного мыса. В отсветах молний хищно поблескивали зубы скал, вздымавшихся над дробящимися о них волнами, чей грохот даже перекрывал завывания ветра. На какой-то момент бушприт замер, и сердце капитана упало, однако в последний миг случайный порыв ветра помог кораблю, и тот развернулся, когда до гибельных скал оставалось менее сотни локтей.

– Так держать! – крикнул капитан рулевому.

Опасно хлопнув провисшим, но тут же напрягшимся парусом, трирема проскочила мимо мыса, и взгляду мореходов открылось пологое каменистое побережье с редкими, низкорослыми деревцами, на которое набегали и откатывались назад увенчанные пышными шапками белой пены валы.

– Туда! – приказал капитан. – Правь туда, к суше!

– В этакий-то прибой? – выкрикнул рулевой. – Это безумие!

– Это наш единственный шанс! Ну, навалились!

После того как трирема взяла курс на берег, капитан в первый раз за эту сумасшедшую ночь позволил себе поверить, что, может быть, они еще выберутся из шторма живыми. Он даже рассмеялся, надрывно радуясь тому, что сумел дать отпор самому Нептуну, решившему, видимо, проучить наглецов, дерзнувших не вовремя вторгнуться в его владения. Но когда спасение казалось уже близким, могучий, огромный, словно гора, вал вскинул трирему на пенистый гребень, а потом резко обрушил вниз, как оказалось, на острые подводные скалы. От удара все, кто был на палубе, покатились по ней. Когда капитан вскочил на ноги, неподвижность судна сказала ему, что трирема больше никуда не продвинется. Следующая волна развернула севшее на камни судно кормой к берегу. В трюме истошно орали рабы. Было очевидно, что очень скоро прибой разнесет беспомощный корабль в щепки, а находящихся на нем людей вместе с обломками размолотит о рифы.

– Что стряслось?

Капитан обернулся и увидел в проеме кормового люка Максентия. Близость суши и блеск черных, преграждающих к ней дорогу камней сказали префекту достаточно много, чтобы он, не дожидаясь ответа, опять спустился в трюм и велел пассажирке вывести наверх детей.

– Мне нужно спасти их! – прокричал он капитану. – Они должны уцелеть!

Пока мать и дети, оглушенные бурей, испуганно жались к кормовым леерам, префект с капитаном торопливо пытались скрепить вместе несколько пустых кожаных бурдюков. Остальная команда занималась такой же работой, спешно увязывая в подобие плотиков весь деревянный палубный инвентарь. Еще один вал – и крики в трюме утихли. Кто-то из экипажа указал на ближайший открытый люк – там плескалась вода. Трюм уже затопило, и теперь лишь скала не давала триреме уйти на дно. Но уже следующая большая волна непременно должна была с ней покончить.

– Сюда! – крикнул своей пассажирке Максентий. – Быстро сюда!

Когда хлынувшая из люков вода побежала по палубе, префект с капитаном принялись привязывать женщину и детей к бурдюкам. Перепуганный мальчик кричал, бился, дергался, не давая Максентию закрепить мокрый узел, пока не получил от матери звонкий шлепок.

– А ну прекрати!

Префект благодарно кивнул ей и опоясал ребенка веревкой, потом, дав слабинку, накрепко притянул его к кожаному пузырю.

– Что теперь? – спросила женщина.

– Подождем у кормы. Когда я скомандую, прыгай. Потом плыви к берегу.

Римлянка помедлила, глядя на двоих мужчин:

– А вы?

– Мы в любом случае последуем за тобой. – Префект улыбнулся. – Давай, моя госпожа. Прошу.

Пассажирка позволила отвести ее к бортовым поручням и осторожно перебралась через них, после чего приняла детей и приготовилась соскочить с ними с судна.

– Мамочка! Нет! – кричал мальчик, уставившись широко раскрытыми глазами на бурную воду у себя под ногами. – Пожалуйста, мамочка!

– Аэлий, с нами все будет в порядке. Клянусь тебе! Не вопи.

– Префект! – рявкнул капитан. – Там! Глянь туда!

Префект повернулся и сквозь завесу бурана увидел несущуюся к ним чудовищную волну – бешеный ветер сдувал с ее гребня белые брызги, мешавшиеся со струями снега. Оцепенев от невольного изумления, он едва нашел в себе силы сделать знак женщине и проорать долгожданный приказ. Потом волна обрушилась на трирему и повлекла ее к скальной гряде. Всех моряков с верхней палубы смыло за борт. Максентий, не дожидаясь этого, сам перемахнул через штевень и в последний момент успел глянуть на капитана. Тот, вцепившись в решетку главного люка, стоял, обратив взгляд к надвигавшемуся на него грозному воплощению рока. Тут префекта окутала тугая тьма, его куда-то поволокло, закрутило, и соленая ледяная вода проникла через нос в горло. Он крепко сжал губы, отдаваясь волне, однако воздуха в легких было мало. Там началось жжение, предвещающее удушье, но в тот самый миг, когда эта мука сделалась нестерпимой и смерть казалась уже неминуемой, его слух вновь наполнился грохотом бури. Потом, ненадолго, шум исчез и опять возвратился. Задрав подбородок и стараясь держать голову над водой, префект жадно глотнул воздух и отчаянно забил ногами, чтобы не уйти вглубь еще раз.

Бурлящая водная масса вдруг подняла его вверх, и он увидел, что берег на удивление близко. А вот триремы не было видно нигде. Как не было видно и никого из членов экипажа, а также и римлянки с ее детьми. Волна, вильнув, потянула префекта вбок, к рифам, но дикий страх разбиться о скалы заставил его извернуться и, загребая воду руками, каким-то чудом компенсировать снос.

Не раз и не два ему казалось, что изнуряющее борение напрасно, что его все равно расплющит о камни не та, так другая волна. Однако, продвигаясь вперед пядь за пядью, упорный пловец оказался под прикрытием мыса, теперь защищавшего его от самых грозных нападок стихии, а когда силы префекта совсем истощились, он вдруг почувствовал под ногами каменистое дно.

Потом волна потащила его опять в море, и Максентий, в гневе, вознес хулу богам, вознамерившимся после стольких усилий отказать ему в милости. Однако ярость лишь укрепила его в решении бороться за жизнь до последнего вздоха, и он, стиснув зубы, предпринял еще одну отчаянную попытку добраться до суши. С новым облаком кипящей пены префект рывком преодолел полосу галечной отмели, потом поджался, не позволяя откату увлечь его за собой, и, прежде чем за плечами взметнулась очередная сбивающая с ног волна, с трудом взбежал вверх по скользкому каменистому склону, после чего рухнул ничком и затих.

Вокруг бушевал шторм, осыпая его градом брызг. Только теперь, благополучно выбравшись из воды, префект осознал, как он замерз. Он, сильно дрожа, попытался подняться, но мускулы не повиновались ему. Внезапно поблизости скрипнула галька и кто-то присел рядом с ним.

– Валерий Максентий! Это ты? Ты не ранен?

Дивясь силе женщины, которая приподняла его и усадила, Максентий мотнул головой.

– Тогда пошли! – приказала она. – Пока ты не превратился в ледышку.

Она перекинула одну его руку через свое плечо и помогла ему встать, потом повела по мокрому берегу к пологой ложбине, окаймленной черными очертаниями низкорослого леса. Там, под ветвями упавшего дерева, тщетно кутаясь в насквозь промокший воинский плащ, прятались продрогшие ребятишки.

– Забирайся туда.

Она тоже залезла под стоявшую коробом ткань, и все четверо тесно прижались друг к другу. Их колотила дрожь, тогда как буря все бесновалась, злобно закидывая их жалкое укрытие мокрым снегом. Озирая, насколько позволял рассветный сумрак, и море, и мыс, Максентий так и не обнаружил триремы: флагманский корабль исчез бесследно, словно его никогда не существовало. Люди тоже о себе знать не давали. Видимо, из экипажа не спасся никто.

Неожиданно его внимание привлек пробившийся сквозь вой ветра хруст гальки. Сначала префект решил, что ему это послышалось, но потом звук повторился, причем теперь, он мог поклясться, в нем различались и голоса.

– Похоже, выплыли не мы одни, – произнес он, улыбнувшись женщине, и позвал: – Сюда! Сюда!

В низине возникла темная фигура, за ней другая.

Пришельцы на какой-то миг замерли, один из них что-то выкрикнул, но слова унес ветер. Потом вожак поднял копье, подавая знак невидимым спутникам.

– Валерий, тихо! – шикнула женщина.

Но было поздно. Их увидели. Маленькая толпа разрослась, и ночные гости, с любопытством вглядываясь во тьму, направились к съежившимся от холода жертвам крушения. По мере приближения их черты становились все более различимыми.

– Мама, – прошептала девочка. – Кто это?

– Тише, Юлия!

Отдаленная вспышка молнии озарила небо, осветив окруживших укрытие незнакомцев – странных людей в меховых накидках, со стоящими торчком волосами и яркими, свирепыми глазами на татуированных лицах. На миг и дикари, и римляне застыли в изумленном молчании, но потом маленький мальчик не выдержал, и над побережьем пронесся тонкий, жалобный крик, в котором звенел слепой ужас.

Глава 2

– Я просто уверен, что это здесь, – смущенно пробормотал Макрон, оглядывая сбегавшую к пристани темную улочку. – Есть какие-нибудь соображения?

Маленькая компания, топтавшаяся рядом с ним на снегу, ответила дружными унылыми вздохами. Возле Катона – молодого помощника, заблудившегося в городском муравейнике центуриона, – переминались с ноги на ногу две местные уроженки из племени икени, закутанные в кокетливые накидки с меховой оторочкой. Их отцы, прозорливо предвидевшие момент, когда римские цезари захотят распространить свое влияние на Британию, дали дочерям соответственное воспитание. С малых лет к ним был приставлен образованный, вывезенный из Галлии раб, так что теперь они изъяснялись на латыни, как римлянки, совершенно свободно и лишь с легким акцентом, который Катон находил весьма приятным для слуха.

– Послушай, Макрон, – заявила красотка постарше. – Ты обещал отвести нас в уютную маленькую таверну, и мне совершенно не хочется таскаться всю ночь по морозу, пока ты что-то там не отыщешь. Давай-ка договоримся: раз уж ты так осрамился, мы заходим в первую же попавшуюся нам дверь!

Ища поддержки, она оглянулась на подругу и оптиона, и те, увидев сердитый блеск ее глаз, торопливо кивнули.

– Мы вроде пришли, – поспешно отозвался Макрон. – Да, я теперь точно вспомнил. Это то самое место.

– Лучше бы, чтобы оно так и было. Иначе ты поведешь нас домой.

– Справедливо.

Макрон поднял руку, успокаивая гордячку:

– Пошли.

Маленькая компания, с отвращением озирая нескончаемые ряды темных хижин, гуськом последовала за центурионом. Снег, валивший весь день, прекратился лишь к сумеркам, так что весь Камулодунум с окрестностями укрыло плотным, поблескивающим белизной одеялом, и местные жители в подавляющем большинстве сидели сейчас по домам вокруг дымных очагов. Лишь самая бесшабашная часть городской молодежи позволяла себе коротать вечера в посещаемых римлянами кабачках, где можно было развлечь себя выпивкой, хриплым хоровым пением, а то и хорошей потасовкой.

Римляне, вооруженные в основном только туго набитыми кошельками, забредали в Камулодунум из огромного лагеря, раскинувшегося сразу за главными городскими воротами. Четыре легиона – более двадцати тысяч солдат – зимовали в бревенчатых грубых казармах или землянках, нетерпеливо ожидая прихода весны, когда опять должна была возобновиться кампания по завоеванию огромного острова.

А зима эта выдалась не на шутку суровой, и легионеры, вынужденные изо дня в день пробавляться овощной похлебкой да ячменными кашами, радовались любой возможности сменить обстановку и разнообразить свой стол. Это стало возможно после того, как каждому легионеру выплатили причитающуюся ему долю награды, пожалованной силам вторжения императором Клавдием за победу над вождем варваров Каратаком и захват все того же Камулодунума, столицы мятежного края. Что же до горожан, в основной своей массе торговцев или ремесленников, то они, как это и свойственно всем практичным людям, быстро оправились от потрясения, вызванного военным разгромом, и еще проворней смекнули, что грозные завоеватели, вставшие за городскими стенами лагерем, представляют собой превосходный источник наживы. По всему городу, как грибы после дождя, множились кабаки и таверны, где заскучавшие легионеры накачивались как местным элем, так и заморскими винами, привозимыми с континента купцами, не боявшимися ради хорошего барыша снаряжать суда в зимние рейсы.

Правда, тем жителям Камулодунума, которым от завоевателей ничего не перепадало, толпы пьяных иноземцев, скандальных, всюду блюющих и горланящих непристойные песни, особой радости не доставляли. В конце концов терпение городских старшин лопнуло, и они отправили к командующему силами вторжения Плавту своих делегатов, и те со всяческой деликатностью заявили, что в целях упрочения союза, заключенного Римом с племенем триноватов, было бы, вероятно, разумно запретить солдатам посещать город.

Плавт на такие строгости пойти не мог, ибо понимал, что попытка запереть солдат на всю долгую зиму в лагере, лишив их самых простых развлечений, чревата бунтом. Но и терпение горожан могло лопнуть, что также в скором времени обернулось бы мятежом. В итоге было выработано взаимоприемлемое решение. Доступ римлян в Камулодунум ограничили квотой и в соответствии с ней стали выдавать пропуска. Количество гуляк в городе действительно сократилось, зато уж те, кто туда попадал, веселились вовсю.

– Ну я же говорил! – торжествующе заявил Макрон. – Вот мы и на месте.

Они стояли перед маленькой, обитой огромными заклепками дверью, плотно перекрывавшей вход в продолговатое каменное строение, похожее на амбар или склад. Чуть дальше по переулку мрачную стену этого склада прорезало единственное окошко. Оно было закрыто ставнями, но сквозь щели пробивались красноватые отсветы, а изнутри доносились непристойные крики и разухабистое пение.

– На худой конец, мы там хотя бы согреемся, – робко высказала свое мнение девушка помоложе. – Что думаешь, Боадика?

– Все лучше, чем ничего, – ответила ей кузина и взялась за кованое кольцо. – Ну что, заходим?

Ничуть не желая появиться в пивной после женщины и, чего доброго, прослыть «бабьим охвостьем», Макрон неуклюже протолкался вперед.

– Эй, пожалуйста, пропусти меня, – пробормотал он, стараясь загладить неловкость подобием извиняющейся улыбки.

Распахнув дверь, центурион нырнул под притолоку. Маленький отряд последовал за ним и тут же окунулся в теплую, дымную духоту. После темноты переулка переливы свечения, исходившего от очага и нескольких чадящих плошек, казались чуть ли не празднично яркими. Несколько голов повернулось, чтобы посмотреть на вошедших, и Катон увидел, что среди посетителей полно сменившихся с дежурства легионеров, выделявшихся своими красными форменными туниками и плащами.

– Прикрой дверь, дуболом, – заорал кто-то. – Заткни дыру, пока мы все тоже не задубели.

– Попридержи язык, – буркнул в ответ Макрон. – С нами дамы.

Послышался дружный гогот:

– А то тут их нет!

С этими словами ближайший легионер с размаху шлепнул спешившую с пустыми кувшинами служанку по округлому заду. Та, взвизгнув, отвесила ему звонкую оплеуху и умчалась на кухню. Легионер потер пылающую щеку и снова расхохотался.

– И ты, значит, рекомендуешь нам это местечко? – усмехнулась язвительно Боадика.

– Да ладно тебе. Я как-то раз тут отлично повеселился. Обстановочка не ахти, но она создает настроение, правда?

– Разумеется, создает, – сказал Катон. – Но мне все же хотелось бы знать, драка завяжется сразу или чуть позже?

Центурион бросил на него хмурый взгляд и повернулся к девушкам:

– Главное, чего бы вам хотелось, красавицы?

– Для начала сесть, – колко отозвалась Боадика. – Примоститься хоть где-нибудь.

Макрон пожал плечами:

– Займись этим, Катон. Найди уголок поспокойней. Ну а я позабочусь о выпивке.

Пока Макрон с нарочитой беспечностью, но на деревянных от волнения ногах пробирался сквозь толпу к стойке, Катон осмотрелся по сторонам и увидел, что свободен лишь один стол. Грубо сколоченный, с задвинутыми под него лавками, он стоял прямо у входа в таверну, и, не высмотрев ничего лучшего, оптион устремился к нему. Вытащив из-под шаткого дощатого сооружения не менее шаткую лавку, он склонил голову:

– Дамы, прошу.

Вид колченогой шероховатой скамьи явно не вдохновил Боадику. Она поджала губы и, может быть, даже отвергла бы приглашение, но ее родственница села первой, подав ей пример. Эту покладистую особу, с каштановыми волосами, голубыми глазами и круглыми щечками, звали Несса. Катон знал, что Макрон с Боадикой уговорили молоденькую икенку провести с ними вечерок, чтобы та составила ему компанию, а сами они без помех могли продолжать развивать свои странные отношения.

Центурион и его нынешняя подружка познакомились вскоре после падения Камулодунума. Поскольку формально племя икенов не вступило в союз вознамерившихся дать отпор Риму британских племен, Боадика смотрела на незваных гостей из великой заморской страны скорей с любопытством, чем с неприязнью. Городские старейшины, взвесив все «за» и «против», поспешили втереться в доверие к завоевателям, для чего, как только римская армия устроилась на зимний отдых, принялись наперебой зазывать ее командиров на чуть ли не ежедневно задаваемые пиры. И не только офицеров высшего ранга, но и простых центурионов, таких как Макрон.

На первом же из подобных пиров Макрон и разговорился с туземной красавицей, сразу же поразившей его совсем не свойственной жеманным римлянкам откровенностью. К тому же оказалось, что кельтские женщины пользуются куда большей свободой, чем жительницы величайшего из городов. Бесцеремонно подсев к одинокому центуриону, который, правда, уже вступил в весьма теплые отношения с бочонком самого крепкого на его памяти пива, Боадика напористо принялась расспрашивать его о римской жизни, причем в подробностях и предельно дотошно. Вообще-то, Макрон не слишком жаловал местных красоток, особенно знатных. Их лошадиные физиономии наводили на него тоску. Но в данном случае девица была миловидной, и он сам не заметил, как понемногу втянулся в оживленную болтовню. Слово за слово, и он так увлекся, что порой даже забывал прихлебывать эль.

К концу вечера Макрон мог с уверенностью сказать, что ни с одной женщиной у него такого еще не бывало. Также он понял, что не прочь опять повидаться с икенкой, и объявил это ей. Она, горячо поддержав предложение, тут же пригласила центуриона на званый ужин, который устраивал кто-то из ее дядьев. Макрон заявился туда одним из первых и неловко ковырял холодное мясо, запивая его теплым пивом, пока подоспевшая Боадика не поставила слуг на место и не велела им унести «эту дрянь». На сей раз она пила хмельное наравне с ним и, похоже, ничуть не пьянела, правда центурион опомниться не успел, как они уже обнимались, а впрочем, обнимались тут все. Макрон, приметив это, осуждающе покачал головой. Верней, хотел покачать, а потом передумал. Раз уж у кельтов такие обычаи, то почему бы не следовать им?

Однако, когда ему при всех влепили поцелуй прямо в губы, доблестный центурион растерялся и даже попытался вырваться из объятий, но девица, похоже, приняла его трепыхания за проявления растущей пылкости и лишь усилила хватку. В конце концов Макрон полез целоваться сам, а привело это к тому, что они оба «воспарили на крыльях страсти», правда отнюдь не взлетев к небесам, а, напротив, свалившись под стол, где и остались, продолжив общение на ощупь. Если в тот раз, в силу переизбытка поглощенного кое-кем эля, их обоюдный и бурный порыв не завершился желанным апофеозом, то у Боадики хватило деликатности никогда после об этом не поминать.

Да и случая повторить опыт как-то не представлялось, хотя теперь они виделись чуть ли не ежедневно. Иногда Макрон брал на эти свидания оптиона – главным образом из чувства сострадания к пареньку, милашка которого (кстати, первая в его жизни) пала жертвой людского коварства. Бедную девушку склонил к сожительству один вероломный римский аристократ, а потом погубил ее.

Поначалу Катон робел и дичился, однако общительная неуемная Боадика мигом растормошила его. У них живо нашлось много тем для бесед. Они могли тараторить часами, и в итоге Макрон, хотя икенка и уверяла его, что с таким сосунком у нее ничего вообще быть не может, начал подумывать, а не зря ли он их познакомил. Естественно, согласие Нессы примкнуть к их компании очень устраивало центуриона: и паренек развлечется, и он, Макрон, сможет продолжить свои ухаживания без лишних тревог.

– А что, твой командир часто водит тебя в такие места? – спросила, усаживаясь, Боадика.

– Ну, обычно не в столь приличные, – с улыбкой ответил Катон. – Это для вас он так расстарался.

Несса иронии не уловила и недовольно фыркнула, давая понять, что приглашение в такую дыру ничуть ей не льстит, зато Боадика закатила глаза: она оценила шутку.

– Как тебе вообще удалось улизнуть в город? – спросил ее с искренним интересом Катон. – В тот вечер, когда нам пришлось втащить тебя в дом на руках, твой бедный дядюшка чуть не рехнулся.

– Он и рехнулся. Теперь ходит злой и согласился отпустить нас погулять лишь под присмотром кузена.

– И где же этот кузен? – нахмурился Катон.

– Не знаю. Мы с ним потеряли друг друга из виду, как только выскочили за ворота.

– Случайно?

– Конечно. За кого ты нас принимаешь?

– Я лучше промолчу.

– Вот-вот.

– Празутаг, наверно, уже весь извелся! – хихикнула Несса. – Ручаюсь, что сейчас он обшаривает каждый кабак, какой только может припомнить.

– И потому мы можем чувствовать себя в безопасности, так как нашему дорогому родственнику – кстати, он кузен только мой! – никогда в голову не придет искать нас здесь. Сомневаюсь, что он вообще знает о существовании закоулков за пристанью. Успокойся, с нами все будет в порядке.

– Ну да… если все же его не закинет сюда каким-нибудь ветром, – заявила Несса, широко раскрывая глаза. – Он ведь бешеный, ему все трын-трава. Помнишь, что вышло с тем пареньком, который пытался к нам подкатиться. Празутаг его чуть было не прикончил.

– Он и прикончил бы, если бы я его не оттащила.

Катон нервно поерзал на месте.

– Он что, крепкий малый – этот ваш родич?

– Здоровенный! – рассмеялась Несса. – Ха! Это самое подходящее слово. Здоровенный, как башня!

– Причем у этой башни совсем нет мозгов, – добавила Боадика. – Так что, ежели он все-таки сюда явится, даже не думай с ним спорить. Просто уноси ноги.

– Понятно.

Вернулся Макрон, таща в поднятых над головой руках кувшин и кружки. Осторожно поставив свою добычу на стол, он учтиво наполнил кружки напитком, отвоеванным у других выпивох, плотно обступивших трактирную стойку.

– О, вино! – воскликнула Боадика. – А ты знаешь, чем улестить женщину, центурион.

– Пиво закончилось, – пояснил простодушно Макрон. – Осталось одно это пойло, и к тому же не из дешевых. Так что пейте и радуйтесь.

– Пока нам дают, командир.

– Да? А что случилось?

– Так ведь, по словам наших спутниц, они сейчас радуют нас своим обществом лишь потому, что улизнули от одного своего родича, который теперь, надо думать, везде ищет их. И пребывает не в лучшем расположении духа.

– Его можно понять, – философически заметил Макрон. – Мало радости шастать по улицам в такой холод. Зато мы с вами, в отличие от того бедолаги, посиживаем сейчас в сухости и тепле. У нас есть хорошая выпивка и компания. Чего же еще нам желать?

– Местечка поближе к огню, – заявила Боадика.

– У меня созрел тост, – возгласил центурион, пропустив шпильку мимо ушей. – За нас четверых!

Он поднял кружку, залпом осушил ее и со стуком поставил на стол.

– Эх, хорошо! Именно то, что надо. Повторим?

– Погоди.

Боадика последовала примеру дружка.

Катон знал, что по части выпивки он не очень-то крепок, и потому покачал головой.

– Дело твое, парень, но имей в виду, что вино не хуже удара по кумполу помогает забыть о проблемах.

– Тебе видней, командир.

– Вот я и говорю, мне видней. Особенно в свете не очень-то радостных новостей.

Макрон со значением глянул на Боадику.

– Каких новостей? – резко спросила она.

– Наш легион отправляют на юг.

– Когда?

– Через три дня.

– Первый раз о том слышу, – сказал Катон. – А что стряслось?

– Ничего. Просто, наверное, генерал Плавт хочет развернуть наш Второй за Тамесис, чтобы не дать отойти туда Каратаку. Тогда остальные три легиона смогут спокойненько потрошить его здесь – на ее северном берегу.

– За Тамесис? – Боадика нахмурилась. – Туда путь неблизкий. И когда в таком случае вы вернетесь?

Макрон собрался было соврать что-нибудь успокаивающее, но, заметив, что Боадика изменилась в лице, счел самым правильным рассказать все как есть. Пусть уж лучше она узнает правду сейчас, чем будет клясть его после.

– Не знаю. Может, через полгода, ну, через год, а может, и никогда. Все зависит от Каратака. Верней, от того, как долго продержится он против нас. Если мы сумеем разбить его быстро, то и обустройство провинции пройдет как по маслу. Но пока говорить о том рано: хитрый ублюдок беспрерывно грабит наши обозы с провизией и баламутит все мирные племена.

– Вряд ли можно винить воина за его доблесть.

– Можно, раз эта самая доблесть нас с тобой разлучает, – возразил Макрон, любовно накрыв узкую женскую ручку своей широкой ладонью. – Остается только надеяться, что он наконец сам поймет: с Римом много не навоюешь. Ну а как только провинция попритихнет, мне дадут отпуск, и я тут же прибуду к тебе. Плевое, если вдуматься, дело.

– Так ты, значит, считаешь усмирение вольных земель плевым делом? – вспыхнула Боадика. – Поразительное нахальство! И когда же вы, римляне, научитесь наконец видеть не только то, что вам хочется, но и прочую неприглядную для вас правду? Каратак ведет за собою лишь те племена, что издревле смотрят в рот катувеллаунам, но есть в Британии и другие народы. Слишком гордые, чтобы сражаться под чьим-то началом, и слишком ценящие свободу, чтобы кому-нибудь покориться. Возьмем наше племя. – Боадика ткнула пальцем в себя, потом в Нессу. – Я не знаю никого из икенов, кому не терпелось бы поскорей стать подданным вашего императора Клавдия. Само собой, вы добились расположения наших вождей, обещая им всяческую поддержку и долю в добыче, но я честно предупреждаю: как только Рим попытается нами командовать, все в один миг переменится. Мы тут же заставим вас оплатить свои притязания кровью!

При этих словах голос девушки зазвенел, глаза ее грозно сверкнули. Многие из гуляк обернулись на шум, разговоры мгновенно стихли. Потом все вернулись к прежним занятиям, и шум в таверне возобновился с новой силой. Разгоряченная Боадика самоуправно налила себе кружку вина, с жадностью опростала ее и лишь после этого, уже более спокойно, подвела сказанному итог:

– Это относится и к другим племенам. Уж я-то знаю, можешь мне верить.

Макрон внимательно посмотрел на икенку, медленно кивнул и снова бережно взял ее руку в свою:

– Прости, я никак не хотел задеть твой народ. Да и правду сказать, говорить я не мастер.

Губы девушки тронула снисходительная улыбка.

– Ну, зато, думаю, ты силен в чем-то другом.

Макрон обернулся к Катону:

– Как полагаешь, мог бы ты на какое-то время увести свою лапушку к стойке? Нам с моей милой надо бы кое-что обсудить. Потолковать с глазу на глаз, понимаешь.

– Да, командир.

С полным сочувствием к своему непосредственному начальнику Катон поднялся с лавки и протянул руку Нессе. Молодая красотка глянула на кузину, и та слегка кивнула в ответ.

– Вот и славно.

Несса ухмыльнулась:

– Будь осторожна, Боадика, ты ведь знаешь, каковы эти солдаты.

– Ха! Я могу за себя постоять.

Катон ничуть в этом не сомневался. За время зимовки он неплохо узнал Боадику и втайне где-то даже жалел своего центуриона. Отвесив поклон, юноша повел Нессу сквозь толпу к стойке. Едва возвышавшийся над стойкой пожилой жилистый виночерпий, судя по выговору галл, видимо, не считал нужным в стране вольных бриттов придерживаться заведенных на континенте порядков и соблюдать римский стиль, о чем неопровержимо свидетельствовали его длинные волосы, заплетенные в падавшие на плечи косички, и узорчатая туника. Когда Катон постучал по стойке монетой, галл, ополаскивавший посуду в лохани с не слишком-то чистой водой, вытер руки о фартук, шаркающей походкой подошел к парочке и вопросительно поднял брови.

– Две кружки горячего, – распорядился Катон и, спохватившись, глянул на Нессу. – Не возражаешь?

Несса кивнула, и виночерпий с парой глиняных кружек потащился к помятому бронзовому котлу, покоившемуся на почерневшей треноге над слегка тлеющими угольками. От котла струйками исходил пар, и по всему помещению разносился тот терпкий особенный аромат пряностей, который даже перебивал кислый дух, веками въедавшийся в стены подобных заведений.

Тощий и жердеобразный молодой римлянин с высоты своего роста уныло взирал на свою спутницу, с преувеличенным интересом теперь наблюдавшую за тем, как галл опускает в котел черпак и помешивает его содержимое. Катон нахмурился. Он понимал, что девушек на свиданиях следует развлекать, но не был силен в такого рода вещах. Всегда боялся ляпнуть что-нибудь невпопад или сморозить откровенную глупость. Кроме того, молоденькая икенка не пробуждала в нем никаких чувств. Не то чтобы Несса была непривлекательной внешне или в ее поведении угадывался скверный нрав – о, вовсе нет! Ничего этого не было и в помине, просто Катон все еще продолжал тосковать о Лавинии.

Пылкая страсть к чувственной темноволосой рабыне одно время жгла его как огнем, даже после предательского возвращения своевольной красавицы в объятия некогда совратившего ее негодяя. Прежде чем волны праведного презрения успели загасить в душе юноши этот мучительный жар, вероломный трибун Вителлий обманом вовлек Лавинию в заговор против римского императора, а потом хладнокровно зарезал сообщницу, отводя подозрения от себя. До сих пор вид несчастной Лавинии, валявшейся в луже крови, вытекшей из рассеченного горла девушки и запачкавшей ее темные пряди, то и дело вставал перед мысленным взором Катона. В такие мгновения он безмерно страдал.

Вся сила его нерастраченной юношеской любви теперь питала в нем жгучую ненависть к высокопоставленному интригану, столь сильную, что никакое, пусть даже самое жестокое воздаяние за свершенное тем злодеяние, не показалось бы ему слишком чрезмерным. Однако Вителлий не только избежал наказания, но и благополучно вернулся вместе с императором в Рим. Осознав, что задуманное им покушение вот-вот сорвется, он сумел извернуться и выставить себя не преступником, а героем. Увидев, что телохранители Клавдия плотно смыкаются вокруг своего господина, Вителлий подскочил к подосланному им самим же убийце и заколол его. Теперь император считал трибуна своим спасителем и выражал монаршую благодарность целыми ливнями почестей и наград.

Внезапно нахлынувшие воспоминания навлекли на лицо юного оптиона столь горестную гримасу, что его спутница испугалась:

– Эй, что с тобой?

– А? Прости, я задумался.

– О чем мне, наверно, не стоит и спрашивать?

– Не стоит. Тебя это вообще не касается.

– Надеюсь. Взгляни-ка, вот и вино.

Галл вернулся к стойке с двумя кружками, от которых шел такой густой аромат, что он вмиг взбодрил опечаленного Катона. Трактирщик принял у молодого человека монету и вновь повернулся к своей лохани.

– Эй, а где сдача? – поинтересовался Катон.

– Никакой сдачи, – бросил, не оборачиваясь, трактирщик. – Вино вздорожало. На море шторм.

– Но…

– Тебе что, не нравятся мои цены? Тогда давай топай отсюда. Пей там, где тебе позволяет карман.

У Катона кровь отхлынула от лица. Ничем не примечательная обычная грубость, с какой подчас сталкиваешься по сто раз на дню, вдруг вызвала в нем прилив дикого гнева. Он сжал кулаки, страшно вытаращил глаза и открыл рот, чтобы исторгнуть из него поток грязной брани. В какой-то миг он вообще был готов наброситься на уже поглощенного своим привычным занятием старика и то ли придушить его, то ли порвать в клочья. Однако этот миг миновал, и юный Катон, всегда гордившийся своим самообладанием, смущенно обмяк: ему стало стыдно за свою дурацкую вспышку. Украдкой он обвел взглядом зал – не заметил ли кто чего, но, похоже, смотрел в его сторону только один человек. Рослый здоровяк средних лет безучастно стоял в отдалении, опираясь на стойку и выразительно поигрывая рукоятью кинжала, прячущегося в деревянных, обитых металлическими пластинами ножнах. Очевидно, это был нанятый стариком вышибала, судя по длинным волосам тоже галл. Детина, поймав взгляд оптиона, поднял руку, погрозил ему пальцем и снисходительно улыбнулся, как взрослый, предупреждающий малыша, что ему надо вести себя тихо.

– Катон, я вижу пару мест у огня. Хорошо бы занять их.

Несса легонько подтолкнула своего кавалера к кирпичному очагу, где, шипя и треща, занималась новая порция мокрых поленьев. Катон малость поупирался, но потом уступил. Они, стараясь не расплескать горячий напиток, протиснулись сквозь толпу посетителей и уселись на два низеньких табурета, присоединившись к счастливчикам, гревшим бока возле груды пылающих дров.

– Слушай, что все-таки с тобой происходит? – спросила Несса. – Там, у стойки, ты был сам не свой.

– Правда?

Катон пожал плечами и осторожно приложился к дымящейся кружке.

– Правда. Мне показалось, что ты вот-вот на кого-нибудь кинешься.

– Да, я был к тому близок.

– А Боадика говорила, что ты сдержанный малый.

– И это не расходится с истиной.

– Тогда в чем же дело?

– Это личное, – резко бросил Катон, но опомнился. – Прости, я не хотел тебя обидеть. Просто мне неприятно об этом сейчас говорить.

– Понимаю. Тогда давай поговорим о другом.

– И о чем же?

– Не знаю. Придумай сам что-нибудь. Полагаю, тебе не мешает отвлечься.

– Ну хорошо… этот кузен Боадики… Празутаг, что ли? Он и вправду так грозен, как ты утверждаешь?

– Еще бы!

Несса нахмурилась. По ее круглому безмятежному личику прошла тень беспокойства.

– Он ведь не просто воин. Ему подвластно и многое прочее.

– Что это за «прочее»?

– Я… я сама в том не очень-то разбираюсь.

– Значит, если он сюда заявится, вам с Боадикой несдобровать?

Несса покачала головой. Она очень аккуратно прихлебывала из своей кружки вино, но все же пара капель попала на плащ. Мелкие бусинки, прежде чем впитаться в ткань, багрово блеснули.

– Нет, ничего страшного с нами, конечно же, не случится. О, Празутаг, разумеется, побагровеет как свекла и поднимет крик, но на том все и кончится. Стоит Боадике поласковее взглянуть на него, как он тут же переворачивается на спинку и ждет, когда ему пощекочут животик.

– И сам тоже хочет пощекотать ей брюшко?

– Заметь, это ты сказал, а не я.

Несса, вытянув шею, посмотрела через зал на подругу, которая, видимо позабыв обо всем, нежно поглаживала щеку Макрона, а потом повернулась к Катону и тихонько, как будто влюбленная парочка могла ее услыхать, прошептала:

– Ты только не болтай никому, но кое-кто поговаривает, что Празутаг вообще от нее без ума. Весной он намерен сопроводить нас обеих в родные края. И я совершенно не удивлюсь, если он, пользуясь случаем, попросит отца Боадики выдать ее за него.

– И тот отдаст ее?

– С большой радостью.

– А как сама она к этому отнесется?

– О, она, разумеется, согласится.

– Вот как? Но… почему?

– Не каждый день девушке предлагает руку будущий правитель икенов.

Катон, помедлив, кивнул. Боадика, как очень многие из встречавшихся ему женщин, видимо, ставила положение в обществе выше каких-то там чувств. Макрону он в любом случае решил ничего не говорить. Какой бы Боадика ни сделала выбор, это ее личное дело, пусть сама с ним и разбирается. Хотя, конечно, история темная.

– Жаль. Она заслуживает лучшего.

– Конечно заслуживает. Вот почему она и крутит с твоим командиром. Пусть хоть поразвлечется, пока есть возможность. Вряд ли дикарь-муженек даст ей много свободы.

Позади них вдруг послышался грохот, и Катон, обернувшись, увидел, что в пивную через распахнутую мощным пинком дверь протискивается гороподобный гигант. Когда нежданный гость неловко выпрямился, его голова коснулась свисавших с потолка клочьев соломы. Сердито выругавшись на родном языке, верзила пригнулся и шагнул вперед, чтобы опять, уже без помех, выпрямиться и оглядеться по сторонам. При своем невиданном росте он был невероятно широк в плечах, руки его, обнаженные до локтей, сплошь поросли жесткими волосами. Катон непроизвольно сглотнул, мигом, хотя и без радости, догадавшись, кого это принесло.

Глава 3

– O боги! – Несса вздрогнула. – Ну, теперь нам достанется.

Когда Празутаг принялся сердито оглядывать зал, разговоры, как по команде, умолкли. Все выпивохи замерли, старательно пряча глаза и в то же время боковым зрением прилежно следя за каждым движением разгневанного гиганта. Тот пока не мог видеть Боадику с Макроном, так как те сидели у него за спиной. Катон приметил, как Боадика резким тычком пальца велела Макрону лезть под скамью, но центурион отрицательно помотал головой. Она опять ткнула пальцем в пол, но Макрон заупрямился, и дело кончилось тем, что девушка, торопливо допив свою кружку, нырнула под лавку сама. При этом она задела стол, и тот зашатался. Одна из кружек свалилась на пол и раскололась.

Празутаг выхватил из-под плаща кинжал и развернулся, готовый сразить любого врага, подкравшегося к нему сзади. Макрон уже стоял на ногах. Могучий икен быстрым взглядом оценил стать коренастого римлянина и внезапно расхохотался.

– Эй, дубина, над чем ты смеешься? – рявкнул Макрон.

Несса сжала руку Катона и ахнула:

– Твой друг глупец!

– Нет, – прошептал Катон. – Глупец ваш родич. Лучше бы ему поостеречься. Злить Макрона не стоит.

Празутаг тяжело похлопал центуриона по плечу и пробурчал на своем языке что-то примирительное. Нож исчез под плащом.

– Убери лапы! – проворчал Макрон. – Ты, спору нет, паренек здоровенный, но мне случалось потрошить и ублюдков покрепче.

Воин оставил его слова без внимания и повернулся к другим столам, возобновив поиск своевольных беглянок. Несса, вскочившая от волнения с табурета и напрочь забывшая о какой-либо осторожности, быстро втянула голову в плечи, но это мало чему помогло.

– А-а-а! – взревел гигант и пошел сквозь толпу, грубо расталкивая всех, кто мешал ему двигаться к цели. – Несса!

В ту же секунду, не успев даже испугаться, Катон прыгнул вперед и загородил собой девушку.

– Оставь ее в покое! – выкрикнул он, однако голос его предательски дрогнул. До него вдруг дошло, чем чреват этот шаг.

Празутаг без малейшей заминки отшвырнул его в сторону, схватил Нессу за плечи и, как она и предсказывала, принялся во всю глотку орать на нее. Далеко отлетевший, но все же сумевший устоять на ногах Катон бросился к бритту. Тот даже не шелохнулся. Через мгновение огромный кулак встретился с головой Катона. Последовала белая вспышка, и свет померк.

Макрон, утробно рыча, стал проталкиваться к очагу. Боадика, выбравшись из-под лавки, кинулась следом:

– Макрон! Стой! Он убьет тебя!

– Пусть попробует.

– Остановись! Прошу тебя!

Она повисла у него на плечах.

– Отпусти меня, женщина!

– Макрон, ну пожалуйста!

Празутаг, заслышавший за спиной какую-то возню, замер, перестал трясти Нессу, потом бросил взгляд через плечо и, развернув свой массивный корпус навстречу центуриону, разразился яростным монологом. Макрон ничего в этой варварской тарабарщине не понимал, но зато хорошо понимал, что для схватки с таким громилой лучше чем-нибудь вооружиться. Римлянин огляделся по сторонам, ища предмет, который помог бы ему в какой-то степени уравнять шансы, но в тот самый миг, когда он подхватывал с пола чью-то дубинку, его сшибли с ног, огрев по затылку разлетевшимся вдребезги глиняным кувшином. Причем удар нанес вовсе не бритт, а вконец разозлившаяся Боадика. Ошеломленный и растерянный, Макрон с трудом приподнялся на четвереньки.

– Не вставай! – прошипела Боадика. – Не высовывайся и помалкивай, пока хуже не стало!

С этими словами она сама, гневно пофыркивая и сверкая глазами, бросилась к разъяренному великану. Тот все еще что-то орал, размахивая огромными ручищами, но девушка, привстав на цыпочки, с ходу осыпала его градом хлестких увесистых оплеух и не останавливалась до тех пор, пока он не притих.

– Нет, Боадика! – запротестовал Празутаг. – Нет!

Девушка снова ударила его и, вскинув стиснутый кулачок, замерла, словно веля гиганту заткнуться. Ее глаза выжидательно полыхали, но великан, крепко сжав зубы, не издал больше ни звука. Завсегдатаи кабачка, забыв о выпивке, молча ждали, чем разрешится конфликт между могучим гороподобным воителем и худощавой бесстрашной икенкой. Наконец Боадика опустила руку. Празутаг кивнул и тихонько заговорил с ней, робкими, едва заметными кивками указывая на дверь. Боадика подозвала Нессу, и обе девушки вышли на улицу. Празутаг сердитым взглядом обвел зрителей, проверяя, нет ли среди них любителей посмеяться, потом пнул распростертое тело Катона и поспешил прочь из кабака, видимо сообразив, что его подопечные опять могут скрыться.

Лишь после того, как стало ясно, что гигант уже не вернется, и разговоры за столиками возобновились, пожилой галл кивнул вышибале. Тот направился к двери, закрыл ее, а потом словно бы невзначай подошел к Макрону:

– Ты в порядке, приятель?

– Бывало получше. – Макрон потер голову и поморщился. – Вот дерьмо! Больно.

– Неудивительно. Женщина у тебя еще та.

– О, это да!

– Можешь считать, она спасла твою шкуру. И того парня тоже.

– Катон!

Макрон повернулся к оптиону, который, приподнявшись на локте, тряс головой.

– Ты как, жив?

– Не уверен, командир. Такое впечатление, будто на меня обрушился дом.

– Ты недалек от истины! – хохотнул вышибала. – У этого Празутага рука тяжеленная.

Катон поднял глаза:

– Это чистая правда.

Галл помог юноше встать, отряхнул солому с его туники.

– А теперь, если вы, ребята, не против, я бы хотел, чтобы вы оба покинули заведение.

– Это еще почему? – хмуро спросил Макрон.

– Да потому, что вы меня уже достали, – вскипел вышибала, но тут же смягчился: – Задирать местных – последнее дело, особенно если те под хмельком. Мне даже думать не хочется, что станется с этим заведением, если Празутаг вернется сюда с парой-тройкой приятелей и увидит, что вы еще здесь.

– Ты думаешь, он вернется? – нервно оглядываясь на дверь, спросил Катон.

– Как только сообразит, что те две девицы и вы были знакомы и раньше. Так что уж лучше топайте себе, ладно?

– В общем, все верно. Пошли, Катон. Мы еще найдем, где нам выпить.

Плотно закутавшись в свои плащи, Макрон и Катон, пригнувшись, чтобы не задеть низкую притолоку, вышли на улицу, и дверь за ними тут же закрылась, вмиг погасив оранжевое световое пятно. Празутага и девушек уже нигде не было видно, по снегу в темноту переулка уходили следы.

– И что теперь? – спросил Катон.

– Я знаю тут еще одно место. Правда, не такое славненькое, как это. Но, на худой конец, сойдет и оно.

– Не такое славненькое?

– Ты хочешь выпить или не хочешь?

– Хочу, командир.

– Тогда заткнись и следуй за мной.

Стоило римской армии где-то остановиться, и рядом с ней, как по волшебству, появлялось все, на что у солдат этой армии мог возникнуть спрос. Вот и сейчас в самом мрачном квартале Камулодунума финикийские сводники уже развернули свои передвижные бордели. Скупленные по дешевке ветхие амбары и развалюхи, наскоро подлатанные и аляповато расписанные, украсились вывесками, дававшими легионерам понять, какие там оказывают услуги и по какой (иногда очень сходной) цене. Самые оборотистые дельцы предлагали не только любовные утехи, но и выпивку, за которую, правда, драли втридорога, что неминуемо привело к росту количества кабаков и борделей. Все они, чтобы привлечь посетителей, рьяно соперничали между собой. Вокруг этих заведений роились во множестве всякого рода знахари, маги и выдающие себя за них шарлатаны, гарантировавшие чуть ли не моментальное исцеление любых недугов – от сифилиса до мужского бессилия, а также уличные лоточники с неограниченным выбором «заговоренных» товаров. Там были мечи, которые никогда не тупились, амулеты, защищающие от стрел, игральные кости, всегда падающие «шестерками» вверх, и тому подобные вещи. Правда, Катону все это было далеко не в новинку: в римских трущобах такая торговля тоже велась денно и нощно, только имела куда больший размах.

Макрон привел Катона к приземистой, неприглядной хибаре, ютившейся в плохо освещенном проулке, прямо посередине которого, промыв в снегу темную дорожку, текла струйка мочи. Внутри заведения витал приторный дух дешевеньких благовоний, призванный, видимо, перебить еще более неприятные ароматы. Римляне через узкую дверь с трудом протиснулись в дымное помещение с щелястым полом, несколькими беспорядочно расставленными столами и стойкой, представлявшей собой доску, покоившуюся на двух бочках. Хозяин заведения и две тощие шлюхи сидели возле нее с тоскливыми, скучающими выражениями на лицах, никак не вязавшимися с настенной росписью, где развеселые мужчины и женщины весьма изощренными способами тешили свою похоть.

В зале были заняты лишь два стола: за ближним к стойке гуляли рядовые легионеры, видимо только сменившиеся с дежурства и прямо в доспехах закатившиеся в кабак. В дальнем углу расположилась группа центурионов Второго. Катон узнал пару лиц. Один из сидящих посмотрел на вошедших, и по его широченной физиономии тут же расплылась радостная улыбка.

– Макрон, дружище! – взревел он так громко, что даже шлюхи подпрыгнули на своей лавке и изумленно воззрились на крикуна. – Греби-ка с твоим приятелем к нам, выпьем вместе.

Когда все сидевшие за столом потеснились, впуская вновь прибывших в свой сплоченный кружок, Макрон провел церемонию представления.

– Парни, это мой оптион, его имя Катон. Катон, могу тебя заверить, что эти пропитанные вином обормоты представляют собой цвет и гордость нашего доблестного легиона. Будь здесь света побольше, ты и сам бы смекнул, что к чему. Пожалуйста, познакомься с Квинтом, Бальбом, Сципионом, Фабием и Парнезием.

Римляне, по большей части уже основательно нагрузившиеся, подняли затуманенные глаза и приветственно покивали.

– Славная компания, – сердечным тоном продолжил Макрон. – Я тянул с ними солдатскую лямку еще до того, как они – один за другим – были представлены к повышению. А нынче, гляди, все мы, и я в том числе, вышли в центурионы. Уверен, что в один прекрасный день к нам присоединишься и ты. Если, конечно, доживешь. Я прав, парни?

Парни дружным ревом выразили согласие, и Катон, чтобы поменьше робеть в столь крутом обществе, поспешил угоститься вином. Оно оказалось сущей кислятиной, видимо не нашедшей в Галлии сбыта, и юноша невольно поморщился, сделав первый глоток.

– Пробирает? – ухмыльнулся Бальб. – Самое то, когда собираешься подвалить к шлюхе.

Катон согласно кивнул, хотя он, собственно, ни о чем этаком вовсе не думал. Шлюхи как таковые, особенно второсортные, подобные тем, что дремали у стойки, никогда его не привлекали, да и тоска по Лавинии была еще очень сильна. Но вот для того, чтобы заглушить эту тоску, требовалось, конечно, напиться.

После нескольких кружек кислого, но, похоже, и впрямь забористого напитка у него перед глазами все поплыло, а когда он закрыл их, стало лишь хуже. Нужно было на чем-то сосредоточиться, и взгляд юноши метнулся к столу, где гуляли простые легионеры. Только простые ли? Ведь на каждом из них красовались новехонькие пластинчатые доспехи.

Катон поскреб пальцем тунику Макрона:

– Есть ли прок в этих штуковинах, командир?

– Штуковинах? Каких еще штуковинах?

– Ну, железяках, которые понавешаны на тех вон парнях. Вместо кольчужных колец.

– Это, сынок, доспехи нового образца. Скоро у всех солдат будут такие.

Парнезий приподнял голову, покоившуюся на столе, и меланхолически пробубнил:

– Пластинчатые доспехи – мечта каждого легионера. Надеваешь их на… я имею в виду, на себя, и ты в полном дерьме!

– Не обращай на него внимания, – прошептал Макрон Катону.

– Он у нас, чтоб ты знал, интендант.

– Я так и понял.

– Эй! Парни! – крикнул Макрон через зал. – Кто-нибудь… подойдите-ка к нам. Нашему оптиону охота полюбоваться, что вы там на себя нацепили.

Легионеры переглянулись. Тон приглашения, по их мнению, был грубоват. Наконец один солдат недовольно ответил:

– Нечего тут командовать. Кабак не казарма, а мы сейчас не на службе.

– О, вот те раз, ни с того ни с сего пошла вонь! А ну оторвали от лавок свои ленивые задницы и живо сюда! Я к кому обращаюсь?

Легионеры, один за другим, неохотно поднялись со своих мест и подошли к оживившимся командирам. Мысль устроить маленький смотр явно взбодрила уже осовевших от выпитого вояк.

– Как все это носится? – спросил Макрон, выбираясь из-за стола и скептически озирая необычное снаряжение.

– Неплохо, командир, – ответил легионер, который первым подчинился приказу. – Эти доспехи легче кольчужных. И попрочней, ведь пластины сплошные.

– А с виду полное барахло. Двигаться эта хрень не мешает?

– Панцирь гибкий, командир. Приспосабливается к движениям.

– Да ну?

Макрон подергал одну из пластин, потом зашел со спины, задрал плащ.

– Крепится с помощью этих пряжек, как я понимаю?

– Так и есть, командир.

– А легко ли их одевать?

– Ничего сложного, командир.

– Они дорогие?

– Дешевле кольчужных.

– А как же так вышло, что вы, пареньки из Двадцатого, получили их первыми? Вроде бы в настоящие битвы-то вас еще не совали.

Центурионы засмеялись, тогда как легионер покраснел от обиды.

– Не могу знать, командир. Я всего лишь солдат.

– Перестань называть его командиром, – прошипел самый рослый из рядовых. – Сейчас это вовсе не обязательно.

– Но он ведь и впрямь командир.

– Да, но не твой. И ты не в строю. Мы сейчас не на службе, и центурионы других легионов нам не указ.

– Ты! – Макрон ткнул ершистого малого пальцем в грудь. – Заткнись! Будешь говорить, когда тебя спросят. Понятно?

– Мне все понятно, – хмурясь, ответил солдат, – но подчиняться тебе я не стану.

– Еще как, на хрен, станешь! – взревел Макрон и ткнул строптивца кулаком в солнечное сплетение.

Он тут же выругался, ощутив острую боль, ибо кулак угодил в стальную пластину. Правда, это не помешало центуриону другой рукой заехать болтуну в зубы. Ошеломленный солдат повалился на своих товарищей, а Макрон – на него, увлекаемый силой удара.

– Ладно, парни! – со смехом выкрикнул он. – Раз уж мы все не на службе и не в строю, то предлагаю хорошую, честную драку. Намнем друг другу бока без чинов, а?

Все офицеры, кроме Катона, мигом повскакивали со своих мест и бросились на опешивших легионеров. Однако замешательство молодцов из Двадцатого длилось недолго, и, как только на них обрушились первые удары, они, стряхнув с себя хмель, начали отбиваться. Заведение моментально наполнилось грохотом, криками, бранью. Трактирщик поспешил вывести в заднюю дверь своих шлюх.

– Катон! – орал Макрон, сцепившись с рослым легионером. – Помогай!

Поднявшись с лавки и расставив пошире нетвердо державшие его ноги, Катон размахнулся, целя кулаком в ближайшую из солдатских насупленных физиономий, потом ударил что было сил, но промазал и, угодив в стену, сильно ушиб костяшки пальцев. Следующий удар, правда, задел-таки челюсть противника, но отозвался в ушибленной руке болью. Долей мгновения позже Катон заметил чей-то кулак, подлетавший уже к его собственному лицу, и во второй раз в эту ночь окружающий мир сделался для него белым. Охнув, юноша пал на колени и затряс головой, пытаясь прояснить зрение. Когда оно вернулось, молодой оптион увидел над собой дюжего молодца с высоко вскинутым табуретом и, инстинктивно подавшись вперед, боднул противника головой в пах. Легионер взвыл, выронил табурет и сложился вдвое, схватившись руками за низ живота.

– Хорошая работа, сынок! – крикнул Макрон.

От полученного удара и излишка выпитого вина голова юноши непрестанно кружилась. Он попытался встать на ноги, но потерпел плачевную неудачу, однако сквозь гвалт и треск мебели ухитрился расслышать отдаленный топот.

– Провосты! – крикнул кто-то. – Сматываемся, пока нас не схватили!

Драка вмиг прекратилась, и римляне всей толпой устремились к заднему выходу из заведения, в то время как в главную дверь уже вваливались патрульные – в черных плащах и грозно позвякивающих доспехах. Макрон подхватил Катона и вытащил во двор, через который торопливо бежали участники потасовки. Оптион, плохо соображая, что происходит, перевалился вслед за Макроном, решившим, видимо, оторваться от основного скопления беглецов, через какой-то забор, и, шатаясь и ковыляя, устремился в путаный лабиринт переулков. Скоро звуки погони стихли, но тут юноша понял, что в пылу бегства потерял своего командира.

Он остановился и прислонился к какой-то стене, пробуя отдышаться. Мир вокруг него все вращался. Тело корежили рвотные спазмы, но из желудка не шло ничего, кроме желчи.

– Макрон! – жалобно простонал он. – Макрон!

Неподалеку послышались голоса, зазвенели доспехи.

– Дерьмо! Я пропал!

Неожиданно кто-то схватил его за руку и рывком втащил через дверь в темноту ближней лачуги. В следующее мгновение мощный удар под дых швырнул юношу на пол. Он сжался в комок, ловя открытым ртом воздух. Снаружи по снегу проскрипели шаги, и опять стало тихо.

– Прости, малыш, – сказал Макрон, помогая Катону подняться. – Мне надо было хоть как-то тебя заткнуть. Ничего плохого я не хотел. Ты в порядке?

– Н-нет! – задыхаясь, ответил Катон. – Меня мутит.

– Проблюешься потом, а сейчас есть занятие и получше. Иди-ка сюда.

Центурион буквально впихнул юношу в небольшую каморку, освещенную одной-единственной лампой. Две девицы, сидевшие на убогого вида постели, завидев Макрона, расплылись в улыбках.

– Катон, это Броанн и Денеб. Поздоровайся с ними.

– Привет, красавицы, – промямлил Катон. – Кто они? Ты их знаешь?

– Сказать по правде, не очень-то хорошо. Только что познакомился. Но так уж вышло, что сейчас эти девушки совершенно свободны. Броанн моя. А ты получаешь Денеб. Наслаждайся.

Макрон подошел к Броанн, чью профессиональную обольстительную улыбку несколько портило отсутствие передних зубов. Подмигнув юноше, центурион скрылся с избранницей за потрепанной занавеской.

Оптион повернулся к Денеб. Лицо у той было столь густо размалевано, что ее возраст так бы и оставался загадкой, если бы морщинки, проступавшие в уголках рта, не позволяли с уверенностью предположить, что она по меньшей мере вдвое старше своего нынешнего клиента. Красавица взяла юношу за руки и потянула к себе. Когда колени Катона смяли тюфяк между ее призывно раздвинутыми ногами, Денеб расстегнула по всей длине свое шелковое одеяние, обнажив большие плоские груди с темно-коричневыми сосками и поросший редкими волосами лобок. Катон, замешкавшись, смущенно оглядел все это богатство. Денеб игриво поманила его пальчиком, но когда молодой римлянин склонился к пурпурным, щедро накрашенным чем-то липким губам, хмель наконец взял над ним верх – и он без чувств повалился пластом на распростертое женское тело.

Глава 4

«А он постарел и выглядит очень усталым», – подумал Веспасиан, наблюдая, как генерал Плавт прикладывает перстень-печатку к документам, которые один за одним подавал ему штабной писарь. Резкий запах горячего воска неприятно пощипывал ноздри, и легат чуть откинулся в кресле. В том, что командующий пригласил его к себе в столь поздний час глухой зимней ночью, не было ничего необычного. Если для других армий мира зима выливалась в томительное безделье, влекущее за собой неизбежное разложение, то римские легионы круглогодично поддерживались в постоянной боеготовности, львиную часть свободного времени посвящая учениям и тренировкам. Командиры даже на отдыхе строго следили за тем, чтобы их подчиненные не раздобрели к весне, дабы войска после распутицы могли незамедлительно приступить к возобновлению боевых операций.

Прошлый военный сезон завершился удачно. Легионы Плавта высадились на вражеском берегу, с боями форсировали Мидуэй и Тамесис и захватили Камулодунум, столицу катувеллаунов – народа, поднявшего многие местные племена на борьбу против вторгшихся в их страну римлян. Несмотря на несомненный военный талант Каратака – вождя, возглавившего эту борьбу, легионеры в двух жестоких сражениях нанесли бриттам сокрушительное поражение. Правда, победа была неполной, поскольку сам Каратак спасся, бежал и теперь собирал новое ополчение, намереваясь и дальше препятствовать притязаниям Рима установить в Британии свою власть.

Хотя, по римским понятиям, эта зима выдалась весьма суровой, Плавт постоянно посылал вглубь вражеской территории конные патрули с задачей вести наблюдение, уклоняясь от стычек. Тем не менее зачастую разведчики все-таки попадали в устроенные варварами ловушки. Спастись, как правило, удавалось немногим, а порой целиком исчезал весь отряд. Не имея возможности восполнить эти потери, римская армия вскоре стала остро нуждаться в кавалеристах, но еще больше – в сведениях о планах и диспозиции Каратака, и потому опасные рейды продолжались.

Насколько удалось выяснить, разбитый, но несломленный вождь с остатками своих войск отступил к верховьям Тамесиса и обустроил там целую сеть небольших укреплений, откуда верхом и на колесницах бритты теперь накидывались на римлян, а потом уносились обратно. Это бы ничего, однако варвары ухитрились перехватить несколько римских обозов с припасами. Все ценное они забрали с собой и угнали животных, а сопровождающих безжалостно перебили. Более того, дикарям удалось захватить римский опорный пункт у переправы через Мидуэй и сжечь наведенный там завоевателями понтонный мост.

Впрочем, даже такие вылазки и набеги не могли, разумеется, всерьез подорвать боеспособность легионов вторжения или как-либо повлиять на размах предстоящей кампании, но зато они поднимали боевой дух бриттов, а Плавта это категорически не устраивало. Многие местные племена, еще прошлой осенью охотно вступившие с Римом в союз, теперь, в свете успешных действий неукротимого Каратака, заволновались, ибо там вскинули головы воины, недовольные опрометчивым слабодушием своих склонившихся перед захватчиками вождей. Не приходилось сомневаться в том, что Каратак уже полностью оправился от разгрома и что весной Плавту и его легионам будет противостоять свежая и уверенная в своей мощи армия бриттов.

Опыт прошлого года не прошел для Каратака даром, так как на практике ознакомил его и с сильными, и со слабыми сторонами римской манеры сражаться. Столкнувшись с железной стойкостью регулярного строя, он уже не бросал своих храбрецов на стену щитов, прорвать которую у них не было никаких шансов. Тактика «нападения и отскока», пришедшая на смену девизу «победить или умереть», указывала на то, что война принимает новый, весьма опасный для римлян характер. Легионы были непобедимы, когда действовали как единое целое, но им явно недоставало способности разворотливо реагировать на многочисленные, не сокрушительные, но болезненные удары, стремительно наносившиеся со всех сторон, как и возможностей защитить свои растянувшиеся тыловые коммуникации. Бритты поумнели, не лезли на рожон и, встретившись с римлянами в чистом поле, тут же откатывались, чтобы громить их со спины или с флангов.

Веспасиан неустанно ломал голову, что можно противопоставить такой примитивной, но весьма действенной вражеской тактике, ведь использование боевой мощи легионов казалось ему в данном случае равнозначным попытке утопить пробку с помощью молотка.

Подумав об этом, легат невесело улыбнулся: увы, сравнение было слишком точным.

– Ну вот!

Командующий прижал печатку к последнему документу. Секретарь ловко убрал бумагу со стола и сунул под мышку – ко всем остальным.

– Приготовь почту к отсылке, не мешкая. Курьер должен сесть на борт первого утреннего корабля.

– Есть, генерал. Это все, генерал?

– Да. Как только депеши будут уложены, можешь отправить писцов отдыхать.

– Благодарю, генерал.

Канцелярист отсалютовал и торопливо вышел из помещения, пока командующий не передумал. Дверь закрылась. Плавт и легат Второго легиона остались одни.

– Вина? – предложил Плавт.

– Это было бы в самый раз, генерал.

Авл Плавт неуклюже поднялся с кресла и, позевывая, направился к столику, где на невысокой подставке над слабым огнем масляной плошки испускал душистый пар медный пузатый кувшинчик. Взявшись за деревянную ручку, генерал наполнил вином два серебряных кубка, вернулся, поставил один кубок перед легатом, а второй с довольной улыбкой обхватил ладонями, согревая озябшие пальцы.

– Мне кажется, Веспасиан, что я вряд ли когда-нибудь полюблю этот остров. Бо́льшую часть года тут сыро, под ногами то слякоть, то снег, лето короткое, зимы суровые. Климат неподходящий для цивилизованных людей. И хотя я солдат и походная жизнь мне по нраву, честно признаюсь, что сейчас предпочел бы посиживать дома.

– Нет места лучше родного дома, генерал, – с улыбкой отозвался Веспасиан.

– Я твердо решил, что эта кампания у меня будет последней, – заявил уже более серьезно Плавт. – Старею, знаешь ли, для такой службы, да и пора дать дорогу тем, кто моложе. А мне самое время уйти на покой, поселиться в имении близ Помпей и провести остаток дней, наслаждаясь видом на Капри.

Веспасиан сомневался, что император Клавдий согласится отправить на заслуженный отдых военачальника с таким большим опытом, но предпочел промолчать. Пусть старик отведет душу.

– Мирная жизнь манит всех, генерал.

– Мирная? – нахмурился Плавт. – Не уверен, что вообще знаю, что означает это понятие. Откровенно говоря, мне даже сомнительно, перенесу ли я выход в отставку. Есть подозрение, что мирная жизнь чем-то похожа на этот проклятый край. Сюда я тоже жаждал попасть, но, проторчав здесь пару месяцев, понял, что меня просто мутит от одного вида этих поганых болот. Мало того, еще и этот бешеный Каратак не дает мне покоя. А уж как я надеялся, что в последнем сражении мы разобьем его окончательно и навсегда.

Веспасиан кивнул. Все на это надеялись, только тщетно. Ту битву вообще чуть было не проиграли из-за неосмотрительного вмешательства императора в ее ход, а когда легионы собрались в кулак и в конечном счете разгромили туземцев, Каратак с горсткой приверженцев улизнул с поля боя. Везде, в любой части света при таких обстоятельствах нормальные варвары признали бы свое поражение и запросили мира. Но не эти клятые бритты, почему-то вообразившие, что продолжать воевать и сложить в конце концов головы гораздо приятнее, чем, опираясь на благоразумие, прийти к соглашению с Римом. И самую лютую непримиримость к бескровному, вроде всех бы устроившему разрешению ситуации выказали даже не вожди дикарей и не размалеванные с головы до пят воины, а друиды.

Веспасиан вспомнил, как посетил пленных жрецов, захваченных в последнем сражении, и его опять передернуло от отвращения. Их было пятеро. Все в темных одеяниях, со скрученными из волос амулетами и странными прическами – в виде причудливых, схваченных птичьим пометом узлов. На лбу каждого красовался вытатуированный полумесяц. Когда легат подошел к деревянной решетке, за которой их содержали, ему в нос ударило непередаваемое зловоние. Один друид стоял поодаль от остальных. Это был высокий, худой старик с изможденным лицом, длинной белой бородой и поразительно густыми, угольно-черными бровями, под которыми поблескивали глубоко посаженные черные же глаза. Скрестив руки и слегка расставив ноги, жрец молчал, мрачно глядя на римлянина. Какое-то время Веспасиан с удовлетворением смотрел на него, потом принялся наблюдать за другими, приглушенно и хмуро переговаривавшимися друидами, а когда его взор опять вернулся к старцу, тонкие губы того вдруг раздвинулись, обнажив острые, словно бы чем-то специально заточенные, желтые зубы. Сухой хриплый смешок мигом оборвал разговоры. Остальные жрецы воззрились на римлянина и тоже насмешливо захохотали. Веспасиан пожал плечами, повернулся и удалился.

Все эти бритты глупы и наивны, решил он еще тогда, когда после поражения Каратака к Клавдию потянулась череда не принимавших участия в битве вождей, чтобы заверить римского императора в своих добрых намерениях. Высокомерные, невежественные, бездумно потакающие своим низменным желаниям корыстолюбцы, похоже, считали себя невесть какими умниками и хитрецами, но уже издалека было видно, что все их дружеские улыбки лживы, а слова пусты. Глядя на них, легат понял одно: прежде чем этот остров будет покорен окончательно, прольется немало крови. И дикарской, и, что еще печальнее, римской. Затяжная кампания унесет много жизней, причем впустую, зазря. Ибо, как всегда, войны затевают одни, а страдают другие, и в первую очередь земледельцы, которым, как полагал Веспасиан, нет особого дела – сметет Рим племенную военную знать, заменив ее своими ставленниками, или нет. Труженикам полей важно, чтобы собранный урожай дал им возможность продержаться хоть зиму: вот предел крестьянских желаний, но чем ожесточеннее их вожди станут сопротивляться империи, тем трудней будет сельскому оголодавшему люду добиваться осуществления своей скромной мечты.

Веспасиан сам происходил из лишь недавно обретшего положение рода, а потому он с сочувствием относился к нуждам простонародья, о которых сильные мира сего зачастую даже и не задумывались. Правда, лично ему эта «тяга к низам» порой казалась изъяном, свидетельствовавшим о его недостаточной родовитости. Втайне легат завидовал неколебимой убежденности римских аристократов в собственном превосходстве над теми из окружающих, кто не имел счастья принадлежать к их числу.

Другое дело, что эта убежденность едва не погубила императора Клавдия, а заодно с ним и римскую армию. Вместо того чтобы отдать должное степени воинской одаренности Каратака или хотя бы принять ее во внимание, себялюбивый монарх отнесся к проницательному и дальновидному вождю бриттов как к неотесанному мужлану, конечно же не способному овладеть даже простейшими принципами ведения современного боя. Столь чудовищная недооценка противника чуть было не оказалась фатальной. Будь войска Каратака чуть более управляемыми, в Риме сейчас правил бы другой император. На миг Веспасиану подумалось, что без кичливых аристократов мир, возможно, зажил бы лучше, но он мигом отмел эту идею как слишком уж фантастическую.

Проиграв, но крепко усвоив, насколько бесполезны лобовые атаки необученных воинских масс, и убедившись в несокрушимости сплоченных, дисциплинированных легионов, Каратак разделил свое войско на маленькие летучие отряды, получившие приказ тревожить врага где только можно, нанося ему ощутимый урон и в то же время избегая потерь. Действуя так, он надеялся вымотать римлян, внушить им, что туманный и сырой остров не стоит таких больших жертв. Зачем все эти потери, расходы, когда много проще отказаться от них, отозвав войска в солнечную и куда более плодоносную Галлию? Неплохой план, однако Каратак не учел, что воля Рима непреклонна, а римские легионы двужильны. Плевать, сколько времени уйдет на завоевание, плевать, сколько жизней оно унесет. Британия войдет в состав Римской империи, потому что таков приказ императора. Таков ход вещей. Пока правит Клавдий.

Плавт снова наполнил свой кубок и уставился на вино, от которого шел пряный пар.

– Да, с Каратаком нам все равно придется иметь дело: весь вопрос – как? Войско он набрал себе больше прежнего, но уже ясно, что к открытой битве его не принудить. С другой стороны, двинуться вглубь острова, оставив этого хищного зверя в тылу, нам нельзя: он нас вымотает и обескровит. С Каратаком необходимо покончить еще до того, как мы начнем обустройство провинции. Это наша первейшая задача.

Плавт поднял глаза, и Веспасиан согласно кивнул.

Генерал потянулся к лежавшему сбоку рулону пергамента и бережно развернул его. Это была карта, пестревшая множеством добавлений и исправлений, видимо сделанных на основе сведений, добытых кавалерийскими патрулями. Разведка во все эти зимние дни явно не даром ела свой хлеб. Четкость и подробность пометок восхитили Веспасиана, о чем он не преминул сказать вслух.

– Хорошая работа, правда? – отозвался с довольной улыбкой командующий. – Для тебя и других легатов готовятся копии. Ну и конечно, я рассчитываю, что ты столь же прилежно будешь вносить уточнения в свой экземпляр, незамедлительно информируя мои службы обо всех существенных переменах на местности, по которой тебе придется передвигаться.

– Да, генерал, – ответил Веспасиан, прежде чем уяснил подоплеку напутствия. – Я так понимаю, что после переправы через Тамесис Второму предстоит действовать самостоятельно, независимо от остальных войск?

– Вот именно. Поэтому я и хочу, чтобы твой легион выступил как можно скорее.

– Каковы будут приказы?

Плавт опять улыбнулся:

– Я был уверен, что ты обрадуешься возможности показать мне, на что способен твой легион. И рад видеть, что не ошибся. Смотри. – Он ткнул пальцем в точку, нанесенную на пергамент южней нечетко прорисованного речного русла. – Это Каллева. Там тебе предстоит базироваться до весны. Я передам под твою руку некоторые корабли из морской флотилии, они поступят в твое распоряжение с началом регулярного судоходства. С их помощью ты обеспечишь себе бесперебойное снабжение и очистишь от противника реку. В то время как ты примешься отсекать Каратака от южных территорий Британии, я начну оттеснять его от Тамесиса на север. К концу года мы должны будем совместным напором продвинуть фронт к линии, соединяющей западную часть острова с топями Икени. С этой целью я поведу Четырнадцатый, Девятый и Двадцатый легионы в области, что лежат севернее Тамесиса. Бо́льшая часть варваров, тревожащих нас сейчас набегами, обитает именно там. Тем временем ты со Вторым двинешься вверх по реке, закрепляясь у всех мостов или бродов, какие тебе попадутся. Вам придется вторгнуться во владения дуротригов, но тут уж ничего не поделать. Судя по донесениям разведки, в холмах у них создана целая сеть укреплений, и твоя задача – захватить главные из этих крепостей, причем захватить быстро. Как думаешь, справишься?

Веспасиан призадумался:

– Должен справиться, если у меня будет достаточно метательных механизмов. Больше, чем есть сейчас.

– Ну вот. То же самое твердят все мои легаты, – усмехнулся Плавт.

– Может быть, командир. Но если ты хочешь, чтобы я взял какие-то крепости, да еще и удерживал переправы, без машин мне не обойтись.

– Хорошо, – кивнул Плавт. – Твоя просьба принята к сведению. Я посмотрю, что можно сделать. А сейчас вернемся к плану. Цель наша заключается в том, чтобы шаг за шагом лишить Каратака всех опорных пунктов. Потеряв возможность грабить наши обозы и своевольничать на территориях, которые мы уже заняли, он неминуемо скиснет. Ему останется или сразиться с нами, или капитулировать. Есть вопросы?

Веспасиан обвел взглядом карту, мысленно проецируя на нее схему перемещения войск. Стратегически план командующего выглядел вроде бы безупречно, хотя перспектива разделения армии беспокоила, поскольку точными разведданными относительно истинной численности заново сформированного дикарского ополчения Плавт не располагал. Кто мог гарантировать, что вождь бриттов не вернется к прежней тактике и не попытается уничтожить изолированный легион, используя свое численное превосходство. Чтобы помешать Каратаку перебраться через Тамесис, требовалось блокировать реку во многих местах. Как ни крути, а на долю Второго выпадала нелегкая роль.

Веспасиан поднял голову:

– Почему мы, генерал? Почему Второй?

Авл Плавт помолчал, потом пожал плечами:

– Вообще-то, легат, я не обязан вдаваться в какие-то объяснения. Скажу тебе так: у меня есть резоны. Этого должно быть достаточно.

– Так точно, генерал.

– Или ты предпочел бы, чтобы их привел я?

Веспасиан промолчал и лишь поджал губы. Солдату неподобает проявлять любопытство, но это не значит, что у него его нет.

– Вот и прекрасно. Ну что ж, легат, письменный приказ будет доставлен тебе завтра утром. Надеюсь, если денек задастся, ты не промешкаешь с выступлением.

– Так точно, генерал.

– Хорошо. Что ж, давай-ка добьем наш кувшинчик.

Плавт наполнил оба кубка вином и, подняв свой, с некоторой высокопарностью произнес:

– За скорое окончание этой кампании и заслуженный отдых в Риме!

Вино было горячим. Они потягивали его маленькими глотками. Генерал, глядя на своего хмурого подчиненного, ухмыльнулся:

– Думаю, тебе не терпится повидаться с женой.

– Жду не дождусь, – тихо ответил Веспасиан.

Как и всегда, упоминание о жене отозвалось в нем щемящей тоской, и он поспешил сменить тему:

– Полагаю, генерал, что тебе тоже хочется обнять своих близких.

– О! Тут у меня есть перед тобой преимущество.

Глаза Плавта лукаво блеснули.

– Генерал?

– Мне нет нужды возвращаться в Рим, чтобы свидеться с ними. Они в пути и вот-вот прибудут сюда. Говоря честно, их появления можно теперь ожидать со дня на день.

Глава 5

Когда Второй легион маршем выступил из ворот, землю вокруг огромного лагеря сплошь покрывал иней. Все то море глинистой жижи, что простиралось за пределами насыпных валов, заморозок превратил в смерзшуюся, твердую, как камень, массу. Облитые ледяной коркой пни срубленных прошлым летом деревьев приятно поблескивали, обступая дорогу, ведущую на запад, к далекому Тамесису. В спины легионерам, бодро шагавшим под куполом ярко-синего зимнего неба, били рассветные солнечные лучи.

Воздух был настолько холодным, что по первости вызывал раздражение в горле. Многие, привыкая, покашливали. Когда идешь при оружии и с полной выкладкой, поневоле дышится глубоко. Под солдатскими сапогами хрустел и потрескивал тонкий ледок, на котором легко было поскользнуться, но оступившихся, особенно новичков, поддерживали товарищи, и никто не сбивался с ноги. Далеко впереди скакали конные разведчики – их лошади вскидывали копытами фонтанчики блестящего снега. Взбодренные свежим морозным воздухом, застоявшиеся в конюшнях, они всхрапывали и грызли удила, норовя перейти с рысцы на галоп. Длинную колонну людей и животных на всем ее протяжении сопровождали клубы выдыхаемого пара и чуть опережали косо падавшие на снег тени.

Катон откровенно радовался жизни. После долгих месяцев однообразной лагерной жизни с ее отупляющей муштрой, томительными дежурствами и редкими увольнениями предстоящий поход казался ему освобождением из унылой тюрьмы.

Он обводил взглядом окрестности, любуясь строгой суровой красой британской зимней природы. Плечи его плотно окутывал плащ, руки защищали вязаные перчатки, а равномерный ритм марша скоро прогнал ощущение зябкости. Даже ноги, с утра поднывавшие, разошлись и после первой пройденной мили больше не беспокоили оптиона. Приподнятое настроение юноши несколько умалял лишь хмурый вид его непосредственного командира, который шагал рядом с ним во главе Шестой центурии Четвертой когорты. Никогда не придававший особого значения красотам окружающего ландшафта, Макрон уже тосковал по оставляемым за спиной кабакам и веселым домам Камулодунума.

Это чувство было, если так можно выразиться, взаимным. Содержатели всех этих заведений тоже сейчас пребывали в немалом унынии, ведь город покидала добрая четверть щедрых и неприхотливых любителей поразвлечься. Это и само по себе удручало, но к тому же предвещало совсем уж плачевный финал. Раз армия зашевелилась, не приходилось сомневаться, что по прошествии какого-то времени снимутся с места и прочие легионы, а значит, вслед за ними придется двигаться и тем, кто кормился или набивал кошельки за их счет. Однако мрачность Макрона подпитывалась не одной лишь горечью расставания с привычными удовольствиями. Главной причиной его опечаленности была размолвка с Боадикой.

После той ночи, когда две молодые икенки натянули своему провожатому нос, родичи девушек твердо решили не давать им больше воли, так что встретиться снова Боадике с Макроном довелось только раз. Они торопливо обнялись в глубине армейской конюшни под равнодушными взглядами лошадей и мулов, жующих корм. Макрон попытался извлечь из этого свидания максимум, что, видимо, показалось чрезмерным красотке, которая, едва он успел распалиться, вывернулась из страстных объятий и наградила незадачливого совратителя оплеухой.

– Что такое? – удивился Макрон.

– За кого ты меня принимаешь? – вспылила в свою очередь девушка. – Я не какая-то там дешевая шлюха!

– В жизни не считал тебя шлюхой. Мне просто хотелось получить от нашей встречи побольше. И думал, ты тоже не против.

– Не против чего? Что это за намек?

Макрон пожал плечами:

– Ну, знаешь, как умею, так и намекаю. По-другому у меня не выходит.

– Понятно.

Боадика издевательски хмыкнула, и Макрон обиженно отодвинулся. Девушка вмиг смягчилась, потянулась и погладила его по щеке:

– Прости, Макрон. Просто мне как-то неловко заниматься всем этим на виду у животных. По-моему, это все равно что на людях. Пойми, я не возражаю, но мне представлялась более подобающая обстановка.

– А по моему разумению, хлев да конюшня – самое место для таких дел, – буркнул Макрон.

На том неожиданно все и закончилось. Боадика привела в порядок одежду и, бросив на Макрона испепеляющий взгляд, выбежала из сарая, а он, сердясь, что с ним так обошлись, не стал ее догонять, о чем теперь сожалел, да ведь сделанного не воротишь.

Прежде чем Камулодунум, когда дорога стала спускаться по дальнему склону холма, скрылся из виду, Макрон сокрушенно оглянулся. Боадика была где-то там, под одной из покрытых снегом соломенных крыш, над которыми расползалось облако грязноватого дыма. Эта взбалмошная туземка глубоко запала в его сердце, и как он ни гнал мысли о ней прочь, у него ничегошеньки не получалось.

Стараясь отвлечься, он отвернулся от города, перевел глаза на центурию и, поймав взглядом лицо своего оптиона, проворчал:

– Эй, какого хрена ты там ухмыляешься?

– Я? Ухмыляюсь? Никак нет, командир!

Легионеры Второго ломали головы, пытаясь понять, что за задача поставлена перед ними и куда их ведут. Некоторые даже предполагали, что теперь, когда Каратак основательно потеснен и побит, их легион и вовсе вывезут с острова, однако у ветеранов такие догадки вызывали пренебрежительный смех. Мелкие, но многочисленные набеги, которыми бритты досаждали завоевателям, явственно говорили, что до полного завершения боевых действий еще ой как далеко. Опытные бойцы хорошо понимали, что впереди нелегкая, изматывающая война против коварного изворотливого врага, прекрасно знающего местность, а значит, способного появляться внезапно, нападать из засад, безжалостно крушить римлян и, нанеся им урон, столь же стремительно исчезать. Варвары могли налететь в любой момент, откуда угодно, и старослужащим было ясно, что очень многим из посланного в Британию войскового формирования не суждено вернуться домой. Они будут гибнуть, даже не успев сообразить, что с ними случилось, не заметив вылетевшей из перелеска стрелы, брошенного с утеса копья или выскользнувшего из темноты дикаря, вооруженного длинным кинжалом. Противник в этой кампании станет тенью, бесшумно следующей за громоздкой армией римлян. Он никогда не примет боя, но и не даст забыть о себе. Такого рода войну вести гораздо трудней, чем традиционную, состоящую из маневров и битв, она требует особой стойкости, выносливости, дисциплины. Закаленным римским легионерам всех этих качеств было, конечно, не занимать, однако перспектива в течение нескольких лет гоняться за неуловимыми призраками по туманным пустошам и болотам Британии никого из них не вдохновляла.

Холодная мартовская погода простояла еще пару дней, но, по крайней мере, небо оставалось безоблачным. Поскольку поблизости могли рыскать варварские отряды, в конце каждого перехода Веспасиан настаивал на сооружении походного лагеря, для чего требовалось выкопать внешний ров в семь локтей глубиной и насыпать земляной вал, обегавший кольцом всю территорию, где размещались и легион, и обоз. После долгого марша и без того уставшим солдатам приходилось долбить мерзлую землю, и лишь по завершении нелегких работ люди выстраивались в очередь за порцией жидкой ячменной каши с кусочками солонины. Наполнив желудки и прогрев руки-ноги у бивачных костров, солдаты заползали в шалаши из козьих шкур и сворачивались клубком, накрываясь всем, что имелось под боком.

С бледно-голубыми проблесками рассвета их будили крики дежурных и встречал белый от снега мир, перечерченный отсверками заиндевелых крепежных веревок. Зябко ежась, солдаты принимались разбирать шалаши и готовиться к новому переходу.

На третий день погода смягчилась и толстый снежный покров начал подтаивать. Легионеры обрадовались теплу, но талая вода очень скоро превратила дорогу в сплошное слякотное болото, где увязали и колеса подвод, и сапоги пехотинцев. На четвертый день не без облегчения солдаты спустились по пологому склону к Тамесис и увидели крепостные валы огромной армейской базы, сооруженной еще прошлым летом, когда легионы впервые форсировали эту могучую реку. Теперь базу охраняли четыре набранные в Батавии вспомогательные когорты. Пешие батавы несли гарнизонную службу, конные патрулировали долину, выискивая и преследуя лазутчиков Каратака. На базе грудами скапливались припасы, сгружавшиеся в Рутупии с кораблей, прибывавших из Галлии всякий раз, когда позволяла погода. Из Рутупия уже мелкими баржами продовольствие поднимали вверх по Тамесис к складам, расположенным на обоих ее берегах. Последним звеном в цепи снабжения были маленькие вереницы подвод, обеспечивавших под надежной охраной подвоз провианта к целой сети фортов, где тоже размещались небольшие отряды батавов.

Сеть этих укреплений была возведена Плавтом, чтобы держать Каратака на расстоянии, но затея оказалась пустой. Вражеские разъезды под покровом ночи легко просачивались между фортами, перехватывая обозы с припасами и разоряя поселения тех племен, что не решились противиться Риму. Время от времени варвары даже отваживались атаковать удаленные аванпосты, что, если нападение не удавалось отбить, приводило к гибели маленького гарнизона. Не проходило дня, чтобы на фоне ясного зимнего неба не расплывалось облако дыма, недвусмысленно сообщавшее всей округе об очередном налете дикарей на обоз, местную деревушку или римскую сторожевую заставу.

Командиры вспомогательных войск, которым было поручено охранять не только базу, но и прилегающие к ней земли, с бессильным отчаянием взирали на пятнавшие небосклон свидетельства полнейшей своей неспособности окоротить разбойников Каратака. А ударная мощь регулярной армии могла быть обрушена на врага лишь весной с приходом хорошей погоды.

Прибытие Второго легиона к Тамесису освободило в тот вечер его бойцов от утомительной землекопной работы. Однако радовались они рано: уже новым утром легат отдал приказ переправиться по постоянно действующему мосту на южный берег реки. Только тогда те из солдат, что были способны мыслить стратегическими категориями, начали понемногу догадываться, какие задачи им предстоит разрешать в ходе будущего наступления. Перейдя реку, легион взял курс на запад и еще два дня следовал вдоль Тамесиса по дороге, выстеленной бревнами и вязанками прутьев. Потом дорога повернула на юг, а во второй половине следующего дня марша колонна приблизилась к гряде холмов, от которой с началом сезона Веспасиану было предписано выступить в самостоятельный рейд и вторгнуться во владения дуротригов.

Пока тыловой и артиллерийский обозы с трудом взбирались по глинистому склону, основные подразделения легиона поднялись к гребню господствующего холма, где им был отдан приказ окапываться и ставить палатки. Когда легионеры Шестой центурии взялись за лопаты, Макрон устремил взгляд на юг.

– Послушай, Катон! А там вон не городок ли?

Оптион послушно вгляделся в начинающую темнеть даль.

В нескольких милях от них над чертой горизонта вздымались дымки. Возможно, они были всего лишь игрой света, но юноше показалось, что под ними угадываются смутные очертания довольно внушительного селения.

– Может быть, это Каллева, командир.

– Каллева? Ты что-нибудь знаешь об этой дыре?

– Да, говорил как-то в Камулодунуме с одним торговцем. Он с кем-то на паях держит здесь лавку. Поставляет местному люду вино и глиняную посуду. Сейчас мы находимся на земле атребатов, а Каллева – их главный город. И единственный, по словам того малого.

– А что он делал в Камулодунуме?

– Разнюхивал, нет ли ему резона открыть лавку и там. Как и все торгаши.

– А он сообщил тебе что-либо существенное о своих здешних друзьях?

– Существенное, командир?

– Ну да, типа того, как они относятся к нам, каковы в драке? Что-то из этого.

– Нет, ничего. Сказал только, что атребаты встретили и его, и всех прочих достаточно дружелюбно. А теперь, когда Плавт вернул их царьку Верике власть, Рим вообще в них может не сомневаться.

Макрон недоверчиво фыркнул:

– Поживем – увидим.

Глава 6

Весь следующий день был потрачен на укрепление лагеря и сооружение двух линий сторожевых застав. Северной, обращенной к Тамесису, и западной – для защиты от возможных вылазок дуротригов. Новым утром к расположению легиона со стороны Каллевы приблизился конный отряд. Дежурная когорта поднялась по тревоге на стены, поставленный в известность Веспасиан поспешил к смотровой башне, торопливо взобрался по лестнице и, отдуваясь, уставился вниз. Маленькая кавалькада небрежно рысила к воротам под двумя развевающимися знаменами: одно с британским змеем, другое с римскими инсигниями Двадцатого легиона.

Поскрипывание ступеней известило о прибытии старшего трибуна Гая Плиния, лишь недавно назначенного на этот пост взамен Люция Вителлия, который сейчас находился на пути к Риму и блестящей карьере как свежеиспеченный императорский фаворит.

– Кто это, командир?

– Наверное, Верика.

– А наши с ним зачем?

– В роли телохранителей. Командующий Плавт выделил когорту Двадцатого, чтобы придать Верике дополнительный вес. – Веспасиан улыбнулся. – На тот случай, если атребаты решат, что могут обойтись без возвращенного им правителя. Ну, пойдем посмотрим, чего они хотят.

Грубо вытесанные деревянные ворота распахнулись внутрь лагеря, открыв проезд, вдоль которого уже выстроилась наспех собранная для встречи центурия. Во главе колонны ехал рослый, седовласый мужчина. В былое время Верика имел очень внушительный вид, но возраст и годы изгнания превратили его в согбенного старца, устало сошедшего с коня, чтобы приветствовать Веспасиана.

– Добро пожаловать, вождь.

Веспасиан отсалютовал, и Плиний после некоторого замешательства последовал примеру своего командира, хотя и считал, что какой-то туземный царек вовсе не заслуживает такой чести.

Верика подошел к легату, и они с показной сердечностью обнялись, почти не касаясь друг друга.

– Рад тебя видеть, легат! Надеюсь, зима была благосклонна к тебе и твоим людям?

– По крайней мере, она с нами не покончила. А могла бы, – ответил Веспасиан, кивая на слякоть.

Верика рассмеялся, оценив шутку, и повернулся к сопровождавшим его всадникам:

– Центурион, будь добр, вели конвою спешиться. Потом, пожалуйста, присоединяйся к нам!

Римлянин, возвышавшийся рядом со знаменосцем, отсалютовал и отдал короткий приказ.

Веспасиан поглядел на своего трибуна:

– Плиний, позаботься, чтобы ребятам дали чего-нибудь согревающего.

– Будет исполнено, командир.

– Спасибо, легат, – с улыбкой промолвил Верика. – Я тоже бы с удовольствием промочил горло. Помнится, в нашу последнюю встречу ты угощал меня славным фалернским.

– Оно найдется для тебя и теперь, – ответил Веспасиан, заставив себя улыбнуться.

Выдержанного вина в его личном хранилище осталось очень немного, и делиться им с варваром ему совсем не хотелось, однако генерал Плавт настоятельно требовал от своих подчиненных всемерно поддерживать добрые отношения с островитянами, рискнувшими по разным соображениям вступить с Римом в союз. Успех или неудача вторжения во многом зависели от правильного рассредоточения войск. Нельзя затевать масштабное наступление без уверенности в надежности туземного населения, остающегося у тебя за спиной. Вероломный удар с тылу и флангов губителен для любого маневра. Поэтому в армии Плавта всем и каждому, и особенно командирам, строго предписывалось обходиться с союзниками крайне любезно. В частности, попусту изводить восхитительное фалернское, накачивая им даже тех, кому в вине важна только крепость.

– Полагаю, ты знаешь Публия Поллия Альбина? – сказал Верика, махнув рукой в сторону направлявшегося к ним римлянина.

Тот отсалютовал легату и замер как каменный рядом с царьком.

– Центурион.

Веспасиан кивнул в знак приветствия и вновь повернулся к своему гостю:

– Альбин – знающий и очень опытный командир. Один из лучших. Думаю, он тебе очень полезен.

– Не могу возразить.

Веспасиан покосился на Альбина, но и после столь странного, скорей похожего на порицание, чем на похвалу, отзыва на лице того не дрогнул ни один мускул. Видно, не зря Плавт остановил свой выбор на нем: этот центурион помимо несомненных боевых качеств обладал также задатками дипломата.

– Как продвигается обучение твоих воинов?

– Неплохо.

Верика пожал плечами. Похоже, усилия Рима по укреплению возвращенного ему трона его не особенно волновали.

– Я слишком стар, чтобы совать во все нос. Но замечу, что центурион Альбин хорошо делает свою работу, а поскольку атребаты старательны и восприимчивы, то нет сомнений, что вскоре ему без лишних хлопот удастся сколотить из них гвардию, способную поддержать меня в трудный час. Не так ли, центурион?

– Не могу возразить, царь Верика.

Веспасиан бросил на шутника предостерегающий взгляд, но центурион продолжал невозмутимо смотреть прямо перед собой.

– Ну хорошо. Полагаю, в моем шатре всем нам будет удобней. Прошу, пройдемте со мной.

Усевшись возле бронзовой жаровни с уютно потрескивавшими в ней оранжевыми угольками, Веспасиан и два его гостя потягивали вино из серебряных кубков и наслаждались теплом. Жижа, стекавшая с их сапог, пятнала вязаные ковры, устилавшие пол, и легат мысленно выбранился. С этой необходимостью быть гостеприимным того и гляди разведешь в доме грязь.

– Как поживает генерал Плавт? – спросил Верика, передвигаясь поближе к жаровне.

– С ним все в порядке. Он шлет тебе самые добрые пожелания и надеется, что ты тоже здоров.

– О, я уверен в искренности его пожеланий! – произнес Верика со смешком. – Если я вдруг возьму да помру, какой от меня будет прок? Кто тогда придет мне на смену? Атребаты не лили слез, когда Каратак прогнал меня прочь, и вряд ли сильно обрадовались, когда я вернулся на кончиках римских копий. Новый царь, чтобы заручиться поддержкой народа, будет искать расположения Каратака, а не вашего императора Клавдия.

– А сознают ли атребаты, какими последствиями чревато воцарение ставленника такого ужасного человека?

– Они сознают, что мой трон принадлежит мне лишь потому, что так решил ваш император, – последовал спокойный ответ.

Однако Веспасиану все-таки показалось, что он уловил в тоне старика нотку горечи, и, будь вождь помоложе, это могло бы внушить легату некоторые опасения. Но в старости амбиции утихают, и, каким бы честолюбивым ни был Верика в юности, нынче его, надо думать, более всего манит покой.

Британский царек глотнул вина и продолжил:

– Мир между Римом и атребатами останется нерушимым, пока центурион Альбин со своими людьми находится здесь и обеспечивает соблюдение императорского указа. Но, учитывая, что Каратак снова в силе, что он свободно прошмыгивает мимо ваших застав и, обходя ваши хваленые легионы, карает те племена, чьи вожди приняли сторону Рима, тебе должно быть понятно, почему некоторым из моих добрых подданных начинает казаться, что могущество римлян не безгранично.

– Конечно, мне это понятно. Но в твоей власти внушить им другое: в конечном счете легионы сокрушат Каратака. Иной исход просто немыслим. Можешь даже не сомневаться: все будет именно так.

– Неужели? – Верика поднял брови и насмешливо покачал головой. – В нашей жизни ни в чем нельзя быть уверенным. Совершенно ни в чем. И может быть, меньше всего в поражении Каратака.

– Он будет разбит, и достаточно скоро.

– Тогда позаботься об этом, иначе я не смогу держать в руках свой народ. Люди и так волнуются, а тут еще их баламутят друиды…

– Друиды?

Верика мрачно кивнул:

– В последнее время участились набеги на дальние маленькие деревушки. Дело вроде обычное, дуротриги не дураки поживиться, но, судя по донесениям, некоторые налеты отличались от прочих. Все говорило, что дуротриги тут ни при чем. Нападавшие не довольствовались одним грабежом, верней, они им даже не занимались. Деревни попросту уничтожались. С припасами, с жителями, со скотом. Все постройки выжигались дотла, вплоть до самых убогих. Но самое худшее, легат, было не в том.

Верика умолк, чтобы приложиться к вину, и Веспасиан заметил, как дрожит рука старца. Опустошив кубок единым духом, вождь знаком попросил вновь наполнить его и кивнул лишь тогда, когда кубок наполнился до краев.

– Лучше ты сам рассказывай, Альбин. В конце концов, ты был там, а не я. Говори, что ты видел.

– Слушаюсь, царь Верика.

Веспасиан переключил внимание на центуриона. Судя по загорелому обветренному лицу и поджарому мускулистому торсу, Альбин был закаленным, прошедшим через многое воином, которого нелегко потрясти. Заговорил он четко, бесстрастно, словно бы рапортуя:

– После того как весть о первых таких налетах долетела до Каллевы, царь Верика велел мне выяснить, что происходит, и, прихватив с собой одну центурию, я отправился в путь.

– Только одну центурию? – удивился Веспасиан. – По-моему, это не та степень осмотрительности, которая окрыляет и обнадеживает солдата.

– Так точно, командир, не та. Но командованием мне было поручено в первую очередь охранять царя Верику, и я решил оставить большую часть людей с ним, – ответил Альбин, легким наклоном головы указывая на старика, уже, похоже, от всего отрешившегося и занимающегося одним лишь фалернским.

– Может, ты и прав. Продолжай.

– Да, командир. На третий день марша мы отыскали одну из таких деревушек и, вступив в нее – разумеется, после всесторонней разведки, – обнаружили именно то, о чем говорил сейчас царь. Все было выжжено, живых не осталось. Как и мертвых. Мы нашли только около полудюжины мужских тел.

– Должно быть, остальных захватили в плен.

– Так подумал и я, командир. На земле лежал снег, и мы по следам без труда поняли, куда нам идти.

Альбин умолк и в упор посмотрел на легата:

– У меня не было намерения неосмотрительно ввязываться в схватку. Хотелось только выяснить, кто эти разбойники и откуда явились, а потом доложить.

– Это разумно.

– Мы шли по следам еще целый день и перед самыми сумерками заметили дымок, поднимавшийся над ближним гребнем. Я подумал, что, может быть, там опять грабят какую-нибудь деревню. Мы потихоньку поднялись по склону холма, потом я велел своим людям остановиться, а сам скрытно направился дальше. Поначалу мне были слышны пронзительные крики женщин и детей, затем вспыхнуло пламя. Невдалеке, сразу за седловиной. Сумерки все сгущались, и я смог подобраться достаточно близко, чтобы видеть, что там происходит.

Альбин умолк, видимо подбирая слова. Не сумев самостоятельно справиться с затруднением, он вопросительно посмотрел на царя, но тот ничем не помог ему. Отставив в сторону пустой кубок, Верика сам с боязливым болезненным любопытством взирал на центуриона, как будто не знал, что тот должен сказать.

– Давай не тяни, приятель, выкладывай! – приказал Веспасиан, не терпевший излишнего нагнетания драматизма.

– Слушаюсь, командир. Друиды соорудили из прутьев и веток огромное плетеное чучело человека. Внутри оно было полым, и они набили эту клетку женщинами и детьми. Когда я сообразил, что творится, чучело уже вовсю полыхало. Многие погибли сразу, но кто-то еще визжал. Правда, недолго…

Римлянин поджал губы и на момент опустил глаза.

– Друиды наблюдали за этим какое-то время, а потом сели на лошадей и ускакали в ночь. Все они были в черном, как тени. Поделать уже ничего было нельзя, поэтому я вернулся к моим людям и мы направились прямиком в Каллеву.

– Эти друиды. Они, говоришь, были в черном?

– Так точно, командир.

– А имелись на них какие-нибудь знаки отличия?

– Надвигалась ночь, командир.

– Но свет костра позволял рассмотреть их?

– Да, командир. Но я…

– Ладно, оставим.

Веспасиан понимал Альбина, но все равно досадовал на его невольную невнимательность. Как ни крути, а центурион оплошал. Дав волю чувствам, он проморгал очень важные вещи. Легат повернулся к Верике:

– Я читал о человеческих жертвоприношениях, которые совершают друиды, но нигде не упоминается о столь диких масштабах. Видимо, им стало мало традиционных убийств. Может быть, они таким жутким образом дают местным племенам знать, что будет с теми, кто заключит союз с Римом?

– Может быть. – Верика кивнул. – Почти все друиды держат сторону Каратака. А теперь, видимо, его первенство признает даже дом Темной Луны.

– Темной Луны?

Веспасиан нахмурился, что-то припоминая, и тренированная память его безошибочно выхватила из недр своих образ. Камулодунум, узилище, пленники.

– У этих друидов темный полумесяц на лбу, верно? Вроде татуировки.

– Ты слышал о них?

Верика удивленно вытаращил глаза.

– Нет, но я с ними виделся, – улыбнулся Веспасиан. – С теми, что ныне находятся на попечении Плавта. В Камулодунуме. Кстати, мне только сейчас пришло в голову, что это чуть ли не единственные друиды, которых нам за все время кампании удалось взять живьем. Все остальные обыкновенно кончали с собой, предпочитая смерть плену. В этом есть что-то странное.

– Ничего, ровным счетом ничего. Вы, римляне, почему-то не жалуете друидов, хотя терпимы ко всем прочим жрецам.

– Такова политика императора, – раздраженно ответил Веспасиан. – Но если все остальные друиды столь щепетильны, что погибают, но не сдаются, то почему жрецы Темной Луны сочли за лучшее попасть в наши руки?

– Дом Темной Луны – каста избранных. Им не позволено лишать себя жизни. Они – слуги Круака, несущего ночь. Со временем, как гласит легенда, Круак восстанет, разобьет день на тысячу кусков и будет вечно править миром ночи и тени.

– Звучит зловеще, – заметил Веспасиан. – Честно скажу, мне не хотелось бы встретиться с этим Круаком. А ты что скажешь, центурион?

– Я видел его слуг, командир. Они просто ужасны. Кажется, что у них одна цель – сеять страх.

– Я тоже склонен так думать. Но если это действительно так, то почему жители острова мирятся с ними? Что им мешает прогнать таких злобных жрецов?

– Страх, – тут же ответил Верика. – Если Круак когда-нибудь явится, нынешние людские страдания обернутся ничем в сравнении с вечными муками тех, кто дерзал противиться его посланцам.

– Понятно. И как ты относишься ко всему этому, царь?

– Я верю в то, во что должен верить, по мнению моих подданных, и возношу молитвы Круаку, как и другим божествам, поскольку это считается необходимым. Но служители бога, несущего ночь, – другое дело. Раз они выжигают деревни и губят людей, я имею полное право объявить их ложными жрецами, извращающими смысл высших предначертаний. Не думаю, чтобы многие атребаты вдруг возроптали, узнав о гонениях, каким подверглась эта ужасная секта. И уж тем более никто не упрекнет меня в превышении власти, если искоренением зла займется Рим, как неуклонный поборник справедливости и порядка.

Верика опустил глаза, посмотрел на пышущие жаром угли.

– А поскольку Рим не очень-то боится Круака, я смею надеяться, что он займется этим в ближайшие дни.

– У меня нет конкретных распоряжений относительно друидов, – возразил Веспасиан. – Однако командующий ясно дал мне понять, что к началу весенней кампании твоим владениям должна быть обеспечена полная безопасность. И если для этого необходимо разобраться с друидами Темной Луны, то наши интересы, считай, совпадают.

– Вот и отлично.

Верика, кряхтя, выбрался из кресла, и римляне вежливо поднялись вместе с ним.

– Признаться, я устал и хочу вернуться в Каллеву со своими людьми. А ты, легат, наверное, хочешь потолковать с центурионом.

– Да. Если ты сейчас в нем не нуждаешься.

– Нет. Увидимся позже, Альбин.

– Благодарю, царь Верика.

Центурион отсалютовал. Веспасиан как хозяин с подобающей церемонностью проводил гостя до выхода из шатра. Вернувшись, легат с сожалением бросил взгляд на совсем опустевший кувшин и жестом предложил центуриону садиться.

– Я так понимаю, что Верику скорей тяготит, а не радует возвращение к власти.

– Пожалуй, что так, командир. Правда, особых проблем с атребатами в связи с этим у нас нет. Они, конечно, немного угрюмы, но вряд ли подумывают о бунте. Катувеллауны были весьма суровыми господами. Возможно, перемена правления не особо улучшила ситуацию, но и не ухудшила.

– Посмотрим, что будет, когда здесь появятся римские землемеры, – пробормотал Веспасиан.

– Да, командир.

Центурион пожал плечами, давая понять, что произвол гражданских чиновников, следующих за легионами, уже не его забота.

– В общем, Каллева и прилегающие к ней окрестности вполне умиротворены. Две центурии у меня постоянно следят за порядком на основной территории, третья без устали патрулирует области, граничащие с владениями дуротригов.

– Эти патрульные встречали друидов?

Центурион покачал головой:

– Кроме того случая, когда я подобрался к ним, мы больше ни разу не пересекались. Правда, следы находили: пепелища, останки. У них преимущество, они все на лошадях. Как нам за ними угнаться?

– Могу выделить в твое распоряжение половину моей кавалерии. На то время, пока мы стоим рядом с Каллевой. Остальные конники понадобятся мне самому, для разведки.

Разумеется, шестьдесят всадников не могли решить проблему разбойных наскоков, но это было все лучше, чем ничего, и Альбин благодарно кивнул.

– А как дела с обучением местного войска?

На миг маска невозмутимости спала с лица бывалого воина, и в глазах его промелькнуло отчаяние.

– Я бы не сказал, что никак, командир. Но и надеяться на какие-то результаты не стал бы.

– А Верика вроде доволен своими парнями.

– Местный люд крепкий, покрепче многих из тех, что служат у нас под орлами, – неохотно признал Альбин. – И храбрости им тоже не занимать. Но как ни пытаешься приучить их к дисциплине и строю, ничего не выходит. Сплошной бардак, прошу прощения, а не строй. Да, они могут биться и яростно, и отважно, но только поодиночке. Индивидуальные тренировки с оружием им, разумеется, более по душе. Однако мечами, которыми мы их вооружили, эти люди орудуют как мясницкими секачами. Сколько я ни твержу, что острие грозней лезвия, до них не доходит. Они просто невосприимчивы к обучению.

– Невосприимчивы? – Веспасиан поднял брови. – Неужели солдат с твоим опытом не может пообтесать новичков? Передать или вбить им хотя бы часть своих знаний? Ты ведь, мне думается, справлялся с куда более трудными случаями!

– Со случаями – да, командир. Но не с народами.

Веспасиан кивнул. Все кельты, каких он встречал, почему-то надменно посматривали на окружающий мир и с глубоким презрением относились к немужской, по их мнению, роскоши римской и греческой цивилизаций.

– Ладно. Делай, что можешь, центурион. Ведь, в конце концов, раз уж кто-то не в состоянии ничему научиться у нас, значит он в принципе неопасен для нас как противник.

– Так точно, командир.

Снаружи донесся приглушенный звук сигнального горна, а следом послышалась серия торопливых приказов. Альбин бросил взгляд на легата, однако Веспасиан отнюдь не хотел прослыть дергающимся по каждому пустяку паникером. Он неспешно откинулся на спинку своего кресла и подвел итог встрече:

– Хорошо, центурион. Я пошлю командующему донесение, где обрисую твою ситуацию и сообщу о проделках друидов. А ты тем временем продолжай обучение бриттов и, конечно, не прерывай патрулирования границ. Даже если нам не удастся покончить с налетами, друиды по крайней мере будут знать, что за ними охотятся, и, может быть, поумерят свой пыл. Конница должна облегчить эту задачу. У тебя есть ко мне что-то еще?

– Никак нет, командир.

– Можешь идти.

Центурион взял свой шлем, поднял руку в салюте и вышел.

Между тем крики снаружи усилились, а звон оружия и доспехов свидетельствовал, что в движение пришло немало людей. Порыв глянуть, что происходит, был неимоверно силен, но лучше уж сразу подать прошение об отставке, чем уподобиться новобранцам, возбужденно подскакивающим от каждого резкого звука. Веспасиан заставил себя взять в руки свиток и заскользил невидящим взглядом по рядам сводок и цифр. Наконец доски ведущего к шатру настила заскрипели под чьими-то сапогами.

– Легат здесь? – крикнул кто-то часовым, охранявшим вход. – Тогда пропустите меня.

Складки кожи раздвинулись, и Плиний, старший трибун, задыхаясь, ввалился в шатер.

– Командир! – прохрипел он, отдуваясь. – Ты должен это увидеть.

Веспасиан оторвал глаза от пергамента.

– Успокойся, трибун. Тебе не положено вести себя так.

– Как, командир?

– Носиться по лагерю без крайней необходимости.

– Но, командир…

– Нам угрожает серьезная опасность, трибун?

– Никак нет, командир.

– Тогда сохраняй спокойствие, подавая тем самым пример остальным.

– Да, командир. Прошу прощения, командир.

– Ну ладно. Итак, о чем неотложном ты пришел мне доложить?

– Какие-то люди приближаются к лагерю.

– Сколько их?

– Двое, командир. И еще несколько держатся позади, за деревьями.

– Два человека? Из-за чего же вся эта шумиха?

– Один из них римлянин…

Веспасиан терпеливо ждал.

– А другой?

– Не знаю, командир. Я никогда таких раньше не видел.

Глава 7

Шестой центурии в этот раз выпало нести вторую стражу, и легионеры, наскоро подкрепившись дымящейся овсяной кашей, отправились сменить караульных на лагерных стенах. Центурион, сдавший пост, сообщил Катону о прибытии кавалькады из Каллевы. Рассветное солнце светило так ярко, что даже приходилось прикрывать ладонью глаза.

– Славное утречко, оптион! – приветствовал кто-то сзади. – К теплу, не иначе.

Катон повернулся к рослому краснощекому малому, чья безыскусная улыбка обнажала ряд редких, кривых зубов, очень похожих на фрагмент древнего капища, представлявшего собой круг, составленный из огромных камней, мимо которого легион проходил прошлым летом. Худощавому и потому совершенно лишенному подкожной жировой прослойки Катону даже под плотно запахнутым зимним плащом никак не удавалось согреться, и он ограничился молчаливым кивком, чтобы не выдать сотрясающей его дрожи. Новобранец из недавнего пополнения, галл Гораций Фигул неплохо справлялся с воинскими обязанностями, а добродушный нрав паренька быстро снискал ему симпатии сослуживцев.

«Привыкает, молокосос», – снисходительно подумал Катон.

И совершенно неожиданно для себя осознал, что Фигул – его сверстник. Мало того, ведь и сам Катон попал в армию не так уж давно, почему же тогда он смотрит на новичка сверху вниз, будто бывалый вояка? Впрочем, в кое-каких переделках ему и впрямь довелось побывать. Вон на боку ожоги – одно загляденье! Правда, эти уже поджившие свидетельства боевой доблести, к сожалению, не на виду, зато цыплячий пушок на лице виден, и даже очень. Он всем говорит, что его обладатель еще не держал в руках бритвы. А вот Фигул с его кельтскими предками зарастает мгновенно. К утру – весь в щетине, хотя и скоблит себя каждый вечер.

– Смотри, оптион!

Фигул прислонил копье к земляному брустверу и, порывшись в плаще, достал что-то из его складок.

– Я упражняюсь уже с неделю.

Катон подавил стон. С тех пор как центурию однажды развлек странствующий финикийский фокусник, юный Фигул безуспешно пытался повторить его трюки. Теперь незадачливый маг держал в руке грецкий орех:

– Что это?

Катон уставился на протянутую ладонь, потом воздел глаза к небесам.

– Тебе видней, – процедил он сквозь зубы.

– Так вот, это грецкий орех, а, как известно, орехи не имеют обыкновения подскакивать и исчезать. Я прав?

Катон кивнул.

– А сейчас глянь-ка!

Фигул сомкнул ладони и потер их одну о другую, произнося нараспев что-то похожее на заклинания. С последним выкриком он развел руки и всплеснул ими перед лицом оптиона. Уголком глаза Катон увидел, как грецкий орех взлетел в воздух и, описав дугу, покатился по внешнему склону насыпи вниз.

– И куда, по-твоему, подевался этот орех? – подмигнул Фигул. – Давай покажу!

Маг пошарил у зрителя за ухом и нахмурился. Катон раздраженно вздохнул. Часовой вытянул шею, чтобы исследовать область позади командирского уха.

– Как же так? Эта проклятая штуковина должна быть там!

Катон шлепнул его по рукам.

– Вернись лучше к дежурству, Фигул. Ты и так потерял много времени.

Бросив последний недоверчивый взгляд на ухо Катона, легионер взял свое копье и повернулся к белым просторам страны атребатов. Хотя мороз одел всю округу в сверкающие серебром кружева, снег внизу постепенно подтаивал и темная земля уже проступала на южных склонах холмов. У новобранца был столь смущенный и растерянный вид, что Катон, растрогавшись, пожалел его:

– У тебя почти получилось, Фигул. Просто нужно еще малость потренироваться.

– Да, оптион.

Фигул ухмыльнулся, и Катон тут же пожалел о своей мягкотелости.

– Фокус что надо. Пальцы, правда, сейчас подвели меня, но я ими займусь.

– Хорошо. Но это потом. А теперь гляди в оба, чтобы враг не прошел.

– Есть, командир.

Катон оставил Фигула и продолжил обход вверенного ему участка стены. Вторая половина центурии несла вахту по другую сторону лагеря под началом Макрона. Увидев над рядами палаток на противоположном валу освещенную солнцем кряжистую фигуру с заложенными за спину руками и волевым чеканным профилем, обращенным к далекому Тамесису, Катон улыбнулся, представив себе, где в этот момент витают мысли его командира. Несмотря на весь свой разгульный нрав, Макрон, похоже, душой прикипел к Боадике. До встречи с ней он и представить не мог, что на свете есть женщины, способные не только не уступать ему в чем бы то ни было, но и порой обставлять его, обводя вокруг пальца, как несмышленого малыша. Последнее так поразило задиристого, но отходчивого вояку, что его чувства сделались очевидными для многих, кто был с ним знаком. За спиной центуриона поползли шепотки, застарелые байки о подкаблучниках обрели новую жизнь, но Катон не был на стороне шутников. Сам только что переживший любовную драму, он и сочувствовал своему командиру, и тихо радовался за него.

– Тревога! – послышался чей-то крик.

Катон моментально поворотился и увидел, что Фигул указывает на гребень большого, поросшего лесом холма. Задранный угол земляного вала загораживал поле обзора, и оптион, выругавшись, побежал к часовому.

– Что случилось?

– Люди, командир! Там!

Фигул ткнул пальцем в сторону леса. Катон не увидел там ничего необычного.

– Чему тебя учили? – крикнул он. – Укажи направление как положено!

Новобранец взмахом поднял копье и наставил его на холм.

– Вон они, командир.

Катон встал рядом с Фигулом, послал взгляд вдоль древка копья и действительно там, куда указывало колеблющееся острие, увидел какое-то копошение. Из чащи на открытое, припорошенное снегом пространство медленно выезжали темные фигурки всадников. Какое-то время они двигались к лагерю, потом, подъехав поближе, остановились: десять верховых, все в черном, головы скрыты под капюшонами.

Вокруг Катона уже сновали центурионы дежурной когорты, распределяя вооруженных легионеров по валу, а те, не упуская из виду незнакомцев, занимали свои места, готовясь отразить любую атаку. Запела труба, по караульной дорожке бежал, грохоча сапогами, Макрон.

Находившиеся на достаточном, чтобы чувствовать себя в безопасности, удалении всадники расступились и пропустили вперед шатающегося человека с петлей на шее и связанными за спиной руками. Конец веревки держал в руках ближний всадник, одетый, как и все его товарищи, в черное, но выделявшийся среди них причудливым головным убором, наверху разветвленным, что делало его похожим на зимнее облетевшее дерево.

Странная пара двинулась к лагерю. Пеший человек ковылял, спотыкаясь, но стараясь сохранить равновесие, ибо падение для него было чревато гибелью от удушья.

– Что происходит? – спросил подбежавший Макрон. – Кто это?

– Не знаю, командир.

– Кто поднял тревогу?

– Фигул, командир.

Макрон повернулся и поискал взглядом новобранца.

– Фигул! Ко мне! Где этот молодец?

Фигул вытянулся перед центурионом, с глухим стуком поставив копье.

Макрон придирчиво осмотрел часового.

– Это ты вызвал дополнительный караул?

– Так точно, командир, – пролепетал новобранец, сбитый с толку строгим начальственным тоном. – Прошу прощения, командир.

– Прощения? Какого хрена ты просишь прощения, парень? Ты правильно сделал. А теперь топай обратно на пост.

Туго соображающий галл не сразу уразумел, что его похвалили, и лицо его расплылось в ухмылке.

– Сегодня, Фигул! На пост надо вернуться сегодня!

– O, слушаюсь, командир!

Галл повернулся и побежал к своему месту, тогда как центурион остался стоять, поджав губы и скорбно покачивая головой. Боги, каких только остолопов не приходится брать в центурию, чтобы восполнить потери! Между тем над скоплением шлемов засверкал в лучах солнца вызолоченный высокий гребень с султаном. Трибун Плиний, поднявшийся на в мгновение ока заполнившийся зеваками вал, пробился к частоколу и теперь вместе со всеми напряженно рассматривал две движущиеся фигуры, находившиеся уже не более чем в полумиле от обегавшего лагерь рва. Пара все приближалась. Уже стало видно, что одеяние пешего пленника представляет собой лохмотья туники, красной и с золотым шитьем по кайме. Плиний повернулся и уперся взглядом в мрачное, сосредоточенное лицо Макрона.

– Этот человек римлянин! Вели конному отделению седлать коней и быть наготове. Я иду за легатом.

– Есть, командир.

Макрон повернулся к Катону:

– Ты слышал трибуна? Дуй к разведчикам и передай им приказ. А я пока наведу здесь порядок. Все деревенские олухи так и лезут на стену. Может, им кажется, что их хотят поразвлечь. Затеять скачки или что-то такое.

Макрон, изрыгая ругательства, принялся сгонять вниз новобранцев и прочих свободных от дежурства солдат, а Катон поспешил к конюшням, расположенным на дальнем конце лагеря за палаткой легата. К его возвращению лишних людей на валу не осталось, равномерно распределенные вдоль частокола легионеры внимательно наблюдали за незнакомцами. Там же стояли легат и вконец запыхавшийся старший трибун. Они оба молча взирали на странную пару.

– Что за дрянь у него на башке? – пробормотал Веспасиан.

– Оленьи рога, командир.

– Я сам вижу, что рога. Но зачем он водрузил их на голову? Это ведь неудобно.

– Так точно, командир, неудобно. Но вроде бы это какой-то культовый символ…

Под сердитым взглядом начальника Плиний сник.

– Может быть.

Приблизившись к лагерю на расстояние полета камня, пущенного из хорошей пращи, всадник поддернул веревку, и находившиеся на стене люди услышали пронзительный вопль. Кричал пленник. Всадник спешился и отбросил веревку. Римлянин пал на колени. Он явно выбился из сил, голова его беспомощно свесилась. Но передышка длилась недолго. Всадник ударил пленного по лицу и указал в сторону лагеря. До замерших в гневном оцепенении легионеров долетела какая-то фраза, но смысл ее был неясен. Римлянин поднял голову, выпрямился и крикнул стоявшим на стене соотечественникам:

– Послушайте! У меня сообщение командиру вашего легиона… Он тут?

Веспасиан сложил ладони ковшом и крикнул в ответ:

– Говори! Кто ты?

– Валерий Максентий… префект военно-морской эскадры Гесориакума.

Люди на валу изумленно ахнули: как мог человек столь высокого ранга попасть в руки дикарей? По стене рябью пробежал беспокойный гомон.

– Молчать! – гаркнул Веспасиан. – Тот, кто заговорит, будет выпорот! Центурион, возьми на заметку говорунов!

– Есть, командир.

Максентий снизу дрожащим от напряжения голосом снова воззвал к соотечественникам:

– Я говорю по велению друидов Темной Луны. Мой корабль потерпел крушение у британского побережья, и все спасшиеся – одна женщина, ее дети и я – были захвачены воинами племени дуротригов… Они передали нас друидам. В обмен на освобождение пленников друиды требуют вернуть их товарищей. Пятерых высших жрецов, захваченных командующим прошлым летом… Здесь со мной верховный жрец Темной Луны, их глава. Он дает вам на размышления тридцать дней, начиная с сегодняшнего и вплоть до праздника Первой Почки… Если друидов к тому времени не освободят, он сожжет своих пленников заживо, принеся их в жертву Круаку.

Веспасиан вспомнил рассказ Альбина и содрогнулся. Собственная жена и сын, мечущиеся среди языков пламени, предстали перед его мысленным взором, и он впился пальцами в частокол, отгоняя жуткое наваждение.

Всадник наклонился к Максентию и, по-видимому, опять что-то сказал. Потом он отступил назад и раздвинул полы своего черного одеяния. Максентий закричал снова:

– Друид желает дать вам… знак, свидетельствующий о его непреклонной решимости!

Позади него что-то вспыхнуло в лучах солнца. Друид извлек из складок плаща огромный, с широким лезвием серп, взялся обеими руками за рукоять, широко расставил ноги и замахнулся.

В последний момент Максентий, видно, почувствовал, что за страшная участь ему уготовлена, и начал поворачиваться, но это мало чему помогло. Серп сверкнул в воздухе и своим длинным изогнутым жалом задел шею префекта. Все случилось так быстро, что на какую-то долю мгновения некоторым наблюдателям показалось, будто друид промахнулся. Потом голова префекта завалилась набок и упала в сугроб, из обрубка шеи забила, пятная снег, струя крови. Друид вытер окровавленное лезвие о снег, убрал серп под плащ, пнул ногой тело префекта, затем легко вскочил на коня и поскакал назад к своим товарищам, дожидавшимся его у кромки леса.

Глава 8

Веспасиан развернулся на каблуках и, приложив ладони ко рту, прокричал:

– Кавалерия! Взять их!

Конники, поднятые по тревоге, страшной казни не видели, шока не испытали, а потому немедленно устремились в погоню. Ворота распахнулись, из них вылетела дюжина всадников. Декурион сразу заметил друидов и галопом погнал коня к ним. Снег летел из-под конских копыт, за плечами скачущих развевались плащи. Друид, убивший Максентия, повернул увенчанную оленьими рогами голову, увидел преследователей и ударил пятками свою лошадь в бока, спеша присоединиться к товарищам, уже почти скрывшимся среди деревьев.

Веспасиан не сдержался. Вместо того чтобы следить за погоней с вала, он спустился во двор, выбежал из ворот и по скрипящему под ногами снежку поспешил к месту жуткой расправы. За ним рысцой двигались легионеры Шестой центурии, подгоняемые Макроном, опасавшимся, как бы с легатом чего не стряслось. Однако на некотором расстоянии от обагренного кровью сугроба бойцы замялись: друиды вызывали у многих из них не только ярость и отвращение, но и мистический страх. Среди солдат было немало суеверных людей, веривших в зловещее колдовское могущество кельтских жрецов. Никому не хотелось приближаться к павшему от их рук бедолаге. Легионеры замерли в отдалении, выдыхая в холодный воздух клубы белого пара. Внезапно наступившую тишину нарушал лишь отдаленный топот копыт да хруст подлеска, сквозь который римские кавалеристы преследовали друидов.

Веспасиан стоял над скрюченным, остывающим телом морского префекта, одним своим боком неловко припавшего к суровой британской земле. Из рассеченных сосудов шеи все еще текла кровь. Некогда щегольская туника Максентия превратилась в рванье, но пояс, ее перехватывающий, был целым. Целым казался и висевший на нем кожаный почти новый кошель. Превозмогая тошноту, медленно поднимавшуюся из глубины желудка, легат наклонился и дрожащими пальцами стал развязывать липкий разбухший шнурок. Больше всего ему хотелось убраться подальше от окровавленного, нелепо короткого трупа и валявшейся рядом с ним головы. Хорошо еще, что лицом она ткнулась в снег и на виду оставались одни только темные грязные космы волос.

Наконец узел поддался. Веспасиан встал, отошел на несколько шагов и лишь тогда взглянул на свою добычу. Горловина кошеля была перетянута, под кожей что-то бугрилось. Стараясь не думать, какой сюрприз могли поместить внутрь кисета друиды, Веспасиан заставил себя распустить тесьму, уловил вмиг напрягшимся зрением тусклый блеск на дне открывшейся ему темной щели. Он запустил туда пальцы и выудил на солнечный свет пару золотых колец и тряпицу. Одно колечко было совсем маленьким, незатейливым, но по внутренней стороне его шла не оставлявшая сомнений латинская надпись. «FILIUS PLAUTII». «СЫН ПЛАВТА». Другое кольцо представляло собой перстень с крупным ониксом. На полированном темно-коричневом фоне красовался белый искусно исполненный слон. Тряпица оказалась клочком чьей-то тоги. Сенаторской, судя по пурпурной полосе.

Веспасиана прошибло холодом, и отнюдь не от утреннего морозца. Связь между информацией, сообщенной префектом, и содержимым кисета была столь очевидной, что ему сделалось худо. Но так или иначе, возникла необходимость срочно послать гонца к генералу. Он осторожно упрятал обрывок ткани и кольца обратно в кошель, потом прокашлялся и поднял глаза на Макрона:

– Центурион!

– Да, командир!

– Отправь тело в лагерь, в лекарскую палатку. Пусть его как можно скорее приготовят к кремации. И проследи за тем, чтобы к нему… отнеслись с уважением.

– Конечно, командир.

Легат опустил голову в молчаливом раздумье. Итак, семья командующего у друидов. У тех самых друидов, которые наводят такой ужас на западные окраины страны атребатов. Как их могли захватить в плен? Бритты ведь не имеют судов, способных сразиться с военными римскими кораблями. Очевидно, Максентий переправлял женщину и детей с континента в Рутупий, от которого до земель дуротригов добрых сто миль. И наверное, буря отнесла корабль в сторону, но это все равно не объясняет, почему префект не вернулся к прежнему курсу, а предпочел пристать к берегам, населенным врагами Рима. Веспасиан проклял префекта за недомыслие, но тут же спохватился, упрекая себя в опрометчивости. Даже если Максентий ошибся, он очень дорого заплатил за оплошность. Вины на нем теперь нет. К тому же, возможно, префект пытался направить корабль куда нужно, но буря не позволила ему это сделать.

Слабые шумы погони, несущиеся из леса, неожиданно приобрели иной тон. Отдаленные крики и вопли смешались с лязгом оружия. Веспасиан и легионеры Шестой центурии повернулись к холмам. Судя по звукам, схватка достигла накала, потом все смолкло.

– Образовать квадрат! – взревел Макрон. – Сомкнуть ряды!

Солдаты мгновенно сформировали вокруг легата боевой плотный строй. Веспасиан обнажил меч. Он поймал взгляд Макрона и указал на обезглавленное тело, все еще лежавшее на снегу. Центурион повернулся к своим людям:

– Вы двое! Фигул и Серторий! Сюда.

Названные бойцы вышли из строя.

– Фигул, положи свой щит на землю. Вы оба на нем потащите мертвеца в лагерь. Я прихвачу другой щит.

Фигул с отвращением посмотрел на окровавленные останки.

– Не волнуйся, парень, кровь отмоется, просто нужно будет чуть-чуть повозиться. А теперь приступай!

Когда два увальня с большой неохотой принялись исполнять жутковатое поручение, Макрон повернулся к Катону:

– Ты понесешь голову.

– Голову? – Катон побледнел. – Я?

– Да, на хрен, ты! – отрезал Макрон. – Ну-ка бери ее! – велел он, потом что-то вспомнил и, косясь на легата, добавил: – И… э-э… позаботься о должном почтении.

Стиснув зубы, Катон наклонился и протянул руку к темным спутанным волосам. При первом прикосновении к ним его пальцы отдернулись. Оптион нервно сглотнул, заставил себя, чтобы обеспечить надежную хватку, забрать мокрые космы в кулак и медленно выпрямился, стараясь держать голову как можно дальше от своего плаща и лицом к белому, занесенному снегом пространству. Но даже при этом клейкие завитки сухожилий и сгустки свернувшейся крови, свисавшие с шеи, вызвали у него рвотный спазм. Катон отвел взгляд.

Лошадь без седока вывернула из леса и галопом понеслась к лагерю. За ней выскочили еще две лошадки, а потом третья, на сей раз со всадником, припавшим к шее животного и подгонявшего коня каблуками. Больше из-за деревьев не появился никто.

– Зря я послал погоню, – пробормотал еле слышно Веспасиан.

– Да, командир.

Легат, сердито насупив брови, повернулся к Макрону, однако не сказал ничего. Нижним чинам не пристало оценивать действия высшего руководства, но Веспасиан понимал, что центурион в данном случае прав. Большому начальнику следовало бы пять раз подумать, прежде чем с такой легкостью отправлять кавалеристов на смерть.

Прямо перед щитами изготовленной к обороне центурии уцелевший разведчик резко осадил коня и, когда тот с диким ржанием вскинулся на дыбы, вылетел из седла.

– Он ранен! – крикнул Макрон. – В укрытие его! Быстро!

Ближайший боец тут же отдал товарищам щит, схватил разведчика и затащил внутрь квадрата. Тот прижимал руку к животу: туника и плоть были рассечены, глубокая рана открывала взгляду дрожащие кишки. Макрон опустился на колени, отхватил кинжалом от плаща всадника полосу ткани и туго забинтовал рану. Раненый вскрикнул, но тут же сжал зубы.

– Ну вот! Это сойдет, пока им не займутся хирурги.

Веспасиан склонился над раненым:

– Что случилось? Докладывай, солдат. Что с вами стряслось?

– Командир, их были десятки… они поджидали в лесу… Мы неслись по тропе, уже настигая их… но буквально через мгновение они неожиданно обрушились на нас со всех сторон, завывая, как дикие звери… У нас не было ни единого шанса… Всех порубили в куски.

На какой-то момент глаза разведчика наполнились ужасом, потом его взгляд сосредоточился на легате.

– Я ехал в хвосте, командир. Как только понял, что мы попали в засаду, попытался повернуть вспять. Не вышло… тропа узкая, конь напуган… уперся – и ни в какую! Потом один из этих друидов выскочил из кустарника и замахнулся серпом… но я все же достал его! Достал копьем, командир!

В глазах солдата блеснуло дикое торжество, но он тут же зажмурился, пережидая новую волну боли.

– Этого пока довольно, парень, – мягко сказал Веспасиан. – Остальное прибереги для официального рапорта, когда тебя подлатают.

Кавалерист, не открывая глаз, кивнул.

– Центурион, помоги-ка. – Веспасиан подхватил раненого под мышки и бережно поставил на ноги. – Подсади его мне на спину.

– Тебе, командир? Я могу выделить своего человека.

– Прекрати пререкаться! Я сам его понесу.

Макрон пожал плечами и сделал как велено. Разведчик обхватил шею легата руками, Веспасиан подался вперед и подхватил ноги раненого.

– Порядок, Макрон. Вели кому-нибудь забрать лошадь. Мы возвращаемся в лагерь.

Макрон отдал приказ центурии продвигаться к воротам. Как ни хотелось легионерам поскорей оказаться среди своих, сомкнутый строй полз очень медленно. Общая скученность не позволяла ускорить шаг. В центре квадрата шел легат, пошатываясь под тяжестью своей ноши. Фигул и Серторий несли за ним на щите труп Максентия, возле них вышагивал оптион, отставив в сторону руку с отрубленной головой и стараясь на нее не коситься, хотя выходило это у него плохо. Мертвая голова, как магнит, притягивала все взгляды. Только Макрон, замыкавший отход, не обращал на нее никакого внимания. Он то и дело оглядывался на лес, откуда могли в любой момент выметнуться конные вражеские отряды. Но темная чаща хранила безмолвие и выглядела совершенно пустой.

Глава 9

Три дня спустя снег почти всюду растаял, только в низинах или расщелинах, куда не могли забраться лучи низкого зимнего солнца, еще поблескивали белые пятна. Март расщедрился, дохнул теплом, и ухабистая, разбитая сапогами легионеров дорога стала скользкой от грязи. Четвертая когорта двигалась маршем на юг, чтобы защитить пограничные районы страны атребатов от происков дуротригов и обосновавшихся на их землях друидов, дабы отбить у тех и других охоту к новым бесчинствам. Правда, на деле никто всерьез не рассчитывал на такой результат, ведь когорта есть только когорта. Однако донесения о панике, охватившей дальние маленькие деревеньки, и об ужасных расправах, все еще невозбранно творившихся в тех злосчастных краях, настолько удручали Верику, что он упросил Веспасиана вмешаться. Поэтому довольно внушительное войсковое подразделение в сопровождении отряда конницы было отправлено в рейд с целью продемонстрировать дуротригам, что исходящая от них угроза не осталась незамеченной Римом.

Поначалу селяне настороженно относились к странно одетым, говорившим на непонятном языке чужеземцам, но когорте было приказано вести себя примерно. За жилье и провизию римляне платили золотыми монетами. К тому же они весьма уважительно относились ко всем местным обычаям и порядкам, с какими охотно знакомил их предоставленный царем Верикой проводник. Этот грек, по имени Диомед, вел дела с торговой компанией в Галлии, но много лет проживал среди атребатов, свободно изъяснялся на многих кельтских наречиях и даже умудрился взять жену из довольно влиятельного туземного клана, оказавшегося достаточно свободомыслящим, чтобы отдать одну из своих, может быть, и не самых завидных невест за шустрого маленького чужака. Своей смуглой оливковой кожей, напомаженными локонами темных волос, аккуратно подстриженной бородкой и континентального кроя одеждой Диомед резко отличался от диковатых с виду варваров, в чьем обществе он счел возможным коротать свои дни. Туземцы, однако, относились к нему хорошо. В каждом селении, через которое проходила когорта, маленький грек встречал теплый прием.

– И какой прок этим малым в наличных? – ворчал Макрон, пока старший центурион когорты отсчитывал денежки деревенскому старосте в обмен на груду телячьих окороков – темных, провяленных, перехваченных кожаными шнурами.

Командиров когорты собрали, чтобы представить местным старейшинам, и теперь они просто стояли в ожидании завершения сделки.

– О, вы удивитесь, – ухмыльнулся Диомед, блеснув мелкими, порчеными зубами, – но деньги им весьма кстати. Они на них покупают вино, они его очень ценят. Дуют, как воду, причем больше тяготеют к галльским сортам, что позволило мне даже сколотить состояньице. Пусть совсем крохотное, но все же.

– Вино? Они пьют вино?

Макрон обвел взглядом скопление низеньких пузатых хижин, перемежаемых загонами для скота. Полуразвалившийся частокол вокруг деревушки, видимо, предназначался лишь для отпугивания диких зверей.

– Конечно. Думаю, все вы пробовали то хмельное, что они сами варят. Чтобы довести себя до беспамятства, это пойло годится, спору нет, но в остальном удовольствия мало.

– Тут ты прав.

– Спросом пользуется не только вино, – продолжал Диомед. – Ткани, глиняная посуда, кухонная утварь и все такое. Им полюбились имперские привозные товары. Еще несколько лет – и атребаты станут почти цивилизованными людьми, – задумчиво заключил грек.

– По-моему, ты говоришь это как-то уныло.

– Конечно, потому что тогда мне придется двигаться дальше.

– Двигаться дальше? А я думал, ты здесь обосновался навечно.

– Лишь до тех пор, пока тут можно рассчитывать на какую-то выручку. Как только этот край станет частью империи, его наводнят купцы всех сортов, а с ними мне не тягаться. Волей-неволей понадобится куда-то перебираться. Может быть, дальше на север. Мне тут шепнули, что царица бригантов неравнодушна к заморским нарядам.

Мысль о возможных радужных перспективах зажгла в глазах грека мечтательные огоньки.

Макрон глянул на Диомеда с той особой неприязнью, какую питают все воины к думающим лишь о собственной выгоде торгашам, но тут ему в голову пришло кое-что.

– А на какие шиши они покупают то, что ты им завозишь?

– Они и не покупают. В этом-то вся прелесть. Деньги у варваров не в ходу, монету, правда, кое-кто тут чеканит, но таких племен мало. Поэтому я предлагаю обмен, а в результате выгадываю гораздо больше, чем трачу. За свои товары я беру у туземцев меха, охотничьих псов или драгоценные украшения… Словом, все, что в империи у меня рвут с руками. Ты удивишься, узнав, как высоко ценятся кельтские украшения в Риме. – Он посмотрел на шею Макрона, охваченную затейливым ожерельем. – Возьмем, к примеру, эту поделку. Она сулит очень хороший барыш.

– Она не продается, – решительно заявил Макрон, машинально ощупывая туго свитые золотые полоски.

Этот массивный знак принадлежности к царскому роду носил некогда Тугодумн, вождь катувеллаунов и брат Каратака. Макрон убил его в поединке вскоре после того, как Второй легион высадился на покрытый туманами остров.

– Я дам тебе настоящую цену.

Макрон фыркнул.

– Сомневаюсь. Ты обдерешь меня, как несмышленого дикаря.

– За кого ты меня принимаешь! – возмутился маленький грек. – Я и подумать о том не посмел бы. Ты – римский центурион, я заплачу все сполна.

– Нет, приятель. Сказано, нет.

Диомед поджал губы и пожал плечами.

– Ладно, я не настаиваю. Но предложение остается в силе. Подумай. Макрон покачал головой и поймал взгляд одного из центурионов, который сочувственно подмигнул ему и выразительно вскинул глаза. Эти греческие проныры просто заполонили империю и уже пролезли во все стороны в поисках легкой поживы. Куда ни сунься, везде сидит хитрый эллин, так и прикидывающий, сколько он может на тебе заработать.

– Мне думать нечего. Я продавать ничего не хочу, а уж тебе и подавно.

Диомед нахмурился, глаза его на миг сузились.

– Вы, римские легионеры, поди, и вправду считаете себя лучше кого бы то ни было?

Макрон промолчал, только слегка выпятил подбородок, отчего грек саркастически хмыкнул. Остальные тихо переговаривающиеся между собой римляне разом умолкли и повернули головы к спорщикам. Грек поднял руки:

– Прошу прощения, может, я слишком резок, но мне хорошо знаком такой взгляд. Вы, солдаты, воображаете, будто расширение империи, присоединение к ней новых земель – это лишь ваша заслуга.

– А чья же еще? – искренне удивился Макрон. – Мы воины, мы шаг за шагом занимаем новые территории.

– Да ну? А подумайте, где бы вы были сейчас без меня? Как сумели бы раздобыть провиант? Но это так, ерунда. А вот ответь-ка, почему, по-твоему, атребаты так дружелюбно относятся к Риму? Ну, может, и не совсем дружелюбно, но все-таки без какой-то вражды.

– Не знаю. Вообще-то, мне все равно. Но ты, наверное, мне растолкуешь.

– С удовольствием, центурион. Задолго до того, как в каком-нибудь диком уголке мира появляется первый легионер, туда прибывает купец, чаще всего грек вроде меня. Он заводит дружбу с местными жителями, знакомится с их языком и обычаями, а их самих, в свою очередь, знакомит с доселе неизвестными им товарами. У дикарей возникает желание заполучить что-то из заморских диковин, ведь многое из того, что нам привычно, для них в новинку и может служить знаком достатка и высокого положения. У варваров появляется вкус к хорошим вещам, а мы его поощряем и развиваем до тех пор, пока не оказывается, что им уже не обойтись без даров римского мира. К тому времени, когда прибываете вы, эти дикари уже и так знают многое об империи. Более того, они теперь накрепко связаны с ней. По правде сказать, так и воевать нет нужды. Через пару поколений они сами станут упрашивать Рим принять их под крыло, в свой состав.

– Чушь! Полная чушь, – ответил Макрон, грозно ткнув в грека пальцем, и другие центурионы одобрительно закивали. – Расширяет империю меч, а также бесстрашие, сила воли и все такое, что помогает нам драться. Что же до вас, то вы просто навязываете этим невежественным глупцам всякие безделушки, причем втридорога, исключительно ради собственной выгоды. Вот и все.

– Конечно, мы стараемся заработать, кто спорит? А ради чего же тогда рисковать, терпеть лишения, выбиваться из сил? – Диомед улыбнулся, пытаясь смягчить тон дискуссии. – Я только хотел указать на пользу, какую приносит Риму и наш брат торгаш, налаживая контакты с непокоренными племенами. И если, пусть в мелочах, это может облегчить путь победоносным легионам империи, значит мы тоже каким-то краем причастны к великим свершениям. Прошу прощения, центурион, если мои скромные амбиции чем-то тебя задели. Я не хотел никого оскорбить.

– Коли так, ладно. Замнем это дело, – кивнул Макрон.

– А что касается твоего ожерелья… – просиял Диомед.

– Грек, если ты еще раз заикнешься о нем, клянусь, я…

– Центурион Макрон! – рявкнул Гортензий.

Макрон моментально отвернулся от Диомеда и вытянулся в струну.

– Командир?

– Кончай разговоры и построй своих людей. То же самое относится и к остальным – мы выступаем.

Пока центурионы, выкрикивая приказы, спешили к своим подразделениям, деревенские жители мигом загрузили окороками одну из провиантских подвод. Как только колонна была построена, Гортензий взмахом руки послал вперед конников, затем дал знак начинать движение остальным.

Лица вышедших проводить солдат атребатов подернулись грустью. Какое-то время они пребывали в спокойствии, а теперь их начинал когтить страх. Перспектива остаться опять без защиты не радовала никого, и долго крепившийся староста в конце концов подбежал к Диомеду, очевидно упрашивая того убедить римлян остаться. Однако у грека были свои резоны не вмешиваться ни во что. Он вежливо, но твердо отстранил старика и поспешил примкнуть к уходящим легионерам. Когда Шестая центурия, осуществлявшая тыловое прикрытие марша, покидала пределы деревни, Катон ощутил жгучий стыд. Ему казалось просто предательством бросать мирных селян на произвол судьбы, в то время как в округе свирепствуют безжалостные друиды и их не менее беспощадные приспешники дуротриги.

– Командир?

– Да, Катон.

– Неужели мы ничего не можем сделать для этих людей?

– Ничего, – покачал головой Макрон. – Почему ты спросил? Что, по-твоему, мы должны сделать?

– Оставить защиту. Хотя бы центурию, чтобы охранять их.

– Когорта без центурии ослабеет. Да тут и разместиться-то негде. А потом все равно мы не можем оставлять в каждой дыре по отряду. На всех центурий не напасешься.

– Зато у нас есть излишки оружия, – не сдавался Катон. – Мы могли бы выделить им часть арсенала, что валяется в наших фургонах.

– Нет, парень, не могли бы. Нам это все еще может понадобиться, а им в оружии проку нет. Они ведь не обучены с ним обращаться. А теперь закрой рот и не сбивайся с дыхания. Впереди долгий путь.

– Есть, командир, – тихонько ответил Катон, пряча глаза от хмурых селян, понуро замерших под покосившимся частоколом.

Весь остаток дня Четвертая когорта брела по разбитой дороге, ведущей на юг, к морю, к маленькому торговому поселению, стоявшему близ большой естественной гавани. Диомед хорошо знал те места. Ведь именно там он многие годы назад впервые ступил на британскую землю и принял участие в строительстве небольшого форта. Форт этот, нареченный Новиомагом, постепенно разросся и стал его домом, превратившись в уютный, хорошо обустроенный городок, дававший приют купцам разных стран. Некоторые из них, так же как Диомед, оседали там, обзаводились семьями и друзьями. Переселенцев становилось все больше, жизнь городка текла мирно, и вплоть до недавнего времени, по словам грека, приезжие и туземцы прекрасно ладили между собой. Но в последние месяцы цепь печальных событий внесла в мирную жизнь перемены. Атребаты стали коситься на чужаков, возможно небезосновательно полагая, что их присутствие злит друидов, чем навлекает бедствия на коренных жителей края. Однако дни шли, шла своим чередом и торговля. Новиомаг никаким нападениям не подвергался. И Диомед понемногу уверился, что семье его там ничего не грозит.

Когорта шагала под серыми, низко нависающими облаками, сквозь которые едва пробивалось заходящее солнце, а когда уже стали сгущаться вечерние тени, впереди вдруг послышался крик. Усталые люди подняли опущенные к земле головы, чтобы посмотреть, что случилось. Горстка конных разведчиков галопом спускалась с холма. Старший центурион, звучный голос которого с легкостью докатился до конца колонны, приказал всем остановиться.

– Дело неладно, – тихонько промолвил Макрон, глядя, как всадники обступают Гортензия.

Выслушав разведчиков, командир когорты кивнул и повернулся к колонне:

– Командиры, ко мне!

Катон спустил с плеча вещмешок, положил его на обочину и припустил трусцой за Макроном, ощущая хребтом неприятную дрожь.

Когда весь командирский состав сбился в плотную группу, Гортензий коротко обрисовал ситуацию:

– На Новиомаг напали. То, во что он теперь превратился, находится за тем холмом. – Резким жестом центурион показал за каким. – Разведчики нигде никого не заметили, так что, похоже, всех горожан или увели, или перебили.

Катон бросил взгляд на Диомеда, стоявшего чуть в стороне. Тот, насупившись и стиснув зубы, смотрел себе под ноги. Похоже, грек с трудом сдерживал слезы. Со смешанным чувством сострадания и смущения, что ему довелось стать невольным свидетелем чужого отчаяния, Катон отвернулся и снова уставился на Гортензия, который без тени волнения продолжал сыпать приказами.

– Когорта разворачивается под гребнем холма, затем переваливает через него и в боевом порядке подходит к селению. На ближних подступах строй останавливается, внутрь входит Шестая центурия.

Он повернулся к Макрону:

– Оглядишься там и доложишь. Потом я решу, что делать дальше.

– Есть, командир.

– Скоро стемнеет, ребята. Разбить походный лагерь мы не успеем, и поэтому нам придется, насколько возможно, подлатать те заборчики, что там найдутся, и за ними скоротать эту ночь. Если вопросов нет, выполняйте.

Командиры вернулись к своим солдатам, зазвучали распоряжения. После того как каждая центурия сформировала колонну в два ряда, Гортензий громко отдал приказ сомкнуться, и все подразделения в соответствии с нумерацией стали пристраиваться одна к другой. Шестая центурия потекла к левому крылу строя, и только тогда Макрон велел всем остановиться, когда первый правофланговый легионер ее поравнялся с уже занявшим свое место первым левофланговым легионером из Пятой. Ряды подтянулись, по ним пролетел приказ «шагом марш». Сомкнутая когорта поднялась по пологому склону, перешла через гребень, и солдатским взорам открылось серое неспокойное море с просторной, защищенной от штормов гаванью и широким, уходящим вглубь суши каналом, чью поверхность то и дело тревожили порывы крепнувшего ветра. Кораблей в гавани не было. Лишь на прибрежном песке дыбились корпуса нескольких вытащенных из воды барок. Городок пока прятался среди скал. Когда когорта спустилась ниже, показался и он. Вернее, то, что от него осталось.

Налетчики основательно потрудились и уничтожили все, что могли. Дома и амбары сожгли подчистую, и теперь улицы окаймляли обугленные развалины. Большую часть кольев оборонительного палисада выдернули и сбросили в ров. Отсутствие какого-либо дымка говорило, что дуротриги здесь побывали не меньше чем дня три назад. Среди руин не просматривалось никакого движения. Угрюмую тишину нарушало лишь хриплое карканье воронов, несшееся из ближней рощи. С обоих флангов от внезапного нападения когорту оберегали кавалеристы.

Хорошо подогнанное снаряжение спускавшихся к пепелищу легионеров если и звякало, то еле слышно, но Катону и эти звуки казались громовыми, отдающимися в ушах. Стараясь не сбиться с ноги, что при его широком шаге было не очень-то просто, он одновременно обводил взглядом окрестности, высматривая засаду. Смеркалось, зимний ландшафт наполнялся тенями, каждая таила угрозу, и рука юноши крепче сжимала ремень щита.

– Стой!

Гортензию пришлось напрячь голос. Ветер усиливался, относил слова в сторону. Когорта на два счета остановилась.

– Поклажу снять!

Легионеры с большим облегчением освободились от заплечных мешков. Теперь, ничем не обремененные, кроме щитов и копий, они были готовы сразиться с врагом.

– Шестая центурия, вперед!

– Вперед! – повторил приказ Макрон, и его люди, покинув общий строй, двинулись к городку.

Сердце Катона отчаянно заколотилось, нервная дрожь волнами проходила по всему его телу, казалось, в нем, пульсируя, нагнеталась энергия, готовая в любой миг разрядиться. Сразу за рвом Макрон всех остановил.

– Катон!

– Да, командир!

– Ты возьмешь пять своих отделений и войдешь через главные ворота. Я с остальными зайду в город с моря. Встретимся где-нибудь в центре.

– Да, командир, – ответил Катон, но неожиданно зашевелившийся в животе холодок заставил его добавить не по уставу: – Будь осторожнее!

Макрон приостановился и пренебрежительно бросил:

– Уж я постараюсь не оцарапаться, оптион. Но вообще-то, здесь тихо. Если где что-то и копошится, так это духи погибших. Не дрейфь, паренек.

Катон, вспыхнув, отсалютовал и обернулся к центурии:

– Отделения с первого по пятое – за мной!

Больше не мешкая и бурча под нос что-то злобное, он размашисто зашагал к главному въезду в город. Спохватившиеся солдаты заторопились, нагоняя его по сплошь испещренной ухабами и колдобинами дороге. Створки больших городских ворот были сорваны с петель и разбиты. Чтобы проникнуть в Новиомаг, пришлось перебираться через груду обломков. Вправо и влево от врытых в землю массивных столбов расходились оборонительные траншеи с невысокими насыпными валами и частично обрушенным частоколом. Легионеры молча следовали за своим оптионом, настороженно озираясь и вслушиваясь в каждый звук. Враг мог подстерегать где угодно.

Все вокруг говорило о том, что городок подвергся полному и опустошительному разгрому. Всюду валялись какие-то черепки, тряпки, осколки, клочья одежды, образуя порой целые кучи никуда не годного хлама, в какой был превращен вытащенный из домов скарб. Когда солдаты развернулись в две линии, Катон огляделся по сторонам, но нигде никаких трупов, к своему удивлению, не обнаружил. Как и наличия какой-либо живности. Зловещее безмолвие, и ни малейшего шевеления. Лишь ветерок то здесь, то там своевольно вздымал смерчики пепла.

– Распределиться и обыскать все кварталы! – распорядился Катон и махнул рукой своим людям. – Ищите с тщанием, должен же был тут хоть кто-нибудь уцелеть. Место сбора – центральная площадь. О результатах доложите по прибытии!

С оружием наготове легионеры разбрелись по пожарищу, опасливо вороша древками пик подозрительные скопления обгорелого хлама. Катон с минуту за ними понаблюдал и медленно двинулся по усеянной пеплом и всяческим мусором главной улице Новиомага. Отсутствие признаков хоть какой-то борьбы внушало тревогу. Направляясь к разграбленному форту, он мысленно представлял себе картины ужасной резни, с жуткими свидетельствами которой ему предстояло столкнуться. Однако реальность, не содержавшая на то и намека, была еще хуже, так как распаляла воображение и пробуждала дурные предчувствия. В конце концов юноша выбранил свою мнительность. Возможно, атака была неожиданной, городок захватили без боя, а скот и жителей увели как добычу. Это самое вероятное объяснение, убеждал он себя.

– Оптион! – позвал его кто-то. – Сюда!

Катон побежал на голос. Близ полуразрушенной каменной стенки, ограждавшей загончик для коз, стоял легионер. Он приподнял край лежащей на земле шкуры и указал копьем вниз.

– Там, командир. Посмотри туда.

Катон подошел к нему и заглянул в глубокую яму, прикрытую шкурами и просмоленной парусиной. Примерно десятифутовый в поперечнике схрон был отрыт совсем недавно. Почва по краям его еще осыпалась. Во мраке виднелись груды вяленого и копченого мяса, корзины с зерном и какие-то сундуки. Катон положил свой щит на землю, спустился вниз и открыл крышку ближайшего сундука, как оказалось наполненного серебряными и бронзовыми кельтскими украшениями. Взяв зеркальце, юноша повертел его в руках, восхищаясь изящной спиралевидной оправой, потом положил вещицу на место и стал разглядывать остальное. Искусно исполненные браслеты, ожерелья, кольца, перстни, бусы и кубки вряд ли следовало отнести к обиходному имуществу горожан. Скорей, это все был товар, приобретенный у местных племен и хранившийся на здешних складах в ожидании открытия навигации и последующей переправки на материк для продажи. Судя по всему, разграбив склады, дуротриги решили припрятать трофеи, чтобы забрать их на обратном пути, возвращаясь из рейда по стране атребатов.

Сообразив это, Катон захлопнул крышку сундука и выбрался из ямы.

– Найди остальных, – сказал он солдату, – и как можно скорее веди к месту сбора. Я пошел к центуриону. Выполняй!

Услышав вдали зычный голос Макрона, Катон торопливо двинулся в том направлении, лавируя среди обгорелых развалин, где уцелели лишь самые толстые бревна. Через какое-то время, обогнув пару покрытых копотью каменных стен, он вышел к городской площади. Макрон с несколькими легионерами находился там. Он стоял возле невысокого сооружения, походившего на обнесенный каменным парапетом колодец. Будучи около шести локтей в поперечнике, этот колодец прятался под конической формы навесом из шкур, который грабители почему-то не тронули. Не сожгли, хотя все вокруг было сожжено, и даже не опрокинули, в чем тоже улавливалась какая-то странность.

– Командир! – крикнул Катон еще издали.

Макрон поднял голову, он был чем-то расстроен. Завидев юношу, центурион выпятил подбородок и зашагал к своему оптиону.

– Нашел что-нибудь?

– Нашел, командир!

Катон, докладывая, едва сдерживал возбуждение:

– Неподалеку от главных ворот обнаружена яма, наполненная награбленным добром. Должно быть, дуротриги снесли туда всю добычу и собираются за ней вернуться. Командир, у нас есть шанс устроить засаду!

Макрон хмуро кивнул. Похоже, столь радужная перспектива его особо не взволновала.

– Понятно, – бесцветным голосом произнес он.

Только теперь Катон, бодро отбарабанивший заранее заготовленную тираду, заметил, что центурион не в себе.

– Что стряслось, командир?

Макрон сглотнул:

– А мертвые тела ты видел?

– Тела? Нет, командир. Нигде. Как ни странно.

– Да. – Макрон поджал губы и ткнул пальцем в сторону колодца. – Тогда, думаю, они все там.

Глава 10

В убывающем вечернем свете тускло обрисовывался силуэт центуриона Гортензия, склонившегося над колодцем. Макрон и все остальные предпочитали держаться поодаль от незримо роящихся в воздухе духов. Диомед сидел один, прислонившись спиной к почерневшей стене разрушенного строения и уронив голову на руки.

– Грек у нас что-то совсем никакой, – промолвил Фигул.

Катон с Макроном переглянулись. В глазах обоих опять всплыла груда искалеченных, изрубленных тел, почти доверху заполнявших колодец. С учетом густой заселенности городка туда, видимо, были сброшены сотни людей и, что уж совсем поражало, животных. Налетчики не пощадили не только женщин с детьми, но и собак и овец, ясно давая понять британскому миру, какая страшная участь ждет тех, кто примет сторону Рима. Молодой оптион никак не мог отойти от шока. Перед его внутренним взором все еще стояло искаженное личико совсем маленького светловолосого мальчика, почти младенца, валявшегося на вершине кровавой горы. В голубых глазенках застыл смертельный ужас, в открытом ротике поблескивали крохотные белые зубки, на домотканой, пробитой ударом копья рубашонке темнели пятна засохшей крови. Увидев это, Катон отпрянул от превращенного в могильник колодца, сложился вдвое, и его вырвало желчью.

Теперь, получасом позже, юноша ощущал холод, усталость и ту глубокую душевную муку, какая обычно охватывает людей, впервые столкнувшихся с крайними проявлениями жестокости жизни. Однако Катон уже второй год служил под сенью орлов, находясь в постоянном соседстве с насильственной смертью. И эта суровая служба закалила его в большей степени, нежели можно было помыслить, но все же кровавая бойня, учиненная друидами Темной Луны, ввергла его в пучины отчаяния. А следом за этим чувством пришли и другие. В нем медленно поднималась, ища выхода, дикая ярость, а душу жгло страстное желание отомстить бешеным в своей кровожадности дикарям за их непомерные злодеяния.

Личико мальчика снова мелькнуло в его мозгу, и рука юноши, лежавшая на рукояти меча, непроизвольно сжалась. Те же друиды удерживали сейчас римскую семью и, несомненно, собирались подвергнуть ее не менее жуткой расправе.

Макрон заметил это движение. В какой-то момент он чуть было даже не положил по-отечески руку на плечо своего оптиона, чтобы ободрить и успокоить его. Центурион уже привык к юноше как к некоей своей неотъемлемой части и порой забывал, что тот пока слишком молод для отстраненного восприятия некоторых неприглядных сторон нелегкой воинской жизни. По чести говоря, еще год назад вообще трудно было поверить, что долговязый неженка книжник, явившийся вместе с другими зелеными новобранцами в Германию наводить на тамошних варваров страх, продержится в армии хотя бы с неделю, а вот, поди ж ты, сейчас это совершенно другой человек. Какой-никакой, но он все-таки командир, побывавший в боях, отмеченный шрамами и, вон, гляди, наградой за доблесть, плюс к тому паренек не только отважен, но и неглуп. Такой может пойти далеко, если, конечно, превратности службы не сведут его раньше в могилу. Правда, воспитание у него подгуляло: дурачок рос во дворце. Он и по сей день склонен к своему книгочейству, но вот чего Макрон и вовсе уж не мог понять – к какому-то болезненному самоедству. Вечно что-то обдумывает, переживает по пустякам, опутывает себя клубком каких-то заумных соображений. Нет, думать вредно, тут не о чем говорить.

Макрон пожал плечами. А ведь стоит юнцу стать маленько попроще, мигом бы упростилась и вся его жизнь. Сам Макрон не считает нужным копаться в себе. Это лишь путает человека, мешает ему делать дело. Столь бессмысленное занятие лучше оставить на долю бездельников, расплодившихся в Риме. И чем скорее Катон это уразумеет, тем будет лучше для него самого.

Фигул все поглядывал в сторону Диомеда, чье поведение, видимо, возмущало его. Ну можно ли так бесстыдно выставлять напоказ свои чувства?

– Ох, уж эти мне греки! Готовы из всего сделать драму. Слишком много трагедий идет в их театрах. А комедий практически нет, вот в чем закавыка.

– Этот человек лишился семьи, – тихо произнес Макрон. – Так что, будь добр, заткнись, пока тебя не заткнули.

– Слушаюсь, командир.

Фигул выждал с минуту, а потом с независимым видом потопал в другой конец площади. Может, там сыщется, с кем поболтать. Пока центурия ожидает приказов, надо же чем-то заняться.

Решив, что увиденного достаточно, Гортензий деловито направился к Макрону:

– Кровавое дело.

– Так и есть, командир.

– Пожалуй, правильней всего будет засыпать и заровнять эту яму. Вместе с телами. У нас все равно нет времени похоронить их, как положено. Да и не знаю я, как это положено по местным обрядам.

– Можно спросить Диомеда, – предложил Макрон. – Он наверняка знает.

Они оба повернулись и посмотрели на грека. Тот, подняв голову, не сводил глаз с колодца. Черты лица его были искажены, губы дрожали.

– По-моему, сейчас не стоит, – решил Гортензий. – По крайней мере, лучше повременить. Я присмотрю за ним, а ты займись ямой.

Макрон кивнул, но тут ему в голову пришла еще одна мысль.

– А что делать с грудой добра, найденного моим оптионом?

– А что тут делать?

Катон с удивлением поднял глаза на старшего офицера, даже не давшего себе труда призадуматься, что может значить такая находка. Но прежде чем он успел выразить свое изумление вслух, Макрон опять подал голос:

– Оптион утверждает, что налетчики непременно вернутся сюда за добычей.

– Утверждает?

Гортензий сердито воззрился на сопляка, осмелившегося вообразить, что он может проникать своим скудным умишком в самые сокровенные планы врага.

– Иначе, командир, какой им смысл прятать награбленное в одном месте?

– Кто знает? Может быть, это своего рода приношение здешним богам?

– Я так не думаю, – спокойно ответил Катон.

Гортензий нахмурился.

– Если тебе есть что сказать, то говори ясней, оптион, – резко заявил он.

– Слушаюсь, командир.

Катон вытянул руки по швам и задрал подбородок.

– Это всего лишь предположение, командир. Но, на мой взгляд, грабители оставили здесь добычу, чтобы не отягощать себя в рейде. Ведь ничто не мешает им забрать ее на обратном пути. Вот и все, командир. Остается добавить, что их появления следует ждать в любой миг.

– В любой миг? – насмешливо повторил Гортензий. – Что-то я в том сомневаюсь. Ежели котелки их вождей хотя бы чуточку варят, они давно уже благополучно убрались туда, откуда пришли.

– Командир, все бывает; может, малый и прав, – заметил Макрон. – В любом случае поставить дозорных на какую-нибудь высотку, думаю, не помешает.

– Макрон, я не вчера родился. Об этом уже позаботились. Подступы к поселению патрулируют верховые. Если кто-то объявится, его заметят задолго до того, как он к нам подберется. Правда, я лично никаких визитеров не жду.

Не успел он договорить, как в сумерках послышался стук копыт. Римляне обернулись, и в следующее мгновение на площадь галопом вылетел всадник. Он резко осадил коня, спешился и огляделся:

– Где старший центурион?

– Здесь я. Докладывай!

Разведчик подбежал, отдал честь и перевел дух.

– Командир, там какие-то люди. В двух милях отсюда. Они приближаются.

– Откуда?

Патрульный повернулся и указал на впадину между двумя холмами, куда уводила петлявшая вдоль побережья тропа.

– Сколько их?

– Две сотни; может быть, больше.

– Ладно. Что предпринял твой декурион?

– Отвел отряд за деревья. Двое спешились и следят за колонной.

– Хорошо.

Гортензий удовлетворенно кивнул и отпустил кавалериста.

– Езжай обратно. Скажи декуриону, чтобы оставался в укрытии. Чуть позже я пришлю к нему вестового.

Разведчик побежал к своей лошади. Гортензий, осклабившись, повернулся к Макрону с Катоном.

– Что ж, молодой оптион. Возможно, выйдет по-твоему. И если оно действительно так, этим друидам и их приспешникам предстоит здорово удивиться.

Глава 11

– А вот для разнообразия и снежок, – проворчал Катон, покосившись на ночное небо.

Холодный ветер принес наконец с моря массы порхающих белых хлопьев, которые дружно посыпались на легионеров Четвертой когорты, затаившихся среди руин разоренного городка. Пожар уничтожил весь снежный покров, а несколько ясных дней подсушили раскисшую землю, но теперь зима опять брала свое, понемногу отбеливая округу, а заодно щиты и плащи зябко ежившихся солдат.

– Вряд ли это надолго, командир, – прошептал Фигул. – Взгляни-ка.

Он указал на быстро светлеющий край темной тучи, из-за которой вынырнул полумесяц, а за ним стайка игриво мерцающих звезд.

Время, казалось, остановилось, что дополнительно взвинчивало людей, подстерегавших варваров, возвращавшихся из набега. Шестая центурия рассредоточилась вокруг главной площади Новиомага. Заняв позицию за каменной полуразрушенной стеной, Катон не мог видеть всех своих солдат, но он физически ощущал их присутствие, их живое тепло, а вот от колодца тянуло лишь смертью. Образ убитого мальчика опять встал перед ним, и жажда отомстить дикарям за эту загубленную невинную жизнь вспыхнула в нем с новой силой.

– Да где же эти долбаные подонки? – пробормотал он и прикусил язык, сердясь на себя за допущенную оплошность.

Все его люди, кроме разве что Фигула, хранили каменное молчание, повинуясь приказу. В большинстве своем это были закаленные ветераны, взятые во Второй легион прошлой осенью после тяжелых потерь. Веспасиану тогда посчастливилось отобрать их из первой волны пополнения, прибывшего с континента.

– Я схожу посмотрю, командир? – встрепенулся Фигул.

– Стой, – шикнул Катон. – Сиди, мать твою, смирно. Ни звука больше.

– Есть, командир. Прошу прощения, командир.

Нет, вот ведь олух! Катон сокрушенно покачал головой. Дай ему волю, и он, на хрен, загубит весь разработанный Гортензием план.

А план, кстати, довольно неплох. Старик даром что туповат, но в стратегии смыслит. Двум центуриям он велел затаиться в развалинах, а остальные четыре распределил по траншеям за стенами городка, чтобы в нужный момент замкнуть кольцо вокруг варваров, угодивших в ловушку. Конница укрылась в ближнем лесу с приказом прятаться там до сигнала.

Предполагается, что верховые будут преследовать и рубить тех врагов, которым удастся вырваться из кольца, хотя Катон, например, намеревался приложить все усилия, чтобы таких ловкачей среди бриттов не оказалось.

Обугленные руины уже заносило снежком, и его первозданная белизна внезапно напомнила юноше о Лавинии. От нее тоже всегда веяло искрящейся, праздничной свежестью, особенно в дни их первых встреч. Правда, через мгновение этот образ сменила ужасная картина жуткой гибели девушки. Катон поспешил прогнать это видение, а чтобы оно не вернулось, решил срочно занять свои мысли чем-то другим. Чем угодно. Он весьма удивился, вдруг осознав, что думает о Боадике. О ее живости, прямоте и раскованности, о манере смотреть, насмешливо изогнув одну бровь. Эту плутовку не портила даже горячность. Оптион улыбнулся. На душе его вроде бы стало теплей.

– Командир, – свистящим шепотом произнес Фигул, привставая.

Остальные легионеры возмущенно воззрились на новобранца.

– Что?! – Катон ошарашенно завертел головой. – Я ведь велел тебе держать язык за зубами.

– Там что-то происходит!

Фигул ткнул пальцем в ночь.

– Заткнись! – прорычал Катон сквозь зубы и для вящей убедительности погрозил олуху кулаком. – Сядь!

Фигул послушно присел на корточки, а Катон с величайшей осторожностью высунулся из-за укрытия и напряг зрение, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в ночном мраке. Заунывный стон ветра в руинах и снегопад гасили все сторонние звуки, и потому юноша увидел врага раньше, чем о его приближении сообщил ему слух.

Темные очертания дальних развалин заколебались, между ними появилась какая-то тень. Всадник. На краю площади тень остановилась и замерла, словно принюхиваясь. Наконец конь заржал и взрыл снег копытом. Прищелкнув языком, бритт направил животное дальше, к колодцу. Темная фигура медленно двигалась сквозь снежную круговерть, и у Катона создалось ощущение, что всадник видит его. Катон пригнулся, но продолжал наблюдать за всадником. Варвар доехал до колодца и остановился, похоже намереваясь заглянуть в черное жерло. Рука Катона судорожно стиснула рукоять меча, но он сумел справиться с почти непреодолимым желанием выхватить клинок из ножен и заставил себя ослабить хватку. Легионеры вокруг него были так же напряжены. Любое неосторожное действие командира могло быть расценено ими как знак ринуться в бой. Между тем следовало дождаться сигнала трубы. Гортензий, устроивший наблюдательный пункт на вершине расположенного по соседству с Новиомагом кургана, велит горнисту протрубить лишь тогда, когда все варвары въедут в селение, до того же момента ни один римлянин не имел права сдвинуться с места.

Все о том знали, однако Катон еще раз обернулся к солдатам и жестом, без слов, велел тем сидеть, как сидят. Они и сидели, но позы их явственно говорили, насколько обрыдло им терпеливое ожидание. Напряженность росла.

Бритт, по-прежнему не слезая с коня, небрежно наклонился над колодцем, отхаркнул мокроту и сплюнул. Катон стиснул зубы. Холодная ненависть, переполнявшая все его существо, мгновенно преобразовалась в жгучую ярость. Кровь в жилах юноши закипела, но он подавил и этот порыв, сжав кулаки до боли в ладонях, причиненной впившимися в них ногтями. Дуротриг, видимо, удовлетворился осмотром и, решив, что опасности нигде нет, развернул коня и рысцой поскакал через площадь к воротам. Катон обернулся к легионерам.

– Сигнал вот-вот прозвучит, – сказал он негромко. – Как только разведчик доложит своим, что все тут спокойно, друиды и дуротриги войдут в городок. Им надо, во-первых, забрать награбленное, а во-вторых, провести где-то ночь. Варвары тоже люди и нуждаются в отдыхе. Усталость притупит их бдительность.

Катон обнажил свой меч.

– Помните, парни…

Ветераны переглянулись. Дожили, их называет парнями какой-то сопляк. Но дисциплина, въевшаяся в плоть служак, погасила волну недовольства. Катон досадливо хмыкнул и резко втянул в себя воздух.

– Помните, действовать надо стремительно, но с умом. Нам вроде надо бы захватить пару пленных, но ради этого зря не рискуйте. Вам ведь известно, как любит центурион наш писать похоронки. Тот, кто позволит себя укокошить, будет иметь дело с ним.

Эти слова возымели эффект: люди заулыбались, и нервная напряженность ослабла.

– Итак, слушай мою команду. Встать. Изготовиться к бою!

В косых снежных промельках замаячили темные силуэты. Люди поднимались на ноги и замирали, настороженно вслушиваясь в завывания ветра, которые порой так усиливались, что вполне могли заглушить желанный сигнал. Однако труба все молчала, зато на площадь уже вступил первый бритт. За ним появился второй, потом третий, четвертый. Уставшие после дневной тряски в седлах дикари спешились и вели коней в поводу. Они один за одним выныривали из темноты и скапливались у колодца. Их прямо на глазах становилось все больше, а дикари шли и шли. Кони грызли удила, били копытами, и этот шум, мешавшийся с добродушным гомоном разрастающейся толпы, казался невероятно громким после безмолвия, еще с минуту назад безраздельно царившего в разоренном городе. Катон нервничал. Он боялся, что пение горна и впрямь не пробьется сквозь звуковую завесу, к тому же для снедающего его беспокойства имелся и более веский резон. Если Гортензий промедлит с ударом, дикарей тут накопится столько, что Шестая центурия по сравнению с ними окажется в меньшинстве и ей придется нелегко.

Тут над шевелящейся людской массой пронеслись отрывистые гортанные фразы. Какой-то не соизволивший спешиться всадник грудью коня проложил себе путь в центр толпы и принялся хриплым голосом отдавать приказания. Бритты мигом умолкли, превратившись из улыбчивых беззаботных любителей посудачить в суровых, готовых к повиновению воинов. Кто-то из них спешно занялся лошадьми, остальные образовали подобие строя. К крайней досаде молодого Катона, самый удобный момент для атаки мог вот-вот кануть в небытие. Если Гортензий немедленно не спохватится и не велит трубачу дунуть в долбаный горн, долбаный враг соберется настолько, что будет в состоянии изрядно охладить пыл подстерегающих его римлян.

Проклиная задержку, Катон не сразу заметил, что прямо к нему шагает какой-то дикарь, на ходу раздвигающий полы своего темного одеяния. Юноша быстро пригнулся, с тревогой поглядывая на излом каменной кладки, смутно темневший над его головой. Бритт приблизился, встал совсем рядом, и слуха оптиона достиг звук бьющей в стену струи. Щедро оросив развалины, варвар испустил блаженный вздох. Кто-то окликнул его, и дикарь, рассмеявшись, повернулся, чтобы ответить на шутку, но при этом задел верхний край полуразрушенной кладки локтем, сбив с нее пару камней. Самый большой из них нависал над Катоном и, падая, стукнулся о его шлем.

Послышался глухой металлический звук. Катон даже не пробовал увернуться. Он инстинктивно присел еще ниже, и камень, отскочив, упал в снег. Над стеной показалась голова бритта, чье внимание привлек странный звук. Юноша затаил дыхание, надеясь, что тот в темноте ничего не увидит, однако воин-дуротриг шумно втянул в себя воздух, и его крик, обращенный к товарищам, расколол ночь, заглушая все прочие звуки. Засада была раскрыта.

– Вперед, ребята! – взревел Катон. – В атаку! Круши их!

Вскочив на ноги, он вонзил свой короткий меч в едва различимое во тьме лицо бритта. Тут же в плечо его вошла боль отдачи, а в уши – пронзительный вопль.

– Копья готовь! – прозвучал где-то неподалеку громовой голос Макрона. – Все разом!

Из окружавших дуротригов руин выступили темные фигуры легионеров.

– Бросай! – рявкнул Макрон, и солдаты с натужным хеканьем метнули свои остро отточенные копья в плотную вражескую массу.

Целиться не было необходимости. На таком расстоянии и при такой людской скученности каждое острие нашло жертву.

В следующий миг ночь огласилась воплями, стонами и диким ржанием лошадей, тоже попавших под смертоносный град копий. Люди Катона перескочили через завал и, обнажив мечи, приготовились к рукопашному бою.

– Держитесь вместе! Не давайте себя растащить! – крикнул Катон, беспокоясь о том, как бы в такой суматохе и темноте бойцы не принялись крушить своих вместо бриттов.

Он не сомневался, что слова его будут приняты к сведению. Годы муштры и боевой практики выковывали из римлян солдат, управляемых в любых обстоятельствах. Правда, римская тактика не очень-то жаловала ночные сражения, но в данном случае представлялась редкостная возможность захватить врага врасплох. Против этого искушения не смог устоять даже Гортензий, центурион старого склада, самый консервативный из всех известных Катону служак.

– Сомкнуть ряды! – выкрикнул Макрон. И этот приказ был повторен всеми командирами отделений.

Атаковавшие бриттов со всех сторон разрозненные группы легионеров стали сближаться, образуя кольцо. Римляне надвигались, сплотив щиты и разя колющими ударами коротких мечей всех врагов подряд. Порыв ветра бросил в лицо Катона рой снежных хлопьев, на миг ослепив его, и этого мига хватило, чтобы перед ним выросла чья-то огромная тень. Чужие пальцы вцепились в край щита прямо под носом оторопевшего оптиона, затем последовал резкий рывок. Катон инстинктивно выбросил руку со щитом вперед, вложив в этот толчок весь свой вес. Бритт продолжал цепляться за щит, в результате чего нижний угол того развернулся. Удар пришелся варвару между ног. Он со стоном выпустил щит и начал складываться вдвое. Катон, ускоряя этот процесс, пару раз саданул его рукоятью меча по затылку.

Переступив через обмякшее тело, молодой оптион огляделся по сторонам, желая убедиться, что солдаты все еще рядом. Легионеры, укрываясь за темными прямоугольниками щитов, стеной напирали на плотную массу бриттов. Те бились отчаянно, однако в неимоверной скученности и толчее им мешали как следует развернуться тела раненых и убитых товарищей. Высоченные копья варваров бестолково мотались над их головами. От длинных тяжелых мечей тоже не было проку. Немногие, кому удавалось протиснуться сквозь толпу, пытались прорвать кольцо римских щитов, но находили лишь гибель. Легионеры действовали с холодной, беспощадной слаженностью, неуклонно продвигаясь вперед и круша на своем пути все и вся.

И тут над постепенно наполнившей ночь какофонией боя, состоявшей из брани, воплей, ржания, лязга и грохота, запоздало пропел медный горн. Гортензий наконец подал сигнал к общей атаке. Чтобы хоть как-то использовать то, что осталось от элемента внезапности, старый воитель бросил своих людей на хвост варварской, втягивавшейся в поселок колонны. Заслышав грянувший отовсюду боевой клич, колонна остановилась. Дикари слишком опешили, чтобы хоть что-либо предпринять. Четыре центурии выскочили из траншей и по ровному белому снегу устремились в атаку. Прежде чем предводители дуротригов успели опомниться и организовать оборону, их воинов уже разили мечи.

Горн воодушевил Шестую центурию, и она с усиленной энергией продолжила истребление попавшего в западню неприятеля. Возле колодца уже шла настоящая бойня. Катон по самую рукоять всадил клинок в грудь очередного врага. Чтобы высвободить меч, ему пришлось наступить сапогом на упавшее тело. Юноша с надсадным хрипом дернул меч на себя и, подняв глаза, едва успел податься назад, чтобы не угодить под копыта безумно ржавшего жеребца, перепуганного людскими криками и звоном оружия. Всаднику приходилось трудно: он одновременно пытался усмирить обезумевшее животное, орудовал мечом и скликал своих воинов, очевидно намереваясь с их помощью пробить брешь в рядах римлян. Вперив взгляд в Катона, бритт замахнулся тяжелым клинком. Оптион вскинул щит и упал на колено.

Мощный удар развалил бы и дерево, и металл сверху донизу, но длинное лезвие не смогло разрубить утолщения в центре щита. Клинок застрял в нем; и когда всадник потянул меч на себя, вместе с ним дернулся и Катон, крепко державшийся за ремни, прикрученные к внутренним скобам. Со злобным рычанием воин попробовал лягнуть Катона каблуком и едва не сбил с его головы шлем. Катон, невзирая на звон в ушах, ткнул своим коротким мечом врага в ногу.

Бритт взвыл от ярости и вздыбил коня, чтобы растоптать дерзкого чужеземца. Катон, и дома-то не питавший особой любви к лошадям, а в армии, как любой пехотинец, старавшийся обходить их, лишь чудом сумел увернуться от смертоносных копыт, однако сзади напирали легионеры, и пути к отступлению у него не было. Он рванулся всем телом и повис на крепежных ремнях: раздался треск, римский щит и меч бритта разъединились. Всадник резко натянул поводья, конь опять вскинул копыта, и оптион, прикрываясь наполовину разрубленным щитом, метнулся под лошадиное брюхо, в которое и вонзил свой клинок.

Конь дико заржал, вздыбился и упал, подмяв своего седока. Выбраться из-под смертельно раненного животного бритт не успел: подскочивший легионер прикончил его точным ударом в горло.

– Фигул! Займись также и лошадью! – велел лежащий на лопатках Катон, с опаской глядя на бешено молотившие воздух копыта.

Молодой солдат метнулся к конской морде и быстрым взмахом меча вскрыл артерию. Катон стремительно вскочил на ноги и завертел головой в поисках новых врагов, но таковых не нашлось. Почти все бритты были мертвы, а несколько стонущих раненых не представляли угрозы, тем более что ими уже занимались те, кому не терпелось положить конец их мучениям. Немногие ускользнувшие дикари петляли среди развалин, спасаясь от беспощадных клинков.

Легионеры, сами потрясенные стремительностью своих действий, еще не отошли от напряжения схватки и озирались, готовые опять ринуться в бой.

– Шестая центурия! Стройся!

Катон увидел шагающую по усеянной трупами площади приземистую фигуру.

– Давайте, ребята! Тут вам не долбаные учения, поживей!

Хорошо вымуштрованные солдаты стряхнули растерянность и потянулись к своему командиру, образовав на снегу темный прямоугольник. Первым делом Макрон оценил их численность и, убедившись, что центурия не понесла невозвратных потерь, удовлетворенно кивнул. Атака была столь внезапной, что бритты успели ранить лишь некоторых из нападавших, причем не так тяжело, чтобы те не могли стоять на ногах.

Когда Катон занял свое место перед первой шеренгой, центурион кивнул ему и спросил:

– Все в порядке, оптион?

Катон, тяжело дыша, кивнул в ответ.

– Тогда пошли к воротам, ребята! – крикнул Макрон. Он похлопал Фигула по плечу. – И не жалейте лошадок!

Глава 12

Снежные хлопья мягко клубились над строем легионеров, шагавших по главной улице Новиомага туда, откуда неслись приглушенные звуки боя. Катон заметил, что ветер слегка поутих. Серебристых просветов в облаках стало больше, звезды и полумесяц то и дело проглядывали сквозь них. Внизу в призрачном, отражавшемся от снежного покрова свечении метались ищущие спасения бритты. На какой-то момент в юноше опять вспыхнула ярость: вдруг кому-то из негодяев удастся удрать. Но, поразмыслив, оптион растворил свое раздражение в мрачной улыбке. Возможно, он далеко не единственный, кто жаждет заставить каждого дикаря заплатить за превращенный в могилу колодец. Возможно, ветераны, идущие рядом, чувствуют то же самое, но относятся к происходящему в более профессиональном ключе. Бой есть бой, и бегущие – лишь его часть. Придет время, и их уничтожат. Или захватят, смотря какой будет приказ.

Главный выезд из городка был перекрыт огромной, беспорядочной массой дуротригов. Некоторые из дикарей и в одиночку, и группами пытались выбраться за частокол, но главной преградой для них являлись не бревна и траншеи, а железная стена поджидавших их римлян.

«Если кто и сбежит, то очень немногие», – с угрюмым удовлетворением подумал оптион.

– Стой! – приказал Макрон. – Вот они, те ребята, которых давно пора бы прикончить. Действуйте, но не слишком усердствуйте. Короче, не подставляйтесь. Развернуть фронт!

Первое отделение остановилось, а все прочие стали пристраиваться к нему, рассредоточиваясь и слева, и справа. Катон, ожидавший дальнейших распоряжений, вдруг заметил, как небольшой отряд дуротригов отделился от общей толпы и заскользил к скоплению полуразрушенных хижин.

– Командир?

– Что такое?

Катон кивком указал на развалины:

– Вон там. Кое-кто норовит затеряться среди тех халуп.

– Вижу. Отвлекаться на них всех мы не станем. Возьмешь половину центурии и разберешься.

– Есть, командир.

– И вот что, Катон. Никакого хренова героизма.

Макрон видел, что творилось с его оптионом после того, как тот заглянул в колодец, и лишний раз намекал чересчур чувствительному юнцу, что чья-то жестокость отнюдь не повод для собственных сумасбродств.

– Быстро разделай их под орех и дуй ко мне.

– Есть, командир.

– Я выступлю первым. Как только прилажусь, можешь действовать.

Катон кивнул.

– Внимание. Все, кто слева, – за мной!

Пять отделений центурии, ведомые выпятившим подбородок Макроном, подняв щиты и держа наготове мечи, устремились к темной шевелящейся массе врагов, и метавшиеся над ней крики ужаса сделались еще громче. Правда, некоторые дуротриги с мужеством отчаяния бросились наперерез наступавшим, дабы, как подобает воинам, встретить смерть в битве. Это им удалось: римляне прошли по их телам, затем раздался глухой стук щитов и лязг мечей. Легионеры Макрона врубились в толпу.

Катон отвернулся и глубоко вдохнул морозный воздух.

– Полусотня, за мной!

Он повел людей в обход побоища по извилистой улочке в ту сторону, где надеялась спрятаться часть отколовшихся от соплеменников дуротригов. Этот квартал городка не так пострадал от огня, как другие, и среди пепелищ вздымались остовы почти целых строений. Кожаные ремни и доспехи поскрипывали на бегу, перекликаясь со скрипом снега под ногами, ладно подвешенное оружие еле слышно позвякивало. Дуротригов нигде не было видно, но следы, ими оставленные, еще не запорошила метель. И тут Катона осенило – беглецы вовсе не паникуют, а целенаправленно стремятся к набитой награбленным яме. Видимо, они решили, воспользовавшись суматохой боя, не только ускользнуть, но и унести награбленное добро.

Там, где узкая улочка делала резкий поворот, Катон вдруг услышал тихий свист рассекаемого сталью воздуха и инстинктивно вскинул вверх щит. Секира с двумя лезвиями отскочила от металлической твердой накладки и с хрустом вошла в голову набегавшего сзади легионера, разрубив тому шлем и череп. Солдат рухнул без крика, обрызгав товарищей мозгами и кровью, а топор по инерции врезался в деревянную, выпиравшую из стены балку и глубоко в ней засел. Выросший над Катоном великан-дуротриг взревел и с шумным вздохом вырвал свое оружие из стены. Катон, не мешкая, ткнул силача мечом в грудь, ощутил в руке боль отдачи, однако бритт, вопреки всем ожиданиям, не повалился наземь, как куль, а издал крик бешеной ярости. Великан выдвинулся из тени, в которой таился, и оказался полностью на виду. Пространство теперь позволяло ему свободно орудовать своей страшной секирой, и он, перехватив поудобнее рукоять, замахнулся, готовый снести голову любому римскому наглецу, дерзнувшему к нему подступиться.

Разъяренный гигант был столь могуч и ужасен, что Катона охватил дикий страх. Его живое воображение мигом нарисовало ему картину того, что с ним станется после удара, сокрушающего и доспехи, и кости. Он понимал, что воин с секирой выигрывает для своих товарищей время, но леденящий ужас сковал его волю. Все в нем тряслось, все вопило: «Спасайся, беги, пусть остальные справляются с этим жутким громилой!» Но следом за этим приступом слабости юношу захлестнула волна нестерпимого отвращения к себе и стыда.

Катон напрягся, внимательно глядя на разящее лезвие, и в нужный миг шагнул в сторону, а когда оно просвистело мимо щита, метнулся вперед и снова вонзил меч в могучего бритта. Тот гневно хрюкнул и тяжеленным кожаным сапожищем пнул римлянина в бедро, не сомневаясь, что сшибет его с ног. Однако оптион устоял и ребром щита ударил великана в лицо, одновременно поворачивая еще не вытащенный из раны клинок в надежде задеть какой-нибудь жизненно важный орган. Кровь, горячая и липкая, полилась по сжимающей меч руке, однако дуротрига не угомонило и это. Взвыв от боли и ярости, он отшвырнул топор и облапил врага. Оптион захрипел – железные пальцы варвара нашли его горло. Выронив меч, юноша вцепился в душившую его ручищу, в то время как подоспевшие легионеры со всех сторон молотили громилу щитами и вонзали в его тушу клинки. Судя по дикому, звериному реву, это занятие не было бесполезным, но боль лишь пуще распаляла неукротимого исполина, и выпускать свою жертву он явно не собирался. Катон был близок к беспамятству и уже полагал, что смерть неминуема, когда хватка ослабла. Голова оптиона шла кругом, а в ушах отдавались глухие удары: римляне рубили и кололи гиганта, как мясники.

Наконец дикарь с утробным стоном осел на колени, выпустившие горло Катона ручищи обвисли. Один из легионеров устало пнул варвара в грудь, и тот, уже мертвый, свалился на окровавленный снег.

– Ты как, оптион?

Катон прислонился к стене развалюхи, жадно хватая ртом воздух, кровь громко пульсировала в его шее. Пытаясь унять головокружение, юноша помотал головой.

– Жить буду, – болезненно прохрипел он. – Продолжаем погоню. Нельзя дать им уйти. Вперед!

Кто-то вложил ему в ладонь рукоять из слоновой кости. Грозный, искусно сработанный и богато отделанный меч – посмертный дар старины Бестии – был опять с ним, и Катон повел свой отряд дальше, хотя, честно говоря, его опять терзал страх. Дикий страх перед новой засадой, и больше всего на свете ему бы хотелось убраться сейчас в арьергард. Однако Катон заставил себя бежать впереди, твердо решив показать своим людям, что ими командует доблестный воин, а не шарахающийся от каждой тени юнец. Правда, эти самые тени казались глубокими провалами, уводящими в царство Плутона, откуда вот-вот могли вырваться невообразимо кошмарные существа.

Но, к его радости, никто больше ниоткуда не выскочил, а улочка свернула прямиком к яме, где грабители схоронили добычу. Яма, впрочем, была подчистую пуста. Поднаторевшие в разбойных делах дуротриги уже успели откинуть шкуры и парусину, выгрести все добро и уйти, но некоторые из них, нагрузившиеся сверх меры, еще возились неподалеку, отстав от тех своих соплеменников, которые алчности предпочли здравый смысл.

– Круши их! – приказал Катон.

Легионеры рванулись вперед вразнобой, не соблюдая никакого порядка. В предстоящей потехе строй был не нужен. С громкими криками: «Слава Августу!» – они обрушились на мародеров, будто на крыс, забравшихся в амбар с зерном.

Солдат, сумевший обогнать всех, настиг дуротрига, волочившего по снегу огромный узел. Бритт почуял неладное, обернулся и вскинул руку, увидев занесенный клинок.

Катон машинально отметил оплошность легионера и отнес ее к упущениям в боевой подготовке. Гладиус – римский короткий меч – не топор и не нож мясника, и хорошо обученный воин, ежели у него имеется выбор, никогда не позволит себе орудовать им как простым тесаком.

Грубая брань сорвалась с губ Катона прежде, чем все это промелькнуло в его голове, и он криво усмехнулся. Кажется, армия сделала-таки свое дело. Превратила сопливого неженку в записного служаку.

Бритт пронзительно вскрикнул, когда римский клинок перешиб ему кость предплечья. Его кисть вмиг обвисла, как хвост рыбешки, сдавленной крепкой рукой рыбака.

– Не руби, а коли! – крикнул Катон, пробегая мимо проштрафившегося бойца.

Легионер виновато кивнул и повернулся к вопящему в ужасе бритту, чтобы прикончить того уже по всем правилам воинского искусства.

Катон миновал еще несколько распростертых на снегу тел. Вокруг валялся высыпавшийся из узлов скарб. Серебряные кубки, блюда, всевозможные драгоценные украшения и – вот неожиданность! – совсем простенькие деревянные и глиняные игрушки. Куклы, фигурки зверей. Наверняка дуротриги прихватывали их, чтобы порадовать свою ребятню. Это соображение поразило Катона. Оказывается, у кровожадных, хладнокровно вырезающих целые поселения и не щадящих даже младенцев убийц тоже имелись собственные детишки, что никак не укладывалось у него в голове.

Оторвав взор от кукол и вскинув глаза, он увидел, как дуротриги, преследуемые утомленными резней римлянами, проскальзывают в проломы ограды, норовя скрыться в холмах, обступающих городок.

Взбежав по крутой, обложенной дерном насыпи к палисаду, Катон окинул взглядом разбегающихся во все стороны дикарей. Хотя их фигуры отчетливо выделялись на белом снегу, в дальнейшем преследовании уже не было смысла. Впрочем, разгоряченные легионеры порывались продолжить погоню.

– Стоять! – рявкнул Катон, несмотря на саднящую боль в горле. – Все назад!

Некоторые солдаты проигнорировали приказ.

– Стоять, кому сказано!

– Командир, – попытался возразить кто-то. – Но они ведь уйдут!

– Я и сам это вижу! – Катон, превозмогая боль, грязно выругался. – Но мы ничего не можем поделать: нам их уже не догнать. Тут вся надежда на кавалерию.

Дисциплина и здравый смысл взяли верх. Тяжело дыша, выпуская изо рта клубы пара, легионеры толпились на валу, сердито глядя, как уцелевшие варвары растворяются в темноте. Катона бил озноб, и не только потому, что наверху гулял свежий ветер. Его трясло от сильного нервного напряжения.

Казалось, прошла целая вечность с того момента, как Шестая центурия кинулась на врага, выскочив из руин, окружавших главную площадь селения. Однако, заставив себя сосредоточиться, Катон понял, что операция никак не могла продолжаться более четверти часа. Со стороны ворот звуков схватки не доносилось, – надо полагать, с варварами разобрались и там. Шустро сработано, ничего не скажешь.

Катону вспомнилось его первое сражение. Тот германский поселок был в чем-то сходен с Новиомагом, только бой там длился полдня и всю ночь. Но битва, долгая ли, короткая ли, есть битва, и в любом случае после ее завершения человека охватывает радостное возбуждение. Даже от одного лишь сознания, что ему удалось уцелеть. А стал ли он опытней или, скажем, мудрей – это дело второе.

Правда, радость юноши несколько умалялась жестокой болью в горле. Чтобы хоть как-то смягчить ее, ему приходилось по-дурацки вытягивать шею. Как ни крути, а этот долбаный великан-дуротриг его чуть было не убил.

Глава 13

Бледно-розовое свечение неба отражалось в снегу, покрывавшем руины, и спросонок могло показаться, что городок сплошь заплыл кровью. Впрочем, Катон не спал, он просто провалялся с часок под плащом, а потом выполз из своего закута размять онемевшие ноги. Видимо, само это место не слишком располагало ко сну, да и ночной холод донимал худосочного, долговязого оптиона куда пуще, чем его более плотных соратников вроде того же Макрона. Тот, как обычно, когда не дежурил, дрых вмертвую, оглашая округу таким мощным храпом, что от него сотрясалась земля.

Когда Катон встал, с его плаща бесшумно осыпался пушистый слой снега. Лениво стряхнув остатки пороши, оптион потянулся, подошел, осторожно ступая по скользким камням, к свернувшемуся калачиком Фигулу и мягко потыкал его носком сапога. Легионер что-то буркнул и отвернулся, пришлось ткнуть его посильнее.

– Поднимайся, солдат.

Хотя Фигул был в армии новичком, он уже кое-чему научился, и его тело быстрей, чем сознание, отреагировало на приказ.

– Разведи костер, – велел Катон. – На каком-нибудь ровном участке, подальше от легковоспламеняющихся предметов.

– От легко… что?

Катон, заподозрив, что малый валяет дурака, сердито насупился, но простодушный бесхитростный взгляд новобранца заставил его улыбнуться и поискать слово попроще.

– Ну, не разводи огонь близко к чему-нибудь, что может загореться. Дошло?

– Так точно, командир. Будет исполнено.

– Да уж, постарайся.

Фигул, неторопливо почесывая затекший зад, направился за растопкой. Катон, кривя губы, проводил его ироническим взглядом.

«Туповат этот паренек, да и зелен для воинской службы», – заключил мысленно он.

Наверное, столь пренебрежительное суждение о ровеснике кому-то могло показаться и странноватым, однако Катон имел все права думать так, ибо чувствовал себя по сравнению с Фигулом чуть ли не ветераном, умудренным тем обретенным в Германии и Британии опытом, который единственно только и ценится в армии. Он все больше сживался с воинским бытием, и сейчас осознание этого факта наполнило его немалым удовлетворением.

Плотно запахнув плащ, Катон отошел от скопления почерневших от пламени развалюх, ставших на ночь пристанищем для Четвертой когорты. Легионеры не спеша пробуждались. Они садились, потягивались и разлепляли веки, глядя сонными, затуманенными глазами на безоблачное, светлеющее небо. На головах или руках некоторых бойцов виднелись окровавленные повязки, но в целом потери были невелики и, уж во всяком случае, не шли ни в какое сравнение с уроном, нанесенным бриттам. Около восьми десятков вражеских трупов валялось возле ворот да еще около двадцати у колодца. Раненых и просто пленных набралось более сотни, их согнали в большой полуразрушенный амбар, охранявшийся дежурной центурией. Нескольких взятых живьем друидов крепко связали и держали отдельно от прочих варваров, в одной из ям.

Шагая в ту сторону по хрустящему снегу, Катон увидел Диомеда. Тот сидел над ямой на корточках и не сводил со жрецов глаз. Голова грека была замотана тряпкой, на щеке запеклась кровь. При приближении оптиона Диомед не поднял глаз и не шелохнулся: единственным признаком того, что он жив, был выдыхаемый пар.

Друиды, трясясь от холода, лежали в ряд на заснеженной мерзлой земле с завернутыми за спины руками и туго скрученными лодыжками. Ртов им не затыкали, но они не переговаривались и лишь угрюмо косились на своих стражей. В отличие от других бриттов, с которыми доводилось сталкиваться Катону, эти варвары не втирали в свои волосы известь, чтобы придать жесткость торчащим во все стороны космам, а перехватывали их сзади шнурками, собирая в пучки, наподобие конских хвостов. Все они были одеты в черное, бород не брили и даже не стригли, а на лбу у каждого красовалась татуировка в форме темного полумесяца.

– Мерзкий у них, однако, вид, – негромко произнес Катон, почему-то совсем не желая, чтобы пленники его слышали. – Никогда в жизни не сталкивался ни с чем подобным.

– Тогда можешь считать, что тебе повезло, римлянин, – пробормотал Диомед.

– Повезло?

– Да, – буркнул Диомед, оборачиваясь. – Повезло. Поскольку мир, в каком ты живешь, не окружен шайками таких лютых злодеев и твои близкие могут не опасаться, что они к ним однажды заявятся. Правда, до недавнего времени этого не опасались и мы. Мне даже в голову не приходило, что эти разбойники дерзнут так глубоко вторгнуться во владения атребатов. Но они вторглись, и теперь все, кто мирно проживал здесь, погибли. Все до единого: мужчины, женщины, дети. Все зверски убиты и свалены в один колодец.

Диомед сдвинул брови, плотно сжал губы и поднялся на ноги. Запустив руку под плащ, он добавил:

– Мне одно непонятно: почему эти негодяи до сих пор живы? Ведь их удел должен быть совершенно иным.

Даже зная, что Диомед потерял всех родных и сам мог вполне разделить их печальную участь, Катон был потрясен холодной свирепостью его тона. Грек уже что-то нашарил на своем поясе, и юноша, наконец-то сообразив, что он намеревается сделать, инстинктивно подался ему навстречу, чтобы перехватить его руку и удержать от прыжка вниз.

– Неплохой будет денек! – послышался добродушный возглас.

Молодой римлянин и грек обернулись и увидели центуриона Гортензия, который бодрым шагом направлялся в их сторону. Катон мигом вытянулся в струну, Диомед нахмурился и медленно отступил от края ямы. Гортензий остановился, поглядел на друидов и широко улыбнулся:

– Хороший улов. От продажи пленных когорта получит немалую прибыль, но за этих красавцев легат поблагодарит нас особо. Славный бой, замечательная победа, а потерь у нас почти нет. И утро выдалось погожее, в самый раз для обратной прогулки. Нам повезло, оптион!

– Так точно, командир. А каков наш урон?

– Убитых пятеро, серьезно раненых дюжина, ну и пара-тройка царапин.

– Боги были добры к нам, командир.

– Добрее, чем к прочим, – мрачно пробормотал Диомед.

– Что верно, то верно. – Гортензий кивнул. – Но уж во всяком случае, этих мерзавцев мы проучили. Так что с их играми теперь кончено!

– Нет, не кончено, центурион, – возразил грек. – Возле границ в лесах таких шаек не счесть. Поражение их лишь озлобит. И очень многим доверившимся Риму людям придется погибнуть, прежде чем вы, римляне, наконец раскачаетесь и очистите этот край от разорителей, заливающих его кровью.

Гортензий оставил не слишком-то уважительное заявление без внимания. Что тут поделаешь, раз человек не в себе. Его можно понять, однако никакая война не выигрывается без тщательной подготовки. Нельзя затевать кампанию, не обеспечив заранее ее успех. Нарушать это незыблемое правило никто не станет, как бы ни лютовали мятежные племена и сколько бы ни взывали к Риму союзники, моля о защите. Но уж зато, когда придет час поднять спасающий и карающий меч, ничто не сможет остановить железную поступь раздвигающих пределы империи легионов.

Сочувственно улыбнувшись греку, Гортензий положил ему на плечо свою твердую руку:

– Диомед, верь, в свое время ты будешь отмщен.

– Я мог бы получить удовлетворение и сейчас.

Диомед кивнул в сторону пленных друидов, и от Катона не укрылись хищные огоньки, мгновенно вспыхнувшие в глубине его глаз. Если грек вдруг столкуется с командиром когорты, смерть пленников наверняка будет медленной и мучительной. После взгляда в набитый изрубленными телами колодец Катон сам был готов резать варваров на куски, но теперь эта мысль его покоробила и вызвала отвращение. Что бы там ни было, цивилизованный человек не должен уподобляться убийцам!

Гортензий покачал головой:

– Нет, Диомед. Мы отвезем этих малых к легату, тот их допросит.

– Они будут молчать. Поверь мне, центурион, вы ничего от них не добьетесь.

– Может быть. – Гортензий пожал плечами. – А может быть, и добьемся. У нас есть мастера развязывать языки.

– У ваших мастеров тоже ничего не получится.

– Не будь так уверен.

– Говорю же тебе, из них не выжмут ни слова. Лучше расправиться с ними на месте. Раскромсать на части, как поступили они, а головы насадить на колья и оставить здесь, в назидание остальным.

– Мысль недурная, – согласился Гортензий. – Это у многих отбило бы всяческое желание совершать подобные вещи, однако приказ есть приказ. Всех друидов, которые попадутся нам в руки, мне строго-настрого велено переправлять в легион. Кроме того, легату они нужны целыми, потому что имеется шанс обменять их на римлян, томящихся у дуротригов в плену. Прости, но тут уж ничего не поделать. Как говорится, обстоятельства сильней нас.

Диомед вдруг надвинулся на Гортензия. Тот в удивлении поднял брови, но искаженное яростью лицо грека отнюдь не заставило старого воина дрогнуть или хотя бы несколько отстраниться.

– Разреши мне наказать их, – еле слышно процедил Диомед сквозь крепко сжатые зубы. – Я не могу жить, пока эти монстры продолжают дышать. Они должны умереть, центурион. Я просто обязан их уничтожить.

– Нет. Будь добр, успокойся.

Катон видел, что губы у Диомеда дрожат, а в глазах полыхают отчаяние и ярость. Гортензий, напротив, смотрел спокойно, без какого-либо намека на недовольство. Неуважительное поведение собеседника, похоже, и впрямь ничуть не задевало его.

– Я надеюсь, центурион, ты не доживешь до того дня, когда тебе волей-неволей придется пожалеть о своем решении.

– Уверен, что нет.

Губы грека раздвинула саркастическая улыбка.

– Сомнительный подбор слов. Будем надеяться, что у богов не возникнет искушения воспользоваться твоей беззаботностью.

– Боги поступят, как им угодно.

Старый вояка еще раз пожал плечами и повернулся к Катону.

– Возвращайся к своей центурии, оптион. Скажи Макрону, чтобы тот велел своим парням спешно готовиться к маршу.

– После завтрака, командир?

Гортензий ткнул пальцем в грудь юноши:

– Разве я говорил что-нибудь о каком-либо хреновом завтраке? Говорил или нет?

– Никак нет, командир.

– То-то же. Так вот, я хочу, чтобы когорта построилась за воротами, как только полностью взойдет солнце.

– Есть, командир.

Катон отсалютовал и поспешил к своим бойцам, а когда невзначай оглянулся, увидел, что Гортензий и грек все еще что-то между собой обсуждают.

– Вот и ты, оптион! – ухмыльнулся, поднимаясь, Фигул, у ног которого мягко вилась в холодном утреннем воздухе тонкая струйка дыма. – А тут как раз и костер занялся. Правда, пришлось-таки с ним повозиться.

– Брось это, – отрезал Катон. – Мы выступаем.

– А как же завтрак?

У Катона возникло искушение отчитать новобранца точно так же, как только что отчитали его самого, но это было бы слишком несправедливым по отношению к совсем зеленому пареньку, который к тому же пусть и с трудом, но ухитрился выполнить поручение.

– Прости, Фигул. Никакого завтрака не будет. Погаси огонь и собирай свои вещи.

– Погасить огонь?

На лице Фигула появилось обиженное выражение. Он надул щеки, совсем как ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.

– Погасить огонь?

Катон вздохнул и носком сапога нагреб холмик снега на кучку тлеющих прутьев. Крохотный язычок пламени ответил на то плевком пара и с недовольным шипением умер.

– Ну вот. А теперь шевелись, солдат.

Когда Катон вернулся к развалинам, где ночевала Шестая, Макрон уже сидел на своем ложе. Он кивнул, выслушав сообщение, потом с утробным ворчанием расправил плечи и гаркнул:

– Эй вы, бездельники. Живо на ноги, недоноски! Мы выступаем!

Тихий гул жалобных стонов рябью прошел по руинам.

– А что насчет завтрака? – спросил робко кто-то.

– Завтрака? Какой еще, на хрен, завтрак? – раздраженно буркнул Макрон. – Сказано же – выступаем!

Легионеры принялись подниматься, неохотно облачаясь в доспехи, Макрон топтался вокруг, подбадривая самых неторопливых пинками. Катон пробрался к своим вещам, уложил их в мешок, натянул кольчугу и уже опоясывался мечом, когда подбежал запыхавшийся вестовой.

– Где Макрон? – спросил он.

– Центурион Макрон там, где ему и положено быть.

Катон рукой указал направление. Вестовой молча развернулся на каблуках.

– Стой! – крикнул Катон.

Он терпеть не мог, когда рядовые других центурий позволяли себе игнорировать его звание, очевидно считая, что он слишком молод для каких-то там церемоний.

Легионер остановился, потом нехотя повернулся лицом к оптиону и вытянулся.

– Так-то лучше, – кивнул Катон. – В другой раз обращайся ко мне как положено. Понял?

– Так точно, оптион.

– Хорошо. Свободен.

Вестовой скрылся среди развалин, а Катон продолжил сборы. Некоторое время спустя гонец снова пронесся мимо него, направляясь обратно к воротам, следом за ним шел Макрон.

– Что стряслось, командир?

– Этот хренов осел Диомед. Представь себе, он сбежал.

Катон неуверенно улыбнулся, пытаясь понять, в чем соль шутки. Ну куда мог сбежать Диомед? И главное дело, зачем? Ведь лишь под защитой когорты сейчас можно чувствовать себя в безопасности в этом суровом краю.

– И это еще не все, – продолжил угрюмо Макрон. – Этот долбаный грек ухитрился оглушить часового, сторожившего наших друидов, выпотрошил пленных и исчез.

Глава 14

– Хм. Зрелище не из приятных, – пробормотал центурион Гортензий. – Этот поганец потрудился на славу.

Черные одеяния недвижно лежащих на снегу друидов были задраны, обнажая голые вспоротые животы, возле которых в лужах крови плавали клубки поблескивавших кишок. К горлу Катона подступил ком, и он отвернулся. Гортензий между тем продолжал:

– Стыд и позор: натворил дел и пропал! Куда годится наша караульная служба? Ну ничего, этот грек мне еще попадется. Я покажу ему, как убивать чужих пленных, не заплатив хоть каких-нибудь отступных.

Прочие командиры ворчливо выразили свое одобрение. Любви к друидам никто не испытывал, но пленники, каких можно продать, в ходе завоевания острова доставались римским подразделениям нелегко, попадались нечасто, и терять их вот так, за фу-фу, было непозволительным расточительством. Если Диомед снова объявится, Гортензию, конечно же, следует стрясти с него жирный куш.

Седой ветеран поднял руку, и гомон утих.

– А сейчас о главном. Всем слушать меня. Мы забираем остальных захваченных дикарей и скорым маршем возвращаемся к Каллеве. Пленных у нас слишком много, чтобы отсылать их туда под охраной. Отрядив соответствующий эскорт, мы сильно ослабили бы когорту. К тому же переводчика теперь с нами нет, а я очень сомневаюсь, что без греческого проныры атребаты проявят хоть каплю радушия к нам. Вот и выходит, что нам прямой резон добираться до своего легиона.

Это шло вразрез с распоряжениями легата, но отвечало сложившейся ситуации, и Макрон согласно кивнул.

– И еще, – продолжил Гортензий. – Нескольким вражеским конникам удалось ускользнуть, и, бьюсь об заклад, они сразу помчались к своим приятелям с такой прытью, будто их лошаденкам в зады напихали горячих углей. Но как бы эти разбойники ни спешили, ближайшее горное прибежище дуротригов находится в добром дне скачки от этих мест, так что, даже если им вздумается выслать погоню, пара дней до возможного столкновения у нас все-таки есть. Поэтому лучшее, что мы можем сейчас предпринять, – это до наступления темноты убраться отсюда как можно дальше. Есть какие-нибудь вопросы?

– Как быть с телами врагов, командир?

– А как ты сам полагаешь, Макрон?

– Да оставить их прямо тут, вот и все.

– Так мы и поступим. Пусть дуротриги думают, куда их девать. А мы будем думать о своих погибших. Правда, я уже все решил и отдал кавалеристам приказ поместить тела наших парней в тот же колодец, а потом заполнить его доверху грунтом. Погребальные костры нам раскладывать некогда, да и местному люду, похоже, больше по нраву иное упокоение.

Римляне зябко поежились. Иное упокоение. Это что? Гнить в земле? Жалкий удел, достойный одних только варваров. То ли дело сожжение – чистый, торжественный, цивилизованный ритуал.

– Возвращайтесь к центуриям. Мы выступаем.

Ночь когорта провела в наспех разбитом походном лагере. И несмотря на то что весь день шагавшие и весь вечер долбившие мерзлую землю легионеры смертельно устали, холод и страх не очень-то располагали ко сну. С первыми лучами солнца марш возобновился, причем Гортензий запретил какие-либо остановки на отдых и зорко, как ястреб, следил за людьми, накидываясь на любого виновника хотя бы малейшего замедления общего темпа и ругая его в хвост и в гриву. Если ругань не помогала, в ход шел командирский увесистый жезл. Хотя день обещал быть холодным и снег, убитый солдатскими сапогами, вмиг превращался в ледяную скользкую корку, легионеры, тащившиеся со всем оружием и в доспехах, скоро взмокли от пота. Пленникам, пусть и закованным в цепи, но не обремененным поклажей, было полегче. Впрочем, один из них, раненный в ногу, все же вывалился из ряда и рухнул на землю. Подбежавший Гортензий с ходу огрел его своим жезлом, но бритт лишь скорчился, не желая вставать. Центурион в гневе воткнул жезл в снег, выхватил меч и одним взмахом раскроил бритту горло. Тело осталось лежать на обочине, колонна без какой-либо заминки продолжила путь, из нее больше не выпадал ни один пленник.

Разумеется, такой марш-бросок, без передышек и с полной выкладкой, был до крайности утомителен, и чем дольше он длился, тем громче становился ропот легионеров. Многим из них после засады на дуротригов так и не удалось толком выспаться. И во второй половине дня, когда солнце уже начало понемногу клониться к грязно-серому зимнему горизонту, Катон стал задумываться о том, надолго ли его хватит. Ремни мешка стерли плечи до крови, глаза жег пот, каждый шаг отзывался в ступнях уколами боли. Оглядывая бойцов своей центурии, он видел по лицам, что им тоже несладко, и облегчения не ожидалось: ведь даже после того, как центурион Гортензий наконец-то объявит привал, легионерам придется браться за кирки с лопатами и ковырять скованный холодом грунт. Одна мысль об этом ужасала Катона, и он, как это временами бывало и раньше, проклинал тот день и час, когда ему пришло в голову записаться в солдаты, вместо того чтобы вести себе в Риме нехлопотную и не лишенную приятностей жизнь привилегированного раба из дворца.

И надо же, когда он, уступая воображению, совсем было смежил веки, воображая себя писцом императорской канцелярии, восседающим за уютным письменным столиком возле изящной жаровни, источающей одновременно и свет, и тепло, его резко вернул к неприглядной реальности неожиданный крик. Фигул споткнулся, упал и теперь неловко возился в снегу. Катон, мысленно порадовавшись возможности отключиться от одуряющего однообразия марша, помог бедолаге встать на ноги.

– Собери свои вещи и возвращайся в строй.

Фигул кивнул и склонился к своему скарбу.

– Это еще что за дерьмо, чтоб вам сдохнуть! – проревел подлетевший Гортензий. – Вы кто, солдаты или подзаборные девки? Оптион, это твой остолоп?

– Так точно, командир!

– Тогда почему ты не пнешь его в зад?

– Командир? – Катон покраснел. – Я…

Он поискал глазами шагавшего в колонне Макрона, рассчитывая на его помощь, но бравый центурион по опыту знал, что, если он встрянет, будет лишь хуже, и даже не оглянулся на шум.

– Ты что, не только онемел, но и оглох? – продолжал разоряться Гортензий, буравя взглядом растерявшегося Катона. – В моей когорте покидать строй позволено только мертвым, понятно? Любой другой придурок, посмевший это проделать, пожалеет, что он не мертвец! Уяснил?

– Так точно, командир.

Фигул торопливо набивал свой мешок тем, что вывалилось из него при падении.

– Эй, ты! – обернулся к нему старший центурион. – Я разве велел тебе укладывать свои манатки?

Фигул покачал головой, и в то же мгновение жезл центуриона со звоном обрушился на его шлем.

– Не слышу ответа. У тебя есть язык, идиот? Ну так пусти его в дело!

– Так точно, командир. То есть никак нет, командир. Я не получал приказа укладывать свои манатки.

– То-то же! Подбери щит и копье. Остальное брось. В другой раз ты хорошенько подумаешь, прежде чем ронять что-нибудь на дорогу.

Фигул вспыхнул: приказ был несправедливым и слишком суровым. Ведь замена брошенного имущества обойдется ему в пару месячных выплат. А то и больше, все зависит от казначеев. Им только дай за что-нибудь зацепиться. По крайней мере, так о них говорят.

– Но я очень устал, командир. И ничего не мог с этим поделать.

– Он ничего не мог поделать! – заорал Гортензий. – Ничего, значит? Что за хрень ты несешь?! Еще одно столь же поганое заявление – и ты с перерезанными поджилками останешься здесь на потеху друидам. Мигом марш в строй!

Фигул подхватил свое оружие и, бросив тоскливый взгляд на пожитки, побежал догонять колонну, чтобы занять свое место в Шестой. Отослав рядового, Гортензий опять уставился на Катона, потом наклонился к нему и забубнил, угрожающе щерясь:

– Оптион, если мне еще раз придется вмешаться в твои дела, клянусь, я лично изобью тебя до беспамятства и без малейшего сожаления вышвырну из колонны. Что, по-твоему, подумают остальные солдаты, глядя, как их долбаный командир нянькается со всякими недотепами? Ты и сам не заметишь, как они все начнут ныть, что им плохо. Твоя задача вздрючить их так, чтобы они и думать не смели о какой-то там передышке, так как в нашем положении отдых – это кратчайший путь к смерти. Не смей с ними сюсюкать! Иначе каждый отставший и убитый боец будет на твоей совести. Понял?

– Так точно, командир.

– Я очень надеюсь на это, чтоб мне пропасть. Потому что ежели ты…

– Тревога! Враги! – донесся издалека чей-то голос.

От головы колонны мчался конник. Обнаружив Гортензия, он осадил коня. Когорта, не получавшая приказа встать, продолжала движение, но взволнованные криком всадника люди теперь беспокойно озирались по сторонам.

– Где они?

– Впереди, командир. Перекрыли дорогу.

Всадник указал на невысокий, поросший густым лесом холм.

– Сколько их?

– Сотни, командир. На колесницах и в пешем порядке.

– Понятно, – кивнул Гортензий и зычным криком велел когорте остановиться. – Продолжайте вести наблюдение. Если они зашевелятся, срочно дайте мне знать.

Кавалерист отсалютовал, развернул коня и помчался к смутно различимому авангарду. Снег из-под конских копыт летел в лица замерших в ожидании римлян.

Гортензий сложил ладони ковшом:

– Командиры! Ко мне!

– Вроде темнеет, – пробормотал Катон, с тревогой поглядывая на небо.

Макрон кивнул, но не отвел глаз от вражеских воинов, плотной стеной перегородивших лощину, по которой шла дорога. Что поражало, бритты стояли совершенно недвижно, сохраняя по всему фронту сомкнутый строй – с тяжелой пехотой в центре и легкой на флангах, где также группировались небольшие скопления колесниц.

«Значит, их где-то около тысячи человек, а то и поболе», – прикинул Макрон.

Соотношение сил было явно не в пользу когорты, в которой менее пяти сотен боеспособных бойцов. Причем без кавалерии, та уже ускакала. Гортензий приказал конникам обогнуть неприятеля и во весь опор мчаться за подмогой к легату. Правда, до легиона отсюда миль двадцать, но за ночь разведчики всяко должны их одолеть, если все пойдет хорошо.

Однако помимо численного превосходства противника занявшую оборонительную позицию когорту заботило еще кое-что. В центре образованного ею квадрата сидели на корточках захваченные в поселении пленники, для охраны которых тоже требовалось немало солдат, ибо бритты вели себя неспокойно. Они возбужденно вытягивали шеи, пытаясь увидеть своих соплеменников, норовили привстать и перешептывались, пока их не одергивал резкий окрик или удар ребром щита. Правда, с тем же успехом, с каким можно шумовкой пытаться утихомирить закипающую в котле воду: стоило унять брожение в одной группе, как оно возникало в другой.

– Оптион! – крикнул Гортензий командиру охраны. – Заткни этих ублюдков. Следующего бритта, который разинет пасть, убей на месте.

– Есть, командир.

Оптион обернулся к пленникам и обнажил меч, давая понять, что будет с каждым, кто осмелится издать хоть звук. Его поза была достаточно красноречива, и туземцы, съежившись, смолкли.

– И что же теперь, интересно бы знать? – пробормотал Макрон.

– Почему они не нападают на нас, командир?

– Не имею представления, Катон. Ни малейшего хренова представления.

Небо темнело, сгущался мрак, а два воинства так и стояли одно против другого, словно выжидая, какое из них первым не выдержит напряжения и либо ринется в лобовую атаку, либо пустится наутек. Даже Макрон, всегда втайне гордившийся своим хладнокровием, вдруг поймав косой взгляд оптиона, с удивлением обнаружил, что барабанит пальцами по верхней кромке щита. Центурион убрал руку, с хрустом зевнул, отчего Катон поморщился, и положил ладонь на рукоять меча.

– Да, сроду не видел ничего подобного, – проговорил Макрон смущенно. – Должно быть, эти хреновы дуротриги обладают куда большей выдержкой, чем прочие кельты, каких я встречал, а может, они еще пуще боятся нас, чем мы их.

– А ты как думаешь, командир?

– Не знаю. Но склоняюсь к тому, что они нас побаиваются.

Пока он произносил это, вражеский строй расступился, пропустив вперед маленькую группу людей. Завидев шлем с разлапистыми рогами и черные одеяния, Катон содрогнулся. Уж не эти ли самые варвары подъезжали недавно к валам римского лагеря и не их ли вождь обезглавил морского префекта? С нарочитой неторопливостью друиды направили коней к римскому строю и спокойно остановили их на расстоянии броска копья. Все замерло: лишь кони слегка перебирали копытами. Потом главный друид поднял руку:

– Римляне! Где ваш вождь?

Он говорил по-латыни, но с сильным кельтским акцентом. Его зычный голос отдался эхом от окаймлявших долину заснеженных склонов.

– Пусть выйдет. Я хочу говорить с ним.

Макрон с Катоном обернулись и посмотрели на старшего командира. Губы того надменно скривились, но, зная, в какой опасности пребывает когорта, старый воин сдержал готовую сорваться с них брань. Он вздернул подбородок, выпрямил спину, а потом вышел из строя и уверенным шагом направился к черным жрецам. Катон обмер от страха. Неужели Гортензий настолько глуп, что собирается разделить участь Максентия? Он, закусив губу, подался вперед.

– Успокойся, малыш, – тихо рыкнул Макрон. – Гортензий знает, что делает. А ты изволь держать свои чувства при себе, чтобы не нервировать девочек.

Кивком головы он указал на ближайших легионеров, и все, кто слышал его, ухмыльнулись. Катон покраснел, замер и сделал вид, что целиком поглощен наблюдением за шагающим к варварам центурионом.

Подойдя к всадникам, Гортензий остановился, расставил ноги и положил руку на эфес меча, после чего стороны вступили в переговоры. Слов на таком удалении было не разобрать, да и разговор оказался коротким.

Всадники остались стоять, где стояли. Гортензий же, отступив на пару шагов, медленно повернулся и твердой походкой направился к своей когорте. Оказавшись внутри обнесенного щитами квадрата, он подозвал командиров. Макрон с Катоном поспешили к нему. Им, как и всем, не терпелось узнать, что же сказали Гортензию самые злобные и непримиримые из британских жрецов.

– Они сказали, что разрешат нам пройти беспрепятственно.

Гортензий помолчал и, с кривой улыбкой оглядев офицеров, добавил:

– Если мы освободим захваченных нами пленников.

– Чепуха. – Макрон сплюнул в снег. – Наверное, они думают, что мы вчера родились.

– Я тоже решил так. И сказал, что могу отпустить их товарищей лишь тогда, когда мы окажемся в лагере нашего легиона. Это не произвело на них впечатления, но они предложили компромисс. Освободить пленников на подступах к лагерю, когда его стены появятся в поле обзора.

Командиры задумались, каждый прикидывал, успеет ли уже не обремененная пленниками когорта добраться до своих прежде, чем бритты нарушат договоренность и попытаются порубить римлян в куски.

– В конце концов, расстаться с пленными – беда небольшая. У нас еще будет много возможностей нахватать новых, – заговорил было кто-то, но смолк, когда Гортензий рассмеялся и покачал головой:

– Беда в том, какую свинью подложил нам ублюдок-грек.

– Командир?

– Им не нужен весь этот жалкий сброд! – Гортензий ткнул пальцем в сторону смирно сидевших на корточках бриттов. – Они требуют отпустить захваченных в Новиомаге друидов. Тех самых, которых прикончил этот кусок дерьма Диомед.

Глава 15

– Так что возвращайтесь к своим подразделениям, – распорядился спокойно Гортензий. – Велите людям готовиться к наступлению. И ждите сигнала.

Командиры быстрым шагом разошлись по центуриям. Катон бросил взгляд на дожидающихся ответа друидов. О, ответ этот будет достойным! Молодой оптион вдруг поймал себя на остром желании прихватить молодцов пошустрей и самолично разделаться с парламентерами, прежде чем те успеют развернуть коней и удрать.

Легионеры, забыв об усталости, внимательно слушали наставления командиров, производивших скорую, но очень тщательную проверку боеготовности подразделений. Даже в угасающем вечернем свете Катон видел, какой решимостью горят глаза солдат, как сноровисто и без лишних движений они подтягивают ремешки шлемов, проверяют надежность щитов, убеждаются, что древки копий не скользят в их ладонях. Нынче им предстояла не бойня, как в разрушенном поселении, а правильное утомительное сражение. Ни одна из сторон не обладает позиционными преимуществами, об эффекте внезапности или прочих тактических ухищрениях, способных повлиять на ход боя, сейчас тоже нет речи. Все решат выучка, дисциплина, добротность снаряжения и отвага. Либо Четвертая когорта Второго римского легиона Августа проложит себе путь сквозь воинство бриттов, либо поляжет, изрубленная в куски.

Шестая центурия, никуда не перемещаясь, образовала левое крыло фронта атаки, Первая, также оставаясь на месте, сделалась его правым крылом, остальные центурии замкнули квадрат с флангов и тыла. Половину резерва пришлось выделить для охраны захваченных дуротригов. Макрон и Катон ждали приказа, стоя в центре первой шеренги. Друиды-парламентеры, похоже, заподозрили что-то неладное: они привставали на стременах, пытаясь поверх стены римских щитов высмотреть своих товарищей. Потом их предводитель подъехал ближе к легионерам, поднес сложенную скобкой ладонь ко рту и крикнул:

– Римляне! Мы ждать больше не можем. Немедленно дайте ответ или умрите.

– Четвертая когорта! – взревел Гортензий. – В атаку, все разом – марш!

Когорта двинулась в наступление. Снег ритмично хрустел под сапогами солдат, неуклонно сближавшихся с безмолвной массой поджидавших их дуротригов. Когда стена римских щитов пришла в движение, друиды развернули коней и галопом поскакали назад – под защиту мечей и копий своих сторонников. Из-под металлического ободка шлема Катон, насупившись, озирал ряды темных фигур, преграждавших римлянам путь к спасению. Его правая рука крепко сжимала рукоять меча, изготовленного для горизонтального колющего удара.

Поначалу весьма удивленные действиями легионеров, друиды через какое-то время опомнились и спешно принялись выкрикивать приказы воинам-дуротригам. Ржали кони, скрипели оси – колесницы начали разворот, чтобы обхватить противника с флангов и ворваться в любой просвет, какой обнаружится в римском квадрате. Грохот колес и маневры громоздких боевых повозок нервировали солдат, хотя Катон убеждал себя, что такой способ ведения боя давно устарел и что страшиться особенно нечего. Пока римляне сплочены, колесницы им неопасны и представляют собой не более чем докуку.

Правда, только пока римляне чувствуют локоть друг друга.

– Держать строй! – крикнул Макрон, когда некоторые из самых нетерпеливых бойцов стали ускорять шаг, опережая товарищей. Окрик подействовал, первая шеренга выровнялась и опять превратилась в сплошную, несокрушимую стену щитов. До дуротригов оставалось не более сотни шагов, и Катон уже различал лица тех, с кем спустя несколько мгновений ему предстояло схватиться. Воины вражеской тяжелой пехоты в большинстве своем были в кольчугах, натянутых поверх ярких туник, из-под их начищенных шлемов свисали косы, лица обрамляли лохматые бороды. Вооружение таких бриттов составляли длинные мечи или копья. Предполагалось, что дуротриги разделены на отряды, подчинявшиеся своим командирам, однако, судя по рыхлости построения, эти пытавшиеся сформировать некое подобие правильной армии дикари имели очень слабое представление о боевой выучке и воинской дисциплине.

Внезапно Катон сквозь скрип снега и позвякивание снаряжения уловил странные жужжащие звуки и бросил взгляд на фланги противника, где располагались легковооруженные пехотинцы.

– Пращники! – крикнул кто-то из римлян.

Центурион Гортензий отреагировал незамедлительно:

– Первые два ряда! Щиты вверх и вниз!

Катон мигом перехватил свой щит и опустил его так, чтобы тот защищал ему ноги. Легионер, шедший сзади, тут же прикрыл юношу сверху своим щитом. Этот прием был повторен по всему фронту движущейся когорты, так что она оказалась готовой к обстрелу, который не заставил себя долго ждать. Жужжание раскручиваемых пращей усилилось, а буквально через мгновение по щитам атакующих забарабанил град свинцовых и каменных ядер. Катон вздрогнул, когда такое ядро врезалось в угол его щита. Грохот поднялся адский, словно сотни и сотни молотов разом заколотили по медным болванкам, а крики, взмывшие к облакам, показали, что кое-какие вражеские снаряды нашли-таки цель, но римский строй оставался неколебимым. Места упавших легионеров мгновенно занимали товарищи, бреши тут же затягивались, и наступление продолжалось. Корчившихся на земле раненых, когда передние шеренги перешагивали через них, поднимали и грузили на одну из обозных подвод, с дребезжанием и стуком катившихся в центре квадрата.

Локтях в двадцати от вражеской массы Гортензий приказал когорте остановиться.

– Передние ряды – копья готовь!

Копьеметатели расставили ноги, отвели назад руки и замерли в ожидании очередного приказа.

– Копья – бросай!

В быстро тускнеющем вечернем свете над первыми шеренгами римлян взвилась черная, чуть колеблющаяся завеса и по дуге понеслась к дуротригам. Глухой дробный стук на миг перекрыл даже вопли. Отменно отточенные, с утяжеленными сталью древками, римские метательные копья пробивали щиты, доспехи и пронзали плоть.

– Мечи к бою! – рявкнул, перекрывая все звуки, Гортензий.

Лязгнул металл: по всему периметру строя легионеры выхватили из ножен клинки, обратив острия в сторону неприятеля. И почти тут же за спинами дуротригов хрипло провыли боевые рога. Масса варваров колыхнулась и с диким ревом устремилась вперед.

– В атаку! – выкрикнул Гортензий, и римляне, смыкая щиты, возобновили движение.

Теперь сближение шло стремительно, но для Катона, сердце которого отчаянно колотилось, время замедлило ход, предоставляя его живому воображению возможность нарисовать десятки картин собственной жуткой гибели от руки одного из тех свирепых воинов, чьи искаженные яростью лица внушали ему дикий страх. Но когда это леденящее кровь чувство заполнило юношу до краев, оно вдруг перестало терзать его и сменилось холодной решимостью крушить на своем пути все и вся.

В то же мгновение шеренги столкнулись с раскатистым лязгом копий, мечей и щитов, напоминавшим грохот гигантской волны, набегающей на скалистое побережье. Катон резким движением вбил свой крепкий щит в толпу варваров, ощутил ответный толчок, устоял, а варвар, с которым он сшибся, охнув, открыл рот, чтобы возместить потерю выбитого из легких воздуха. Но не успел: сосед юноши по шеренге вогнал дикарю под мышку клинок, и тот рухнул наземь. Катон пнул поверженного врага сапогом и в свою очередь сделал выпад, целясь мечом в незащищенную грудь бритта, занесшего над головой Макрона топор. Варвар, однако, заметил угрозу и отпрянул, так что клинок Катона лишь рассек ему мышцы плеча. Бритт был мужественным бойцом, он не издал ни звука. Ни в тот миг, когда кровь из распоротого плеча залила его грудь, ни даже тогда, когда Макрон вогнал ему меч в живот с такой силой, что кровавое острие высунулось из зада. На лице бритта застыло невыразимое изумление, и он упал на окровавленный снег, уже успевший принять немало его товарищей, как раненых, так и мертвых.

– Наседайте, парни! – крикнул Катон. – Навязывайте ближний бой, не давайте им оторваться!

Макрон одобрительно улыбнулся. Наконец-то его оптион ведет себя в битве как полагается. Уже не стесняется приободрять и бывалых вояк, даром что те сами знают, что делать. К тому же малыш теперь тоже знает, что́ сражающейся когорте полезно, что́ нет, и всемерно старается поддержать должный порядок.

Однако тяжеловооруженные бритты все продолжали обрушиваться на римлян с той фанатичной, противоречащей любой логике яростью, природы которой Катон никак не мог постичь. С флангов же на римский квадрат волна за волной накидывались легковооруженные, подзуживаемые друидами пехотинцы. Жрецы в черных одеяниях сами в бой не рвались, но, держась за спинами соотечественников, вовсю проклинали захватчиков и призывали сынов британской земли сокрушить и прогнать за море чужаков, оскверняющих ее просторы своими орлами. Но ни религиозный пыл, ни слепая отвага не могли защитить не прикрытый доспехами торс. Легковооруженные варвары дрались героически и тем не менее гибли под беспощадными ударами римских мечей.

Наконец, после того как стало окончательно ясно, что дуротриги не в состоянии прорвать римский строй и что их отчаянные усилия переломить ситуацию приводят лишь ко все большему нагромождению трупов, варвары, уворачиваясь от коротких клинков, стремительно вылетавших из-за щитов, почти полностью прикрывавших неуязвимых легионеров, начали отходить.

– Они дрогнули! – взревел Макрон. – Не расслабляться! Не давать им опомниться!

Мужества дуротригам было не занимать, но им противостояло регулярное войско, хорошо вымуштрованное и действующее как один человек. Они словно бы дрались не с людьми, а с огромным бесчувственным боевым механизмом, изначально задуманным и изготовленным исключительно для войны. Тот неуклонно катил и катил к своей цели, безжалостно подминая под себя всех, кто оказывался у него на пути.

По мере того как когорта усиливала напор, впереди и вокруг нее все чаще вместо боевых кличей в воздух взмывали вопли ужаса и отчаяния. Дикари уже не видели смысла в том, чтобы попусту бросаться на щиты и мечи римлян. Первые ряды дуротригов попятились, вынудив отступить остальных. Сначала это делалось, чтобы не создавать толчеи, потом как-то незаметно процесс стал обвальным. Бритты десятками, а затем сотнями принялись разворачиваться и разбегаться.

– Не останавливаться! – взревел Гортензий из первой шеренги. – Продолжать наступление! Если мы остановимся, нам конец! Вперед!

Менее опытный командир, воодушевленный тем, что сумел обратить в бегство превосходящие силы противника и заставил его понести потери, намного превышавшие собственные, наверняка велел бы отряду встать лагерем, сочтя дело законченным. Но Гортензий был старым воякой, и стена щитов продолжала движение, разя каждого, оказавшегося в зоне досягаемости, жалами коротких мечей. Когорту сковывала воедино железная дисциплина; и какие бы чувства ни испытывал каждый легионер, в бою он руководствовался не ими, а полученными приказами. Чуть задержавшись, чтобы подровнять шеренги, римляне размеренным шагом углублялись все дальше в холмы.

Солнце опустилось за горизонт, сумерки придали снегу голубоватый оттенок. Склоны по обе стороны от долины были усеяны дуротригами, ошеломленно взиравшими на строй чужаков. Однако варвары понемногу начинали приходить в себя. Звучали рога, вожди и друиды собирали своих людей.

– Не расхолаживаться! – приказал Макрон. – Не сбавлять темпа!

Первые заново сколоченные вражеские подразделения, скользя тенями по снежным полям вдоль дороги, с легкостью обгоняли квадрат, поскольку римляне двигались медленней, чем в походном порядке. Этих отрядов становилось все больше, варвары поторапливались, явно готовя римлянам новый сюрприз. Численное превосходство по-прежнему оставалось за дуротригами, однако, как полагал Катон, поскольку оно им ничего не давало, от них теперь следовало ожидать лишь каких-то тактических каверз. И это радовало, так как, по общему солдатскому мнению, в тактике эти тупые мужланы не смыслили ничего.

Ночные переходы и сами-то по себе неприятны, а в боевой обстановке – вдвойне. Каждый неверный шаг одного человека может привести к гибели многих, а едва различимая во тьме земля таит великое множество разнообразных ловушек для солдатских натруженных ног. Вовремя не замеченная кроличья или барсучья нора, например, грозит вывихом, а то и нешуточным переломом, любая, пусть даже и совсем мелкая, кочка более чем способна спутать ряды и внести сумятицу в марш. Так что командирам приходится в оба глаза следить за своими легионерами, одних придерживая, других подгоняя, а кое-кого вообще тыча носом в каждый появляющийся на пути бугорок.

Катон покачал головой, наклонился, хватанул с земли горстку снега и протер им лицо, радуясь бодрящему ледяному пощипыванию. Освежившись, он спешно вернулся к Макрону, отчаянно стыдясь своей слабости. Даже теряющему последние остатки сил командиру негоже показывать подчиненным, что и он тоже предельно измотан.

«Этого никогда больше не повторится», – заверил мысленно убегающую в ночную даль дорогу Катон и вновь заставил себя сосредоточиться на своих обязанностях, так как когорта продолжала неудержимо продвигаться вперед. Какое-то время он держал общий шаг, потом опять побежал вдоль темных солдатских рядов, свистящим шепотом подбадривая уставших и поторапливая отстающих.

Где-то к концу четвертого часа мерного безостановочного движения молодой оптион осознал, что долина сужается. Темные склоны обступавших дорогу холмов вздымались все круче.

– Что это? – спросил вдруг Макрон. – Там, впереди? У тебя глаза помоложе. Как думаешь?

Действительно, в конце узкого снежного языка, по которому пролегала тропа, угадывалось какое-то шевеление, а когда Катон напряг зрение, пытаясь разобрать, что там творится, морозный ночной воздух наполнился уже знакомым жужжанием.

– Поднять щиты!

Практически одновременно с этой командой из темноты вылетел рой пущенных пращниками снарядов. Правда, эффективность удара была невысокой: бо́льшая часть увесистых ядер пронеслась над когортой или зарылась в землю, не долетев до нее. Но кого-то залп все же задел, о том дали знать крики раненых.

– Когорта, стой! – крикнул Гортензий.

Когорта остановилась, и, когда на легионеров обрушился новый залп, все они уже были надежно укрыты щитами. В результате снаряды нанесли ущерб главным образом не солдатам, а пленникам, сгрудившимся в центре квадрата.

– Мечи к бою!

За приказом последовал лязг клинков. Затем когорта опять замерла.

– В атаку – марш!

Темная масса качнулась и пришла в движение, а через некоторое время Катон уже мог без труда различить, какой сюрприз приготовили римлянам дикари. Дуротриги перегородили сильно сузившуюся в том месте долину сплошным завалом из срубленных стволов, кустов и веток, за которым так и кишела темная варварская орда. Залпами пращники больше не били: обстрел сделался беспорядочным, но непрерывным. Приняв на щит пару ядер, Катон пригнулся пониже, оставив над металлической кромкой только шлем и глаза. Когорта неумолимо приближалась к завалу, но по мере сокращения расстояния возрастала и эффективность стрельбы. Пращники, получившие замечательную возможность продемонстрировать свою меткость, разили чужаков до тех пор, пока первая шеренга квадрата не уткнулась в нагромождение ветвей и корней. Лишь тогда дуротриги прекратили обстрел и с оглушительными боевыми кличами принялись рьяно размахивать длинными копьями и мечами, явно намереваясь пустить их в скором времени в ход.

– Стой! Разобрать заграждение! – выкрикнул Макрон. – Передать приказ по линии! – добавил он, понимая, что даже его луженая глотка не в состоянии перекрыть поднявшийся шум.

Легионеры, вложив мечи в ножны, с невозмутимостью привычных к любым работам людей начали растаскивать баррикаду, но тут за их спинами раздался дикий многоголосый рев. Обернувшись, Катон увидел, что к арьергардным шеренгам когорты по занесенному снегом пространству катится темный вал. Гортензий, увидевший то же самое, не моргнув глазом велел последним центуриям развернуться и встретить врага.

– Ловушка что надо! – прорычал Макрон, выдрав из заграждения разлапистую толстую ветку. Он с отвращением сунул свою добычу легионерам, топтавшимся сзади. – Выбросьте поскорее куда-нибудь эту дрянь!

Когда дуротриги обрушились на тыловые подразделения римлян, легионеры передних шеренг взялись за дело с утроенным рвением, хорошо понимая, что, если когорта не сможет двинуться дальше, ее просто раздавят, а потом уничтожат. Мало-помалу завал поддавался, вскоре в нем появились бреши, в которые можно было протиснуться. Макрон, правда, отдал приказ никому без сигнала никуда не соваться, а вот дуротригов никто в этом смысле не остерег. Как только просветы расширились, варвары ринулись в бой. Безрассудство дорого обошлось храбрецам: едва добравшись до римлян, все они полегли под ударами мечей, и если чего и добились, то лишь некоторого замедления работ по растаскиванию засеки. Наконец образовались коридоры, достаточно широкие, чтобы по ним плечо к плечу могли пройти несколько человек, и Макрон велел людям строиться.

– Катон! Ступай на левый фланг, будешь командовать там. Когда я отдам приказ, иди на прорыв, а на той стороне, как только сможешь, разворачивай людей в шеренгу. Понял?

– Так точно, командир!

– Двигай!

Оптион протолкался за спины товарищей и побежал к левой части завала, где снова пробрался вперед. Высмотрев брешь пошире, он стал формировать штурмовую колонну.

– Ко мне, парни! Живенько строимся друг за другом и ждем команды центуриона!

Легионеры подтянулись к своему оптиону и сомкнули щиты, тем самым максимально обезопасив себя от наскоков противника. Обнажив мечи, они замерли, ожидая, когда над воплями дуротригов взметнется зычный голос Макрона.

– Шестая центурия!

Крик был еле слышен, он словно бы доносился издалека.

– В атаку!

– Слушай мою команду! – подхватил Катон. – Разом, дружно – на штурм!

Вывесив на руке щит, чтобы тот мог пружинить, и убедившись, что все в шеренге сделали то же, Катон двинулся сквозь завал. Это оказалось совсем не простым делом. Хотя самые большие стволы и коряги убрали, земля под ногами была устелена толстым слоем ветвей и сучков, ступать по которым следовало с большой осторожностью. Как только дуротриги сообразили, что римляне идут на прорыв, их дикие крики слились в яростный вой и они бросились навстречу легионерам. Катон почувствовал, как кто-то налетел на его щит. Он наугад послал во мрак меч, попал и тут же отдернул клинок, чтобы нанести новый удар. Его товарищи были заняты той же работой. По всей длине заграждения римляне прорывались сквозь бреши и вклинивались в темную массу бриттов, напиравшую с той стороны.

Предводители дуротригов, видимо слишком уж понадеявшиеся на меткость своих пращников и прочность завала, разместили за нагромождениями стволов одних только легковооруженных бойцов, тогда как тяжелая их пехота атаковала римский строй с тыла. Поэтому вряд ли стоило удивляться, что защищенные надежными доспехами римляне без большого труда разметали первые ряды перекрывавшего им дорогу заслона, на ходу перестраиваясь из штурмовых колонн в боевые шеренги. Ничем не защищаемые, кроме своих мечей, дуротриги при всей их отчаянной смелости не могли воспрепятствовать осуществлению этого маневра. Очень скоро прорвавшиеся в разных местах римские подразделения сомкнулись флангами и образовали сплошной атакующий фронт по ту сторону баррикады. Бритты, уже имевшие дело со смертоносной неодолимостью римского строя, вмиг прекратили сопротивление и ударились в бегство.

Глядя им вслед, Катон опустил меч и вдруг поймал себя на том, что весь дрожит мелкой дрожью. То ли от страха, то ли от крайней усталости – этого он уже не знал. При этом его рука стиснула рукоять меча так, что пальцам сделалось больно, но ослабить хватку удалось лишь усилием воли. Потом к нему вернулась способность более четко воспринимать окружающее, и он увидел, что перед прорвавшимися сквозь заграждение легионерами образовался новый завал – из вражеских тел. Некоторые варвары еще корчились и кричали.

– Первая и Шестая центурии! – прозвучал громовой голос Гортензия. – Продолжить движение еще на сто шагов! Еще сто шагов, и всем встать!

Линия римлян переместилась чуть дальше, фланговые центурии боевого квадрата и обозные подводы втянулись в проемы, за ними прогнали, как стадо, внушительную толпу пленных, в результате чего на почти оголенной стороне завала остались лишь две тыловые центурии, медленно отходившие под натиском дуротригов. Как только Шестая остановилась, Макрон велел Катону по-шустрому пересчитать личный состав.

– Ну что?

– Насколько могу судить, командир, мы потеряли четырнадцать человек.

– Ладно, – кивнул Макрон, опасавшийся, что потери окажутся куда более ощутимыми. – Ступай, доложи Гортензию.

– Есть, командир.

Отыскать Гортензия не составило никакого труда. Пусть его голос от крайней усталости и осип, однако властной раскатистости он ничуть не утратил. Выслушав доклад, Гортензий мысленно что-то прикинул.

– Значит, мы потеряли около полусотни солдат, и это без учета потерь арьергарда. Сколько еще до рассвета, как думаешь?

Катон попытался сосредоточиться.

– Мне кажется, часов пять.

– Плохо. Каждый меч будет нужен. Значит, пора ставить в строй караул.

Старший центурион насупился, всем своим видом показывая, что выбора у него нет.

– Нам придется избавиться от захваченных дуротригов, – произнес он с нескрываемой горечью.

– Командир?

– Отправляйся обратно к Макрону. Передай, что ему или тем, кого он назначит, вменяется в обязанность перебить пленных. Тела пусть бросят вперемешку с телами их соплеменников, убитых в бою. Сейчас не тот момент, чтобы лишний раз злобить варваров. Чего ты ждешь, парень? Ступай!

Катон отсалютовал и побежал обратно к центурии. Когда он огибал толпу жалких, трясущихся, перепуганных дикарей, его чуть было не стошнило, и он выругал себя за дурацкую, позорящую солдата чувствительность. Ведь разве не эти самые варвары беспощадно казнили всех бедолаг, имевших несчастье попасться им в лапы? Причем не просто казнили, а подвергали ужасным мучениям, видимо наслаждаясь страданиями своих жертв.

Лицо мальчика с льняными волосами и невидящими, широко распахнутыми глазами, валявшегося поверх груды изрубленных тел, снова всплыло перед его мысленным взором, и у него защипало в глазах. Однако слезы эти породила теперь не праведная, взывающая к отмщению ярость, а глубокая, невесть откуда пришедшая, но целиком охватившая его душу печаль. Казалось, еще недавно он желал смерти всем, сколько бы их там ни было, дуротригам, однако едва речь зашла о необходимости хладнокровно расправиться с горсткой захваченных в плен дикарей, как что-то внутри его, вопреки логике, заставило его считать это отвратительным, недостойным деянием.

Макрон, выслушав приказ, тоже заколебался:

– Перебить пленных?

– Так точно, командир. Прямо сейчас.

– Понятно.

Подавленный вид оптиона не укрылся от ветерана, и он мигом принял единственно правильное решение:

– Я сам займусь этим. А ты оставайся здесь. Следи за порядком и смотри в оба. Не ровен час, эти туземцы по своей тупости опять решат намять нам бока.

Катон прилежно уставился в пространство, где царствовали мрак и сплошь истоптанный дуротригами снег, а когда сзади послышались жалобные молящие вопли, постарался выбросить эти звуки из головы.

– Смотреть по фронту! – крикнул он тем из солдат, которые было дернулись поглазеть на затеянную за их спинами кутерьму.

Наконец стоны и вопли утихли, после чего опять стал слышен шум боя, который вели тыловые подразделения. Молодой оптион стойко ожидал новых распоряжений, оцепеневший, продрогший, раздавленный бременем сопричастности к кровопролитию, только что совершенному по приказу старшего офицера. Хотя эта мера, вне всяких сомнений, повышала боеспособность когорты, а значит, и ее шансы спастись, и хотя все участники беспрецедентной расправы над жителями Новиомага, безусловно, заслуживали любой мыслимой кары, хладнокровное убийство безоружных людей все равно казалось ему чем-то не имеющим оправдания.

Макрон, неуклюже протиснувшись в первую шеренгу Шестой, с угрюмым видом встал рядом с Катоном, и юноша украдкой бросил на него вопросительный взгляд. За время службы он неплохо изучил своего командира, научился ценить его как солдата и, что, быть может, важней, как прямодушного и порядочного человека. Конечно, Катон и мысленно не решился бы назвать такого бравого и бывалого воина своим другом, но отношения между ними определенно выходили за рамки служебных. То были отношения близких людей, где старший опекает того, кто помладше, а младший с готовностью смотрит на старшего снизу вверх. Катон знал, что Макрон не без гордости отмечает про себя даже самые малые его достижения в освоении воинского ремесла.

Самому же Катону Макрон казался воплощением всех тех воинских и человеческих качеств, какие он лично всемерно стремился приобрести. Центурион жил в ладу с собой. Он был солдатом до мозга костей и не имел никаких прочих амбиций. Кроме того, у него напрочь отсутствовала склонность к мучительному самокопанию, так портившая жизнь юнцу, выросшему при римском дворе. Образование, полученное там Катоном, не годилось для службы в армии. Совершенно не годилось. Почерпнутое у Вергилия возвышенное представление о благородной миссии Рима, призванного цивилизовать весь мир, плохо вязалось с ужасами бесконечных сражений или хотя бы с этой вот кошмарной логикой ночного боя, диктовавшей необходимость убийства сотни беспомощных пленных.

– Такое бывает, парень, – словно заглянув в его мысли, промолвил негромко Макрон. – Бывает. Мы делаем то, что должны, если хотим победить. Мы делаем то, что должны, чтобы увидеть свет нового дня. Но от этого нам не легче.

Катон уставился на центуриона, потом неуверенно кивнул.

– Когорта! – гаркнул сзади Гортензий. – Вперед!

Арьергард римлян прошел сквозь завал, и теперь боевой квадрат был опять полностью сформирован. До этого мига тяжелая пехота бриттов яростно наседала на чужеземных захватчиков с тыла, но, когда стало ясно, что те вырвались из ловушки, боевой пыл дуротригов угас. Они ослабили натиск, а потом и вовсе покинули поле боя, уныло глядя, как неприятель возобновляет движение. Когорта выглядела отменно, она, казалось, не потерпела никакого ущерба, а потери варваров, судя по валявшимся на земле трупам, были огромны. Однако ночь еще длилась и вплоть до первых проблесков утра оставляла им шанс сравнять счет.

Когорта двигалась в ночном мраке, со всех сторон прикрывая обоз. Подводы отчаянно трясло на ухабах, и раненые непрерывно стонали, раздражая своих еле переставлявших ноги товарищей, которым тоже приходилось несладко. Легионеры напрягали последние силы и слух, боясь проворонить вражескую атаку, однако все эти стенания, крики и жалобы, обильно сдобренные громыханием колес, могли заглушить что угодно. Дуротриги стычек не затевали, но неотступно сопровождали медленно перемещающийся периметр. Из темноты то и дело летели камни и ядра. По большей части они отскакивали от щитов, и все же некоторые снаряды находили меж ними просветы. Каждое точное попадание выводило из строя бойца. Ряды римлян смыкались, затягивая бреши, но вместе с тем ужимался и сам квадрат. Мало-помалу число боеспособных римских солдат сокращалось, причем способствовали тому не единственно пращники. Колесницы, на которые легионерам вечером довелось только глянуть, теперь тоже периодически подъезжали к когорте, возвещая о своем приближении леденящим кровь грохотом и градом копий, чьи листовидные наконечники наносили подчас куда более страшные раны, чем ядра.

Все это время центурион Гортензий не умолкал, подбадривая легионеров то шуткой, то окриком, громогласно грозя самыми жуткими карами совсем обессилевшим рядовым, но обещая чины и награды самым упорным и стойким. Когда дуротриги, передразнивая его, принимались поносить из тьмы римлян, старый вояка не оставался в долгу, отвечая туземцам отборной затейливой бранью. Наконец небо на востоке начало понемногу светлеть, свидетельствуя о приближении утра.

Измученному Катону на миг даже показалось, будто полоску рассвета вытянуло из-за горизонта страшное напряжение сотен человеческих взглядов, с мольбой и надеждой пытавшихся разогнать ночной мрак. Тьма вокруг римского строя редела, распадалась на тени, в которых проступали фигуры сопровождавших когорту врагов. Римляне были вымотаны, истомлены, однако их боевой порядок оставался незыблемым, и в случае новой атаки у них имелись все шансы опять дать противнику достойный отпор.

Дорога впереди стала подниматься к невысокому гребню, и, когда первые шеренги квадрата перевалили через него, Катон, приглядевшись, увидел вдали аккуратные очертания земляных валов укрепленного римского лагеря. До него было не более пяти миль. Над тонкой темной линией частокола висела грязно-коричневая пелена дыма костров, и только тут юноша понял, как он проголодался.

– Уже недалеко, парни! – крикнул Макрон. – Похоже, мы придем к завтраку!

Но не успел он это сказать, как дуротриги зашевелились, стягивая все свои силы в единый кулак. Враг, которому каким-то чудом удалось продержаться всю ночь, мог ускользнуть, и у них оставалась единственная возможность разгромить его, жестоко отомстив за своих соплеменников, чьи тела валялись повсюду вдоль пройденного Четвертой когортой пути.

Глава 16

– Говоришь, вы выехали вчера, во второй половине дня?

Веспасиан, выслушавший доклад только что прибывшего декуриона, поднял бровь.

– Так точно, командир, – ответил декурион. – Ближе к сумеркам.

– Тогда почему же ты столько времени сюда добирался?

Декурион смущенно откашлялся:

– Прошу прощения, командир. Поначалу нам все казалось, что мы скачем в самую гущу врага. Эти варвары были повсюду: всадники, колесницы, пехота… Они так и кишели вокруг! Приходилось маневрировать, менять направление, чтобы не обнаружить себя, а в результате я заблудился, и мне пришлось выбираться, положившись на интуицию. Оказалось, что мы сильно уклонились к востоку, но это выяснилось лишь с зарей. Ну а уж завидев Каллеву, мы понеслись сломя голову.

– Ясно.

Веспасиан внимательно вгляделся в лицо офицера, пытаясь понять, не хитрит ли тот с ним. Труса, способного ради собственной безопасности поставить жизни товарищей под угрозу, он не простил бы. Однако покрытый грязью и явно предельно измотанный длительной скачкой декурион держался с достоинством и глаз не прятал, хотя давалось ему это с трудом. Повисло тягостное молчание, которое нарушил Веспасиан. Он спросил:

– Какова численность дуротригов?

Ему было приятно отметить, что декурион помедлил с ответом. Хотя мог бы отделаться первой пришедшей в голову цифрой и отправиться спать.

– Их где-то две тысячи… может быть, даже две с половиной, но никак не более, командир. Примерно четверть из них – тяжеловооруженные пехотинцы, остальные – голь без мало-мальски надежных доспехов. Есть там, правда, пращники, есть колесницы – десятка, наверное, три. Это все, что я видел сам, командир. Но за ночь могли подтянуться и новые силы.

– Это мы скоро выясним. – Веспасиан кивнул в сторону выхода из шатра. – Ты и твои люди свободны. Позаботься о том, чтобы все они были накормлены и могли отдохнуть.

Декурион отсалютовал, сноровисто повернулся и твердой поступью отошел от письменного стола. Веспасиан, возвысив голос, кликнул к себе штабного дежурного, и в шатер тут же влетел щеголеватый младший трибун. Будучи отпрыском знатного рода, юный Камилл исправно нес службу, но отличался заносчивостью и легкомыслием. На ходу оправляя новехонькую дорогую тунику, он нагло оттолкнул командира кавалеристов.

– Трибун! – рявкнул Веспасиан.

И декурион, и трибун вздрогнули.

– Кто позволил тебе столь неподобающе вести себя с товарищами по оружию?

– Командир, я просто торопился и впопыхах…

– Довольно! Если подобное повторится, я велю этому храброму и столь великодушно не заметившему твоей выходки декуриону взять тебя с собой в патрулирование, о котором, клянусь, ты забудешь не скоро.

Декурион ухмыльнулся при мысли о том, во что превратится холеный аристократический зад после контакта с грубым кавалерийским седлом. Все еще улыбаясь, он покинул шатер и направился к своим людям.

– Трибун, объяви боевую тревогу. Первой, Второй и Третьей когорте вели приготовиться к срочному выступлению. Остальных пусть выведут на валы. Операция предполагается ближняя, так что пайков и поклажи не брать. Колонну формировать сразу по выходу из южных ворот. Да поживее, ясно?

– Так точно, командир.

– Тогда будь любезен, займись этим.

Молодой человек ринулся к выходу.

– Трибун! – крикнул Веспасиан ему вслед.

Трибун повернулся и с немалым для себя удивлением натолкнулся на очень твердый и чуть иронический взгляд.

– Квинт Камилл, постарайся выполнять свои обязанности несуетливо, без спешки. Вот увидишь, это сразу внесет нужный тон в твои отношения с боевыми товарищами и, что существенней, с подчиненными. Никому ведь не хочется думать, что его судьба вверена школяру-переростку.

Юноша вспыхнул, однако сумел справиться с растерянностью и гневом. Веспасиан кивком указал на выход, и трибун, развернувшись на каблуках, четким шагом покинул шатер.

Молодой Камилл получил суровую отповедь, но это заставит его вести себя поскромней. Что немаловажно, так как рядовые легионеры поглядывают с презрением на таких вот хлыщей, для которых армейская служба является лишь ступенькой к дальнейшей карьере. Мальчишеское высокомерие отпрысков знатных фамилий раздражает солдат. Именно оно, если копнуть глубже, во многом и формирует нелестное отношение армии к высшим слоям римского общества. Социальные перепады в военной среде вообще порождают уйму проблем, без дела усугублять их не стоит. Хуже нет – вести в бой недовольных тобою людей. Камиллу придется весьма постараться, чтобы завоевать их доверие.

Мысли Веспасиана опять вернулись к вопросу, который его занимал до того, как ему доложили о затруднительном положении Четвертой когорты. По-прежнему не было отклика на послание, отправленное Авлу Плавту. Конечно, в нынешнее межсезонье да по здешним дорогам до Камулодунума быстро не доскакать, но прошли уже все разумные сроки.

«Еще один день, – решил он. – Если наутро ответа не будет, придется слать к генералу другого гонца».

Тем временем прозвучал сигнал общего сбора, легионеры, ворча, выбирались из своих палаток, натягивали доспехи, расхватывали оружие. В римских лагерях все привыкли мгновенно реагировать на зов трубы, и легат не был тут исключением.

Он хлопнул в ладоши и велел рабу подавать одеваться.

Взбираясь по лестницам южной сторожевой вышки, Веспасиан поневоле получил лишнее доказательство, что он в последнее время находится не в лучшей физической форме. Выбравшись из люка на дощатый помост, легат, тяжело дыша, привалился к поручню смотровой площадки. Зря все-таки он надел панцирь: тяжесть посеребренной бронзы вытянула из него последние силы. Нет, писанина и сидячая жизнь – это сущая гибель, особенно для человека в летах. В свои тридцать пять Веспасиан уже относил себя к людям пожившим и вполне был готов предпочесть домашний уют тяготам походного быта. Обязательный срок службы его истекал в следующем году, и перспектива возможного возвращения в Рим представлялась ему весьма заманчивой. Да что там в Рим! Просто ради того, чтобы убраться с этого сырого, туманного острова, было не жалко, кажется, отдать руку. Правда, бритты, с какими ему доводилось встречаться в Камулодунуме или где-то еще, никогда не выказывали ни малейшего недовольства промозглым климатом своей угрюмой страны.

«Должно быть, мозги у них тоже промокли», – с кривой усмешкой подумал Веспасиан.

Он тряхнул головой, прогнал лишние мысли и целиком сосредоточился на том, что происходило внизу. Массивные створки ворот были распахнуты, и в открытый проем тяжело вступала Первая когорта, за которой, печатая шаг, двигались еще два таких же подразделения. Общая численность подкрепления составляла почти две тысячи человек, и Веспасиан был уверен, что этих сил с лихвой хватит, чтобы отпугнуть дуротригов, тучей роившихся сейчас вокруг Четвертой когорты, занимавшей господствующую позицию на вершине дальнего, освещенного утренним солнцем холма. Правда, холм этот находился примерно в трех милях от лагеря, и подмога могла подоспеть туда не раньше чем через час. Значит, еще примерно с час Четвертой придется отбиваться от варваров самостоятельно.

Вообще говоря, Веспасиан был доволен тем, как складываются обстоятельства. Друиды сами услужливо перебросили свое кровожадное воинство от границ страны атребатов ему прямо под нос, избавив римлян от необходимости распыляться, выслеживая мелкие разбойничьи шайки. У него же лично, как у легата боевого прославленного легиона, появлялась прекрасная возможность прихлопнуть значительную часть врагов одним махом. Если сегодня и впрямь удастся их разгромить, можно будет считать, что предстоящей кампании положено неплохое начало.

Поскрипывание ступеней заставило его повернуть голову. Через люк протискивался рослый, широкоплечий префект лагеря. Седовласый, с лицом, рассеченным синевато-багровым, тянущимся ото лба к щеке шрамом, этот отважный и многоопытный ветеран был первым по старшинству среди офицеров Второго, и в случае гибели или временного отсутствия Веспасиана именно ему предстояло принять на себя командование легионом.

– Доброе утро, Секст. Пришел полюбоваться на драчку?

– Конечно, командир. Как дела у парней из Четвертой?

– Неплохо. Строй держат и худо-бедно движутся к нам. Пока я доберусь до них с подкреплением, наверное, они сами закончат все?

– Может быть. – Секст пожал плечами и прищурился, глядя на дальний бой. – А ты уверен, командир, что тебе так уж позарез нужно самому вести туда вспомогательную колонну?

– Ты думаешь, в этом нет великой необходимости?

– Откровенно говоря, командир, думаю, что нет. Легату положено заботиться обо всем легионе, а не отгонять подстерегших отдельных солдат дикарей.

– Ага, – усмехнулся Веспасиан. – А варваров гонять – это, конечно, твоя работа.

– Так точно, командир. По большей части.

– Может быть, но мне, знаешь ли, нужно размяться. А тебе это ни к чему. Так что, будь добр, пригляди здесь с часок за делами. Я постараюсь не очень-то намудрить с твоими любимчиками.

Они посмеялись. По традиции должность префекта лагеря во всех римских легионах всегда доставалась старшим центурионам Первых когорт. Никто, разумеется, никогда бы не вздумал винить пошедшего на повышение командира в особом пристрастии к своему бывшему подразделению, но шуточки на этот счет так и сыпались, да и как могло быть иначе?

Веспасиан повернулся и, с нарочитой молодцеватостью скользнув в люк, спустился к воротам. Внизу личный раб-оруженосец аккуратно надел на него шлем и осторожно защелкнул под подбородком застежки. Мимо маршировали легионеры Третьей когорты, проходя за ворота, они присоединялись к колонне, уже выстроившейся снаружи. Возможность повести людей в бой, чтобы выручить попавших в трудное положение соотечественников, приятно горячила кровь. После долгого, скучного зимнего прозябания и бесконечной возни с канцелярщиной ему наконец выпал случай заняться настоящей солдатской работой.

Веспасиан покорно позволил рабу нацепить поверх панциря красную ленту, затем повернулся и решительно зашагал прочь из лагеря, чтобы занять свое место во главе колонны. Но не успел он дойти до выхода из ворот, как пронзительный крик с верхушки сторожевой башни остановил его.

– С северо-востока приближаются всадники.

– И что же мне теперь делать? – пробормотал Веспасиан, сердито хватив себя кулаком по бедру.

Через проем в оборонительной насыпи хорошо были видны три когорты, готовые быстрым маршем отправиться к дальним холмам, где отбивали наскоки противника утомленные легионеры Четвертой когорты. Больше всего на свете Веспасиану хотелось сейчас устремиться туда, но он, как легат, не имел права оставить легион, не удостоверившись в том, что замеченные на севере люди не представляют угрозы. Однако любое промедление с выступлением могло дорого обойтись. Помощь следовало отправить не мешкая, а значит, вести колонну на выручку должен другой командир.

Легат поднял глаза:

– Эй, префект!

Над частоколом появилось темное на фоне посветлевшего неба лицо ветерана.

– Принимай командование.

Пока Веспасиан бежал, поторапливаясь, через лагерь и взбирался на северную дозорную вышку, он снова отчаянно запыхался. Крепко вцепившись в жердь ограждения, легат окинул взглядом колонну, двигавшуюся по холмистой равнине к темневшей вдалеке массе крохотных людских фигурок. В том, что операция по спасению Четвертой когорты пройдет быстро, слаженно и без лишних потерь, можно было не сомневаться. Как правило, префектами лагерей становились матерые опытные вояки, уже не обуреваемые неодолимым стремлением к славе, каким охвачена молодая командная поросль, вполне способная и в простом деле наломать кучу дров. По правде сказать, под рукой Секста у парней, отправившихся выручать сослуживцев, куда больше шансов вернуться живыми, чем если бы даже их вел сам легат. Столь самокритичное соображение делало Веспасиану честь, однако ничуть не умаляло его раздражения. Человеку, настроившемуся на что-то, весьма трудно менять свои планы, хотя он и понимает, что огорчаться по мелочам просто глупо.

Несколько отдышавшись, Веспасиан повернулся и подошел к часовому, весьма прилежно следившему за северными подходами к валу.

– Ну и где твои хреновы всадники?

– Сейчас их не видать, командир, – торопливо ответил часовой, опасаясь, как бы легат не подумал, будто его потревожили зря. – Они спустились в лощину. Вон там. Только что. И могут в любой момент показаться.

Веспасиан посмотрел туда, где примерно в миле от лагеря тянулась узкая извилистая долина, однако единственным признаком наличия жизни в той стороне были дымки, поднимавшиеся над соломенными кровлями кучки хижин. Время шло, молчание затягивалось, всадники в поле обзора не объявлялись, и часовой начал нервничать.

– Сколько их было?

– Десятка три или около того, командир.

– Наши?

– Не разобрал, командир. Слишком уж велико расстояние. Но плащи у них вроде бы красные.

– Вроде бы?

Веспасиан повернулся к легионеру, с виду не новобранцу, а бывалому солдату, прослужившему под орлами достаточно, чтобы знать, что дозорный должен излагать только факты, а не свои догадки и домыслы. Караульный замер под взглядом легата, и у него хватило ума воздержаться от дополнений. Веспасиан, у которого внутри все кипело, тоже молчал, мысленно успокаивая себя. Да, теперь совершенно ясно, что его неизвестно зачем выдернули на северный вал. Знай он раньше, что дело пустяшное, то, разумеется, поручил бы Cексту разобраться, что тут к чему, а сейчас уже поздно. И нечего срывать злость на этом и без того перепуганном часовом. Как бы там ни было, он, Веспасиан, слывет хладнокровным, рассудительным командиром, и эту репутацию не стоит ронять.

– Взгляни, командир!

Часовой указал рукой за частокол.

По долине галопом неслась кавалькада всадников в увенчанных плюмажами шлемах, над которой реяло пурпурное знамя.

– Сам генерал!

Часовой присвистнул.

Сердце Веспасиана сжалось. Значит, все же Авл Плавт его послание получил и знает, в какой опасности пребывают его жена и детишки. Памятуя о собственной беременной жене и маленьком сыне, Веспасиан всей душой сочувствовал генералу, но это сочувствие никак не умаляло уверенности, что хлопот у него теперь будет хоть отбавляй.

Неожиданно Веспасиан ощутил на себе взгляд часового.

– В чем дело, солдат? – спросил он. – Никогда раньше не видел меня? Или командующего?

Легионер покраснел, но прежде, чем он открыл рот для ответа, легат послал его вниз – сообщить о приближении Плавта дежурному центуриону. Следовало незамедлительно организовать подобающую событию встречу. До возвращения часового Веспасиан оставался на смотровой вышке, наблюдая за тем, как конный отряд движется к северному въезду в лагерь.

Впереди скакали телохранители, за ними генерал с немногочисленной свитой, за которой следовали два всадника в длинных плащах с надвинутыми на лицо капюшонами. Арьергард кавалькады составляла группа конной охраны, окружавшая пятерых пленных друидов, тоже восседавших на лошадях, но привязанных к седлам. Когда отряд приблизился, легат заметил на конских боках хлопья пены. Походило на то, что генерал мчался сюда от Камулодунума во весь опор и без остановок.

Веспасиан быстро спустился с вышки и занял место в конце почетного караула, уже выстроившегося, чтобы встретить командующего, по обе стороны от ворот. Топот копыт сделался громким, и Веспасиан кивнул дежурному офицеру.

– Открыть ворота! – гаркнул центурион.

Солдаты подняли, а потом сдвинули в сторону массивный запорный брус, и тяжелые створки со стоном и скрипами распахнулись. Время было выбрано точно. Спустя мгновение телохранители генерала уже натягивали поводья, придерживая своих коней, и расступались, чтобы дать Плавту первым въехать в замерший в ожидании лагерь. Командующий, не сбавляя аллюра, проскакал мимо конников и перевел лошадь на шаг.

– На караул! – скомандовал громко дежурный.

Легионеры под одинаковым углом наклонили упертые в землю копья, и командующий ответил на это приветствие церемонным салютом, обращенным к шатру, где хранились штандарты Второго.

Остановив коня возле Веспасиана, Плавт спешился.

– Рад тебя видеть, генерал, – промолвил с улыбкой Веспасиан.

– Взаимно, Веспасиан, – отозвался с резким кивком Плавт. – Нам нужно поговорить. Срочно.

– Есть, генерал.

– Но сначала, пожалуйста, позаботься о моем эскорте… и о моих спутниках. – Он указал на две фигуры в глухих плащах. – Пусть их устроят поудобнее, но не привлекая внимания. Друидов можно поместить с лошадьми.

– Есть, генерал.

Легат жестом подозвал дежурного офицера и отдал необходимые распоряжения. Почти загнанных, взмыленных, раздувающих ноздри коней повели к стойлам, а заляпанных дорожной грязью людей сопроводили в обеденный шатер для трибунов. Две фигуры в плащах с надвинутыми капюшонами молча следовали за остальными. Веспасиан с любопытством пригляделся к ним, и Плавт, заметив это, улыбнулся:

– Чуть позже я все тебе объясню. Но прежде нам надо поговорить о моей жене и детях.

Глава 17

Едва лагерь Второго легиона завиднелся вдали, с уст изможденных бойцов Четвертой когорты сорвались ликующие крики. Дуротригам и возглавляющим их друидам, надеявшимся покончить с когортой, оставалось лишь исходить злобой. Всего какой-то час марша отделял римлян от насыпного надежного вала и крепко вбитого в него частокола, суливших спасение и избавление от затянувшегося кошмара. Центурион Гортензий призвал подчиненных ускорить шаг. Но если римляне при виде лагеря воспрянули духом, то их враги преисполнились твердой решимости использовать свой последний шанс истребить когорту до того, как она достигнет убежища или соединится с посланными на подмогу войсками. Издавая ужасные вопли, варвары уже в который раз обрушились на изрядно ужавшийся римский квадрат.

Щит и меч Катона давно сделались для него тяжким бременем, вызывавшим дикую боль в перенапряженных мускулах рук. Даже разделив при виде лагеря первое общее ликование, он затем впал в отчаяние, словно застигнутый штормом моряк, принужденный взирать на близкую, но недостижимую сушу.

Не успело уныние полностью овладеть им, как громовой рев, покатившийся по флангам и подхваченный в тылу, возвестил о новом натиске дуротригов. И снова с еще большей яростью загремели удары, залязгали, сталкиваясь, клинки. Напор был таков, что римский строй дрогнул и остановился, чтобы выровнять и уплотнить местами смятую стену щитов.

Как только Гортензий удовлетворился состоянием строя, он отдал приказ продолжить движение, и квадрат опять пополз дальше, отбивая наскоки бриттов, не ослаблявших напор. Потери римлян возросли так, что на подводах, катившихся внутри периметра, уже не было места, однако остававшиеся на ногах легионеры упрямо прикрывали собой беспомощных товарищей, хотя и гибли один за одним в непрекращающемся неравном бою. Каждый толчок колеса вызывал новую волну криков и стонов, но о том, чтобы остановиться и осмотреть раны, не могло быть и речи. В столь отчаянных обстоятельствах Гортензий не имел ни малейшей возможности выделить хоть кого-нибудь для ухода за пострадавшими, и перевязывались лишь самые тяжелые раны.

Шестой центурии, защищавшей когорту по фронту, был хорошо виден лагерь. Четкие очертания его уже не очень-то изводили Катона, ибо юноша воспринимал их теперь как мираж. Миражи ведь недосягаемы. Так какая разница, где эти бритты искромсают вконец вымотавшихся легионеров? Умирать, глядя на безмятежно-спокойное римское укрепление, вроде бы даже приятней.

– Какого хрена они там делают? – прорычал Макрон, в глазах которого все это спокойствие зажгло, напротив, сердитый огонь. – Где часовые? Ослепли все они, что ли? Ну, погодите, я до вас доберусь!

Между тем медленно ползущий квадрат справа и слева короткими перебежками обгоняли тяжеловооруженные бритты, опять собиравшиеся после ночных схваток в единый кулак. Катон, не в силах препятствовать им, лишь в бессилии стискивал зубы, ибо замысел дикарей был понятен. Опередив когорту примерно на сотню шагов, вражеская пехота сплотилась, преградив дорогу, и развернулась в боевой строй, на каждом крыле которого появились небольшие скопления пращников. Туземцы, изготовившиеся к сражению, выкрикивали в адрес сближавшихся с ними римлян глумливые оскорбления.

Легионеры, успешно отбивавшиеся от дуротригов всю ночь, теперь находились на грани полнейшего изнеможения. Без малого за трое суток тяжелейшего марша вряд ли кому-то из них удалось прикорнуть дольше часа. Затуманенные, слезящиеся глаза тонули в складках грязных, осунувшихся, заросших трехдневной щетиной лиц. Крайнее напряжение бесконечного перехода добавило возраста даже безусым и безбородым юнцам, и они тоже выглядели глубокими стариками. Тыл и фланги квадрата уже не держались неколебимо, но постепенно уступали напору безжалостного врага, почуявшего наконец-то близость победы. Да и квадрат перестал быть таковым, утратив безукоризненность своей формы, однако люди, его составлявшие, не прекращали борьбу. И тут внезапно над всем скрежетом, лязгом и гомоном возвысился хриплый, надорванный голос старшего центуриона:

– Они идут, ребята! Легион идет нам на помощь!

Шагавший в первой фронтальной шеренге Катон бросил взгляд поверх бурлящей толпы бриттов и увидел вдали море солнечных бликов. Утренние лучи золотили шлемы легионеров, выходящих из южных ворот. Однако они еще только строились и находились в трех милях от прорывавшейся к ним когорты, так что подмога могла опоздать.

– Не останавливаться! – орал Гортензий. – Держать строй!

Каждый шаг теперь повышал шанс спастись, но он же и приближал возможную роковую развязку. Катон стиснул зубы и погрозил мечом клубящейся массе бриттов.

– Берегись! – крикнул Макрон. – Пращники!

Римляне едва успели прикрыться щитами, как по ним хлестнул первый вражеский залп. Варвары с оглушительным ревом устремились в атаку.

В основном ядра пращников молотили по римским щитам, но одно, просвистев над Катоном, угодило в обозного мула, выбив тому глаз и раздробив кость глазницы. Трубно взревев, мул забился в постромках, перепугав еще трех животных. Подводу повело в сторону, она столкнулась с соседней, накренилась и медленно перевернулась. Вывалившиеся из нее раненые угодили под пляшущие копыта.

Кого-то придавило бортом подводы, несчастный издал дикий вопль, захлебнулся пошедшей у него горлом кровью и испустил дух. Рев мулов рвал воздух, будоража когорту. Катона била крупная дрожь. Оказавшиеся на земле раненые пытались выбраться из-под копыт, но почти все они были затоптаны перепуганными животными. Паника разрасталась.

Еще одна повозка перевернулась, и воздух снова наполнился криками ужаса и отчаяния.

– Когорта, стой! – приказал Гортензий. – Надо унять эту долбаную скотину!

Он первым нырнул в мешанину крупов и морд, глубоко вонзил меч в горло ближнего мула и вырвал клинок. Ручьем хлынула кровь. Мул тупо воззрился на расплывавшуюся под копытами алую лужу, потом колени его подогнулись и он упал в кровь, грязь и снег.

– Убейте их всех! – выкрикнул Гортензий, и солдаты бросились к беснующимся животным.

Все было кончено в один миг, и оставшихся в живых раненых оттащили в укрытие, наспех сооруженное из уцелевших подвод. Теперь когорта не могла двинуться с места, не бросив беспомощных, потерявших возможность сражаться бойцов, и на миг Катону даже подумалось, что закосневший в своем прагматизме Гортензий вполне может на это решиться ради спасения тех, кто еще держится на ногах и способен пробиться к своим. Но нет, командир когорты остался верен кодексу чести центурионов.

– Теснее ряды! Сомкнуться вокруг подвод!

Легионеры, атакуемые с фронта, флангов и тыла, медленно пятились назад, беспрерывно нанося резкие колющие удары. Дуротриги со своей стороны рьяно крушили мечами стену щитов, постепенно, но неуклонно тесня яростно сопротивлявшихся римлян, пока те не сжались в компактную группу вокруг скопления обозных телег. Солдат, которые оступались и падали, мигом втаптывал в землю неудержимо катившийся вперед вал наступающих бриттов. Катон держался рядом с Макроном и, прикрываясь щитом, разил врагов жалящими ударами поблескивающего на солнце клинка.

– Осторожно, сынок! – крикнул Макрон. – Сзади те самые мулы!

Ноги Катона заскользили, попав в лужу крови, икры уперлись в шероховатую шкуру. По всему фронту парни Шестой тоже застопорились возле груды только что умерщвленных животных, поскольку яростный натиск варваров не позволял ни обойти этот завал, ни как-нибудь через него перебраться. С вызывающим ревом Макрон вонзил меч в лицо врага, а когда тот упал, быстро перескочил через тушу.

– Давай, Катон!

На миг оптион замер, глядя на двоих бриттов, таких же молодых, как и он, но, пожалуй, плотнее сложением. Белые кончики их пропитанных известью и потому торчащих во все стороны косм горделиво подрагивали. Один бритт держал в руках боевое копье с длинным зазубренным острием, другой был вооружен коротким римским мечом, очевидно трофейным.

Оба варвара серией ложных движений пытались отвлечь внимание чужака, в надежде, что тот зазевается и подставится под удар. Катон, перебегая взглядом с меча на копье и держа щит наготове, пока упреждал каждый выпад, но он боялся споткнуться о тушу валявшегося за спиной мула, а враги, тесня его к ней, наседали. Неожиданно сверкающий наконечник копья метнулся вперед. Катон инстинктивно отбил острие, но на долю мгновения приоткрылся.

С торжествующим воплем другой бритт послал меч прямо в незащищенный живот чужеземца, и в тот же миг чья-то рука ухватила Катона за пояс и мощным рывком перебросила через тушу животного. Меч врага не нашел цели, однако юноша так приложился всем телом к земле, что из него напрочь вышибло воздух.

– Он чуть тебя не достал! – загоготал Макрон, другим рывком ставя подопечного на ноги.

Хватаясь за грудь и пытаясь вздохнуть, Катон не мог не дивиться отличному настроению своего спасителя. Бравый центурион вел себя так, будто радовался опасности.

«Странная штука – опьянение боем», – отрешенно подумал Катон. Жаль, что осмыслить как следует этот диковинный феномен ему уже, видимо, никогда не удастся.

Бойцы Четвертой когорты в который раз инстинктивно сомкнули ряды, образовав вокруг раненых неровный эллипс. Дуротриги кишели повсюду, они яростно колотили мечами по римским щитам, полные решимости покончить с когортой прежде, чем к ней подоспеет подмога. Посланная Веспасианом колонна шла ускоренным маршем, но была все еще далеко. В ходе этой ожесточенной отчаянной схватки мозг Катона очистился от всех мыслей, а в нем самом не осталось ничего, кроме холодного, но безудержного желания отнимать жизнь у врагов, одновременно обеспечивая сохранность своей собственной жизни. Щит и меч его словно бы сделались продолжением рук, попеременно то наносивших, то отбивавших удары с эффективностью шатунов хорошо отлаженного механизма.

Зато предоставленное само себе сознание юноши непрерывно воспринимало и впитывало мельчайшие подробности боя, вплоть до самых, казалось бы, малозначащих впечатлений. От кошмарного, противно хлюпающего под сапогами месива исходил острый одуревающий запах, перед глазами метались косматые, заляпанные кровью лица, в уши били дикие крики и вопли, а под мышками постоянно гулял зимний, пробирающий до костей холодок. Катон знал, что всему этому предстояло навек осесть в его памяти, если, конечно, он останется жив.

Впрочем, шансы на то были исчезающе малыми. Дуротриги теперь все чаще выбивали легионеров из строя. Раненых приходилось оттаскивать в тыл, а убитых парней просто выталкивали вперед, чтобы те не путались под ногами и не мешали драться живым. И когорта держалась. Перед римскими щитами вырос вал мертвых тел, и варварам, чтобы добраться до неприятеля, приходилось карабкаться по трупам сородичей. Неустойчиво балансируя на расползающихся во все стороны грудах павших, они сами становились легкой добычей для жалящих выпадов, и вопли боли то и дело перекрывали стук принимающих удары щитов и лязг сталкивавшихся мечей.

В горячке боя Катон потерял всякое представление о ходе времени. Он дрался плечом к плечу с Макроном, а с другой стороны к нему пристроился новобранец Фигул. Правда, этот Фигул уже не был тем Фигулом, какого он знал. Увалень с мягкими мальчишескими чертами лица, простодушно восхищавшийся большим миром, так отличавшимся от задворков Лютеции, где ему выпало взрослеть, куда-то девался. Лоб нового Фигула прямо над глазом вспорол вражеский нож или меч, половина лица его была залита кровью. Пухлые губы свирепо щерились, взор горел бешенством. Забыв о муштре и о воинской выучке, этот большой ребенок рубил и кромсал дикарей ладным римским клинком, совершенно не предназначенным для столь дурацкой манеры ведения боя. Он открывался, он подставлялся, он взмахивал бестолково щитом, однако даже при этом дуротриги шарахались от него, устрашенные его силой и злобой. Занося меч для очередного удара, Фигул заехал Катону локтем в нос, и, прежде чем тот почувствовал боль, перед глазами его расцвела белая вспышка.

– Коли, а не руби! – крикнул Катон Фигулу в ухо.

Однако рассерженный новобранец был глух к голосу здравого смысла. Он нахмурился, встряхнул головой и с утробным рыком снова ринулся в самую гущу схватки. Тут подскочивший бритт замахнулся на Катона длинной двуручной секирой. Оптион мигом пал на колени, стиснул зубы и приготовился принять удар на щит.

Лезвие рассекло дерево и врезалось в грудь валявшегося в грязи мертвеца. Инерция удара швырнула варвара прямо на острие меча юноши, пронзившего ему сердце. Дикарь повалился на бок, увлекая с собой застрявшее в его теле оружие, а Катон подхватил с земли первое, что подвернулось под руку, – непривычный для него длинный кельтский меч с богато отделанной рукоятью. Оптион не был обучен обращению с таким видом оружия, а орудовать им как коротким клинком не представлялось возможным.

– Ну давайте, подонки! – ревел Макрон, хищно присматриваясь к ближайшему бритту. – Давайте, кто храбрый? Чего ждете, вонючие придурки?!

Катон рассмеялся, но тут же умолк, уловив в своем смехе истерическую нотку. Он потряс головой, отгоняя неожиданное головокружение, и приготовился продолжить бой.

Но ничего в этом роде от него не потребовалось. Ряды дуротригов на глазах стали редеть, истончаться. Варвары больше не размахивали оружием, не кричали, они понемногу откатывались назад и останавливались шагах в тридцати от удивленно взирающих на них римлян. Постепенно между дуротригами и римской линией обороны образовалась нейтральная полоса, усыпанная оружием и телами. Тут и там стонали и корчились раненые. Легионеры молчали, ожидая, что выкинут бритты.

– Что происходит? – спросил Катон в неожиданно воцарившейся тишине. – Что они затевают?

– Забыли нас, на хрен, предупредить, – буркнул Макрон.

Затем послышался топот, и вперед выбежали лучники с пращниками. После короткой паузы откуда-то из-за рядов дуротригов прозвучал громкий приказ.

– Сейчас нас угостят дождичком, – пробормотал Макрон и, обернувшись к своим людям, прокричал: – Всем укрыться! Будет обстрел.

Легионеры присели, съежились и накрылись полуразбитыми щитами. Раненым оставалось лишь вжиматься в подводы и молить богов о спасении. Щит Фигула был поставлен чуть косо, и, рискнув выглянуть в щель, Катон увидел лучников, натягивавших тетивы. Прозвучал второй приказ, и дуротриги обрушили на римлян шквал стрел и ядер. Вдогон этой туче летели подобранные с земли копья и даже камни: не только стрелки, но и каждый бритт стремился внести свою лепту в уничтожение ненавистных захватчиков.

Катон сжался в комок под своим расщепленным щитом, содрогавшимся от смертоносного града, молотившего по всему без разбора. Выглянув из-под края щита, юноша поймал взгляд Макрона, скорчившегося в своем укрытии, как и он сам.

– Лупит без продыху, а? – подмигнул ему центурион.

– А когда в армии было иначе? – попробовал отшутиться Катон, заражаясь бесстрашием командира.

– Не переживай, сынок. Думаю, этот дождик пройдет.

Но внезапно обстрел усилился, и Катон опять замер в мучительном ожидании неизбежного. Стрелы, которая с ним покончит, или того же ядра. Каждый новый прожитый миг теперь им воспринимался как чудо. Затем в мгновение ока смертоносный град стих. Повисла странная тишина. Зазвучали вражеские боевые рога, и Катон ощутил снаружи какое-то шевеление, но высунуться не посмел, боясь вновь превратиться в мишень.

– Готовьтесь, ребята! – надсадно прокаркал где-то рядом Гортензий. – Сейчас они снова попробуют нас сокрушить. Ждите команды, потом разом вскакивайте – и мы дадим им отпор.

Однако атаки не последовало: звеня оружием и стуча древками копий, дуротриги вдруг отхлынули от защищаемых римлянами позиций и потянулись на юг. Постепенно они ускоряли шаг, потом побежали. Легковооруженные пехотинцы, составлявшие арьергард войска варваров, тревожно оглядывались на бегу.

Макрон осторожно поднялся на ноги, глядя вслед отступающим бриттам.

– Ну, чтоб вам…

Он неторопливо вложил меч в ножны и поднес ладони ко рту:

– Эй, вонючки, куда же вы?

– Командир, – обеспокоенно встрепенулся Катон. – Ты что, рехнулся?

Между тем примеру «рехнувшегося» Макрона последовали и другие легионеры, так что вдогонку дуротригам, уже переваливавшим через гребень холма, понеслись свист, улюлюканье и брань. А по прошествии еще пары мгновений хор насмешек утих, заглушенный криками ликования.

Катон обернулся, увидел приближающуюся колонну легионеров, и его захлестнула волна радостного облегчения. Осев на землю, юноша бросил меч и щит, уронил голову на руки, закрыл глаза и несколько раз глубоко вздохнул, прежде чем открыть их снова. Из первой шеренги римлян вырвался человек и быстрым шагом поспешил к месту сражения. Катон узнал его. Это был префект лагеря Секст. Грубое, словно вырубленное из камня лицо старого воина неожиданно дрогнуло. Сделав еще шаг-другой, Секст остановился и, ошеломленный увиденным, покачал головой.

Тела убитых десятками валялись повсюду и грудами громоздились вокруг удерживаемых когортой позиций. Сотни стрел торчали из земли, из трупов, из римских щитов, по большей части размолоченных так, что они уже не подлежали восстановлению. Но эти расщепленные, пришедшие в негодность щиты шевелились, а из-под них, пошатываясь, выбирались окровавленные, изможденные легионеры. Центурион Гортензий протолкался навстречу префекту лагеря и поднял, салютуя, руку:

– Славное утречко, командир. Ты поспел как раз вовремя.

Секст, не поведя бровью, пожал грязную, покрытую запекшейся кровью ладонь боевого товарища. Потом он подбоченился и, кивнув в сторону уцелевших бойцов Четвертой когорты, сказал:

– Ну и как, на хрен, прикажешь к этому относиться? Похоже, мне придется на месяц запрячь твоих инвалидов в нестроевые работы.

Фигул, стоявший рядом с Катоном, глядя, как выделываются друг перед другом начальники, помолчал, а потом плюнул на землю и пробормотал в их адрес нечто нелицеприятное.

Глава 18

Генерал, опускаясь в удобное кресло, поморщился. Несколько дней в седле не прошли даром: теперь ему было больно садиться даже на что-то мягкое. Потом, когда боль стала терпимой, командующий расслабился и принял предложенную Веспасианом чашу вина. Пожалуй, оно было слишком горячим, но основательно продрогшему в пути Плавту как раз и требовалось что-нибудь в таком роде. Он осушил чашу одним духом и жестом попросил наполнить ее снова.

– Есть ли еще какие-то новости? – спросил он.

– Никак нет, генерал, – ответил Веспасиан, подливая вина. – Кроме тех мелочей, о каких я уже сообщал в Камулодунум.

– Ну, хоть что-то должно было проясниться.

– Пока ничего. Правда, одна когорта вот-вот вернется с дальнего патрулирования. Она уже была бы здесь, но ее, кажется, атаковали. Мне пришлось выслать подмогу.

– Ах, да. По дороге сюда я приметил на дальних подступах к лагерю какую-то суматоху.

– Да, генерал.

– Пусть старший центурион этой когорты сразу по возвращении прибудет сюда.

Плавт помолчал, глядя на легкий пар, поднимавшийся над зажатой в его руках чашей.

– Понимаешь… я должен все знать.

– Да, генерал. Конечно.

Повисло неловкое молчание. Веспасиан пребывал в затруднении. Уже около года он служил под рукой Авла Плавта, но до сих пор их отношения не выходили за рамки официальных. И вот теперь этот всегда надменный, не любящий никого подпускать к себе генерал, под началом которого находились четыре полных легиона вторжения и двадцать приданных им вспомогательных подразделений, впервые сбросил маску прославленного военачальника. Он явно сбит с толку и ведет себя как обычный, измученный страхом за свою семью человек. Непонятно, как с ним держаться.

– Генерал?

Плавт по-прежнему смотрел в чашу, слегка поглаживая пальцем ее ободок.

Веспасиан прокашлялся:

– Генерал?

Командующий поднял усталые, полные безысходного отчаяния глаза:

– Что мне делать, Веспасиан? Что сделал бы ты на моем месте?

Веспасиан не ответил. Он просто не знал, что сказать. Окажись в руках друидов Флавия с Титом, он, вероятно, тоже вскочил бы на коня и помчался разыскивать своих близких. А в случае неудачи принялся бы с лютой жестокостью мстить гнусным убийцам, пока не истребил бы их всех или сам не нашел свою гибель. Зачем ему жизнь без Флавии, без сына и без того нерожденного малыша, которого Флавия вынашивает в своем чреве? У Веспасиана даже горло перехватило от вдруг нахлынувших на него чувств, и он, чтобы отогнать их, резко встал с кресла, прошагал к пологу и велел подать еще вина. Этот маневр дал ему время восстановить душевное равновесие, однако где-то внутри его продолжала кипеть злость на свою слабость. Излишняя чувствительность в армии не приветствуется, ведь распускающий сопли солдат ненадежен. По крайней мере, доверия ему нет. А если так, то что же тогда говорить о слюнтяе-легате? Или о генерале? Веспасиан тайком покосился на Плавта и пожал плечами. Если уж даже командующий внушительными боевыми соединениями не в состоянии скрыть свое горе, то вообще непонятно, куда катится мир.

С видимым усилием Авл Плавт вынырнул из своих размышлений и поймал взгляд легата. На миг генерал нахмурился, видимо пытаясь сообразить, как долго длилось его забытье, а потом с решительным видом кивнул.

– Я должен что-нибудь предпринять, пока у нас есть еще время. До истечения назначенного друидами срока осталось только двадцать три дня.

– Да, генерал, – пробормотал Веспасиан, пытаясь построить свой следующий вопрос так, чтобы в нем не прозвучало даже намека на неодобрение. – И ты… собираешься обменять пленных друидов на своих близких?

– Нет… по крайней мере, не сейчас. Нам прежде надо самим попытаться вызволить или отбить их. Не следует позволять кучке кровожадных дикарей диктовать условия Риму.

– Понятно, – отозвался Веспасиан, хотя и решил, что генерал с ним лукавит. Зачем бы иначе ему таскать с собой черных жрецов? – Тогда, раз уж время нас поджимает, позволено ли мне будет спросить, генерал, каков же твой план?

– Окончательно я еще не решил, – признался Плавт. – Однако тут главное – внезапность и натиск. Так что, легат, спешно готовь к выступлению свой легион.

– К выступлению, генерал? А… куда?

– Я хочу начать эту кампанию раньше, чем мы намечали. По крайней мере, раньше задействовать в ней твой Второй. Приказ у меня уже заготовлен. Тебе предписывается вторгнуться на территорию дуротригов, сокрушая там все горные крепости и более-менее укрепленные деревушки. Пусть под ногами дерзостных похитителей запылает земля. Каждое племя бриттов должно навеки закаяться брать римлян в заложники, а уж тем более своевольно казнить их. Если в мозгах друидов и дуротригов есть хоть толика здравого смысла, они мигом запросят мира и вернут мне жену и детей.

– А если они не пойдут на это?

– Тогда мы начнем убивать всех захваченных нами друидов, одного за другим, оставив главаря напоследок. Если их не проймет и это, мы примемся уничтожать все живое на нашем пути.

В голосе Плавта слышалась ужасающая решимость.

– Все будет сметено! Ничто не уцелеет! Ты понимаешь? Ничто и никто!

Веспасиан не ответил. Это было безумие. Сущее безумие. Понятное, объяснимое, но несомненное сумасшествие. Во всем сказанном не имелось ни малейшего стратегического смысла. Но с генералом, пускай и свихнувшимся, все равно следовало вести себя деликатно.

– И когда же мой легион должен выступить?

– Завтра.

– Завтра?

Это прозвучало настолько нелепо, что Веспасиан чуть было не рассмеялся. Но сдержался, уловив в глазах Плавта опасный блеск.

– Завтра никак не получится, генерал.

– Почему?

– Почему? Сам посуди, как же я могу выступить? Дороги еще не просохли. Осадные машины по ним не пройдут. Как и тяжелые обозные фуры. Значит, припасов с собой мы сможем взять только дня на три, ну, может быть, на четыре. И у нас пока нет ни малейшего представления ни о характере местности, ни о возможностях неприятеля.

– Я это предвидел. Со мной прибыл бритт, хорошо знающий те края. В свое время он даже набирался там ума-разума у друидов. Этот малый с его переводчиком согласны служить вам проводниками. Что же до провианта, то для начала ты можешь выступить и с половинным припасом. Потом мы наладим снабжение по реке. На кораблях, а далее – с помощью легких повозок. Я лично отправлю к тебе все телеги, какие смогу здесь собрать. Не говоря уж о том, что на захваченных землях ты и сам наверняка найдешь что-то съестное. Зима, правда, на исходе, но не все же они там подъели. Где-нибудь что-нибудь непременно припрятано, нужно лишь хорошо поискать. Ну а чтобы Второму было легче штурмовать варварские твердыни, я уже распорядился о передаче тебе всей артиллерии Двадцатого легиона.

– Даже если мы доберемся до вражеских укреплений, осадный обоз неминуемо завязнет в грязи, а без поддержки метательных механизмов наших солдат просто скинут со стен. Многие там полягут.

– Можно подумать, эти варвары способны возвести что-то путное, – презрительно фыркнул Плавт. – Фортификация для дикарей – темный лес. Все их валы и палисады предназначены для защиты от хищников и разбойничьих шаек. Не сомневаюсь, что полководцу твоего ранга под силу взять без большого урона любую из таких крепостей. Или подобные операции, на твой взгляд, слишком обременительны и опасны?

Чтобы в негодовании не вскочить на ноги, Веспасиану пришлось вцепиться в подлокотники жалобно скрипнувшего под ним кресла. Командующий зашел чересчур далеко. Его навязчивое стремление послать Второй легион в провальный бессмысленный рейд уже само по себе дурно пахло, но, усматривая во вполне обоснованных возражениях своего подчиненного некомпетентность и трусость, он опускался до прямых оскорблений и нарывался на открытый конфликт.

Плавт между тем, выпрямившись и надменно задрав подбородок, холодно оглядел рассерженного легата, но через миг снова сгорбился и пригубил вино.

– Прости, Веспасиан, – тихо произнес генерал. – Я был не прав, мне не следовало этого говорить. Никто, ни здесь, ни в Риме, не сомневается, что твой пост доверен тебе по заслугам. Еще раз прошу простить меня. Сейчас не до глупых обид.

Произнося эту проникновенную фразу, Плавт поднял глаза, однако Веспасиан не нашел в них и толики сожаления. Все сказанное было лишь словесной фигурой, призванной вернуть их обоих к рассмотрению заявленного безумного плана.

Отвечая, легат вновь напрягся, всемерно стараясь избавить свой тон от ледяных и язвительных ноток.

– Мои обиды не идут ни в какое сравнение с тем, что почувствуют пять тысяч солдат, а затем и десятки тысяч их близких, если ты все-таки настоишь на своем. Генерал, своим непродуманным приказом ты толкнешь легион на массовое самоубийство.

– Ну-ну, не преувеличивай.

Плавт поставил чашу на край стола и подался вперед:

– Ладно, Веспасиан. Я уже не приказываю. Я просто прошу тебя – как человек человека. Разве у тебя самого нет семьи? Разве ты не понимаешь, что мной сейчас движет? Пожалуйста, выполни мою просьбу.

– Нет! – Веспасиан покачал головой. – Не могу. Хотя и сочувствую твоему горю. Но это горе лишь твое, Плавт, не делай же его общим. Новый Вар[1] Риму не нужен. Ты полководец, находящийся на действительной службе. В военное время твоей семьей является также и твоя армия. Солдаты – твои дети. Они верят тебе. Они верят в твою полководческую прозорливость и даже в мыслях не допускают, что ты можешь послать их бессмысленно умирать.

– Умоляю, Веспасиан, избавь меня от дешевой риторики. Оставь ее плебсу на форуме.

– Нет, я прошу выслушать меня до конца. Это касается твоих личных переживаний. Как ты сам сказал, у меня тоже есть семья, и даже тень мысли, что она может попасть в чьи-то лапы, ввергает меня в дикий ужас. Однако для тебя это реальность, в сравнении с которой ничтожны любые мои умозрительные кошмары. А теперь умножь свои терзания в сто тысяч раз, и ты получишь меру страданий родных и близких тех легионеров, которых ты обречешь на верную смерть, заставив Второй легион выступить в поход завтра – без достаточной подготовки, полностью укомплектованного обоза и тяжелых метательных механизмов.

Плавт закрыл глаза и потер свой морщинистый лоб, словно это могло ему как-то помочь. Веспасиан внимательно наблюдал за ним, выискивая намеки на то, что его резоны возымели хоть какое-то действие. Он понимал: если мнение командующего не изменится, ему придется отказаться от выполнения опрометчивого приказа. Это положит конец его карьере, зато избавит от участия в заведомо неосуществимой затее, чреватой гибелью для большей части солдат. Пусть Плавт сам осуществляет свой план или подыщет кого-то другого. Кого-нибудь из своей свиты. Там ведь наверняка полно подлипал, мало что смыслящих в воинском деле, зато привыкших к беспрекословному послушанию и тем самым способных лишь обратить неизбежный крах в совсем уж невообразимый кошмар.

Осознав это, Веспасиан понял, что он в ловушке. Сложить с себя командирские полномочия – означало усугубить и без того отчаянное положение вверенных ему людей. Оставаясь на своем месте, он, по крайней мере, может для них что-то сделать. Хотя бы попытается свести к минимуму грозящий им риск. Мысленно легат проклял свою судьбу.

Командующий открыл глаза:

– Ладно, Веспасиан. Сколько времени потребуется твоему легиону, чтобы как следует подготовиться к выступлению?

– С полным обозом и осадными механизмами?

Плавт неохотно кивнул, и Веспасиан испытал облегчение. Он выиграл, он добился уступки. При всей прочей глупости плана его легион хотя бы сможет полноценно сражаться. А если еще к тому же…

Однако взглянув на генерала, легат понял, что других уступок ждать нечего.

– Двадцать дней.

– Двадцать! Но непосредственно на операцию тогда останется только три дня! За три дня мы ничего не добьемся.

– Но, выступив спешно, без подготовки, мы тоже ничего не добьемся и вдобавок погубим весь легион. Кроме того…

– Кроме того – что?

Легат лихорадочно сложил в голове обрывки еще неясных и самому ему мыслей.

– Мне вот что подумалось, генерал. Если легион будет готов выступить через двадцать дней, это еще не значит, что мы не можем приступить к поискам твоих близких раньше.

– Знаешь, легат, я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки. Если у тебя есть дельные предложения, говори без обиняков.

– Почему бы, пока легион готовится к рейду, не направить вперед маленький летучий отряд с целью разведать, что происходит в варварских горных краях? Бритт, которого ты прихватил с собой, по твоим же словам, был у друидов учеником. Что он там изучал, нам не важно, главное, что он может показать нашим людям все тамошние потаенные тропы. А они, в свою очередь, смогут выяснить с его помощью, где прячут заложников, и при удачном стечении обстоятельств даже вызволить их. Это все лучше, чем наугад гонять туда-сюда пять тысяч легионеров. Такое большое формирование не может перемещаться тайком. Друидам останется только поглядывать, куда мы идем, и вовремя перепрятывать пленных.

Веспасиан помедлил и после паузы снова заговорил:

– Действуя столь топорно, мы вряд ли спасем твою семью, даже если нам вдруг удастся зажать похитителей в каком-нибудь горном гнезде. Крепость падет, но кто поручится, что она не погребет под обломками и твоих близких?

– Нет, мне все это не по душе, – пробормотал после недолгого размышления Плавт. – Горстка людей есть горстка людей. Их смехотворная вылазка во вражеский тыл представляется мне дешевой авантюрой.

– Наоборот, командир, – твердо возразил Веспасиан. – Я бы сказал, это единственно верный в сложившейся ситуации шаг. Если твой бритт и впрямь знает тамошние края, то мы имеем немалые шансы найти заложников еще до того, как враг прознает о выступлении легиона.

– Твои «немалые» шансы никак нельзя назвать хорошими, – нахмурился Плавт.

– Может и так, но они все-таки более обнадеживают, чем плохие шансы или отсутствие таковых вообще.

– И что же, у тебя на примете есть уже кто-то, способный отправиться с подобной миссией прямо в драконову пасть?

– Нет, командир, – ответил Веспасиан. – Так далеко я пока не заглядывал. Но нам нужны люди решительные, смекалистые и умеющие постоять за себя, если дело дойдет до схватки.

Плавт поднял глаза:

– А как, кстати, поживает тот центурион, которому ты сразу по высадке поручил отыскать казну Цезаря? С ним еще, кажется, был оптион. Очень молоденький, но весьма расторопный. Как я припоминаю, они вроде бы успешно справились с тем непростым дельцем.

– Да, – задумчиво подтвердил Веспасиан. – Я бы сказал, они справились превосходно.

Глава 19

– Пошевеливайтесь, девицы! – проревел Гортензий, просунув голову в палатку центуриона Шестой.

Макрон повернулся в своей походной койке и вновь огласил воздух заливистым храпом. Катон остался лежать, как лежал, уронив голову на руки и навалившись на письменный стол. Сон сморил его при попытке составить описание героических свершений легионеров Шестой центурии, только что возвратившейся из патрульного рейда. Все уцелевшие участники этого рейда тоже сейчас крепко спали в своих утепленных палатках. Из всей основательно потрепанной Четвертой когорты не спал один лишь старший центурион. По возвращении в лагерь он в первую голову проследил за обустройством раненых, потом позаботился о том, чтобы все его люди перед отдыхом приняли хотя бы по глотку горячей пищи, и наконец побывал у легата.

Старого воина несколько удивило то, что в шатре оказался не только командир легиона, но и командующий всей римской армией. Едва держась на ногах от усталости, он, однако, вытянулся по стойке «смирно» и кратко отрапортовал о ходе и результатах боевой экспедиции, приводя одни факты и ничего в них не приукрашивая. На дополнительные вопросы центурион отвечал столь же сухо и лаконично, мало-помалу проникаясь сознанием, что от него хотят большего, чем он может дать. С особой дотошностью Плавт расспрашивал о друидах и пришел в ужас, узнав о резне, учиненной над пленными Диомедом.

– Он убил всех?

– Так точно, генерал.

– Что вы сделали с телами? – спросил Веспасиан.

– Бросили среди тел погибших в бою дикарей. Не стоило давать их приятелям лишний повод для зверств.

– Полагаю, что да, не стоило, – ответил Веспасиан и покосился на генерала.

Прозвучало еще несколько вопросов, после чего Плавт смягчился и молча указал старшему центуриону на выход. Веспасиана, однако, покоробило столь бесцеремонное обращение с заслуженным воином.

– И последнее, Гортензий, – окликнул легат.

Центурион остановился и повернулся:

– Командир?

– Ты превосходно справился со своей задачей. Думаю, в столь сложных обстоятельствах это мало кому удалось бы.

Центурион слегка склонил голову, принимая похвалу. Но Веспасиан на том не остановился.

– Полагаю, твое усердие будет отмечено соответствующей наградой, – произнес он с нажимом.

Плавт поднял глаза:

– Э-э, да. Разумеется… Непременно.

– Благодарю, генерал, – ответил Гортензий, по-прежнему глядя лишь на легата.

– Ты это заслужил, – твердо заявил Веспасиан и, помолчав, добавил: – И вот еще что. Будь добр, пришли сюда центуриона и оптиона Шестой. Они срочно нужны мне.

Чтобы хоть как-то взбодриться перед визитом к легату, Катон окунул голову в бадью с ледяной водой, так что вид у него теперь был довольно жалкий. Мокрые темные волосы липли к черепу, вода капала даже с кончика носа. Макрон хмуро косился на несколько одуревшего со сна юнца, хотя сам выглядел ничуть не лучше. Добравшись до лагеря, оба приятеля успели снять с себя только ремни и доспехи, но рваные, окровавленные, пропитанные потом туники, в каких они трое суток дрались и маршировали, все еще оставались на них. Многочисленные синяки, порезы и ссадины на руках и ногах, сплошь покрытых запекшейся кровью, отнюдь не вносили какого-то диссонанса в общую неприглядность картины.

В приемном отделении штабного шатра было пусто. Одиноко сидевший за раскладным письменным столиком старший писец недовольно скривился. Интересно, заботится ли хоть кто-нибудь о репутации легиона, раз такие замурзанные бойцы имеют наглость разгуливать по всему лагерю? Что подумает, глядя на них, генерал? Хорошенькое же у него составится мнение о нашей боеспособности и дисциплине. Писец наморщил нос.

– Центурион Макрон? Послушай, командир, а ты разве не мог явиться сюда в более подобающем виде?

– Прости, но у нас срочный вызов.

– Да, однако даже при этом…

Старший писец бросил неодобрительный взгляд на Катона. С того все еще капало, причем в опасной близости от бумаг.

– Тебе следовало для начала велеть твоему оптиону чем-нибудь обтереться.

– Главное, мы явились, – пробормотал Макрон, слишком усталый, чтобы огрызаться. – Не заедайся. Ступай доложи.

– Ладно. Сейчас схожу. Ждите.

Писец встал с табурета и, приподняв кожаный полог, скользнул внутрь шатра.

– Командир, как думаешь, зачем мы понадобились? – спросил Катон, потирая глаза.

Освежающее воздействие холодной воды проходило.

– Понятия не имею, – покачал головой Макрон.

Он и сам все пытался сообразить, какая оплошность, его собственная или кого-то из подчиненных, могла послужить причиной столь срочного вызова. Неужто какого-то новобранца опять занесло в нужник для штабных?

– Ты только не дергайся раньше времени. Не думаю, чтобы это было что-то серьезное.

– Да, командир.

Появившийся снова писец отступил в сторону и выразительно отвернул полог.

– Так или иначе, скоро мы все выясним, – пробормотал, проходя в кабинет легата, Макрон.

Оказавшись внутри небольшого, строго обставленного помещения, центурион, подобно Гортензию, недоуменно двинул бровями. Кого-кого, а командующего всеми войсками вторжения он там увидеть совершенно не ожидал.

Однако Макрон нашел в себе силы молодцевато шагнуть вперед. Когда он вытянулся перед высшим начальством, к нему сбоку, открыв от изумления рот, пристроился и Катон, по своей молодости не обладавший выдержкой ветерана, но все же попытавшийся изобразить что-то вроде почтения на осунувшемся, усталом лице.

– Генерал, центурион Макрон и оптион Катон согласно полученному приказу явились.

– Вольно, – буркнул Плавт. Окинув прибывших неодобрительным взглядом, он повернулся к Веспасиану. – Это и есть те двое, о которых мы сейчас говорили?

– Так точно, генерал. Хочу заметить, что они только что с патрулирования и лишь потому у них столь неряшливый вид.

– Да уж, не лучший. И что же, они действительно так надежны, как ты утверждаешь?

Веспасиан, ощущая неловкость, кивнул. Манера многих высокопоставленных военачальников говорить о своих подчиненных так, словно их рядом нет, всегда была ему не по нраву. А уж аристократы, к каковым относился и Плавт, вообще смотрели на солдат как на мебель, знать не желая, как больно их чванство ранит достоинство этих мужественных и гордых людей. Между тем дед Веспасиана был простым центурионом, таким же, как и стоящий сейчас перед генералом Макрон. Лишь общественные реформы, проведенные императором Августом, позволили человеку столь низкого происхождения выбиться в свое время в верха римской знати. Веспасиан и его брат Сабин уже по праву могли рассчитывать на высшие в Риме должности консулов, но сенаторы из древнейших фамилий все равно смотрели на Флавиев свысока, морщили длинные носы и в своем кругу отпускали язвительные насмешки по адресу всяких там выскочек и неотесанных скорохватов.

– Ты в них уверен? – спросил Плавт еще раз.

– Так точно, генерал. Если кому и по плечу столь ответственное задание, то только им. Этой паре.

Хотя Катон едва с ног не валился, услышанное заставило его навострить уши. От возбуждения он даже чуть было не ткнул локтем Макрона в грязный, измазанный чем-то отвратительным бок. О каком бы задании ни шла речь, оно явно много значило для генерала и, следовательно, давало шанс отличиться. Проявить себя и в солдатских, и в командирских глазах. Лишний раз доказать всем и особенно этим хреновым ветеранам, что звание оптиона такому зеленому сопляку присвоено вовсе не зря. То есть что оно, может, и было присвоено зря, но теперь этот зеленый сопляк носит его по полному праву.

– Хорошо, – сказал командующий. – Введи их в курс дела.

– Слушаюсь, командир.

Веспасиан торопливо собрался с мыслями.

События оборачивались не так, как хотелось. Теперь Второму легиону, вместо того чтобы неторопливо и вдумчиво поддерживать основную кампанию, маневрируя где-то севернее верховий Тамесиса, предстояло скоропалительно вторгнуться в самое сердце земель дуротригов. Мысли Веспасиана были отравлены горечью понимания, какими опасностями и бедами чревата столь опрометчивая затея для него лично и для всех его людей, особенно вот для этих двоих, которых он прямо сейчас намеревался послать практически на верную гибель. Хуже того, гибель от рук друидов, которые их не просто убьют, но поначалу заставят взмолиться о смерти как о единственном избавлении от страданий и мук.

– Центурион, ты помнишь, как несколько дней назад погиб морской префект Валерий Максентий?

– Так точно, командир.

– Тогда ты, наверное, помнишь и требования, которые были выдвинуты жрецами перед его казнью.

– Так точно, командир, – повторил Макрон, и Катон тоже кивнул, живо представив себе ту страшную сцену.

– Так вот, заложники, о которых он говорил и которых предложено обменять на друидов, захваченных нами в Камулодунуме, – это жена и дети командующего Плавта.

И Катон, и Макрон в изумлении невольно уставились на генерала. Тот сидел неподвижно, сгорбившись, будто ничего не слыша и не видя. Юноша ощутил укол жалости, что было, наверное, неуместным по отношению к столь прославленному закаленному полководцу. Неожиданно Плавт встрепенулся и поймал его взгляд. Словно бы осознав, что своим подавленным видом он роняет себя в глазах нижних чинов, генерал выпрямился, расправил плечи и, вернув своему облику каменную надменность, сосредоточился на словах легата.

– Генерал Плавт уполномочил меня направить во владения дуротригов маленький отряд для поисков и освобождения его близких. Это жена генерала Помпония, дочь Юлия и сын Аэлий. Командующий верит в вас, он помнит, какую находчивость вы проявили, возвратив армии казну Цезаря, и я полностью разделяю его мнение. Лучше вас для выполнения этой задачи не найти никого.

Веспасиан выдержал паузу, чтобы смысл сказанного дошел до обоих легионеров.

– Центурион, я знаю, чего ты стоишь, да и твой оптион тебе под стать. Не скрою, это дело гораздо опаснее любого другого, что вам приходилось до сих пор выполнять. Я не приказываю вам за него браться. Есть вещи, где не срабатывают никакие приказы, однако во всем легионе, на мой взгляд, нет другой пары смекалистых и расторопных парней, способных справиться с таким сложным заданием. А решение остается за вами. Добавлю одно. Если вы добьетесь успеха, вас ждет весьма щедрое вознаграждение. Не так ли, генерал?

Плавт кивнул.

– Если это вознаграждение будет таким же, как в том случае, когда мы выудили из болота сундук с армейской казной… – нахмурился Макрон.

– Сколько ты хочешь послать людей, генерал? – торопливо перебил Макрона Катон. – Только нас двоих? Или?

– Или. С вами отправятся еще двое бриттов, хорошо знающих те места. Они будут вашими проводниками.

– Ясно.

– Туземка, входящая в состав этой пары, – процедил Плавт, очевидно решив, что ему пора дать какие-то пояснения, – вроде бы понимает местные диалекты. Ей отводится роль переводчицы. Что до мужчины, то он в свое время прошел в тех краях обучение и даже готовился вступить в сообщество жрецов Темной Луны.

– То есть в ту самую банду подонков, с которой нам приходится иметь дело, – уточнил Макрон. – И почему же, генерал, ты решил, что ему можно доверять?

– Я не знаю, можно ему доверять или нет. Просто он единственный из тех, кто бывал там. Кстати, согласие сотрудничать с нами тоже ставит его под удар. Случись что, пособников Рима не пощадят.

– Если только они не заведут нас в ловушку, генерал. Чтобы у друидов оказалось на двух заложников больше.

– Не обольщайся, центурион, – мрачной усмешкой ответил на реплику Плавт. – Раз уж они сочли возможным убить морского префекта лишь для того, чтобы показать, что не склонны шутить, то вряд ли жизни двух нижних чинов в их глазах чего-то стоят. Так что советую не заблуждаться. Если вас угораздит попасть в руки бриттов, лучшее, на что вам можно будет рассчитывать, – это быстрая смерть.

– Может, и так, генерал. Однако я вовсе не уверен, что мы с пареньком шибко рвемся туда, где можно попасть в чьи-то руки. По мне, так вся эта затея – безумие чистой воды.

Судорожно стиснув ладонями подлокотники кресла, Плавт промолчал, но Катон заметил, как на щеках его вздулись огромные желваки. Лишь когда первый всплеск ярости схлынул, военачальник с большим напряжением произнес:

– Боюсь, для меня, центурион, все не столь просто. Друиды держат в узилище мою семью. У тебя есть семья?

– Никак нет, генерал. Семья мешает службе.

– Так-так. Тогда, боюсь, ты плохо представляешь себе глубину моего горя. Подумай, в каком положении я нахожусь, раз вынужден обращаться к тебе как проситель.

Макрон, плотно сжав губы, сдержал словцо, едва не слетевшее у него с языка, и усилием воли вернул себе прежнее самообладание.

– Могу я говорить свободно, генерал?

Глаза Плавта сузились.

– Это зависит от того, что ты намерен сказать.

– Понятно, генерал.

Макрон вызывающе вздернул подбородок и застыл в молчании.

– Хорошо, центурион. Говори.

– Благодарю, генерал. Хотя, как я понимаю, в твоем «хорошо» хорошего для меня мало.

В усталом голосе закаленного воина звучало плохо скрываемое раздражение.

– Тебя, генерал, сильно прижало. Сам ты ничего поделать не можешь и потому для очистки совести хочешь, чтобы кто-то подставил за тебя шею. К примеру, я и мой оптион. Подумаешь, пара плебеев сложит головы, невелика беда. Тем более что они непременно их сложат. Какого успеха можно достигнуть, скитаясь по вражеским землям в компании хитроумной туземки и какого-то непонятного мошенника-колдуна? Ты посылаешь нас на верную смерть и сам это знаешь, но пытаешься оправдаться перед собой, чтобы потом заявлять всем и всюду: я, мол, хотел все уладить по-доброму, но бедолагам не повезло. Между тем и меня, и вот этого паренька изрубят в куски, а то и сожгут заживо. Что ж, на войне бывает и не такое. Только поможет ли это кому-нибудь?

Эта совсем не типичная для обычно сдержанного Макрона вызывающая тирада ужаснула Катона, согнала кровь со щек опешившего легата и зажгла в глазах командующего мрачный огонь. Срочно требовалось чье-то вмешательство, и Катон выпалил:

– Пойду только я!

Трое римлян, мгновенно забыв о достигшей высшей точки ожесточенности перепалке, которая определенно не могла закончиться для одного из них ничем хорошим, удивленно воззрились на оптиона. Катон быстро облизал губы и кивнул, подтверждая свои слова.

– Ты?

Брови командующего поползли вверх.

– Так точно, генерал. Позволь пойти мне. Я один лучше справлюсь.

– Оптион, – заговорил Веспасиан, – я ничуть не сомневаюсь в твоей личной смелости, да и находчивости тебе тоже не занимать. Не отрицаю, малый ты прыткий. Но по-моему, то, за что ты хочешь взяться, непосильно для одного человека.

– Тем более для мальчишки, – поддержал легата командующий. – Тут нужен мужчина.

– Я не мальчишка, – холодно возразил Катон. – Я служу в армии уже больше года, удостоен награды и, полагаю, доказал, что на меня можно положиться. Кроме того, командир, если ты и впрямь считаешь, что шансов на успех почти нет, то списать в расход одного бойца в любом случае предпочтительнее, чем потерять двоих или больше.

– Тебе не следует в это соваться, – пробормотал Макрон.

– Командир, мое решение твердо. Пойду я один.

Макрон уставился на юнца, не сомневаясь, что парень спятил. Можно сказать, по доброй воле записался в покойники. Вообще-то, он был хорошего мнения о своем оптионе, признавал в нем и храбрость, и ум. Но что будет делать этот малоопытный, наивный молокосос в самой вражеской гуще, да еще и в дурно попахивающей компании бриттов? Вот чертов сопляк! Шелудивый щенок! Но… не бросать же его на погибель!

– Ладно, – промолвил Макрон, повернувшись к командующему. – Пусть идет. Но с ним пойду и я. Раз уж дело затеялось, должен ведь кто-нибудь проследить, чтобы все шло как надо.

– Спасибо, центурион, – негромко произнес генерал. – Ты убедишься в том, что я умею быть благодарным.

– Если мы возвратимся.

Плавт ограничился пожатием плеч.

Прежде чем ситуация вновь стала взрывоопасной, Веспасиан торопливо поднялся на ноги и велел слугам подать вина, а потом кивком указал на дальнюю боковую кушетку, располагавшуюся под стенкой шатра.

– Вы, ребята, должно быть, устали. Присаживайтесь, мы сейчас немного выпьем и заодно познакомимся с бриттами. Теперь, когда все утряслось, не стоит зря терять время. Вам надо выступить уже утром. Учтите, до назначенного друидами срока останется двадцать два дня.

Макрон с Катоном поплелись к кушетке и неуклюже присели на мягкие, спрыснутые какими-то благовониями подушки.

– Что это за дерьмо ты творишь? – прошептал сердито Макрон.

– Командир?

– Разве я при тебе хоть когда-нибудь хвалил добровольцев? Расписывал, как это замечательно сдуру совать свою голову под вражеские мечи? Ты, на хрен, хоть что-то подобное от меня слышал?

– А как же история с тем сундуком, командир? Ты ведь сам тогда вызвался отыскать его.

– Ни хрена я не вызывался! Мне просто приказали, и все. Не будь меня, отправили бы еще кого-то. А сейчас совсем другой оборот. Ты хоть понимаешь, в какую задницу мы попали?

– Тебе не было нужды тянуться за мной, командир. Я ведь сказал, что сам справлюсь.

Макрон презрительно фыркнул и покачал головой, возмущаясь той безрассудной готовностью, с которой его оптион вдруг вознамерился обречь себя на жуткую смерть в каком-нибудь темном углу варварского захолустья. Катон, со своей стороны, тоже был возмущен. Интересно, а как бы еще мог он спасти этого идиота, вздумавшего сцепиться с самим генералом? В римской армии нарушение субординации – недопустимая вещь. Вот он и ляпнул первое, что пришло в голову, а теперь ему делалось дурно от одной мысли о путешествии в страну черных друидов. Единственным чувством, которое как-то поддерживало Катона, был холодный гнев, ровно горевший в глубинах его существа. Командующий своим чванливым высокомерием сумел оскорбить не только центуриона. У оптионов тоже есть чувство достоинства, даже у совсем юных, прослуживших какой-нибудь год.

Легкий скрип кожи заставил Катона поднять глаза. В шатер вошел раб с бронзовым подносом, на котором стояли шесть кубков и бронзовый узкогорлый сосуд, наполненный, судя по аромату, отменным фалернским. Раб поставил поднос на стол и, повинуясь кивку Веспасиана, наполнил кубки, не пролив ни капли драгоценной влаги. Глядя на него, Катон не сразу заметил появившихся в помещении бриттов. Бывший ученик друидов был настоящим великаном, огромным, как башня. Он даже чуть горбился, но все равно казался громадным. Сопровождавшая его женщина, напротив, держалась прямо. Откинутый капюшон открывал тугие кольца рыжих, заплетенных в косы волос. Плавт приветствовал гостей кивком, а Веспасиан при виде туземной красавицы непроизвольно расправил плечи.

– Чтоб мне сдохнуть! – шепотом выругался Макрон, когда женщина полуобернулась к нему, поправляя складки плаща. – Боадика!

Та услышала свое имя, повернулась полностью, и глаза ее удивленно расширились. Спутник девушки оглянулся.

– О нет! – простонал Катон, поймав пылающий взгляд гиганта. – Празутаг!

Глава 20

Проснулся Катон с ноющей головной болью. Снаружи еще было темно, – во всяком случае, в щель полога, не закрепленного, но опущенного внахлест, свет почти не пробивался. Понятия не имея, сколько осталось времени до подъема, оптион закрыл глаза и попытался снова заснуть, но тщетно: мысли и образы, оттесненные на время сном, уже снова заполнили его сознание. Он еще не оправился от бессонных ночей, от изматывающего марша и от нескончаемого сражения, а впереди вместо хотя бы краткого отдыха для вконец изможденного тела его уже ожидало новое и вовсе безумное по своей рискованности предприятие. Вчера, несмотря на нервное возбуждение, вызванное затянувшимся инструктажем, юноша провалился в сон почти мгновенно, едва забравшись под одеяло. Его подчиненные к тому моменту давно спали, и Фигул, как обычно, ворочался и стонал во сне.

Когда на рассвете легионеров поднимут, оба командира Шестой будут уже далеко, но их отсутствие явится для оставленных ими бойцов не единственной переменой.

То будет последнее утро, которое они встретят в составе сплоченного боевого товарищества. Шестую центурию ожидало расформирование с распределением по остальным единицам когорты в порядке возмещения понесенных потерь.

Макрона это известие потрясло. Он возглавлял Шестую с тех самых пор, как его возвели в ранг центуриона. Макрон любил эту центурию и гордился ею, как только может гордиться командир своим первым подразделением. Со дня высадки на британское побережье он побывал со своими людьми во многих кровавых сражениях, не говоря уж о мелких, но яростных стычках. Конечно, немало солдат полегло, а еще больше вышло по увечью в отставку и отправилось в Рим, но пробелы в рядах неукоснительно замещались. Правда, теперь в строю оставались лишь немногие из тех восьмидесяти бойцов, которых Макрон получил под начало полтора года назад. Однако, хотя люди приходили и уходили, центурия – его центурия! – продолжала существовать. Макрон привык считать ее продолжением самого себя, и распроститься с ней для него было все равно что потерять любимое чадо. Неудивительно, что он ощущал злость и горечь.

– Но что же можно было тут предпринять? – благодушно спросил легат, весьма довольный разрешением ситуации и потому снизошедший до объяснений. – Центурию нельзя оставить без командира. Не дожидаться же его возвращения, да и другие подразделения нуждаются в опытных, закаленных бойцах. Генерал Плавт уже выбрал лимит пополнений для размещенных в Британии легионов. Притока свежих сил в ближайшие несколько месяцев не предвидится. Когда задание будет выполнено, Макрон, ты соответственно своему статусу получишь первый же освободившийся командный пост.

Катон бросил взгляд на Макрона, но тот с сожалением пожал плечами. Армия не считалась с личными предпочтениями, и повлиять на решения штаба нижние чины не могли.

– А что же будет с моим оптионом? – рискнул все же поинтересоваться Макрон. – Если, конечно, командир, мы вернемся.

На мгновение Веспасиан задержал взгляд на долговязом, нескладном юноше, потом кивнул:

– Посмотрим. Возможно, он какое-то время послужит при моей свите, пока не освободится вакансия оптиона.

Услышанное сильно разочаровало Катона, хотя он и попытался не выказать своих чувств. Перспектива попасть под начало другого центуриона была ему вовсе не по душе. У него после своего скоропалительного назначения пусть и на низшую, но командную должность, до которой обычные легионеры дослуживаются годами, и так ушла уйма времени, чтобы доказать и Макрону, и прочим солдатам, что он все-таки соответствует ей. Юный Катон по происхождению был дворцовым рабом, но отец его верно служил императору. Когда отец умер, Клавдий даровал его сыну свободу – с отправкой паренька на военную службу и предписанием дать ему какой-нибудь чин. Так вот и вышло, что едва попавшего в армию новобранца по высочайшему повелению произвели в оптионы, и это сразу сделало его объектом завистливой неприязни. Разумеется, проявивший монаршее великодушие Клавдий с высоты своего положения никогда особенно не присматривался к тому, что творится в армейских низах, и знать не знал, с каким презрением относятся рядовые легионеры ко всякого рода подлипалам или чьим-то любимчикам, не по заслугам продвигаемым вверх.

Поэтому Катон не любил вспоминать первые дни своей службы, переполненные придирками и жесточайшей муштрой. Ему приходилось гораздо трудней, чем другим новобранцам, – и в силу полной неподготовленности к армейской жизни, и потому, что его тут же невзлюбил один задиристый малый, взятый в армию из тюрьмы, по имени Пульхр. Да и центурион Макрон поначалу с открытым неодобрением посматривал на невесть откуда свалившегося ему на голову «помощничка», которому самому еще требовалась хорошая нянька. Последнее больше, чем все прочее, задевало самолюбие юноши и заставляло его прилагать все усилия, чтобы завоевать доверие командира и добиться какого-то уважения в солдатской среде. И вот, похоже, обстоятельства вновь толкали Катона на путь мучительного самоутверждения. К Макрону-то он худо-бедно притерся, но как сложатся отношения с новым начальством, можно было только гадать.

Веспасиан заметил растерянность юноши и попытался ободрить его:

– Не огорчайся, солдат. Не век же тебе прозябать в оптионах. Рано или поздно – возможно, раньше, чем тебе думается, – ты получишь под руку собственную центурию.

Легат нисколько не сомневался в том, что его слова всколыхнут в душе молодого Катона массу честолюбивых надежд. Всякий римский легионер втайне мечтает о повышении в чине, даже если он туп, нерадив и несобран и вообще мало что понимает в воинском ремесле. Но в данном случае Веспасиану не пришлось особо кривить душой: ведь паренек уже доказал, что ему не занимать ни ума, ни отваги, а значит, он вполне сможет справиться и с более ответственной должностью… ежели в том, конечно, возникнет нужда.

Правда, поскольку вероятность успешного завершения предприятия была ничтожно малой, на миг захлестнутый всплеском восторга Катон после недолгого размышления отнес все сказанное к пустому словесному звону. Испокон веку командиры всех армий пичкали подобными сказками отправляемых ими на гибель солдат. И он злился на себя за то, что чуть было не попался в ловушку. Горькая мысль, что его числят олухом, не давала ему покоя всю ночь.

– Дурак, – бормотал он себе под нос, ворочаясь на набитом сухим папоротником тюфяке и мрачно кутаясь в толстое армейское одеяло.

Снова и снова Катон пытался выбросить из головы назойливую круговерть полученных прошлым вечером впечатлений, но бессонница столь же упорно опять и опять подсовывала ему их.

Удивление, которое испытали приятели, увидав Боадику с ее грозным кузеном, зеркально отобразилось на лицах Плавта и Веспасиана.

– Вижу, вы уже знакомы, – улыбнулся наконец Плавт. – Это многое упрощает.

– Не уверен, командир, – ворчливо отозвался Макрон, искоса меряя взглядом высившегося над ним гиганта. – Когда мы виделись в последний раз, этот малый не выказывал особых симпатий к римлянам.

– Правда?

Плавт посмотрел Макрону в глаза:

– К римлянам вообще или только к тебе?

– Командир?

– Тебе следует знать, центурион, что этот икен сам вызвался нам помочь. Когда я сообщил совету старейшин о бедственном положении моих близких, он выступил вперед и заявил, что готов сделать для их спасения все, что возможно.

– И ты поверил ему, командир?

– Пришлось. Какой еще у меня был выбор? И ты теперь будешь действовать с ним совместно. Это приказ.

– Мне казалось, мы добровольцы.

– Вы взялись выполнить это задание по своей воле, но, раз уж взялись, должны опять подчиняться приказам. Повторяю, ты будешь во всем считаться с мнением Празутага. Он знает местность, обычаи дуротригов и, что важней, посвящен во многие таинства друидов Темной Луны. Для нас это большая удача. Поэтому поглядывай на него, действуй, как он, и лови каждое его слово… вернее, то, что произнесет от его имени эта молодая особа, потому что наш друг в латыни совсем не силен. Кстати, мне кажется, вы с ней тоже встречались.

– Можно сказать, и так, командир, – негромко ответил Макрон, сопровождая свои слова осторожным кивком Боадике.

– Центурион Макрон, – улыбнулась красавица. – Рада видеть тебя в добром здравии. Как поживает твой очаровательный оптион?

Катон от растерянности сглотнул и буркнул что-то невразумительное.

Празутаг с подозрением покосился на римлян, но потом снова вернулся к вину. Бритт налегал на него с таким рвением, что огромные красные капли то и дело срывались с кончиков его светлых роскошных усов.

– Какой тонкий ценитель, – пробормотал Веспасиан и взволнованно поднял бровь, когда великан, жадно выхлебав второй кубок, опять потянулся к кувшину:

– Ну, раз уж выпивка столь хороша…

Боадика, следуя примеру сородича, взяла со стола полный кубок и твердой рукой поднесла его к губам:

– За наше благополучное возвращение.

С этими словами она до капли осушила кубок, потом со стуком вернула его на место и усмехнулась, глядя на римских военачальников. Те были в шоке. Римлянки из хорошего общества никогда не вели себя так.

Празутаг что-то буркнул и слегка подтолкнул Боадику, чтобы та перевела его слова.

– Он говорит, вино неплохое.

Веспасиан криво улыбнулся и сел.

– Ну вот, с формальностями покончено, а у нас мало времени. Центурион, сейчас я дам твоей команде последние наставления и отпущу вас, чтобы все смогли отдохнуть. Итак, лошади, оружие и припасы уже готовы, так что вы сможете покинуть лагерь еще до рассвета. Важно, чтобы ваш отъезд из расположения легиона прошел скрытно, да и после вам предстоит передвигаться главным образом по ночам, а днем отлеживаться в укрытиях. Однако нельзя исключать, что обстоятельства заставят вас с кем-нибудь сталкиваться, и потому вам нужна легенда, способная оправдать ваше появление в тех краях. Купцов из вас не получится, артистов тоже, так что остается одно. Празутаг будет исполнять роль странствующего борца, состязающегося за деньги со всеми желающими; Боадике предстоит изображать его жену, вы же двое сойдете за греков, бывших солдат, а ныне телохранителей кочующей пары. Бродячие торговцы, артисты и атлеты часто путешествуют по владениям бриттов.

Перед мысленным взором Катона тут же возникли картины резни, учиненной дуротригами в разоренном поселке.

– Прошу прощения, командир, но, памятуя о том, что эти разбойники творили у атребатов, какие имеются основания полагать, что они не прихлопнут нас походя там, где их власть безраздельна?

– Вообще-то, обычаи очень многих народов запрещают осквернять злодеяниями родные края. В чужих землях можно сколько угодно убивать, насиловать, грабить, но накидываться на мирных путников дома – весьма дурной тон. Так недолго отпугнуть всех торговцев, в чем ни одно племя не заинтересовано. По крайней мере, дикари континента не обижают гостей почем зря. Однако здесь, на острове, разумеется, могут царить и иные порядки. Поэтому будьте предельно внимательны, ведь о друидах мы знаем немногое и понятия не имеем, что за идеи они вселяют в умы, одурманенные их волшбой. В том лучше разбирается Празутаг, так что следуйте всем его указаниям, но, конечно, присматривайте за ним в оба глаза.

– Да уж, будьте уверены, присмотрю, – пробурчал Макрон, окуная нос в кубок.

– Командир, ты и вправду считаешь, что у нас есть этот шанс? – опять подал голос Катон. – Разве сейчас, когда римская армия вот-вот перейдет в наступление, дуротриги не станут относиться к чужакам с большим подозрением, чем обычно?

– Спору нет, слишком уж полагаться на их простодушие, конечно, не стоит, но, надеюсь, какое-то время у вас еще есть. Празутага кое-где могут помнить, и это тоже вам на руку. В поселения варваров вы оба не суйтесь, пусть поначалу ваши сопровождающие выяснят, что там да как. Их задача – вызнавать все, что может иметь отношение к плененной семье. Главное, не упустить ни малейшей зацепки, а найдя след, идти по нему, пока он не доведет вас до цели.

– Командир, как я понимаю, у нас всего двадцать дней. До истечения срока, назначенного друидами.

– Да, это так, – ответил за легата Плавт. – Но если они пройдут и… и худшее все же случится, я бы хотел, по крайней мере, предать тела своих близких достойному погребению. Даже если от них останутся только пепел да кости.

Чья-то рука ухватила Катона за плечо и энергично встряхнула. Тело его от внезапного пробуждения напряглось, глаза открылись.

– Тсс! – донесся из тьмы шепот Макрона. – Тихо! Нам пора. У тебя все готово?

Катон кивнул, но потом сообразил, что в темноте центурион все равно не видит его кивка, и подтвердил вслух:

– Так точно, командир.

– Хорошо. Тогда пошли.

Все еще не отдохнувший и не испытывавший ни малейшего желания расставаться с относительным теплом палатки, Катон поежился и выполз наружу, прихватив приготовленный заранее, еще перед тем, как он лег спать, узел. Там находились завернутые в запасную тунику кольчуга, меч и кинжал. Копья, щиты и прочее снаряжение обоих уходящих в рейд добровольцев оставались в лагере: предположительно до их возвращения. Правда, Катон нимало не сомневался в том, что вскоре они достанутся кому-то другому.

Пока юноша между темными рядами палаток пробирался за своим командиром к конюшням, страх перед тем, что ждет его впереди, начал брать в нем верх над всеми прочими чувствами, и он всерьез стал прикидывать, почему бы в такой темноте ему, скажем, не оступиться и не подвернуть лодыжку. Дело это вполне вероятное и формально снимающее любые возможные обвинения в трусости, но Катон тут же представил себе, каким презрением преисполнятся к нему центурион и легат, даже если они промолчат и ничего вслух не скажут.

Столь постыдная перспектива вмиг заставила его не только отказаться от замысла, но и ступать более осторожно, дабы избежать какой-либо неприятности этого рода. Кроме того, нельзя же было и впрямь допустить, чтобы Макрон отправился блуждать по вражеским землям лишь с Празутагом и Боадикой. Ведь в этом случае могучий икен запросто смог бы во время сна перерезать римскому воину горло. А вот когда римлян двое и они спят по очереди, оберегая друг друга, учинить что-то подобное гораздо сложней.

«А вообще-то, – печально подумал молодой оптион, – тут как ни кинь – клин».

Нечего было Макрону заедаться с командующим, тогда и Катон никуда бы не сунулся. Короче, спасибо Макрону.

Полностью погрузившись в мысленное брюзжание, юноша потерял осторожность, перестал смотреть под ноги, за что тут же и пострадал. Зацепился ступней за одну из шатровых растяжек и, не сдержав возгласа, грохнулся наземь. Макрон резко развернулся:

– Тихо! Ты что, хочешь, на хрен, перебудить весь этот долбаный лагерь?

– Никак нет, командир. Виноват, – шепотом ответил Катон и, прижимая обеими руками к груди тяжелый узел, неловко поднялся на ноги.

– И не вздумай сказать, что ты вывихнул себе что-то.

– Никак нет, командир. Разумеется, нет.

В палатке зашевелились.

– Кто там?

– Никого, – рявкнул Макрон. – Давай, парень, топай, да смотри больше не падай.

Рядом с конским загоном стояла большая, тускло освещенная внутри палатка, служившая складом кавалерийского снаряжения и оружия. Макрон, а за ним и Катон нырнули под полог, в чад подвесных масляных ламп. Празутаг, Боадика и Веспасиан уже были там.

– Лучше вам переодеться прямо сейчас, – сказал Веспасиан. – Лошади и пони готовы.

Центурион с оптионом положили свои узлы и разделись до набедренных повязок. Чувствуя на себе любопытный и беззастенчивый взгляд Боадики, Катон торопливо влез в новую шерстяную тунику, натянул поверх нее кольчугу, вооружился мечом и кинжалом и потянулся к форменному плащу.

– Нет! – остановил его Веспасиан. – Вот ваша одежда.

Легат указал на пару поношенных и довольно грязных дорожных накидок.

– В них вы все же не будете слишком уж походить на солдат. Да, а вот это для ваших голов.

Он вручил добровольцам две полоски кожи, широкие посередине и сужающиеся к краям.

– Греки прибирают под такие повязки волосы. Наденьте их, чтобы вас не выдала ваша короткая военная стрижка. Может быть, так вы сойдете за пару греков… хотя бы издалека. Главное, не вступайте ни с кем в разговоры.

– Да, командир.

Оглядывая повязку, Макрон скривился, потом приладил ее на голову. Празутаг, прилежно следивший за всеми действиями римского центуриона, иронически оттопырил губу, а Боадика подмигнула Катону:

– Знаешь, почему-то в роли греческого раба ты выглядишь более убедительно, чем в роли легионера.

– Спасибо на добром слове.

– Оставьте шуточки на потом, – распорядился Веспасиан. – Идемте со мной.

Он подал знак Празутагу и вывел всю команду наружу, к коновязи, где терпеливо стояли четыре лошади в плотных попонах, скрывавших армейские клейма. К седлам их были приторочены переметные сумы. Кроме того, там же лазутчиков дожидалась пара навьюченных тюками с припасами пони.

– Пора вам отправляться. Начальник стражи у ворот предупрежден. Вы можете выезжать, не боясь, что какой-нибудь идиот вас окликнет.

Легат в последний раз окинул четверку взглядом и хлопнул Макрона по плечу.

– Желаю удачи.

– Благодарю, командир.

Макрон вздохнул, неуклюже закинул ногу на лошадиную спину, потом ухватился за седло, подтянулся и, проронив сквозь зубы пару проклятий, более-менее сносно расположился в седле. Катон, будучи выше ростом, забрался на своего коня с чуть меньшей натугой.

Празутаг что-то пробормотал, обращаясь к Боадике, и Макрон резко дернулся:

– Что он сказал?

– Поинтересовался, не сподручней ли вам двоим топать пехом?

– Вот как? Тогда передай ему…

– Довольно, центурион, – оборвал его Веспасиан. – Отправляйтесь!

Воин-икен и молодая туземка с привычной легкостью вскочили в седла и порысили к лагерным воротам. Макрон с Катоном, ведя в поводу вьючных пони, последовали за бриттами. Когда под копытами лошадей захрустела подмерзшая дорожная грязь, Катон в последний раз оглянулся через плечо. Веспасиан уже отвернулся от них и шагал к своей теплой палатке. Спустя миг его фигура растаяла в ночном мраке.

Впереди показалась караульная будка, прозвучал тихий приказ. Запорный брус ворот сдвинули в сторону, одна створка их сошла с места, открыв широкую щель. Легионеры проводили проезжавших сквозь нее всадников любопытными взглядами, однако молчком, согласно полученным указаниям. Сразу за валом Празутаг дернул поводья и направил коня вниз по склону к тому самому лесу, откуда несколько дней назад выехали жрецы Темной Луны, чуть позже обезглавившие морского префекта.

Оказавшись за пределами надежного лагеря, да еще без щита и без шлема, Катон вдруг почувствовал себя ужасающе уязвимым. На душе было муторно, хуже, чем перед боем. Гораздо хуже. Впереди лежала вражеская территория, причем эти враги нимало не походили на тех, с какими римляне сталкивались доселе. Глядя на запад, где даже смутные очертания холмов казались лишь порождением и продолжением ночи, молодой оптион сам не знал, то ли его подводят глаза, то ли вся эта чернота и впрямь сплошь заполнена шевелящимися тенями друидов.

Глава 21

К тому времени, когда солнце выбралось из-за молочно-белой черты горизонта и словно бы нехотя повисло над ней, маленькая кавалькада по хорошо утоптанной проезжей тропе, которую обступали вековые раскидистые дубы, чьи могучие силуэты отчетливо выделялись на фоне быстро светлевшего неба, уже углубилась в лес. Продвижение ее сопровождалось карканьем и хлопаньем крыльев: стаи ворон, почуявших приближение всадников, то и дело снимались с ветвей.

Землю в лесу покрывал толстый слой прошлогодней листвы. Снег почти сошел, воздух был сырым и холодным. Разлитое вокруг уныние угнетало, и Катон настороженно вертел головой, высматривая врага. Он ехал замыкающим, позади него, взбивая копытами мертвые листья, тащился лишь вьючный пони. Другой такой пони, привязанный к седлу Макрона, брел непосредственно перед лошадью юноши. Сам же центурион, непривычно простоволосый, напряженно покачивался на спине статного кавалерийского скакуна, но мрачность окрестности не внушала ему особого беспокойства. Куда больше его интересовала ехавшая впереди женщина.

Боадика, по-прежнему прятавшая лицо под надвинутым капюшоном, хранила ледяное молчание и, насколько Макрон мог судить, с тех пор как отряд покинул лагерь, ни разу не оглянулась.

Это озадачивало: ведь центуриону казалось, что новая и столь внезапная встреча с ним, несомненно, должна была всколыхнуть в девушке хоть какие-то чувства. Однако в ходе краткого разговора, состоявшегося прошлым вечером, она не выказала по отношению к нему ничего, кроме холодного безразличия. И теперь, удаляясь от лагеря, тоже предпочитала молчать, словно и не была с ним знакома. Впереди гордячки, бесстрастно озирая тропу, неторопливо рысил Празутаг, восседавший на самом рослом коне, какого только смогли отыскать, и от этого выглядевший совсем уж огромным. Во время инструктажа икен подчеркнуто игнорировал римлян и общался через Боадику с одним лишь легатом.

Глядя на львиную гриву волос дикаря, Катон гадал, много ли помнит гигант о той ночи в Камулодунуме, когда он, пьяный и злой, вытаскивал своих родственниц из набитого римлянами кабачка. Как бы там ни было, но после этого случая отношения своевольной красотки с Макроном разладились. Возможно, Несса права – и Боадика и Празутаг больше чем просто кузен и кузина.

В том же, что из всех лояльных к римлянам бриттов помочь генералу Плавту в беде вызвались именно эти двое, юноша не находил ничего удивительного. Он с легкостью отнес этот казус к тем прихотливым капризам судьбы, что без конца выпадали на его долю. Задание было опасным само по себе, и, уж разумеется, сложные заморочки Макрона и Боадики вкупе с горячностью и родовой кичливостью Празутага ничуть дела не упрощали.

Настораживало и тесное знакомство икена с дуротригами и друидами Темной Луны. Почти каждого римского малыша чуть ли не с колыбели пичкали россказнями о жестоких британских жрецах, об их черной волшбе и о человеческих жертвоприношениях, совершаемых в орошенных кровью священных рощах. Катон не был исключением из этого правила, к тому же ему самому прошлым летом довелось натолкнуться на подобное капище, воспоминание о котором с тех пор всегда пробуждало в нем ужас. И если Празутаг некогда каким-то краем вошел в столь мрачный мир, то глубоко ли тот, в свой черед, проник в его сущность? Кто он теперь – друид или человек? И если человек, то насколько сильна его связь с бывшими своими наставниками и товарищами по обучению? Не является ли чересчур рьяное стремление знатного молодого икена вызволить семью римского генерала из плена всего лишь коварной уловкой, чтобы заманить еще пару римлян в лапы черных жрецов?

Катон постарался унять разыгравшееся воображение. Вряд ли враги станут плести столь замысловатую сеть ради поимки какого-то центуриона и еще менее ценного в их глазах оптиона. Он выругал себя за мальчишеские дурацкие страхи, основанные на по-детски преувеличенном представлении о собственной значимости в этом мире.

И тут же припомнил, как много лет назад, еще совсем в нежном возрасте, ему вдруг понравилась валявшаяся на пиршественном столе ложка с затейливым черенком. Сцапать ее и спрятать в складках туники оказалось пустяшным делом, после чего добыча была унесена в сад и там, в укромном уголке, внимательно осмотрена. От искусно вырезанных дельфинов и нимф просто нельзя было оторваться, но тут неожиданно послышался топот солдатских сандалий и раздались громкие крики. Выглянувший из своего укрытия маленький вор увидел преторианцев, явно кого-то ищущих среди фигурно остриженных садовниками кустов. С неимоверным ужасом мальчик вообразил, будто дерзкая кража в трапезной обнаружена и теперь за ним охотится вся императорская охрана. В любой момент его могли схватить с уликой в руке и отволочь к самому Сеяну, грозному префекту преторианской гвардии. А Сеян, если хоть часть того, что шепотом рассказывали о нем рабы, правда не задумываясь перережет преступнику глотку, а тело его велит бросить волкам.

Шаги преторианцев звучали все громче, дрожащий мальчик закусил губу, чтоб не выдать себя случайным всхлипом. Но в тот самый миг, когда ветки, за которыми он, сидя на корточках, прятался, стали раздвигать чьи-то мускулистые руки, послышался отдаленный возглас:

– Кай! Он найден. Быстрее!

Руки отдернулись, по мраморным плитам загрохотали удаляющиеся шаги. Тихо, как мышка, Катон проскользнул во дворец и вернул ложку на место. Затем он кинулся в маленькую каморку, которую делил с отцом, и стал ждать, молясь о том, чтобы возвращение пропажи было поскорее замечено. Тогда, может быть, вопли и крики смолкнут, а мир опять станет прежним.

Отец возвратился из императорской канцелярии лишь поздно вечером, и Катон даже при слабом свете масляной лампы сумел разглядеть нешуточную тревогу на его морщинистом, обычно спокойном лице. Серые глаза вольноотпущенника обратились к сыну, и в них промелькнуло удивление: почему мальчик еще не спит?

– Тебе давно пора лечь, – шепнул он.

– Я не мог заснуть, папа, – пролепетал, изображая само простодушие, его отпрыск. – По всему дворцу носились преторианцы. Что, Сеян поймал еще одного предателя?

Отец вздохнул и печально улыбнулся:

– Нет, Сеян больше не ловит никаких предателей. Он от нас ушел.

– Ушел? Покинул дворец?

Мальчик ощутил укол беспокойства.

– Значит, я больше не смогу играть с маленьким Марком?

– Нет… ни с Марком… ни с его сестренкой.

Лицо отца исказил ужас, вызванный свежим воспоминанием о кровавой расправе над ни в чем не повинными детьми префекта. Затем он склонился к сыну и поцеловал его в лоб:

– Они покинули нас вместе со своим родителем. Боюсь, больше ты с ними не увидишься.

– Почему?

– Потом скажу. Может быть, даже завтра.

Но отец так и не снизошел до каких-либо объяснений. Зато уже с первым проблеском нового дня Катон сумел вызнать все сам, прислушиваясь к разговорам рабов, забегавших почесать языки на дворцовую кухню. Первой реакцией его на известие о смерти Сеяна было огромное облегчение. Оказывается, вчерашние события не имели ни малейшего отношения к украденной им ложке. С детских плеч свалилось страшное бремя ожидания разоблачения и наказания. Конечно, печально, что префект с детьми умер, но ведь сам-то он жив. Ничто другое в то утро для него не имело значения.

Даже теперь, по прошествии более чем десяти лет, юноша побагровел от стыда. Подобные выверты в собственном поведении заставляли его ненавидеть себя. К ним относились и переживаемые им сейчас страхи. Не приходилось сомневаться, что нечто подобное повторится и в будущем, причем не раз и не два. Катон опять ударился в размышления и, погрузившись в пучину сомнений, гадал, сможет ли он хоть когда-нибудь зажить в согласии со своим внутренним миром.

До конца дня небо оставалось уныло-серым. В окружающие тропу непролазные дебри не залетало ни ветерка. Неподвижность деревьев и мертвая тишина тяготили Катона. Он убеждал себя, что все дело в рискованности затеянного предприятия, а молчаливый лес по-своему даже красив, но это слабо успокаивало. Любые сторонние скрипы ветвей или шорохи заставляли его подпрыгивать в седле и тревожно всматриваться в угрюмые придорожные тени.

Они огибали колючие заросли ежевики, когда неожиданно раздался треск, словно кто-то проламывался к дороге. Катон с Макроном мгновенно отбросили плащи за спину и выхватили мечи, лошади и пони, испуганно пятясь, заржали. Треск усилился, кусты закачались, раздвинулись – и из них, выдыхая пар, выскочил исколотый до крови острыми шипами огромный олень. Завидев всадников, он наставил на них ветвистые рога и угрожающе потряс головой.

– Убирайся! – крикнул Макрон, не сводя глаз с белых кончиков оленьих рогов. – Прочь с дороги.

Углядев просвет в кольце мечущихся, перепуганных лошадей и пони, олень ринулся к бреши. Кони шарахнулись в стороны, и благородное животное, взметая копытами опавшую листву, исчезло в лесной чаще.

Празутаг справился со своей лошадью первым, после чего оглянулся на римлян и разразился смехом. Макрон воззрился на него с яростью, но вид зажатого в его руке и изготовленного к удару меча неожиданно разрядил напряжение. Ответив на смех смехом, центурион убрал клинок в ножны.

Что-то побормотав, Празутаг натянул поводья и продолжил путь.

– Что он сказал? – спросил Макрон Боадику.

– Он не уверен, кто больше разволновался: ты или олень.

– Очень смешно. Скажи ему, что он и сам чуть было не свалился с лошади.

– Лучше не надо, – предостерегла Боадика. – Это гордец, каких поискать. Он очень чувствителен к таким замечаниям, даже сверх меры.

– Да ну? Что ж, если так, значит между ним и мной есть что-то общее. Вот уж никогда бы не подумал. Давай переводи ему, что я сказал.

Макрон ожег девушку тяжелым взглядом.

– Давай-давай. Вперед с песней.

Празутаг оглянулся через плечо.

– Давай-давай! Вперед! – выкрикнул он, после чего, исчерпав, видимо, свои познания в латыни, перевел лошадь на рысь.

– Командир, – робко позволил себе вставить слово Катон, – не стоит доводить дело до ссоры. Празутаг единственный, кто знает дорогу. Лучше бы тебе с ним поладить.

– Поладить! – взвился Макрон. – Да этот подонок сам нарывается на хорошую драку!

– Чего мы, разумеется, не допустим, – твердо заявила Боадика. – Катон прав. Ваша взаимная и дурацкая неприязнь, разумеется, ни в коем случае не должна помешать спасению бедной женщины и детишек. Остынь.

Макрон уставился на нее, сердито посверкивая глазами. Боадика лишь пожала плечами и поскакала за Празутагом. Слишком хорошо зная вспыльчивый, но отходчивый нрав своего командира, Катон благоразумно предпочел промолчать, стараясь не встречаться с ним взглядом. В конце концов центурион, выругавшись, тронул коня, и маленький отряд продолжил путь уже в полном составе.

К сумеркам они выехали из леса. Вынырнув из-под сени угрюмой дубравы, Катон испытал немалое облегчение. Дорога теперь шла под уклон, спускаясь к змеившейся посреди местами заболоченной травянистой низины реке. Кучки овец паслись на островках выступавшей из серого снега земли. Дорога постепенно забрала вправо, вдали обозначился столбик дыма, поднимавшегося над крышей неказистой, но большой круглой хижины, обнесенной крепким частоколом. Празутаг ткнул рукой в ее сторону и сказал несколько слов Боадике.

– Там мы переночуем. Неподалеку от брода, где можно переправиться через реку. Место надежное, Празутаг знаком с владельцем усадьбы. Он несколько лет назад здесь бывал.

– Несколько лет назад, – повторил Макрон. – За несколько лет многое могло измениться.

– Может быть. Но я без крайней необходимости не хочу ночевать не под крышей.

Когда лошадь Боадики замедлила шаг, Макрон склонился с седла и ухватил девушку за плечо:

– Погоди. Нам нужно кое о чем перемолвиться.

– Не сейчас, – ответила Боадика. – В другой раз.

– Когда же?

– Не знаю. Когда будет время. А сейчас отпусти, ты мне делаешь больно.

Макрон взглянул гордячке в глаза в поисках чего-нибудь, похожего на то многообещающее поддразнивание, что светилось в них прежде, но нашел лишь усталое равнодушие. Рука его упала, и Боадика быстрыми ударами каблуков погнала лошадь вперед.

– Проклятая девчонка! – проворчал Макрон. – Катон, сынок, позволь дать тебе совет. Никогда не позволяй себе увлекаться ни одной из этих особ слишком сильно. Только дай слабину – и тебя схватят за самое сердце.

– Мне ли о том не знать, командир?

– Ну да, конечно. Прости меня, парень.

Не желая давать воли болезненным воспоминаниям о Лавинии, Катон дернул поводья, направляя свою лошадь, равно как и понуро бредущего за ней пони, к отдаленной усадьбе. Небо в быстро убывающем свете заката наливалось свинцом, окрестности словно бы размывались, исчезая из виду. Частокол с хижиной тоже пропали во тьме, но из проема ворот выбивалось приветливое оранжевое свечение, манившее к себе обещанием отдыха и укрытия от ночной стужи.

Когда кавалькада приблизилась к цели, бревенчатые ворота мгновенно захлопнулись, а спустя еще миг наверху, в промежутке между заостренными кольями, появилась чья-то простоволосая голова. Незнакомцев окликнули. Празутаг проревел что-то в ответ, и по прошествии какого-то времени, очевидно достаточного, чтобы провести короткое совещание, ворота опять распахнулись, и маленький отряд въехал в добротно огороженный двор. Празутаг спешился и поспешил навстречу низкорослому коренастому мужчине, выглядевшему не намного старше Катона. Гость и хозяин пожали друг другу руки. Приветствие было достаточно дружеским, хотя и формальным.

Оказалось, старый хозяин одиноко стоящей усадьбы, которого, собственно, и знал Празутаг, уже три года как помер и теперь покоился в маленькой рощице за частоколом. Его старший сын пал в битве с римлянами близ реки Мидуэй, и все хозяйство перешло ко второму сыну старика, Веллокату, который, впрочем, хорошо помнил Празутага. Правда, покосившись на его спутников, он что-то вполголоса произнес, но икен рассмеялся и ответил веселой тирадой, ткнув пальцем в сторону Боадики. Веллокат окинул девушку взглядом и молча кивнул.

Поманив всю новоприбывшую компанию за собой, он повел гостей через грязный двор к грубо сколоченным хозяйственным постройкам. Двое немолодых работников, возившихся в стойлах, подняли глаза, чтобы взглянуть на незнакомцев, заводивших своих животных в маленькую конюшню, но тут же их опустили. Усталые путники расседлали и развьючили лошадей, потом аккуратно сложили свои припасы и снаряжение под стеной, а хозяин тем временем насыпал зерна в пустующие кормушки. Лошади и пони с довольным видом принялись жевать корм, пофыркивая и выдувая из ноздрей струи пара.

Уже в полной темноте путешественники добрались до большой круглой хижины, накрытой плотной высокой соломенной кровлей. Хозяин сдвинул в сторону кожаный полог и жестом пригласил всех войти. Попав после чистого, морозного воздуха в задымленное, плохо проветриваемое помещение, Катон невольно закашлялся, но там хотя бы было тепло. Пол в доме клонился к устроенному в выемке очагу, где потрескивали дрова и плясали, отбрасывая колеблющийся оранжевый свет, языки пламени. Над очагом, свисая с железной треноги, приятно побулькивал закопченный котелок, возле которого хлопотала женщина, чей огромный живот недвусмысленно говорил, что ей подошла пора разродиться. Придерживаясь свободной рукой за поясницу, она помешивала варево длинным деревянным черпаком. Заслышав шаги, хозяйка подняла глаза и улыбнулась, приветствуя мужа, но, когда перевела взгляд на гостей, на ее лице появилось настороженное выражение.

Веллокат указал на удобные, широкие табуреты, расставленные вокруг очага. Празутаг поблагодарил его, и усталые путешественники с великой признательностью воспользовались предложением сесть и возможностью вытянуть ноги. В то время как великан говорил о чем-то с хозяином, остальные удовлетворенно смотрели на огонь и вбирали в себя тепло, исходящее от горящих поленьев. Поднимавшийся над котелком густой аромат заставил вдруг ощутившего волчий голод Макрона облизать губы. Женщина, заметив это, кивнула ему и, подняв черпак, что-то сказала.

– Что она говорит? – спросил он Боадику.

– Почем мне знать? Она атребатка, а я икенка.

– Но ведь и те и другие кельты.

– То, что мы родом с одного острова, еще не значит, будто у нас и наречия сходны.

– Вот как?

Макрон напустил на себя удивленный вид.

– А ты что думал? Разве у вас в империи все говорят по-латыни?

– Нет, разумеется, нет.

– Ну и как же вы, римляне, добиваетесь, чтобы вас понимали?

– Мы просто говорим, что нам нужно, – пожал плечами Макрон. – Громко, отчетливо. Обычно этого нам хватает. Люди понимают смысл сказанного. Это в их интересах.

– Не сомневаюсь, что способ действенный, только не стоит применять его здесь. – Боадика покачала головой. – Вот она, мудрость народа-завоевателя… Ладно, так уж случилось, что я кое-что уловила. Эта женщина предлагает вам подкрепиться.

– Подкрепиться! Что же ты сразу-то не сказала? – воскликнул Макрон, энергично кивая хозяйке дома.

Та рассмеялась, полезла в стоявшую близ очага большую плетеную корзину и извлекла оттуда несколько мисок, ставя их прямо на хорошо утоптанный земляной пол. Наполнив миски горячей, дымящейся похлебкой, она подала их гостям. Затем из той же корзины вынула маленькие деревянные ложки. Мгновение спустя в помещении воцарилось молчание. Все занялись едой.

Похлебка была обжигающе горяча, и Катону приходилось дуть на каждую ложку перед тем, как отправить ее в рот. Варево остывало медленно, и, чтобы чем-то занять себя в промежутках между глотками, юноша стал бездумно рассматривать свою миску, пока вдруг не понял, что она изготовлена отнюдь не местными мастерами. Такую дешевую недорогую посуду производили в Галлии, откуда купцы развозили ее чуть ли не по всем окраинам западной части материка. А оттуда, похоже, переправляли и дальше.

– Боадика, ты можешь спросить, откуда здесь эти миски?

Чтобы ответ на столь сложный вопрос был получен, обеим женщинам пришлось потратить немало усилий и слов. Наконец обмен жестами и фразами прекратился.

– Хозяйка приобрела их у греческого купца.

– Греческого?

Катон слегка подтолкнул Макрона.

– Э?

– Командир, эта женщина говорит, что плошки куплены ею у греческого торговца.

– Я слышал, и что же?

– А этого торгаша, случайно, звали не Диомедом?

Женщина с улыбкой кивнула и быстро заговорила с Боадикой на своем певучем кельтском наречии.

– Ей нравится Диомед. Он просто волшебник. Всегда приберегает маленькие подарки для женщин и при этом находит, чем умаслить мужчин.

– Бойтесь греков, дары приносящих, – пробормотал, чуть переиначив Гомера, Макрон. – Эта публика на каждом норовит прокатиться, будь то хоть женщина, хоть мужчина, – им все равно.

Боадика улыбнулась:

– По своему опыту я бы сказала, что римляне им не уступят. Может быть, потому, что оба ваших народа издревле наливаются винами, малодоступными нам, северянам.

– Издеваешься? – спросил Макрон, пристально глядя на Боадику.

– Скажем так, извлекаю уроки.

– И у тебя, полагаю, составилось мнение и о простых римских парнях?

– Самое приблизительное.

Глаза Макрона сердито вспыхнули, но он опустил их и вернулся в молчании к еде. В воздухе повисло тревожное напряжение, и Катон, помешивая похлебку, попытался возвратить разговор к менее раздражающей теме. К Диомеду.

– Когда его видели тут в последний раз?

– Всего пару дней назад, – был ответ.

Катон придержал свою ложку.

– Грек шел пешком, – продолжила Боадика. – Остановился, только чтобы перекусить, и двинулся дальше, в края дуротригов. Хотя и сомнительно, чтобы по нынешним временам он там что-то наторговал.

– Он не торговать там собрался, – произнес тихо Катон. – И отправился не за барышом. Ты все понял, командир?

– Конечно, чтоб ему пусто было, этому греческому пройдохе! Наша затея провальна сама по себе, и чьи-то лишние выкрутасы нам совсем не на пользу. Остается надеяться, что этого сумасшедшего изловят и прикончат быстрей, чем он успеет разворошить весь вражеский муравейник.

Трапеза продолжалась в молчании. Катон больше не предпринимал попыток оживить разговор. Он думал о Диомеде. Получалось, что грек не удовлетворился убийством пленных жрецов и жажда мщения увлекла его дальше, в самое сердце владений друидов. При этом, действуя в одиночку, этот храбрец не только практически обрекал себя на верную гибель, но и, взбудоражив и насторожив дуротригов, навлекал дополнительную опасность на движущийся за ним следом отряд. Конечно, он о том ведать не ведал, но кому, скажите, от этого легче? И так ничтожный шанс на успех сводился почти к нулю. Как ни крути, а выходило, что Макрон во всем прав.

С унылым вздохом Катон отправил в рот ложку похлебки и стал старательно пережевывать неподатливый хрящик.

Веллокат с супругой настолько расщедрились, что после горячего гостям подали еще гору медовых лепешек, причем не на какой-нибудь деревянной тарелке, а на плоском серебряном блюде. Взгляд Катона скользнул по тонкому геометрическому узору, и он наклонился, присматриваясь к искусной чеканке.

– Вещица тоже, видно, из тех, какими торговал грек, – промолвила, заметив его интерес, потянувшаяся к угощению Боадика. – На ней он, наверное, хорошо заработал.

– Да уж, держу пари, что неплохо, – хмыкнул Макрон.

Прожевав и проглотив кусок сдобы, он одобрительно закивал хозяйке:

– Превосходно.

Та просияла и предложила ему еще лепешку.

– Не откажусь, – отозвался центурион, отряхивая крошки с туники. – А ты, Катон, что зеваешь? Заправляйся, малыш.

Но Катон с отсутствующим видом таращился на плоскую серебряную посудину, пока та не опустела и ее не убрали в корзину. Юношу почему-то снедала уверенность, что он уже где-то видел этот предмет столовой утвари, но не мог вспомнить где и сильно тревожился, ибо, по его ощущениям, блюдо никак не должно было здесь находиться. В то время как все с видимым удовольствием уплетали лепешки, он только делал вид, что жует, глядя на Веллоката и его женушку со все возрастающим беспокойством.

– А ты уверена, что они спят? – шепотом спросил Макрон.

Боадика бросила взгляд на низкое ложе, где под грудой мехов посапывали хозяева дома, и кивнула:

– Хорошо, тогда пусть Празутаг говорит.

Чуть ранее икенский воин бесстрастно попросил Боадику уведомить римлян, что он хотел бы им что-то сказать. Но тут хозяин дома выкатил бочонок эля и настоял на опустошении оного, в связи с чем было произнесено множество тостов, прежде чем Веллокат в счастливом подпитии, шатаясь, отправился к своей уже видящей третий сон половине, свалился возле нее в постель и уснул. Сейчас он ритмично похрапывал, производя впечатление человека, которого ничто не способно поднять до утра. Под аккомпанемент сонных всхлипов и заливистого посвистывания, доносившихся из темноты за пределами освещенного угасающим очагом пятачка, Празутаг тихо и с необычной для него серьезностью в голосе обратился к центуриону и оптиону. При этом он внимательно смотрел на переводившую его слова Боадику, словно желая удостовериться, что она верно передает их смысл.

– Мой кузен говорит: как только мы переправимся за реку, нам следует сделаться совсем незаметными. Возможно, сегодня в последний раз мы ночуем в тепле. На том берегу мы не станем разводить огонь по ночам, ибо пламя может нас выдать. Также мы должны будем всячески избегать любого соприкосновения с дуротригами. Наши поиски, если они не дадут результатов, продлятся дней двадцать, пока не пройдет назначенный друидами срок. Празутаг говорит, что если мы до той поры ничего не найдем, то повернем обратно. Оставаться дольше будет слишком опасно, особенно имея в виду, что ваш легион намерен предпринять карательный рейд. Как только первый легионер ступит на территорию дуротригов, не только с римлянами, но и со всеми обнаруженными там инородцами начнут обходиться как с вражескими лазутчиками.

– Тут не торги, – возразил спокойно Макрон. – У нас приказ, и он гласит: найти близких командующего, живых или мертвых.

– Празутаг говорит – да, но лишь до срока.

– Празутаг будет выполнять приказ, как и все мы.

– Говори за себя, Макрон, – поморщилась Боадика. – Если Празутаг решит вернуться, вернусь с ним и я, а ты действуй как хочешь. Мы не подряжались на самоубийство.

– Мы? – сердито вскинулся Макрон. – Что это за «мы», Боадика? В совсем недавние времена этими «мы» были лишь ты да я, а этот тип являлся не больше чем тупоумным родственничком, порывавшимся неизвестно на каком основании корчить из себя твоего папашу. Что с тех пор изменилось?

– Все! – отрезала Боадика. – Что было, то минуло, и прошлое не должно марать будущее.

– Марать? – Макрон поднял бровь. – Марать? Это я тебя, что ли, мараю? Или кто?

– Да пошел ты! Все вы, вот кто!

Празутаг шикнул, мотнув головой в сторону ложа хозяев, и помахал воздетым вверх пальцем, веля спорщикам вести себя тише. После чего, понизив голос, он что-то сказал Боадике. Та перевела:

– Празутаг говорит, что путь, по которому мы с ним пойдем, ведет вглубь страны дуротригов. Там мы найдем большие деревни и поселения, такие, в которых только и можно прятать столь ценных заложников, как семья римского генерала.

– А что будет, если нас вдруг поймают? – внезапно поинтересовался Катон.

– Если нас, как ты говоришь, «вдруг поймают» и передадут друидам, то вас обоих и меня сожгут заживо. Ну а кузена ждет куда худшая смерть.

– Худшая? – Макрон фыркнул. – Что может быть хуже?

– Он говорит, что с него сдерут заживо кожу, а плоть, кусок за куском, станут скармливать охотничьим псам у него на глазах. Так будет продолжаться, пока в нем теплится жизнь, а потом его кожу и голову прибьют к одному из дубов, окружающих жертвенную поляну, в напоминание друидам всех рангов о том, что бывает со жрецами, предавшими братство.

– Ох, ничего себе!

Повисло томительное молчание, потом Празутаг ворчливо посоветовал всем идти спать. Завтра они окажутся на вражьей земле, там-то им и понадобится вся их смекалка.

– Да, но у меня есть вопрос, – тихо сказал Катон.

Празутаг встал и покачал головой:

– Нет! Сейчас спать!

– Это успеется, – не сдавался Катон, и, раздраженно выпустив воздух, Празутаг снова сел.

– Какие соображения убеждают нас в том, что здешний хозяин заслуживает доверия? – шепотом спросил оптион.

Празутаг что-то проворчал и нетерпеливо кивнул Боадике.

– Он говорит, что знал Веллоката мальчишкой.

– О, это обнадеживает, – хмыкнул Макрон.

– Но я все же не понимаю, как может этот Веллокат спокойно жить здесь, под самым носом у дуротригов, и не бояться их опустошающих пограничные земли набегов, – упорствовал юноша. – Ведь они разорили великое множество подвластных Верике поселений, глубоко проникая в страну атребатов, а тут все равно тишь да гладь. Разве вам это не кажется странным?

– А есть ли еще что-нибудь, подтверждающее твои сомнения? – устало осведомилась Боадика.

– Только это.

Катон потянулся к плетеной корзине и осторожно, стараясь не ворошить остальную посуду, вытащил из нее плоскую серебряную тарелку.

– Видите? Похожее или это же самое блюдо я видел в Новиомаге, в яме с награбленным добром. Взгляни, командир. Если ты помнишь, мы бросили там часть ценностей, так как обоз наш всего не вмещал.

– Помню. – Макрон с сожалением вздохнул. – Но если это то самое блюдо, как же оно попало сюда?

Катон пожал плечами. Ему вовсе не хотелось пускаться в какие-то пояснения, а уж тем более обвинять Веллоката в пособничестве врагам. Празутаг мог отреагировать на то слишком рьяно.

– Можно, конечно, предположить, что это блюдо завез сюда Диомед, но оно слишком дорого стоит для дара или покупки. Скорее всего, Веллокат задешево приобрел его у кого-то из промышляющих грабежом дуротригов. Думаю, после того как мы ушли, уцелевшие негодяи вернулись в Новиомаг, чтобы подобрать все остатки добычи.

– А может быть, Веллокат и сам участвовал в разбойничьем рейде, – добавил, сдвинув брови, Макрон.

Когда Боадика перевела все это Празутагу, тот мрачно оглядел блюдо, потом резко поднялся на ноги, повернулся к хозяйскому ложу и взялся за меч.

– Нет!

Вскочив с места, Катон ухватил воина за запястье.

– А ну как мы ошибаемся? У нас ведь нет прямых доказательств вины человека, впустившего нас в свой дом. К тому же убивать его не имеет смысла. Так мы раскроемся раньше времени, ибо враги, обнаружившие труп, тут же помчатся по нашему следу.

Боадика перевела эту пламенную тираду, и Празутаг, что-то пробормотав, убрал ладонь с меча, после чего повернулся к огню и застыл, сложив на груди огромные мускулистые руки.

– Нет, с этим Веллокатом все равно следует разобраться, – заметил через какое-то время Макрон. – Иначе он будет судачить о нас со всеми, кто тут проезжает. До света нам надо прикончить хозяина хуторка, как и его домочадцев.

– Командир! – воскликнул потрясенный Катон.

– У тебя есть план получше?

– Есть!

Мгновенно посуровевшие взгляды присутствующих скрестились на молодом оптионе. Мозг того лихорадочно заработал.

– Если Веллокат связан с друидами, мы можем использовать это. Раз уж он так болтлив, пусть болтает. Нужно лишь, чтобы его болтовня нам ни в чем не вредила.

Глава 22

И опять они двигались в темноте, ведомые Веллокатом: тот знал ближний путь. Завтраком им послужили остатки холодной похлебки, хотя плотная пелена висевшего над ледяной водой и обволакивавшего прибрежные ивы тумана теперь будила в них мысли о том, что следовало бы глотнуть чего-нибудь погорячее. У брода Веллокат остановился, глядя, как гости усаживаются на коней. Когда все устроились, Празутаг склонился с седла и пожал хуторянину руку.

Затем атребат отступил в тень, отбрасываемую густым ивняком, а икен пришпорил коня, и лошади вошли в реку. Тишину нарушили громкие всплески воды, такой студеной, что животные протестующее заржали. Вода поднялась им по брюхо, а там и выше, она залила сапоги и без того ляскающего зубами Катона. Он попытался утешиться мыслью, что речной поток, по крайней мере, смоет налипшую на ноги грязь, но утешение было слабым. Уже в который раз юноша пожалел, что не остался на рабских хлебах при императорском дворе в Риме.

Пусть он навеки лишился бы всяких там прав и свобод, зато уж точно был бы свободен от нескончаемых воинских тягот. Жизнь легионера и так-то не очень сладка, а уж походная и того меньше. Продрогший Катон сейчас, кажется, отдал бы все за возможность часок посидеть-попотеть в римской бане. Увы, вместо этого ему приходится растирать вконец онемевшие ляжки на пути к худшим из всех перспектив, какие только могут ожидать человека.

– Приуныл в дороге? – с ухмылкой произнес едущий с ним рядом Макрон.

– Вмиг протянешь ноги, – угрюмо отозвался Катон, закончив армейскую поговорку.

– Вспомни, приятель, ты ведь сам заварил эту кашу. Кому же, на хрен, ее расхлебывать, как не тебе?

– Спору нет, командир.

Речное ложе плавно пошло на подъем, и вскоре лошади, радостно встряхиваясь, выбрались из холодной воды. Оглянувшись назад, на растревоженную стремнину, путники не увидели ничего, кроме береговой дальней кромки. Каждый мысленно попрощался с дружественной страной. Теперь она станет для них бесконечно далекой. В соответствии с планом Катона, заподозрившего в двурушничестве хозяина одинокой усадьбы, всадники поначалу двинулись вверх по реке, словно бы стремясь обогнуть по широкой дуге основные поселения дуротригов. Они даже перешли на тяжелую рысь, чтобы дробный стук конских копыт наверняка достиг слуха прячущегося в кустах Веллоката.

Проехав так с милю, путники остановились и свернули на юго-восток, с осторожностью пересекая заболоченную низину. Через какое-то время они снова выбрались на дорогу, но уже на другую и поскакали по ней. С первыми проблесками рассвета Празутаг ускорил аллюр, беспокоясь, как бы день не застал их на голой равнине. Легким галопом маленький отряд продвигался вперед, пока заболоченные луга не сменились пахотными полями, а там и пустошами со вкраплениями лесной поросли. Наконец кавалькада нырнула в лесок. Где-то около получаса Празутаг продолжал придерживаться дороги, но потом резко направил свою лошадь к еле приметному в глубине хвойной чащи просвету. Огромные еловые ветви нередко смыкались над самой тропой, и всадникам пришлось спешиться и вести коней в поводу. Еще через полчаса перед ними открылась прогалина, на которой стояла маленькая бревенчатая хижина, с одной стороны обложенная дерном. Над входом был приколочен олений череп с раскидистыми рогами.

– По-моему, предполагалось, что мы будем держаться подальше от местных жителей, – прошипел, обращаясь к Боадике, Макрон.

– Что мы и делаем, – буркнула в ответ красотка. – Это охотничий схрон друидов. Мы проведем здесь день, отдохнем, а как стемнеет, двинемся дальше.

Когда лошади были развьючены и стреножены, Празутаг сдвинул в сторону заменявший дверь тяжелый кожаный полог, и путешественники проскользнули внутрь хижины, полом которой, как это и водится в таких грубых строениях, служила утоптанная земля. Густо переплетенные сосновые ветви поддерживали соломенную кровлю хибары. В ноздри ударил запах смолы, мешавшийся с затхлостью давно непосещаемого жилища. Прямо под дымоходным отверстием в кровле помещался маленький очаг, а к стенам жались низенькие деревянные лежанки, устланные сухим папоротником, слегка отсыревшим, но не настолько, чтобы на нем нельзя было спать.

– А что, выглядит все это заманчиво, – признал Макрон. – Только вот безопасно ли здесь?

– Не сомневайся, – заверила Боадика. – Друиды сюда заглядывают только летом, а дуротриги вообще не суются. Боятся.

Макрон похлопал рукой по одной из лежанок, потом растянулся на шуршащем папоротнике.

– Надо же, мягко! В нашем положении это просто сказочные удобства.

– Ну так и отдыхай, сколько хочешь, ведь как только стемнеет, нас опять ждет долгий путь.

– Справедливо.

Катон еще устраивался на соседней лежанке, а веки его уже отяжелели. Юношу неудержимо клонило ко сну. Отоспаться на хуторе ему не дали опасения, что Веллокат замышляет предательство, и теперь усталость брала свое. Улегшись, молодой оптион плотно укрылся плащом, утомленные глаза закрылись сами собой, и сознание его тут же ринулось прочь от суровых забот и тягот материального мира.

Празутаг бросил на римлян взгляд, в котором угадывался намек на презрение, и повернулся к узкому лазу. Макрон быстро приподнялся на локте:

– Куда это ты собрался?

Великан пальцем ткнул в свои губы:

– Пища. Искать.

Макрон пристально изучал бритта, гадая, насколько ему можно верить.

Празутаг помедлил, выдерживая его взгляд, потом повернулся и покинул избушку. Жемчужный свет залил на миг помещение, затем полог упал, опять отделив день от мрака. Повинуясь выработанной за годы службы привычке не упускать ни малейшей возможности прикорнуть, ветеран почти мгновенно уснул.

Пробудился он внезапно и, распахнув глаза, с удивлением воззрился на пучок прошлогоднего лапника, свисавшего прямо над ним с потолка. Чуть позже пришло понимание, где он находится. Судя по пробивавшемуся сквозь щель в стене тусклому свету, приближались сумерки – по всему выходило, что он проспал чуть ли не целый день. Из угла доносился сухой треск. Повернувшись на звук, Макрон увидел Боадику, ломавшую хворост для очага. Будто не замечая, что на нее смотрят, девушка потянулась и подтащила к себе новую ветку. Снаружи не доносилось ни звука. Празутаг, похоже, еще не вернулся. Катон спал, похрапывая, с открытым ртом.

– Нам нужно поговорить, – произнес тихо Макрон.

Боадика, словно не расслышав его слов, продолжала ломать ветки и укладывать их вокруг кучки сухого папоротника, взятого с одной из лежанок.

– Боадика, я сказал, что нам нужно поговорить.

– Я слышала, – откликнулась она, не поворачиваясь. – Но о чем? Между нами все кончено.

– С каких это пор?

– Да с тех самых, как я обручилась с Празутагом. Мы с ним поженимся сразу по возвращении в Камулодунум.

Макрон сел на лежанке и свесил ноги.

– Поженитесь? С ним? Что за вздор? Еще месяца не прошло, как мы виделись в последний раз, и тогда ты даже смотреть на него не хотела. Во всяком случае, так тебя можно было понять. Что это за игра, женщина?

– Игра?

Боадика повторила это слово со слабой улыбкой, после чего повернула к нему опечаленное лицо:

– Знаешь, Макрон, мне уже больше не до игр. Они для меня закончились. Предполагается, что я взрослая женщина и должна вести себя соответственно. Так они мне сказали.

– Кто «они»?

– Мои родичи. После того как избили меня.

Она опустила глаза.

– Кажется, после нашей последней встречи на постоялом дворе терпение у них окончательно лопнуло. Когда я вернулась в дом своего дядюшки, там уже собралась вся семья. Откуда-то им все было известно. Дядя отволок меня на конюшню и выпорол плетью. Порол и кричал, что я бесстыжая тварь, что я позорю его, весь свой род и все свое племя. Я даже не представляла себе, как это больно, когда тебя бьют.

Макрона в его молодые годы тоже, бывало, нещадно лупили, а колотушки своего первого центуриона он помнил и по сей день, так что пережитый девушкой ужас не мог оставить его равнодушным. Движимый возмущением и всколыхнувшимся в нем состраданием, он встал и подсел к Боадике.

– Думала, он убьет меня, – прошептала она.

Макрон положил руку девушке на плечо, но в ответ на его сочувственный жест та вздрогнула и отстранилась.

– Не надо, Макрон. Ради всего святого, не прикасайся ко мне. Я этого не снесу.

Макрон похолодел от обиды, негодуя в первую очередь на себя и на то, что позволил этой девчонке полностью завладеть его сердцем. Можно представить, как хохотали бы за вином другие центурионы, стань им известно, что кто-то из них сохнет по туземной красотке. Спать с дикарками – это одно, но испытывать к ним какие-то там чувства – совсем другое. До недавнего времени он сам считал все амурные нежности «хре́новой чепухой». Макрону вдруг вспомнилось, как он поучал Катона не церемониться «с этим бабьем», когда тот по уши втюрился в смазливую взбалмошную рабыню. В Лавинию. Но то была наивная, юношеская влюбленность, вполне естественная для человека, еще не столкнувшегося со всей неприглядностью многих сторон взрослой жизни. Но ему-то, Макрону, уже тридцать пять. Он на десять лет старше Боадики. Да, конечно, люди строят серьезные отношения и при большей разнице в возрасте, но обычно молва подвергает осмеянию и презрению идущих на это мужчин. А вот завести молоденькую милашку вроде бы даже почетно. Макрон поджал губы и покачал головой. Вот он и распускал хвост перед местной красавицей. Ему, видно, льстило, что та моложе его. А копнуть глубже, так он, Макрон, мало чем отличается от старых слюнявых развратников, денно и нощно слоняющихся возле Большого цирка[2] и тешащих с малолетками свою похоть. Эта мысль обожгла его стыдом, и он невольно поежился.

– Итак, они запретили тебе со мной видеться?

Боадика кивнула.

– И ты, значит, согласилась?

Она повернулась к нему с горестным выражением на лице:

– А что мне еще оставалось? Они сказали, что если поймают меня с римлянином, то опять изобьют. По мне, так уж лучше смерть, чем побои. Можешь не верить, но это действительно так.

Высказав наболевшее, девушка несколько успокоилась, ее взгляд смягчился.

– Прости, Макрон. Но я должна позаботиться о себе. О своем будущем.

– О твоем будущем? – презрительно скривился Макрон. – Ты имеешь в виду свой брак с Празутагом? Вот уж тут я действительно удивлен. Сама подумай, разве он тебе пара? Как вообще ты могла на это пойти? Я хочу сказать, он ведь совсем не подарок и не очень-то дружит с мозгами.

– Да, на первый взгляд это так. Но Празутаг очень практичен, и у него хорошие виды на будущее. Он икенский принц, у него есть свита, двор и большой дом в Камулодунуме. Соплеменники уважают его. К тому же сейчас он налаживает прочные и полезные отношения с Римом. Ведь если мы добьемся успеха, ваш генерал ему этого не забудет. И, надо думать, отыщет способ выразить свою благодарность.

– Я бы на это особых надежд не возлагал, – проворчал Макрон. Он хорошо знал, насколько короткой бывает память высоких персон, когда им надо «выразить свою благодарность». Способы-то у них под рукой, но, похоже, их не всегда легко «отыскать».

Боадика покосилась на него с любопытством, но, поскольку он не стал пояснять свою мысль, продолжила:

– Спасши знатную римлянку и детишек, Празутаг тут же прославится среди римлян. Он станет известен, как ни один бритт до него. Имя его будет знать каждый римский легионер. А если случится, что вы и впрямь завоюете остров, то уже одно это возвеличит и тех, кто вам в том помогал.

– И их женушек, разумеется?

– Да.

– Понимаю. Да, ты здорово изменилась за месяц. Я едва тебя узнаю.

Боадика, задетая его тоном, отвела глаза. Макрон нимало не сожалел о сказанном, но в то же время он не чувствовал к девушке неприязни и, уязвляя ее, никакого удовольствия не получал. Ему просто очень хотелось вновь пробудить в рассудительной и сразу от этого поскучневшей красавице тот искрометный задор и ту неуемную безоглядную живость, так удивлявшие и восхищавшие его.

– Неужели у тебя и вправду холодная кровь?

– Холодная кровь?

Казалось, сама эта мысль ее удивила.

– Нет, кровь у меня совсем не холодная. Ничуть. Просто такова жизнь. Обладай я, как вы, мужчины, достаточной силой, все вышло бы по-другому. Однако я слабая женщина, и мне остается лишь подчиниться выпавшей на мою долю участи, то есть помалкивать и делать, что говорят. Иного выбора у меня теперь нет.

Последовала пауза, прежде чем Макрон, набравшись смелости, брякнул:

– Но он был у тебя, этот выбор. Ты могла выбрать меня.

Боадика повернулась и уставилась на него:

– Ты что, серьезно?

– Даже более чем, – проворчал Макрон и с болью увидел, что она улыбается.

Но эта улыбка быстро погасла, и девушка отвела взгляд, покачав головой:

– Нет. Об этом не могло быть и речи.

– Почему?

– Я бы не выдержала такой жизни. Меня, во-первых, отвергло бы мое племя и… и потом, кто поручится, что я не наскучила бы тебе? Мне хорошо известен удел брошенных женщин, таскающихся за легионами и копающихся в помоях в ожидании, когда их приберут болезни или неуемное пьянство. Такой судьбы ты мне, что ли, желал бы?

– Разумеется, нет! Ничего похожего. Я бы заботился о тебе.

– Заботился? Прости, но это звучит как пустые слова. Ты бы, значит, заботился, а я бы всецело зависела от твоей милости. Оторванная от родного гнезда, одна в чужом мире! Нет уж, спасибо, мне тут все же привычней. Я как-никак дочь икенских земель. А ты римлянин. У тебя свои цели, свой путь, чем-то даже привлекательный и для других. У вас ведь иной размах, чем у нас. Вот почему я выучила латынь. Не скрою, мне нравятся ваши манеры. Скажу даже больше, мне нравится ощущать в себе Рим… Эй, ты о чем вдруг подумал? Я не сказала ничего непристойного.

Тон Боадики был строг, но и она, и центурион уже улыбались. Потом Макрон поднял свою загрубевшую от меча, мозолистую солдатскую руку и прикоснулся к щеке девушки, дивясь нежности ее кожи. Боадика не двигалась. Затем ее губы словно сами собой приникли к кончикам его пальцев. Он медленно потянулся к ней…

Снаружи послышалась чья-то тяжелая поступь. Кожаный полог, завешивающий вход, отлетел в сторону, и Боадика с Макроном будто ошпаренные отпрянули друг от друга. Римлянин принялся лихорадочно ломать сухие веточки и совать их икенке, которая снова взялась складывать костерок. Появившаяся в проеме фигура загородила свет. Темный силуэт, нагнавший на парочку страху, мог принадлежать только одному человеку.

– Празутаг?

– Да.

Великан шагнул в хижину, волоча за собой тушу небольшого оленя. Лицо воина было бесстрастным, но глаза его блеснули так, словно он успел оценить ситуацию и нашел ее весьма забавной.

Глава 23

Все следующие пять дней путники продвигались вглубь страны дуротригов. Ехали, придерживаясь хоженых троп, но исключительно по ночам, а ближе к утру прятались в глухомани. Празутаг казался неутомимым. Он никогда не спал долее трех часов кряду и планировал каждый ночной переход так, чтобы встать на дневку неподалеку от какого-нибудь селения. До полудня воин позволял себе отдохнуть, а потом отправлялся на разведку. Возможно, он и впрямь старался что-нибудь разузнать о местоположении римских заложников, но пока что ему не везло. Возвращался великан к сумеркам и непременно приносил с собой мясо, которое остальные готовили на маленьком костерке, тесно сгрудившись вокруг него, чтобы, во-первых, скрыть от чужих взоров пламя, а во-вторых, хоть немного согреться.

Поев, они тушили костер и следовали за Празутагом, который с огромными предосторожностями вел их даже по необжитой территории, а уж каждый крохотный хуторок или тем паче поселение в три двора и вовсе огибал за полмили. Частенько им приходилось останавливаться и замирать, пока икен не убеждался, что впереди все чисто. Задолго до света Празутаг уводил своих подопечных с тропы в ближайший лес, причем не унимался до тех пор, пока не затаскивал их в самую непролазную чащу, куда уж точно никто не мог сунуться, и только тогда давал приказ отдыхать. Там, укрывшись плащами и попонами лошадей, путники кое-как засыпали. Не все, разумеется. Кто-то нес караул.

Катона, самого молодого и худого, холод донимал больше, чем прочих, поэтому сон его был прерывистым, беспокойным. На второй день начались заморозки, и от промерзшей земли повеяло такой стужей, что у него коченели конечности, их требовалось потом растирать.

На пятый день к заморозку добавился промозглый туман. Празутаг, как обычно, к полудню покинул стоянку и отправился на разведку, а двое римлян и Боадика, ожидая, что он вернется если и не со сведениями, то хоть с добычей, принялись сооружать небольшое кострище. Задул легкий ветерок, пришлось обложить кучку хвороста дерном. Катон, собиравший валежник, непрерывно тер озябшие непослушные руки.

Собрав охапку, достаточную для длительного поддержания слабенького огня, он тяжело опустил ее наземь между Боадикой и центурионом, сидевшими друг против друга, потом сел сам. Некоторое время все молчали. Ветер усиливался, он трепал гривы лошадей и пони, заставляя людей плотнее кутаться в плащи. До рокового, назначенного друидами срока оставалось пятнадцать дней, и молодой оптион сомневался в том, что маленькому отряду удастся провести их хоть с каким-либо толком. Даже если они обнаружат заложников, проку в том будет мало, ведь у них нет возможности выручить бедолаг. Ни малейшей. Пробираться пять ночей кряду по вражеской территории, постоянно держаться настороже и трястись от каждого шороха – это не шутка. Это способно вынуть все силы даже из очень крепкого молодца. Что до Катона, то он, например, совсем не уверен, что сможет выдержать дальнейшую гонку. Холод, грязь, телесное и душевное напряжение довели его до предела. Тут впору не вызволять кого-то, а думать, как выкарабкаться самому. Дурацкое состояние. И затея дурацкая. Она ему еще аукнется, вон как мрачно смотрит Макрон. Видимо, предвкушает, какую славную выволочку он задаст своему оптиону по возвращении в лагерь Второго. Только состоится ли это вот возвращение – огромный вопрос.

Небо, проглядывавшее сквозь мешанину черных ветвей, начало понемногу тускнеть, а Празутаг все не шел. Первой не выдержала Боадика. Она поднялась на ноги и со вздохом потянулась.

– Пойду пройдусь до тропы. Может, что-нибудь выясню.

– Нет, – твердо возразил Макрон. – Тебя могут обнаружить.

– Обнаружить? Да кто в здравом уме будет шататься тут в такую погоду?

– Мало ли, – невесело хмыкнул Макрон. – Ты вот ведь собралась на прогулку.

– Так или иначе, я иду.

– Нет, никуда ты не идешь. Сядь.

– Я была о тебе лучшего мнения, римлянин, – сердито произнесла Боадика, даже не думая подчиняться приказу.

Катон поплотней завернулся в плащ и уставился на груду растопки, больше всего желая куда-нибудь деться.

– Я просто осторожен, – терпеливо пояснил Макрон. – Надо полагать, твой приятель вот-вот вернется. Нечего за него беспокоиться, он уже не ребенок. Расслабься.

– Извини, мне надо облегчиться. Не могу больше терпеть. Или позволь мне отойти, или я справлю нужду прямо здесь. Ты этого хочешь?

Макрон побагровел от злости: не отпустить ее было нельзя. Отпустить тоже. Он стиснул кулаки.

– Тогда двигай. Но не отходи далеко и побыстрей возвращайся.

– Это уж как получится, – усмехнулась гордячка и исчезла в лесных тенях.

– Проклятая девка! – буркнул Макрон. – Как, впрочем, и вся их бабья порода. Хочешь совет, парень? Никогда не имей с ними дела, – кроме мороки, ничего не получишь.

– Так точно, командир. Можно мне развести костер?

– Костер? Да, валяй. Прекрасная мысль.

В то время как Катон щелкал кремнем и кресалом, Макрон прилежно вертел головой, высматривая Празутага и Боадику. Маленький рыжий язычок пламени лизнул сухой мох, и Катон, горбясь и подставляя ветру спину, осторожно переместил огонек в кучку хвороста. Вскоре смыкавшийся вокруг ночной мрак потеснило слабо колеблющееся оранжевое свечение.

Боадика все не возвращалась, и юноша начал подумывать, уж не случилось ли чего с ней? И даже если ничего не случилось, сумеет ли она в темноте найти дорогу к стоянке? А вдруг и девушку, и ее родича подстерегли дуротриги? И пытают теперь, стараясь вызнать, где прячутся их сообщники? Возможно, враги уже крадутся сюда, чтобы захватить двоих римлян.

– Командир?

Макрон повернулся к костру:

– Что?

– Как думаешь, где их носит?

– Почем мне знать? – проворчал Макрон. – Может, они продают наши головы дуротригам и никак не сговорятся о сходной цене.

Шутка была дурацкой. Заметив, как побледнел юноша, центурион тут же о ней пожалел и уже серьезно посетовал на полную неспособность женского пола держать себя хоть в каких-либо рамках. Да и Празутаг тоже хорош. Шастает где-то, ведет себя своевольно, возьмет да и вообще не придет. Что тогда делать двум римским легионерам, заброшенным вглубь дремучего леса посреди вражеской незнакомой страны?

– Мне он показался вполне надежным малым, – с дрожью в голосе сказал Катон. – А ты, командир, ему, значит, не веришь?

– Тут верь не верь, но он бритт. Может быть, эти дуротриги и не сродни ему, однако у него все равно гораздо больше общего с ними, чем с нами.

Макрон помолчал, вздохнул и продолжил:

– Почти везде, где мне доводилось служить, я сталкивался с туземцами, готовыми поспособствовать Риму. Весьма рьян в этом смысле народ в Иудее. Они там родную мать продадут, лишь бы малость возвыситься над прочим людом. Правда, здешние островитяне ни в чем им не уступают. Ты ведь и сам хорошо знаешь, Катон, сколько изгнанных своими сородичами царьков сбежало в империю, в надежде вернуть себе власть. Очень для многих правильно то, что выгодно. Коварство, предательство. И Празутаг с Боадикой не лучше других. Они будут соблюдать верность Риму лишь до тех пор, пока это совпадает с их личными интересами, а чуть что не так – и ты вмиг поймешь, какие они нам друзья. Дай только срок, сам увидишь.

Катон нахмурился:

– Ты и вправду так думаешь?

– Может, и вправду, – буркнул Макрон, и на его обветренном лице неожиданно расцвела добродушная улыбка. – Но ты и представить себе не можешь, как мне хотелось бы ошибиться!

Где-то поблизости хрустнул сучок, и римляне мгновенно вскочили на ноги, выхватывая мечи.

– Эй, кто идет? – воскликнул Макрон. – Боадика?

Послышался шорох сухих листьев, снова затрещали ветки, и из темноты выступили две фигуры. Макрон с облегчением опустил меч.

– Где, пропади все пропадом, вы болтались?

Празутаг, что-то лопоча, шагнул в круг дрожащего света и с широкой улыбкой хлопнул Макрона по плечу. Как оказалось, он принес мясо. На его поясе висела тушка молочного поросенка. Воин бросил добычу на землю, продолжая оживленно болтать. Боадика, стараясь не отставать, переводила:

– Он говорит, что нашел пленных! Семью командующего!

– Что? Он уверен?

– Празутаг тут поговорил кое с кем, – кивнула она. – Заложников держат в другом поселке, всего в нескольких милях отсюда. Тамошний вождь ревностно предан друидам. Он лично готовит воинов для нужд черных жрецов. Отбирает по деревням самых способных мальчишек и обучает всем видам боя, соответственно формируя их дух. К концу воспитания любой из его учеников скорее умрет, чем разочарует хозяев. Несколько дней назад этот вождь в поисках нового пополнения заглянул и в ту самую деревушку, где только что побывал Празутаг. Как обычно, в честь столь важного гостя задали пир, и тот под хмельком проговорился, что ему выпала честь охранять весьма важных пленников.

Празутаг, чьи глаза возбужденно сверкали, кивнул и положил широченную ладонь на плечо Макрона:

– Хорошо, римлянин. Да?

Долю мгновения центурион молчал, изучая сияющую физиономию великана. Последние дни измотали каждого, но сейчас всех омывала волна огромного облегчения, что хотя бы первая из стоящих перед ними задач благополучно разрешена. И пусть маленький отряд впереди ожидали еще большие тяготы и опасности, Макрон тоже почувствовал удовлетворение и ответил на лучезарную улыбку икена столь же бесхитростной, дружелюбной улыбкой.

– Хорошо! Да!

Глава 24

Катон осторожно раздвигал высокие камыши, ища тот холм, где он оставил Макрона. В холодном воздухе висел густой запах разлагающихся растений. Ноги юноши увязали в грязи. По мере того как он пробирался к цели, таща за собой свежесрубленную ветвь остролиста, все больше и больше грязи налипало ему на ноги.

Наконец, ощутив под ногами твердую, идущую на подъем почву, Катон пригнулся и замер, озираясь и вслушиваясь. Куда он девался, этот хренов центурион?

– Тсс! Давай сюда!

Из зарослей на вершине холма высунулась рука. Катон двинулся к ней, стараясь ступать как можно осторожнее. Вдруг кто-нибудь из врагов бросит за реку взгляд. Наконец он выбрался на маленькую проплешину, расчищенную сообщниками еще до рассвета. Макрон лежал на камышовой подстилке, всматриваясь в пожухлую, побуревшую прошлогоднюю поросль. Бросив на землю ветку, Катон растянулся рядом с ним. За холмом заросли спускались к небольшой тихой речке. Она огибала стоявшее на том берегу поселение дуротригов и служила ему природным оборонительным рвом. С другой стороны импровизированную крепость защищал вал с добротным частоколом, прорезанный узкими воротами. Сама деревня выглядела под стать всем кельтским поселениям: унылой беспорядочной мешаниной хибар, иногда бревенчатых, но по большей части плетеных и грубо обмазанных глиной, покрытых связками срезанного у той же реки тростника. С высоты холма Катон и Макрон видели все это как на ладони.

Прямо напротив них над берегом возвышалось самое большое строение, дополнительно обнесенное частоколом. Рядом с ним помимо мелких хижин располагалось ристалище с вбитыми в землю рядами столбов и шестов. Их назначение не вызывало сомнений. Подобные тренировочные площадки для отработки ударов мечом использовались и у римлян.

Тут же, подтверждая догадку, из какой-то лачуги выскочила группа одетых в черное воинов. Они сбросили плащи, обнажили длинные мечи, разбежались к столбам и принялись наносить по ним мощные, размашистые рубящие удары. Над серебристой гладью реки широко разнеслись глухие стуки и треск расщепляющейся древесины. Взгляд Катона задержался на постройке, примыкавшей к большому строению. Что-то вроде сарайчика или кладовой, без окон, с единственной дверью, запертой снаружи на крепкий засов. Возле него стоял еще один одетый в черное воин. В правой руке он держал боевое копье, левая покоилась на ободе большого круглого щита.

– Есть признаки, что заложники где-нибудь тут, командир?

– Нет. Но если они где-то в селении, то начинать надо с этой пристройки. Совсем недавно туда пронесли воду и хлеб.

Макрон отвернулся от поселения и с наслаждением откинулся на ворох приятно шуршащих свежесрезанных камышей.

– Все в порядке?

– Все, командир. Кони укрыты в укромной лощине, которую нам показал Празутаг. На случай тревоги мы с Боадикой условились о сигнале.

Катон пнул ногой принесенную с собой ветку.

– Если они провозятся чуть дольше, уже стемнеет, – проворчал недовольно Макрон.

– Празутаг сказал, что он выждет, пока я до тебя доберусь.

– Ты их оставил в лощине?

– Да, командир.

– Понятно.

Макрон нахмурился, затем снова занял наблюдательную позицию.

– Сдается мне, мы прождем еще долго.

Хотя зима практически кончилась, холода все держались, а налетевшая мелкая морось легко проникала сквозь одежду. Буквально через пару минут у Катона уже зуб на зуб не попадал. Он то и дело напрягал свои мускулы, чтобы хоть как-то унять противную дрожь.

Последние несколько дней дались ему нелегко. Они оказались чуть ли не самыми трудными в его жизни. Физическая усталость продолжала накапливаться, усугубляясь гнетом постоянного страха за жизнь.

И сейчас, лежа на сыром речном берегу, облепленный вонючей болотной грязью, продрогший, истосковавшийся по теплу и нормальной горячей пище, юноша мог думать лишь об одном – о желанной отставке. Это был далеко не первый случай, когда все его помыслы устремлялись к досрочному увольнению из армейских рядов. Не первый и уж наверняка не последний.

Мысли катились по наезженной колее, упираясь в главный вопрос: как выйти раньше, чем следует, с пенсионом и без увечий? К сожалению, дотошные имперские буквоеды, задолго до появления Катона на свет разработавшие все положения воинского устава, явно предвидели возможность зарождения в армии таких подтачивающих ее боевой дух настроений и позаботились о том, чтобы перекрыть хитрецам все лазейки. Однако Катон не сдавался и верил, что когда-нибудь, рано или поздно, ему все же удастся отыскать способ обдурить систему и на законных правах отбыть в Рим.

Неожиданно Макрон хмыкнул:

– Ага, наконец появились. Должно быть, они лучшего мнения о твоей прыти.

– Что, командир?

– Ничего, парень, это я так… Смотри, вон они. Там, на дороге.

Катон бросил взгляд за реку и увидел, как из дальнего леса выехали две серые фигурки. Они смело направились прямиком к главным воротам селения. Наблюдавший за дорогой дозорный прокричал что-то небольшой группе воинов, гревшихся внутри укрепления у костра. Те вскочили и по грубым деревянным лестницам взобрались на вал. Празутаг с Боадикой, подъехав ближе, пропали из виду. Глядя на варваров, потрясавших оружием, Катон ощутил укол беспокойства. Но спустя минуту ворота распахнулись, впустив в крепость двух всадников.

Их мгновенно окружили, поводья перехватили, но громогласный рев Празутага был слышен и за рекой. Великан явно, согласно легенде, провозглашал себя странствующим борцом и призывал смельчаков, ежели таковые найдутся, попытаться его одолеть в честной схватке.

Кто-то из караульных побежал в поселок, затерялся среди лачуг и снова возник уже возле большого, дополнительно огороженного строения. Он забежал в дом и вышел во двор вместе с рослым мужчиной в черном плаще, схваченном на плече крупной золотой пряжкой. Неторопливо, с достоинством мужчина последовал за караульным к воротам.

Тем временем Празутаг продолжал вызывать обитателей поселения на поединок. Голос его рокотал, словно гром, и через какое-то время у подножия вала уже толклась внушительная толпа, которая при появлении вождя расступилась. Тот неторопливо шагал ко все еще остававшимся в седлах гостям. Завидев его, Празутаг продемонстрировал точно выверенную заносчивость. Он умолк, но сидел неподвижно, скрестив на груди руки, и лишь в последний момент, легко перекинув ногу через конскую спину, соскочил на землю, а затем замер перед вождем, вызывающе выпятив подбородок.

Снова выкрикнув что-то, гороподобный икен расстегнул пряжку своего плаща и швырнул его Боадике, которая тоже спешилась и стояла около лошадей, забрав поводья у караульных. Следом за плащом воин сбросил тунику и, обнажив свой могучий торс, вскинул руки над головой, похваляясь игрой литых мышц.

– Дурацкая показуха! – буркнул Макрон. – Кривляется перед этими олухами, как гладиатор перед богатыми бездельниками на пирах. Такой сладенький, что меня сейчас вырвет.

– Спокойно, командир, все это входит в план. Посмотри-ка тренировочную площадку.

Воины, упражнявшиеся с мечами, торопливо вкладывали их в ножны и надевали плащи. Когда они потекли к выходу со двора, страж, охранявший дверь кладовой, побежал следом и что-то крикнул.

Последовал короткий, резкий ответ, и часовой с недовольным видом вернулся на пост.

– Это наш шанс!

Макрон отпрянул от гребня холма и стал стягивать с себя одежду.

– Эй, малый, а ты чего ждешь? – спросил он, взглянув на Катона.

С тяжелым вздохом Катон сполз пониже и тоже принялся раздеваться. Плащ полетел наземь, за ним портупеи, кольчуга, нижняя шерстяная туника. Когда с тела был сброшен последний слой удерживавшей тепло ткани, кожа юноши тут же покрылась пупырышками.

Макрон посмотрел на тощего, дрожащего оптиона с явным неодобрением:

– Ох, парень, тебе явно нужно бы подкормиться, да и упражняться побольше. Вернемся в легион, я о том позабочусь. А то на тебя срам смотреть.

– Б-благодарю, командир.

– Давай снимай сапоги. Все, что тебе потребуется, – это твой меч. Смотри, не утопи его, да и сам постарайся держаться.

Плавал Катон из-за малой практики и страха перед водой очень плохо, и Макрон, знавший это, вручил ему надутый воздухом кожаный винный бурдюк.

– Пришлось выдоить из него все, до капли.

– Надеюсь, не в камыши?

– Разумеется, нет. Вино пьют, а не льют, сам небось знаешь. Тем более что оно горячит, с ним теплей. Ладно, бери эту штуковину и не вздумай мне утонуть.

– Есть, командир.

Катон затянул потуже пояс с мечом и побрел за Макроном. Прежде чем углубиться в заросли камыша, он бросил последний взгляд в сторону поселения. Празутаг у ворот уже принял борцовскую стойку и под дружный рев зрителей сцепился с каким-то местным верзилой.

– Шевелись, чтоб тебе провалиться! – шикнул Макрон на Катона.

Стоячая, неподвижная жижа между камышами была обжигающе холодной, и Катон, от неожиданности присев, охнул. Оба римлянина пробирались сквозь заросли, пока не погрузились в воду по шею, и только тут перед ними открылась чистая речная гладь. Руки Катона судорожно обхватили бурдюк.

– Сейчас поплывем, – прошептал Макрон. – Смотри, двигайся как можно тише. Один громкий всплеск, и мы покойники.

С этими словами центурион скользнул в водный поток и погреб прочь от берега. Катон, набрав воздуха в грудь, лягнул пяткой дно и последовал за своим командиром. Как это ни удивительно, но он поплыл, мертвой хваткой вцепившись в бурдюк и лихорадочно суча ногами.

Ширина реки составляла не более полусотни шагов, но Катону и это жалкое расстояние казалось неодолимым. Гораздо раньше, чем он доберется до берега, его что-нибудь да погубит. Лопнет бурдюк, или холод скует все конечности, не давая возможности пребывать на плаву.

Меньше всего он боялся вражеских копий. Ледяные объятия водной стремнины были куда как страшней. Задняя стена добротного дома вождя, возвышавшегося над рекой, казалось, совершенно не приближалась. Что с того, что пловцов обнаружат? Пускай. Ведь они уже околеют. К тому моменту как лазутчики выползли на более-менее твердую почву, Катон не чувствовал ни рук, ни ног. Макрон, которого и самого колотило, помог своему оптиону выбраться из воды и принялся энергично растирать его, чтобы восстановить кровообращение. Когда они поднялись вверх по склону и обогнули одну из отдельно стоящих лачуг, центурион кивнул юноше, призывая того вынуть меч, но пальцы не слушались Катона. Наконец ему удалось схватить рукоять.

– Готов?

Катон кивнул.

– Пошли дальше.

Смех и крики, доносившиеся оттуда, где шла борьба, все усиливались, но вдруг, достигнув высшей точки, оборвались, а потом из множества глоток вырвался общий разочарованный стон. Празутаг одолел своего первого соперника. В наступившей тишине Макрон поднял руку, давая Катону знак остановиться. Затем прозвучал новый рев. Кто-то ответил на вызов, и зеваки вновь оживленно загомонили.

– Теперь двинули.

Макрон бежал вверх в полусогнутом положении, отставив в сторону руку с мечом. Еще одна перебежка – и по невысокой земляной насыпи они подобрались к задам самого большого в селении здания.

С горящими от недавнего перенапряжения легкими Макрон тенью заскользил вдоль стены. Катон держался позади него, напряженно прислушиваясь, не зазвучат ли где шаги приближающегося часового. Подкравшись к углу бревенчатого строения, Макрон замер и вжался в дерево. Над низко свешенной дранкой кровли расположенной дальше пристройки маячил наконечник копья. Чуть пониже его тускло посверкивал гребешок бронзового шлема. Макрон пригнулся и затаил дыхание, а потом быстро перебежал в закут, где к дому вождя примыкала темница. Стоя к пристройке спиной, он поманил Катона. Они немного подождали, напряженно прислушиваясь. Но все было тихо. Жестом дав понять оптиону, чтобы тот оставался стоять, где стоит, центурион пядь за пядью принялся пробираться вперед.

С мечом наготове он осторожно выглянул из-за угла. В четырех локтях от него стоял часовой – совсем мальчишка, несмотря на внушительное боевое копье и переливы черного воинского плаща. Макрон отпрянул, посмотрел под ноги, потом наклонился и, подобрав большой твердый ком земли, собрался было его кинуть.

Неожиданно караульный заговорил. Макрон замер. Часовому кто-то ответил. Низкий голос прозвучал совсем близко, и Катон с испугом осознал, что он донесся из кладовой. Юноша тычком пальца указал на стену, и Макрон кивнул. Он тоже сообразил, что, видимо, там вместе с близкими Плавта содержится под замком еще кто-то. Возможно, беседа была бы продолжена, но тут Макрон швырнул ком земли через крышу, а когда тот с мягким шлепком упал, вскочил и кинулся к часовому. Как и ожидалось, дуротриг повернулся на звук, и, прежде чем он успел отреагировать на быстрые легкие шаги сзади, Макрон, зажав ему рот ладонью, прямо сквозь черный плащ загнал меч под ходуном ходившие ребра так глубоко, что острие пронзило сердце. Страж забился в железной хватке римского воина, но конвульсии быстро стихли. Выждав для вящей уверенности миг-другой, Макрон осторожно оттащил тело за угол и уложил, прислонив к стене сарая.

Изнутри прозвучал оклик.

– Лучше бы нам побыстрей со всем этим покончить, – прошептал Макрон. – Пока нас не слышат.

Центурион стремительно подскочил к задвижке, выдернул ее из скоб и бросил на землю, после чего с усилием толкнул тяжелую деревянную дверь. Дневной свет упал на лицо человека в черном плаще, лежавшего на охапке соломы. Он заморгал от неожиданности, приподнялся на локте и потянулся к валявшемуся с ним рядом копью, но Макрон метнулся вперед, навалился на бритта всем телом и ударил его рукоятью меча в висок. Варвар дернулся и обмяк.

– Командир! – вскрикнул Катон, но, прежде чем Макрон успел понять, что происходит, из мрака, в котором утопала вся задняя часть помещения, к нему устремилась темная тень, целя копьем в его бок.

С треском, обычно сопутствующим колке дров, Катон обрушил свой меч на древко, и листовидный наконечник копья, отбитый этим ударом, вонзился в хорошо утоптанную землю меньше чем в пяди от бурно вздымавшейся груди центуриона. Мощь выпада увлекла дуротрига вперед, и он сам напоролся кадыком на острие стремительно вскинутого Катоном меча. Практически беспрепятственно лезвие вошло в мозг, и бритт умер мгновенно.

– Дерьмо! Он чуть в меня не попал!

Макрон моргнул, глядя на обломок копья, торчащий из пола.

– Спасибо, сынок.

Катон только кивнул, всецело поглощенный извлечением своего меча из черепа дуротрига. Наконец с тихим хрустом окровавленный клинок высвободился. Несмотря на недолгий срок службы, юноша успел повидать немало смертей, однако тут его передернуло. В бою происходят и более жуткие вещи, но переживать там особенно некогда. Не то что сейчас.

– Есть здесь еще кто-нибудь? – воззвал Макрон полушепотом, напрягая слух и вглядываясь во мрак.

Ответа не последовало. В одном углу сарайчика валялись дрова, в другом рядом с кувшином и недоеденным караваем громоздилось что-то забросанное тряпьем.

– Госпожа! – окликнул Катон. – Госпожа Помпония!

Ни звука, ни движения, ни малейшего признака жизни.

Держа наготове меч, юноша медленно приблизился к груде. Желудок его болезненно сжался. О, они все-таки опоздали! Острием клинка оптион подцепил верхний слой тряпок и откинул в сторону. Взору открылась стопка шерстяных плащей и мехов. Никаких тел, никаких окровавленных трупов. Катон растерянно вытаращил глаза, но потом кивнул.

– Это ловушка, командир, – глухо произнес он. – Близких командующего здесь не было и в помине. Должно быть, друиды догадывались о том, что пленников попытаются вызволить, и постарались сбить тех, кто решится на это, со следа. Отвлечь их от того места, где содержатся узники. С этой целью и был пущен слух о том, что заложников спрятали в этом поселке. Слух дошел до Празутага, и мы оказались здесь. Они нас заманили.

– А мы на это купились! – прорычал Макрон, чье недавнее облегчение от того, что семья генерала цела, быстро сменилось ледяным ужасом. – Нам надо убираться отсюда!

– А как быть с остальными?

– Подадим им сигнал, как только переправимся через реку.

– А вдруг дуротриги найдут трупы своих сотоварищей раньше?

– Тогда будет совсем уж хреново.

Макрон вытолкал Катона из кладовой, захлопнул дверь и торопливо вернул на место задвижку. Пригибаясь, они обогнули пристройку и скатились к реке. Катон выловил в прибрежных тростниках свой бурдюк и вступил в воду, стиснув зубы, но даже не пикнув, когда она ледяным обручем стиснула его голую грудь. Потом он поплыл, дрыгая со всей мочи ногами в отчаянном стремлении не отставать от центуриона. Обратная переправа, казалось, заняла больше времени. Катон опасливо напрягал слух, ожидая первых криков тревоги, но, к счастью, единственным, что он слышал, были оживленные возгласы, доносившиеся от ворот. Наконец, совершенно окоченевший, он следом за Макроном вполз в камыши на другой стороне речки.

Спустя несколько мгновений они уже сидели возле своего снаряжения и одежды, зябко дрожа и кутаясь в толстые шерстяные плащи. Макрон повернулся к поселку. Празутаг и очередной его противник неуклюже раскачивались, громко пыхтя и силясь опрокинуть соперника. В стороне от них и толпы, на подъеме к валу стояла с лошадьми Боадика.

– Вон она. Подавай сигнал! – приказал Макрон. – Чем быстрее, тем лучше.

Катон схватил ветвь остролиста и вскинул ее над вершиной холма.

– Она видит знак, командир?

– Откуда мне знать… О, дерьмо! Нет! Только не это!

– Что стряслось, командир?

– Кого-то несет к загородке. К дому вождя.

Но замеченная Макроном фигура миновала, не удостоив и взглядом, большое строение, а потом, пройдя мимо столбов и шестов ристалища, свернула к лачугам, где пропала из виду. С глубоким вздохом облегчения Макрон снова перевел глаза на ворота. Боадика, словно бы всецело поглощенная схваткой, стояла на месте. Когда Празутаг припечатал дуротрига к земле, она никак не отреагировала на это, но потом вдруг торопливо накинула на голову капюшон своего коричневого плаща.

– Она увидела твою ветку! Кончай с этим делом!

Катон мигом опустил ветвь и присоединился к центуриону. Празутаг стоял, горделиво выпрямившись, явно готовый схватиться со следующим смельчаком. Даже издалека было заметно, что его так и распирает от чванства. Когда Боадика подошла к великану и протянула ему тунику и плащ, толпа сердито взревела. Вождь воинов, выделявшийся черным султаном на шлеме, выступил вперед и что-то сказал. Празутаг покачал головой и протянул руку за кошельком, обещанным ему за победу. Вождь ответил гневным восклицанием и сбросил плащ, лично бросая вызов гиганту.

– Не смей, придурок! – прошипел Макрон.

– Командир!

Катон указал на деревню. Воин, которого Макрон уже видел, снова выбрался из мешанины лачуг и, держа на весу покачивающийся кошель, скорым шагом шел к воротам. Однако, не дойдя до них, он вдруг остановился, оглянулся на дом вождя и что-то крикнул. Не дождавшись ответа, воин повторил оклик, потом потоптался, колеблясь, на месте и наконец зашагал к сарайчику, привязывая на ходу кошель к поясу.

Взгляд Макрона вернулся к главным воротам поселка, где Празутаг все еще стоял, заносчиво вскинув голову и всем своим видом показывая, что он обдумывает брошенный ему вызов. Макрон нетерпеливо стукнул кулаком по ладони.

– Пора убираться, – пробормотал еле слышно Катон.

Празутаг наконец отступил и облачился в тунику. Толпа разразилась презрительными криками. Вождь повернулся к своим людям и торжествующе потряс кулаками над головой, видимо втайне радуясь тому, что противник отказался от схватки. Тем временем подошедший к сарайчику воин отодвинул засов и вошел внутрь. Спустя мгновение он вылетел из темницы и как ошпаренный помчался к воротам, вопя во всю мощь своих легких.

– Празутаг, пошевеливайся, проклятый ублюдок! – прорычал Макрон.

Икенский воин вспрыгнул на спину коня, повод которого сжимала в руке уже устроившаяся в седле Боадика, и они вдвоем, осыпаемые насмешками, выехали за пределы поселка, стараясь не очень-то поторапливаться, чтобы не вызывать подозрений. Они проехали шагов пятьдесят, когда воин-дуротриг на бегу врезался в толпу и торопливо протолкался к вождю, а тот, его выслушав, принялся отдавать приказания. Гомон толпы мигом стих. Люди поспешили в поселок. Вождь было двинулся следом, но вдруг остановился, резко развернулся и указал на удалявшихся Боадику и Празутага. Что бы при этом он ни прокричал, икены сумели услышать его и понять, а потому разом ударили пятками в бока своих скакунов и галопом понеслись к лесу.

Глава 25

– Нас наверняка кто-то выдал! – рявкнул Макрон. – Я считаю, что это не просто ловушка. Ее нам подстроили не случайно. И если язык распустил наш приятель, – центурион ткнул пальцем в сторону сидевшего на поваленном дереве и жевавшего кусок вяленой говядины Празутага, – то я на завтрак сожру его яйца.

– Переведи! – добавил он, обращаясь к Боадике.

Та устало и раздраженно поморщилась:

– Скажи ему сам. Ты что, и впрямь хочешь драться? С ним?

– Драться?

Празутаг отложил говядину в сторону, и его правая рука легла на рукоять меча.

– Будем драться, римлянин, да?

– О, вот уж радость так радость! Никак даже твой убогий умишко озарило прозрение и ты стал постигать нашу речь?

– Ты хочешь драться? – спросил Празутаг.

Макрон ненадолго задумался, потом покачал головой:

– С этим можно и подождать.

– Подозревать Празутага нет смысла, – заявил Катон. – Он в такой же опасности, как и все мы. Если кто-то и сообщил о нас друидам, то наверняка кто-нибудь другой. Хотя бы тот хуторянин. Как его? Веллокат?

– Вполне возможно, – признал Макрон. – Скользкий подонок. Так и мел перед нами хвостом. Но не это главное: дальше-то что нам делать? Врагам известно, кто мы и кого ищем. Они теперь будут настороже. Куда бы мы ни направились, наш тупица уже не сможет соваться в деревни с расспросами: его тут же схватят. Я бы сказал, что даже шансов отыскать пленных у нас практически не осталось, а уж о возможности их вызволить нечего и говорить.

Катон не мог с этим не согласиться. Рациональная часть сознания юноши и сама криком кричала о том, что им следует бросить безнадежную затею и вернуться во Второй легион. В конце концов, у Веспасиана достанет ума понять, что они сделали все возможное перед тем, как признать свое поражение. Продолжать поиски, зная, что за ними охотятся дуротриги, было бы настоящим безумием. В сложившейся ситуации даже попытка добраться до земель атребатов уже таила в себе немало опасностей, но тут щепетильный и желавший оставаться до конца честным в своих рассуждениях Катон заодно попытался представить, какой опасности подвергается сейчас семья командующего, и ужаснулся. Нарисованная услужливым, но на беду слишком живым и ярким воображением картина его потрясла. Юношу словно бы физически придавил к земле гнет безысходности, порождаемой неотвратимостью близящегося обряда. Страх сгореть заживо в плетеной пылающей кукле – вот что каждодневно ощущает теперь бедная женщина, глядя на своих злосчастных детишек. Катон никогда не видел генеральского сына, но тот почему-то представлялся ему похожим на светловолосого малыша, валявшегося поверх горы трупов в колодце.

Нет! Этого нельзя допустить. Нельзя повернуть назад, нельзя обречь себя на дальнейшее существование с неотступными мыслями, что ты ничего не предпринял, чтобы спасти от жуткой смерти ни в чем не повинных детей. Подобная жизнь вскоре бы превратилась в кошмар. Дело обстояло лишь так, и никак иначе. Придя к этому выводу, Катон принял решение, хотя прекрасно осознавал, что излишняя сентиментальность губительна, как и путь, избранный не по здравому размышлению, а лишь повинуясь порыву. Эти соображения не имели значения. Он руководствовался инстинктом, не подвластным никакому логическому анализу.

Молодой оптион поглядел на центуриона:

– Ты, значит, считаешь, что нам нужно двигать назад, командир?

– В этом, по крайней мере, есть смысл. А ты как думаешь, Боадика? Ты и твой жених?

Икен и икенка обменялись несколькими короткими фразами. Празутаг не выказал к обсуждаемому вопросу ни малейшего интереса. Какое-то мнение на этот счет, похоже, имелось у одной Боадики, которая в чем-то убеждала гиганта. Но кончилось тем, что она отступилась и опустила глаза, уставясь на собственные колени.

– Ну? Что думает наш недоделанный черный жрец?

– Его в любом случае это мало волнует. Речь идет о спасении римлян, и ему не так уж важно, будут они жить или нет. Если ты решишь бросить их на сожжение, дело твое. Он говорит, это интересное испытание мужества.

– Испытание мужества?

Макрон холодно воззрился на икенского воина:

– В отличие от вас, нецивилизованных простаков, мы, римляне, способны принимать пусть и неприятные, но правильные решения, а не бросаться тупо вперед – на верную смерть. Посмотри, к чему за прошедшие годы привел вас, кельтов, ваш дурацкий героизм. Короче, мы сделали здесь все, что могли. Сейчас мы немного отдохнем, а как только стемнеет, потопаем потихоньку обратно.

Макрон повернулся к Катону, но тот не ответил на его взгляд. Вид у оптиона был отсутствующий.

– Эй, паренек, что с тобой?

– Командир?

Катон встрепенулся, словно выйдя из транса, и Макрон вдруг припомнил, что в последние дни им доводилось отдыхать лишь урывками. Должно быть, юнец задремал.

– Я тут прикинул, что да как, и подумал…

Макрон ощутил, как на него наваливается тяжкое бремя уныния. Даже обдумывая что-либо пустячное, Катон имел обыкновение до невероятности усложнять свои мысли, ставя в тупик всех имевших с ним дело нормальных людей. Ну почему, почему бы этому умнику раз и навсегда не уразуметь, что мир сработан весьма незатейливо и напрягать в нем ничто никого не должно?

– Что ты подумал? Только говори прямо.

– Я подумал, что ты прав, командир. Мы должны поскорее убраться отсюда. Нам нет резона бессмысленно рисковать.

– Нет. Абсолютно.

– И генерал, несомненно, согласится с тобой. А согласившись, конечно же, позаботится и о том, чтобы никто не посмел упрекнуть тебя в… как бы это сказать? В утрате моральной стойкости – вот как!

– В утрате… чего?

Судя по всему, заключительная часть фразы не пришлась Макрону по вкусу. Слышалось в ней какое-то неармейское пустозвонство. А Макрон относился к тем людям, для которых разговоры о чем-то «моральном» сродни зубной боли, и потому с досадой поморщился:

– Послушай, сынок, нельзя ли без этих мудреных вывертов? Попробуй еще раз выложить, что у тебя на уме, только ясно и просто. Ты ведь хочешь сказать, что в легионе, когда мы вернемся, могут подумать, будто мы струсили?

– Разумеется, могут. Но это ведь не большая беда. Главное, генерал поймет, что разоблачение напрочь лишило нас возможности что-либо сделать для его близких и что только поэтому мы решились уйти, оставив их в лапах друидов и тем самым обрекая на неминуемую и ужасную смерть. Разве мы виноваты, что у нас не было выбора? Нет. Вот и Плавт сделает тот же вывод. А за ним со временем и остальные поймут, в чем суть дела. Я прав, командир?

Хмыкнув, Макрон медленно кивнул и потер лоб костяшками пальцев, пытаясь сосредоточиться. Ну и наворотил этот парень! Как тут во всем разобраться?

– Отправимся налегке, командир? – продолжал воодушевленно Катон. – И помчимся как птицы. Бросим здесь все, что нам не понадобится. Все, что может помешать нам скакать.

– Никто никуда скакать не собирается.

– О, прошу прощения, командир. Наверное, я неправильно выразился. Скакать – это вроде бы бегство. Вот возвращение – дело другое. Я имел в виду – возвращаться.

– Вот как? Похвально. Но можешь не утруждаться. А ну, оставь поклажу в покое!

– Командир?

– Я сказал, не трожь поклажу. Мы никуда не возвращаемся. По крайней мере, пока. Пока не полазим тут еще малость.

– Но ты ведь сказал…

– Заткнись! Тогда я просто сказал, а теперь принимаю решение. Мы продолжаем поиски. У кого-нибудь есть возражения?

Макрон повернулся к иноплеменникам и вызывающе, на тот случай, если тем вздумается с ним спорить, вздернул подбородок. Боадика, пряча ухмылку, смолчала. Празутаг, как обычно, все понял не так и энергично закивал:

– Будем драться, римлянин, да?

– Нет. Не сейчас! – рявкнул Макрон. – Вот выпадет ничем не занятая минутка, тогда с удовольствием, а до той поры спрячь свой гонор. Договорились? Боадика, переведи: я хочу быть уверен, что он все понял правильно.

Празутаг был явно разочарован, но природное добродушие быстро взяло в нем верх над досадой. Он протянул свою лапищу и наградил Макрона мощным шлепком по плечу.

– Ха! Ты хороший человек, римлянин. Будем друзья… может быть.

– Я бы на это многого не поставил, – пробормотал Макрон, одновременно пуская в ход самую сладкую из улыбок, какая только могла нарисоваться на его покрытой шрамами суровой физиономии. – Но так или иначе, давайте решать, что нам делать дальше.

Катон прокашлялся:

– Командир, мне кажется, у друидов должно быть какое-то тайное капище, известное лишь посвященным.

– Ну? И что из того?

– Да то, что стоило бы нажать в этом смысле на Празутага. В конце концов, он когда-то ходил тут в учениках. Почему бы тебе не спросить его, нет ли у черных друидов святилища, надежно укрытого от прочих жрецов и островитян? Если заложников где-то и прячут, то, скорей всего, там.

– Ты прав, – согласился Макрон, задумчиво взглянув на икена. – Сдается мне, наш приятель кое-что от нас утаивает. Спроси его, Боадика.

Та повернулась к своему сородичу и перевела вопрос. Гигант мигом переменился в лице и затряс головой:

– Нет!

– Кто-то у нас, я гляжу, забеспокоился. А в чем дело?

– Он говорит, такого святилища нет.

– Он лжет. Причем неумело – врать твой кузен не мастак. Так ему и скажи. Мне нужна правда. Здесь и сейчас.

Празутаг снова покачал головой и хотел было отвернуться, но центурион железной хваткой вцепился в его запястье.

– Кончай с этим дерьмом! Говори.

Пару мгновений мужчины смотрели друг на друга. Лица обоих были суровы и неуступчивы. Наконец Празутаг кивнул и заговорил: в его тихом голосе звучали и боязнь, и решимость.

– У друидов есть одна роща, – стала переводить Боадика. – Некоторое время Празутаг как ученик провел там, но не прошел и первого круга обрядов. Черные жрецы называют ее Рощей Священного Полумесяца. Это то самое место, где однажды должен восстать и восторжествовать над всем миром Круак. Пришествие бога, несущего ночь, может случиться когда угодно. До той же поры его дух, как черная тень, будет витать над каждым камнем, листом и травинкой глухих лесных дебрей, куда не дано пробраться никому из непосвященных. Его холодное дыхание заполняет всю чащу. Празутаг предупреждает, что Круак мигом ощутит ваше присутствие, а врагам и их пособникам нечего от него ждать пощады! Снисходительность не присуща ему!

– Знаешь, я повидал на своем веку достаточно и пришел к выводу, что ежели человеку и стоит чего-то бояться, так это только таких же смертных, как он, – заявил Макрон. – А коли твой хваленый родич струхнул, то пусть так и скажет.

Проигнорировав последнее замечание, Боадика продолжила:

– Он говорит, что роща находится на острове посреди большого болота. В двух днях пути отсюда верхом. К ней ведет узкая длинная дамба, однако она хорошо охраняется. Этой дорогой туда не попасть.

– Но ведь, наверное, Празутаг знает и другой путь? – нетерпеливо спросил Катон.

– Да, Празутаг его знает.

Боадика бросила быстрый взгляд на кузена, и тот кивнул, разрешая ей говорить.

– Он сам отыскал и проложил эту тропку, чтобы навещать дочь дуротрига, бывшего тогда у друидов начальником стражи. В конце концов девушка понесла, и, как только друиды прознали, что их ученик нарушил обет целомудрия, Празутага изгнали из братства.

Макрон покатился со смеху, заставив всех остальных дернуться и беспокойно завертеть головами, но кругом было тихо.

– О боги! – Макрон закатил глаза, потом подмигнул Празутагу. – Стало быть, ты не смог противиться зову своего естества, вот оно, значит, как! А эти придурки за пустяковую шалость вышибли тебя вон. Знаешь ли, мне сдается, что мы все же поладим.

– Эта тропа, – произнес, склонившись к Боадике, Катон. – О ней кто-нибудь еще знает?

– Празутаг думает, что нет. Тропа идет под водой через череду мелей и заканчивается в прибрежных зарослях острова, неподалеку от рощи. Он пометил ее вехами, но вбил их так редко, что те теряются среди коряг. Чужой глаз ничего не углядит.

– А сам-то он углядит их?

– Празутаг думает, что да.

– Меня это не обнадеживает, – заметил Макрон.

– Может быть, ты и прав, командир, но это единственный шанс туда пробраться, – сказал Катон. – Или мы его используем, или ничего не добьемся.

Макрон помолчал, глядя на своего оптиона, потом заключил:

– Славный ты малый, Катон. Всегда найдешь чем приободрить человека.

Глава 26

– Твои приятели нашли подходящее местечко, чтобы спрятаться от всего мира, – пробормотал Макрон, всматриваясь в хмурую серую даль.

Празутаг, стоявший рядом с ним, хмыкнул и скосил глаз в сторону Боадики, которая быстрым шепотом перевела ему слова центуриона.

– Да! – энергично подтвердил Празутаг. – Хорошее место для друидов. Плохое для римлян.

– Очень может быть, – не стал спорить Макрон, – но мы все равно собираемся там побывать. А ты, паренек, – он повернулся к Катону, – что думаешь об их логове?

Катон сквозь ветви осмотрел окрестности. Наблюдатели находились на небольшой возвышенности и через широкую полосу коричневатой воды смотрели на большой остров. Отчасти он был естественным, отчасти насыпным, с укрепленными бревнами берегами. Там, где заканчивалась цепочка глубоко вбитых в болотистое дно свай, к воде подступали густые заросли ивняка. Под кронами высящихся над кустарником ясеней был виден лишь высокий забор.

Справа от маленького отряда к острову через озеро шла длинная неширокая дамба. Она упиралась в высокие крепкие ворота, очевидно перекрывавшие путь к тайной роще.

– Расположение очень удачное, командир. Дамба достаточно протяженная, чтобы защитники острова могли не бояться обстрела из луков или пращей, и достаточно узкая, чтобы штурмующих сдерживали по фронту два-три человека. Даже против обученных воинов друиды могут тут продержаться не один день, может быть, даже не один месяц.

– Толковая оценка, – одобрительно кивнул Макрон. – За год с небольшим ты многому научился. А что бы ты присоветовал атакующей армии, причем малочисленной, такой как у нас?

– Штурм главного входа в любом случае отпадает, раз им известно, кто такой Празутаг. Только взглянув на него, они сразу поднимут тревогу. Похоже, командир, нам не из чего выбирать. Придется рискнуть и пойти по болоту.

Макрон окинул взглядом темную озерную гладь, отделявшую их от прибежища черных жрецов. Там, где они стояли, и берега-то настоящего, в сущности, не было: густая поросль низких корявых деревьев и камыша возвышалась над темным торфяником, уходя прямо в воду. Если их заметят при переходе через эту топь, спасения не будет. Он невольно опять спросил себя: почему икен так уверен, что найдет в темноте тайный брод? Но думай не думай, а Празутаг поклялся всеми богами своего племени, что благополучно выведет римлян на остров. И им не оставалось ничего другого, кроме как положиться на этого дикаря.

– Отправимся, как стемнеет, – решил Макрон. – Втроем. Женщина остается.

– Что? – сердито вскинулась Боадика.

– Тихо! – шикнул Макрон, кивком указывая на остров. – Если мы найдем близких командующего, но сами не сумеем вернуться, кто-то же должен поскакать в легион и сообщить о случившемся.

– И каким же образом ты дашь мне знать о провале?

– Криком.

– А я услышу его?

– Плох тот центурион, у которого не луженая глотка, – ухмыльнулся Макрон. – Уж если я крикну, ты, будь спокойна, услышишь.

– Это уж точно, – пробормотал Катон.

– Но почему я? Оставь здесь оптиона. Тебе ведь нужна переводчица.

– Особой надобности в болтовне там не будет. Кроме того, мы с Празутагом кое-как понимаем друг друга. Он ведь по-нашему говорит, хотя не бойко и слов знает мало. Но ежели толковать по-простому, без затей, то он поймет меня, и я его тоже. Так или нет, дуболом?

Празутаг тряхнул космами.

– То-то. А ты, милая, держи ухо востро. Если кто из нас выкрикнет твое имя – это для тебя будет сигнал. Значит, мы их нашли. Не мешкай тогда ни мгновения. Беги к лошадям, бери одну и скачи как ветер. Доложишь обо всем Веспасиану.

– А что будет с вами? – спросила Боадика.

– Если кто-то из нас закричит, то, скорее всего, этот крик его будет последним.

Макрон поднял руку и мягко положил ее девушке на плечо:

– Тебе все понятно?

– Да.

– Ну раз так, то для ожидания это место подходит не хуже любого другого. В сумерках мы разденемся до туник и с одними мечами отправимся за Празутагом на остров.

– И наверное, просто для разнообразия, – тихо проворчал Макрон, – мы еще и по яйца в студеной воде.

Отвратительный запах, поднимавшийся от растревоженной болотной жижи, был таким сильным, что Катон с трудом подавлял тошноту.

Ничего более гадкого ему вдыхать ранее не доводилось. Так не воняло даже в дубильне под стенами Рима, которую он как-то посетил вместе с отцом. Здоровенные кожемяки глупо заржали, когда мальца в чистенькой придворной тунике вывернуло в бадью с овечьими потрохами.

Здесь, в зарослях, едкий запах гниющих растений смешивался со зловонием человеческих нечистот и смрадом разлагавшейся плоти. Катон прикрыл нос ладонью и сглотнул подступающий к горлу ком. Хорошо еще, что тьма скрывала всю дрянь, которую годами натаскивали сюда течения и ветра.

Впереди, за широким торсом Макрона, темнела гороподобная спина Празутага, прокладывавшего дорогу сквозь заросли. Стебли и ветви негромко шуршали по мере того, как бритт медленно перемещался от одной вехи к другой. Большая часть их была на местах, и Празутаг лишь единожды сбился с тропы, неожиданно вскрикнув и провалившись в подводную яму. Все трое застыли, ожидая, что на острове поднимут тревогу, но оттуда не донеслось ни звука. Когда вода успокоилась, Празутаг осторожно выбрался на мелкое место и, покосившись на центуриона, криво ухмыльнулся.

– Давно здесь не был, – шепотом сообщил он.

– Ну и на здоровье, – тихо отозвался Макрон. – А теперь лучше закрой рот и сосредоточься на деле.

Бритт непонимающе хмыкнул.

– Давай вперед!

– Ладно!

Наконец они выбрались к чистой воде, и Празутаг остановился. Остров по-прежнему казался очень далеким, однако Катон заметил, что на этом участке камыш был самым густым, и понял, почему Празутаг избрал для скрытного передвижения именно эту дорогу. Дальше из озера ничего не торчало – ни вех, ни коряг, какие могли подсказать, куда следует направляться, но великан, то и дело меняя позицию, смотрел не на топь, а на темневшую за ней сушу. Катон тоже поднял глаза и сумел разглядеть два голых, мертвых, близко стоящих сосновых ствола, возвышавшихся там над кронами прочих деревьев. Под определенным углом эти стволы сливались для наблюдателя воедино, и юноша понял, что как раз этот эффект и служил икену ориентиром. Через секунду Празутаг сместился влево и подал остальным знак сделать то же.

Медленно продвигаясь в мягко вихрящейся вокруг коленей воде, маленький отряд побрел к сгустившимся теням, обозначавшим остров друидов.

Когда они оставили камыши позади, вонь ослабла. Катон позволил себе сделать несколько глубоких вздохов. Дно под ногами было странно податливым и проседало, лишь иногда нога опиралась на твердую ветку. Оптион даже про себя подивился, как Празутагу вообще удалось соорудить эту невидимую тропу, но потом он решил, что она образовалась сама из осадка и топляков, а бритт лишь случайно нашарил ее и нашел ей хорошее применение. Эта мысль вызвала у Катона улыбку. Да, применение и впрямь неплохое. Правда, за него хитреца исключили из сообщества Темной Луны.

Мысль о друидах резко вернула его к настоящему. Мрачная тень острова все росла, заслоняя слабо светящееся ночное небо. Казалось, будто остров не стоит, где стоял, а словно плывет навстречу незваным гостям по волнам густеющего над топью тумана. Это производило зловещее впечатление, и Катон мигом припомнил, как искажалось лицо Празутага при разговорах о тайном прибежище черных жрецов. Ужас стоял в глазах великана, а ведь такого отважного воина нелегко запугать. Практически невозможно. Чем же тогда так страшат его эти места? Богатое воображение юноши тут же принялось строить предположения, от которых по спине его сверху вниз пополз ледяной холодок. Оптион поежился и мысленно выругал себя за всколыхнувшиеся в нем суеверные бредни, но в молчаливом скольжении по темной воде его обостренный слух продолжал ловить каждый звук. Только немалым усилием воли ему удалось убедить себя, что тени, колеблющиеся в отдалении, отбрасывают не кошмарные демоны, охраняющие священную рощу, а просто обыкновенные заросли ивняка.

Они уже настолько приблизились к берегу, что самые длинные ветви деревьев нависали над ними. Поглядев сквозь них вверх, за пеленою тумана Катон уловил блеск холодных немигающих звезд. Повернувшись, он бросил взгляд назад, туда, где была Боадика, и вдруг подумал, увидятся ли они с ней еще хоть раз. И неожиданно поймал себя на том, что ему этого очень хочется. Чувство было столь сильным, что юноша замер на месте.

Он вздрогнул, когда Макрон схватил его за руку, и с плеском отпрянул.

– Тихо! – шикнул Макрон. – Или ты хочешь, чтобы каждый друид узнал о нашем прибытии?

– Виноват, командир.

Макрон поглядел на Празутага. Тот тоже остановился и что-то под нос бормотал. Слова были непонятными, но напевными и вовсе не походили на обычную речь. Макрон догадался, что икен молится или творит заклинание. Когда бритт умолк, центурион мягко коснулся его плеча.

– Двигаем дальше, парень.

Какое-то время Празутаг смотрел на него, молчаливый и неподвижный, как камень, а потом тяжело кивнул и снова побрел вперед. К берегу, укрепленному длинным плетнем, чьи деревянные колья вздымались на пару локтей над водой. С плеском, казавшимся пугающе громким, они выкарабкались на сушу. Празутаг встревоженно вгляделся в черноту леса, уверенный, что их кто-нибудь да услышал, но ничего там не обнаружил, кроме легкого шевеления веток. Где-то с минуту все трое стояли. Катон, дрожа от холода, ждал, когда Празутаг даст знак продолжить путь. Какое-то время они крались вдоль берега, пока не добрались до уходившей в чащу тропы. Юноше вдруг показалось, будто его обдало холодом, хотя над озером царил полный штиль.

– Туда? – спросил шепотом Макрон.

– Да! Идем, но… ш-ш-ш!

По мере углубления в лес вокруг маленького отряда все плотнее смыкалась чернильная тьма, и чудилось, будто сам воздух делается гуще и холоднее.

Катон считал каждый свой шаг, стараясь запомнить все повороты, чтобы сохранить в голове мысленную карту маршрута. Когда его счет дошел до сотни, деревья расступились и кромешную тьму разбавило слабое свечение звезд. Внезапно тропа уперлась в сплошной частокол с дверцей, закрытой на задвижку. Запор можно было отодвинуть, потянув за привязанную к нему веревку. Празутаг напряженно прислушался, но в глубине острова царила такая же гнетущая тишина. Единственным звуком, который слышал Катон, не считая биения своего сердца, было отдаленное уханье болотной выпи. Празутаг осторожно потянул за веревку. Заскрипела задвижка, и великан, толкнув дверь, исчез в темноте. Римляне разом сошли с тропы и присели. Спустя мгновение икен высунулся из проема и поманил их за собой.

Позади частокола они обнаружили обширный участок голой твердой земли, окруженный крытыми соломой лачугами. В центре его темнела большая круглая хижина, перед которой на возвышении, наподобие подиума, стояло похожее на трон кресло, чью высокую спинку венчали раскидистые оленьи рога. Самые громадные и устрашающие из всех, что Катон когда-либо видел. Возле подиума виднелась громоздкая решетчатая жаровня с едва тлевшими, но еще испускавшими слабое оранжевое свечение и легкий дымок угольками.

Ничто не двигалось, ни один из факелов, вставленных в железные скобы, не горел. Нигде не ощущалось никаких признаков жизни, как, впрочем, и чего-либо угрожающего незваным гостям, не считая зловещих теней, прячущихся за строениями и частоколом. Римляне медленно подошли к ближней лачуге и заглянули внутрь. Там царила кромешная тьма, и Макрон тихо выругался.

– Так дело не пойдет, нам нужен какой-то свет, – прошептал он.

– Командир, это сумасшествие! – прошипел в ответ Катон. – Нас же сразу увидят.

– Кто? Здесь никого нет. По меньшей мере уже несколько часов… ты взгляни на огонь.

– Но куда же они подевались?

– Спроси его.

Макрон ткнул большим пальцем в сторону Празутага.

– Друидов нет. Все ушли, – ответил тот, уловив суть вопроса.

– Ну а раз так, то я позволю себе зажечь огонь, – заявил Макрон. – Мы должны убедиться в том, что здесь и впрямь пусто.

Он выдернул из ближайшей скобы факел и ткнул им в тлеющие уголья. С шипением, рассыпая сверкающие искры, тот занялся. Держа его перед собой, Макрон нырнул внутрь лачуги. Дрожащее пламя осветило каморку с несколькими небрежно застеленными кроватями и алтарем, перед которым лежали две небольшие арфы. Деревянные тарелки и глиняные миски были составлены одна в одну и опущены в бадью с водой.

– Ни очага, ни жаровни – на чем же они готовят? – удивился Катон.

– Никто не готовит, – сказал Празутаг. – Еду приносят. Из поселений.

– Вот это жизнь, ни забот, ни хлопот! – Катон покачал головой. – Неплохо устроились эти друиды.

– Вот что, ребята, – щелкнул пальцами Макрон, – когда кончите толковать об удобствах, может быть, у вас найдется время осмотреть некоторые домишки? Поглядеть, нет ли где каких знаков, оставленных супругой командующего.

Они пошли от лачуги к лачуге, но находили в них лишь скудные пожитки туземцев. Нигде не было никаких следов пленников.

– Надо зайти в самую большую хибару, – предложил Катон. – Думаю, это дом главаря.

– Толковая мысль, – поддержал его Макрон.

– Нет!

Римляне повернулись к Празутагу, чье лицо было искажено гримасой страха. Икен умоляюще помотал головой:

– Не пойду!

– Дело твое, Катон! – пожал плечами Макрон.

Вход в хижину, так же как и сама она, выглядел весьма мрачно. Верхняя балка над дверным полотном была украшена резными изображениями оскаленных чудовищ, пожиравших вопящих от боли и ужаса мужчин и женщин. Картина производила столь сильное впечатление, что даже Макрон замешкался на пороге, поднял повыше факел и, присмотревшись, покачал головой:

– Ну и страшилища!

– Думаю, тут показано, командир, какая участь ждет человечество, когда Круак восстанет и заявит о своих правах.

Макрон, вскинув брови, повернулся к Катону:

– Восстанет, говоришь? Ежели так оно и случится, не хотелось бы мне повстречаться с ним вечерком в закоулке.

– И мне, командир.

Дверной проем был завешен тяжелыми звериными шкурами, надежно защищавшими все, что за ними таилось, от постороннего взгляда. Макрон, сдвинув завесу локтем свободной руки, шагнул в обиталище верховного жреца и присвистнул:

– Вот это контраст!

Катон, оглядев просторное помещение, только кивнул. Там и впрямь было чему подивиться. Бо́льшую часть пола застилали меха, с одной стороны уходя под широкие, обитые толстым войлоком ложа, с другой – под обставленный резными высокими стульями огромный дубовый стол, так и не прибранный после трапезы, что была, видимо, внезапно прервана, о чем свидетельствовали ряды глубоких деревянных тарелок, наполовину наполненных кусками мяса, торчавшими из застывшего жира. Возле каждой тарелки лежали ломти хлеба с сыром, а на золотых, затейливо и отменно сработанных кельтскими мастерами подставках красовались рога для питья.

– Что до удобств, то заправилы черных жрецов и впрямь живут очень неплохо, – усмехнулся Макрон. – Неудивительно, что они не жалуют любопытных. Однако что же заставило их в такой спешке прервать свое пиршество?

– Командир! – воскликнул Катон, указывая на дальнюю часть помещения, где на голой земле стояла невысокая деревянная клетка с распахнутой дверцей.

Они поспешили туда, но внутри небольшого узилища ничего не было, кроме чем-то прикрытого ночного горшка.

Катон пригнулся, заглянул внутрь и понял, что горшок прикрыт куском ткани.

– Сомневаюсь, что их прятали здесь, – сказал Макрон.

– Погоди, командир.

Катон схватил тряпицу и поднял повыше, чтобы рассмотреть ее в свете факела. То был гладкий мягкий лоскут с шитьем по кайме и сильно испачканный посередине.

– Вонь не пошла? – спросил, морщась, Макрон. – Положи эту дрянь обратно.

– Командир, но ведь это вовсе не дрянь, а то, что мы ищем. – Катон протянул центуриону лоскут. – Это шелк. Римской работы и даже с эмблемой…

Макрон воззрился на искусно вышитую слоновью голову – родовой знак Плавтов.

– Точно! Заложники где-то тут! Или были тут. Но где же тогда их искать?

– Должно быть, их увели с собой друиды.

– Возможно. Но это нужно проверить. Обыщем здесь все. Может, наткнемся на другие следы или поймем, что с ними случилось.

Когда римляне вышли из хижины, Празутаг облегченно вздохнул, радуясь, что он опять не один. Макрон показал ему кусок шелка.

– Они были там.

– Да! Теперь мы уходим?

– Нет! Мы продолжим обыскивать остров. Есть здесь место, куда их могли перепрятать?

Празутаг непонимающе потряс головой. Макрон повторил то, что сказал, но с расстановкой, употребляя короткие фразы:

– Мы искать дальше. Другое место. Дошло?

Празутаг, кажется, понял и указал на тропу, уходящую под сень деревьев прямо от подиума с рогатым креслом.

– Там… может быть.

– Что там?

Великан не ответил, продолжая таращиться на тропу, и Макрон вдруг заметил, что икена бьет дрожь.

– Что там? – переспросил центурион, потрепав воина по плечу.

Празутаг оторвал-таки взгляд от ночной тьмы и обернулся. В глазах его опять стоял ужас.

– Круак.

– Круак? Ваш темный бог? Да ты, часом, не спятил?

– Круак! – упорствовал Празутаг. – Священная роща. Круак там хозяин!

– Ну вот все и разъяснилось, – ухмыльнулся Макрон. – Ну что ж, пошли. Не дрейфь, храбрец, пойдем поглядим, на кого он похож, ваш Круак.

– Командир, – подал голос Катон, – а разумно ли это? Нужное нам свидетельство мы уже обнаружили. Где бы ни находились заложники, на острове их в любом случае нет. Лучше бы нам поспешить прочь отсюда, пока нас не обнаружили.

– Нет! – отрезал Макрон. – Сперва осмотрим рощу. И хватит болтать. Давай двигай.

Маленький отряд, возглавляемый центурионом, пересек небольшую прогалину и углубился в ночную темень. Свет факела выхватывал из нее огромные суковатые ветви дубов.

– Далеко эта роща? – спросил Макрон.

– Близко, – шепнул в ответ Празутаг, стараясь держаться в пределах бегущего по земле оранжевого пятна.

Вокруг высились вековые стволы, но лес молчал. Ни совы, ни другие ночные твари не давали в нем знать о себе, словно на всю округу были наложены какие-то чары. Затем Катон снова учуял смрад разложения, и с каждым шагом сладковатый запах смерти и гнили делался все сильней.

– Это еще что?

Макрон резко остановился.

– Командир?

– Тихо! Слушай!

Все трое замерли и напрягли слух, стараясь уловить за шипением и потрескиванием факела любой звук. Через миг Катон понял, что насторожило Макрона, – это был едва слышный стон, то усиливавшийся, то опять затихавший. Потом в ночи раздалось бормотание, однако такое слабое, что слов было не разобрать.

– Мечи наголо! – тихо приказал Макрон, и все трое вынули клинки из ножен.

Макрон, крадучись, продолжил путь, его спутники двинулись следом, настороженно вслушиваясь в невнятное бормотание. Тропа пред ними начала расширяться, и вскоре впереди замаячила вертикально вбитая в почву жердина, увенчанная каким-то комом. Подойдя ближе, они в свете факела увидали, что кол сверху донизу залит кровью, а на него насажена мертвая голова.

– Дерьмо! – проворчал центурион. – Ну и дрянные же обычаи у этих кельтов!

Кольев становилось все больше, торчавшие на них головы пребывали в разных стадиях разложения. Обращенные к тропе лицами, они словно бы провожали троих вторгшихся в священную рощу людей взглядами, и Катону вновь показалось, что ночной воздух сделался холодней. Он совсем было собрался высказаться на сей счет вслух, чтобы разогнать страх, когда царящую вокруг тишину разорвал стон погромче. Он донесся откуда-то из-за дрожащей лужицы света, проливаемого факелом, и был наполнен такой жуткой болью, что кровь стыла в жилах.

– Уходим! – прошептал Празутаг. – Это Круак!

– Ерунда! – отозвался Макрон. – Боги таких звуков не издают. Пойдем, придурок! Нашел чего бояться!

Центурион чуть ли не силой потащил бритта на стон, и Катон неохотно поплелся следом. По правде говоря, он бы куда с большим удовольствием повернулся и задал деру, но для этого ему пришлось бы выскочить из светового пятна. Одна мысль об одиноком ночном блуждании по зачарованному зловещему острову мигом привела оптиона в себя. Нет уж, лучше держаться товарищей, так оно будет надежней.

В ночи снова прозвучал крик, уже казавшийся неотъемлемой принадлежностью этого кошмарного места. Он исходил из-за обрисовавшегося в темноте плоского алтарного камня.

– Это еще что за дерьмо? – воскликнул Макрон.

Не более чем в пяти шагах от алтаря на столбе, увенчанном поперечным бревном, корчилась человеческая фигура. Руки человека были привязаны к поперечине, а тело медленно оползало на длинный кол, воткнутый в его задний проход. Прямо на глазах у ошеломленных и потерявших дар речи мужчин несчастный, отчаянно напрягаясь, попытался хоть чуточку приподняться.

Удивительно, но на миг ему это удалось, потом силы покинули умирающего, и он опять соскользнул вниз, исторгнув жуткий вопль боли. Нечеловеческий крик сменился мольбами и проклятиями на языке, знакомом Катону почти столь же хорошо, как родная латынь.

– Он говорит по-гречески!

– Он грек? Невозможно? Если только это не…

Макрон шагнул ближе и поднял факел.

– Это Диомед.

Торговец, услыхав свое имя, заставил себя разлепить опухшие веки и устремил вниз полный отчаяния взор.

– Помогите! – пробормотал он по-латыни, едва шевеля искривленными болью губами. – Ради всего святого, помогите!

Макрон обернулся к товарищам:

– Катон! Полезай на столб и освободи ему руки. Празутаг! Приподними его на колу!

Бритт оторвал взгляд от ужасного зрелища и тупо уставился на Макрона, который, указывая свободной рукой на Диомеда, словно бы подтолкнул того вверх. Празутаг кивнул, бросился вперед, схватил грека за ноги и без труда принял весь его вес на себя. Тем временем далеко не являвшийся столь же могучим атлетом Катон попытался вскарабкаться к безмерно страдающему бедолаге по одной из опорных, поддерживающих столб жердин. Макрон, увидев это, согнулся, подставляя юноше спину.

– Встань мне на плечи, тогда выйдет ловчей.

Ухватившись за поперечину, Катон сначала дотянулся до самого дальнего от него узла. Потребовалось усилие, чтобы перерезать клинком толстые веревки, но в конце концов левая рука грека бессильно упала и повисла вдоль тела. Уже без возни Катон справился со следующим узлом, освободил правую руку несчастного и спрыгнул вниз.

– А сейчас надо снять беднягу с кола. Поднимай его, олух!

Празутаг на вытянутых руках стал толкать грека вверх. Кол, скрежетнув о кость, с мерзким сосущим звуком вышел из плоти. Диомед, откинув голову, дико заорал.

– Дерьмо! Осторожней, дубина!

Приподняв грека повыше, Празутаг снял его с кола и аккуратно опустил на алтарь. Темный поток крови хлынул из страшной раны. Катон содрогнулся. Грек судорожно дернулся, глаза его закатились. Судя по всему, он был близок к агонии.

Макрон склонился к самому его уху:

– Диомед. Ты умираешь. Тебе уже не помочь. Но ты можешь помочь нам. Скажи, кто с тобой это сделал?

– Друиды, – выдохнул Диомед. – Я хотел… заставить их заплатить… Хотел отыскать их…

– Похоже, ты их нашел.

– Нет… они выследили меня первыми. Притащили сюда и…

– Ты видел других пленников?

Черты грека исказила гримаса боли, и, лишь когда спазм ослаб, он кивнул:

– Жену и детей генерала?

– Да! Ты их видел?

Диомед стиснул зубы:

– Они… были здесь.

– Где же они сейчас? Куда их подевали?

– Их… увезли. Кто-то говорил, а я слышал… Их решили укрыть… в Великой Крепости дуротригов. Мэй-Дун – так ее называют. У черных жрецов нет оплота надежней.

– В Великой Крепости? – Макрон нахмурился. – Когда это случилось?

– Этим утром… думаю, – прохрипел Диомед, чьи силы убывали вместе с хлещущей из раны кровью.

Очередной приступ боли вызвал ряд новых конвульсий, и рука грека судорожно вцепилась в тунику центуриона.

– Ради всего святого, добей меня… – прохрипел он сквозь стиснутые зубы.

Пару мгновений Макрон смотрел в искаженные мукой глаза, потом мягко ответил:

– Хорошо. Я сделаю это быстро.

Диомед благодарно кивнул и зажмурился.

– Посвети! – велел Макрон, передавая Катону факел, после чего поднял левую руку несчастного и опять взглянул на него.

– Знай, Диомед, я клянусь всеми богами, что отомщу за тебя и твоих родных. Друиды заплатят за свои злодеяния.

Напряженное лицо Диомеда расслабилось, и в тот же миг Макрон быстро и по самую рукоять вонзил меч греку под мышку. Тот дернулся, резко приоткрыв рот, словно удар выбил из его легких весь воздух.

Затем тело обмякло, и голова Диомеда с внезапно широко распахнувшимися, но уже безжизненными глазами завалилась на сторону. Воцарилось молчание. Макрон извлек из тела клинок, вытер его о грязные лохмотья, в которые превратилась туника торговца, и поднял взгляд на Празутага:

– Он говорил про Великую Крепость. Мэй-Дун. Знаешь, что это такое?

Празутаг кивнул. Вопрос он расслышал и понял, но остался стоять, как стоял, не сводя глаз с мертвеца.

– Ты можешь отвести нас туда?

Празутаг снова кивнул.

– Это далеко?

– Три дня пути.

– Тогда лучше не мешкать. Друиды опережают нас всего на день. И если мы поднажмем, то, возможно, сумеем перехватить их еще до того, как они скроются в своей долбаной цитадели.

Глава 27

– И как же это мы их перехватим? – спросил у Боадики Катон, хмуро грызя жесткую, как подметка, говядину.

После кончины злосчастного Диомеда они тут же покинули остров и, прихватив с собой девушку, поспешили в погоню за друидами, внезапно решившими поменять одно укрытие на другое. Макрон приказал продолжать преследование, даже когда рассвело. Необходимость догнать черных жрецов раньше, чем те перепрячут заложников, переборола в нем страх попасться кому-нибудь на глаза. Из сбивчивых слов Боадики, переводившей бормотания Празутага, явствовало, что вызволить семью командующего из-за могучих, ощетинившихся частоколом валов, защищаемых многочисленными отважными воинами и отрядом личных телохранителей царя дуротригов, будет уже невозможно. Генералу придется либо обменять жену, дочь и сына на захваченных римлянами друидов, удовлетворив таким образом требования врага и тем самым навек запятнав свою честь, либо обречь их на сожжение заживо в плетеной кукле по воле жрецов Темной Луны.

Итак, двое римлян и двое сопровождающих их икенов гнали своих скакунов всю ночь и весь день, пока не стало ясно, что хотя бы без короткого отдыха животные просто падут. Выдохшихся лошадей стреножили в ветхом загончике заброшенного хутора и вытрясли им последний корм. Завтра, еще до зари, гонку предстояло продолжить.

Празутаг нес первую стражу, остальные, поев, попытались заснуть, кутаясь, как обычно, в плащи, так как начало весны выдалось очень холодным. Макрон, правда, провалился в крепкий сон почти сразу, как завернулся в плотную ткань, а вот Катона все мучили мысли. И об ужасной участи Диомеда, и о том, что уготовано им самим. Он весь извертелся и, в конце концов откинув плащ, встал, добавил топлива в угасавший огонь и достал из седельной сумы сушеное мясо. Говядина была твердой, как дерево, и, чтобы проглотить хоть кусочек, ее приходилось жевать и жевать. Впрочем, это вполне устраивало Катона, нуждавшегося хоть в каком-то занятии. Он расправлялся со вторым ломтиком мяса, когда подошла Боадика. Девушка села напротив юноши, по другую сторону маленького костерка, который они рискнули развести, понадеявшись, что от чужих глаз его пламя укроют стены полуразрушенного строения. Соломенная кровля давно оставленной всеми хибары провалилась внутрь, и сейчас языки огня лениво лизали куски древесины, отломанные Катоном от рухнувшей на пол балки, почти превращенной временем и непогодой в труху.

– Как-нибудь перехватим, – ответила на вопрос юноши Боадика. – Твой центурион считает, что мы с этим справимся.

– Ну, догоним мы их, а дальше-то что? – не унимался Катон, боязливо косясь на похрапывающего командира. – Чего можно добиться втроем, имея дело с невесть каким количеством друидов? Там ведь наверняка будет еще и охрана. Это просто самоубийство!

– Не стоит смотреть на вещи так мрачно, – осадила его Боадика. – Начнем с того, что нас четверо, а не трое, и Празутаг один стоит десятка лучших воинов-дуротригов, какие только появлялись на свет. Твой центурион, насколько мне известно, тоже грозный боец. Друидам придется здорово попотеть, чтобы справиться с этой парочкой. У меня с собой лук, и ты уж поверь, даже легкая охотничья стрела при точном попадании разит насмерть. Остаешься ты. Каков ты в драке, Катон?

– Я могу постоять за себя.

Катон распахнул плащ и постучал пальцем по наградному знаку. Он получил его более года назад за спасение командира в бою. Вон этот командир, храпит как ни в чем не бывало.

– Это мне дали не за ведение хроник.

– Нимало не сомневаюсь. Я не хотела тебя обидеть, Катон. Просто прикидываю, каковы наши шансы, а ты, уж не обессудь, не выглядишь головорезом.

Катон подавил улыбку.

– Вообще-то, я и стараюсь не выглядеть головорезом. Не нахожу в этом ничего привлекательного.

– Внешность – это еще не все, – хихикнула Боадика.

С этими словами она повернулась, посмотрела на спящего центуриона, и Катон вдруг увидел во взгляде девушки нежность, никак не вязавшуюся с холодком, возникшим в отношениях между ней и Макроном и вроде бы только крепнувшим все последние дни. Из чего следовало, что Боадика по-прежнему относилась к Макрону лучше, нежели полагала сама. Впрочем, Катона это совсем не касалось.

Юноша проглотил очередной кусок мяса и засунул остальное в заплечный мешок.

– Внешность обманчива, – согласился он. – Когда я впервые увидел тебя в Камулодунуме, мне и в голову не могло прийти, что тебе так пойдут плащ и кинжал.

– Я могла бы сказать то же самое о тебе.

– Не ты одна, – вспыхнул Катон, но тут же заулыбался. – Я потратил кучу времени и усилий, чтобы стать своим в легионе. Далось это трудно, хотя никто тут не виноват – ни я, ни другие солдаты. Сама посуди, каково было опытным зрелым бойцам видеть, что им в командиры суют семнадцатилетнего зеленого несмышленыша лишь потому, что его родитель служил в императорской канцелярии?

– Это правда? – уставилась на него Боадика.

– Да. А ты что себе думала? Я ведь явно еще не в том возрасте, чтобы меня продвигали наверх за годы участия в походах и битвах.

– Но ты хотел стать солдатом?

– Сначала нет, – смущенно ответил Катон. – Мальчиком я больше интересовался не оружием, а книгами. Мне хотелось стать книгочеем, а может быть, даже писателем.

– Писателем? А что делают эти писатели?

– Пишут. Истории, поэмы, пьесы. Уверен, у вас в Британии их тоже немало.

– Нет, – покачала головой Боадика. – В Британии нет ни писателей, ни книгочеев. То есть у нас имеются письмена, существующие с незапамятных пор, но в их тайну посвящены лишь немногие.

– Но если у вас нет книг, где же хранится ваша память о прошлом?

– Здесь, где же еще? – Девушка выразительно хлопнула себя по лбу. – Наши предания передаются от поколения к поколению из уст в уста.

– Мне кажется, это не самый надежный способ хранить какие-то важные сведения. Разве у каждого из рассказчиков не возникает искушения что-нибудь в них приукрасить?

– Ну и что в том плохого? Чем интересней рассказ, тем он лучше запоминается, тем сильнее берет за душу и захватывает людей. А стало быть, дает им пищу для размышлений. Разве в Риме это не так?

Прежде чем ответить, Катон помолчал, обдумывая услышанное.

– Не совсем так. Да, некоторые наши писатели тоже являются изрядными выдумщиками, но многие поэты и историки стремятся сообщать читателям именно то, что происходило на деле.

– Какая скука! – скорчила гримасу Боадика. – Но должны же у вас быть люди, умеющие занимательно что-либо пересказывать на манер наших бардов. Не может быть, чтобы их не имелось.

– Есть и такие, – признал Катон. – Но их не ценят столь высоко, как писателей. Они ведь лишь болтуны, пустозвоны.

– Лишь болтуны? – рассмеялась Боадика.

– Вот уж правда, чудной вы народ. Чем они заняты, ваши писатели? Ну-ка, ответь мне. Чертят слова? Марают знаками свитки? А сказитель, конечно, если это хороший сказитель, творит волшебство, переносящее его слушателей в иные миры, куда он их приглашает. Разве все ваши книги способны на что-то такое?

– Иногда да, – промямлил Катон, ошеломленный ее горячностью и напором.

– Ладно, пусть так. Но ведь книги доступны одним только грамотеям. Сколько их наберется на тысячу римлян, не говоря уж о прочих народах? А слово сказителя доходит до каждого, кто не глух. Так что же лучше – звучно рассказанное предание или какая-то сухая запись? Подумай, Катон.

Катон нахмурился: разговор принимал странный оборот. Рассуждения собеседницы подкапывались под основу его убеждений, до сей поры совершенно незыблемых, не вызывавших в нем ни малейших сомнений. Разве не очевидно, что только книгам дано сберечь память о славных деяниях и свершениях любого разумного и уважающего себя народа, так как все в них запечатленное пройдет сквозь века и дойдет даже до отдаленных потомков в самом что ни на есть первозданном и нетронутом виде? Ладно, пусть оно так, однако и впрямь велика ли от этого польза великому множеству тупиц и невежд, не умеющих ни читать, ни писать? Таким ведь в империи просто нет счету. Они-то и пробавляются сказками о своем прошлом, забыв, что в них давно потеряны все концы и начала. То, что две столь разные традиции, как устная и письменная, могут сосуществовать в народном сознании параллельно, взаимно обогащая и дополняя одна другую, представлялось Катону немыслимым. Нет, только книги являются надежным источником знаний, только их чтение способствует умственному развитию и созреванию человека. А все легенды там и предания годятся единственно лишь на то, чтобы развлекать тупых олухов, сбивая их с истинного пути.

Последнее соображение заставило юношу призадуматься о Боадике, так как оно с ней не очень вязалось. Дикарка, столь пренебрежительно отзывавшаяся о книгах, явно гордилась своим народом, причем в ней также угадывалась некоторая образованность. Она смело мыслит, хорошо знает латынь…

– Боадика, как ты выучилась говорить по-латыни?

– А как, по-твоему, учат чужие наречия? Зубрежка, общение. Так вот и нахваталась.

– Но почему латынь?

– Я и греческий немного знаю.

Брови Катона полезли на лоб. Для девушки из дикого племени, всего лишь недавно соприкоснувшегося с цивилизованным миром, это было уже чересчур. Его охватило любопытство.

– А кто надоумил тебя учить эти языки?

– Мой отец. Он еще многие годы назад, когда наши берега только-только начали посещать купцы вашего мира, уразумел, что старый уклад доживает последние дни. Так и случилось, что греческий и латынь вошли в мою жизнь прямо с детства. Отец нисколько не сомневался, что однажды Рим не устоит перед искушением завладеть островом бриттов. А при новом порядке знание языка воинов, марширующих под орлами, несомненно, сулило ряд выгод. Правда, себя он считал слишком старым, чтобы постигать тонкости чужой речи, так что роль толмача в переговорах с купцами отведена была мне.

– А кто учил тебя?

– Один старый раб. Мой отец вывез его с континента. Раньше он был воспитателем сыновей прокуратора Нарбонны, но, когда те выросли, нужда в нем отпала и его решили продать. Представляю, каково было бедняге после долгих лет жизни в богатом римском доме оказаться в нашем селении. Так или иначе, мой отец обращался с ним строго, а раб, в свою очередь, отыгрывался на мне. Поэтому к тому времени, когда наставник помер, я уже знала и греческий, и латынь достаточно хорошо, чтобы соответствовать целям родителя. И разумеется, вашим.

– Нашим?

– Ну, римским. Похоже, все икенские мудрецы полагают, что наш народ должен идти рука об руку с Римом и помогать ему вразумлять племена, предпочитающие противиться легионам.

От Катона не укрылась нотка возмущения в ее словах. Он потянулся к дровам и подбросил в костер одно маленькое поленце. Сухое дерево занялось мигом, с шипением, с треском, и в багровых отблесках пламени черты дикарки вдруг показались ему пугающе-притягательными, хотя до сих пор юноша с этой точки зрения не смотрел на нее, так как тосковал по Лавинии, а Боадику воспринимал лишь как подружку Макрона. Но сейчас украдкой брошенный взгляд внезапно пробудил в нем всплеск такого влечения, что Катон изумился и тут же укорил себя за него. Ну можно ли так распускаться? Во-первых, это глупо, а во-вторых, несвоевременно. Не хватает еще, чтобы Празутаг что-нибудь заподозрил и приревновал его к своей будущей женушке. Нет, с Катона довольно и той неприятной истории. В кабаке, на задворках Камулодунума. Боадика – та женщина, которую лучше оставить в покое.

– Я так понимаю, ты не одобряешь политику старейшин вашего племени? – деревянным голосом спросил он.

– Я наслышана о том, как склонны обходиться римляне со своими союзниками, – промолвила Боадика, оторвав взгляд от костра. – Сдается мне, наши старейшины недооценивают серьезность происходящего. Вступить в сделку с Римом – это ведь совсем не то, что заключить договор с соседним племенем или торговое соглашение с греческими купцами. Тут их ждут сюрпризы.

– Рим всегда благожелателен к своим союзникам, – возразил Катон. – Я уверен, что Клавдий хотел бы видеть свою империю семьей всех народов.

– Да ну?

Наивность этого заявления вызвала у Боадики улыбку.

– Значит, ваш император является для всех как бы отцом, а ваши здоровенные легионеры – это всего лишь его испорченные детишки? Тогда провинции – это его наложницы, снабжающие империю весьма богатым приплодом.

Катон заморгал и едва не рассмеялся, дивясь абсурдности приведенной метафоры.

– Да ты хоть понимаешь, что происходит на деле? – продолжила Боадика. – Вы, суля всем свою дивную дружбу, под шумок оскопляете нас! И как, по-твоему, могут отнестись к этому гордецы вроде Празутага? Или ты и впрямь думаешь, что он согласится послушно исполнять отведенную ему вами роль? Да он лучше умрет, чем отложит оружие и примется возделывать землю.

– Значит, он глупец, – заявил Катон. – Мы предлагаем порядок и лучшую жизнь.

– По вашим представлениям.

– Это единственно верные представления.

Боадика бросила на него колкий взгляд, потом вздохнула:

– Катон, у тебя славное сердце. Я это вижу. Пойми, я не ключик к тебе ищу, а просто ставлю под сомнение чистоту помыслов тех, кто тебя направляет. Ты мог бы и своим умом жить, разве нет? Ты ведь не такой, как большинство твоих соотечественников, включая центуриона.

– Я думал, он тебе нравится.

– Он мне и нравится. Он замечательный человек. Честный, как Празутаг, храбрый, гордый. И очень привлекательный.

– Он?

Катон был искренне удивлен. При всем восторженном отношении к своему бравому командиру он бы не назвал его никогда привлекательным. Поначалу обветренное, покрытое шрамами лицо ветерана просто пугало зеленого новобранца, хотя с тех пор он успел привыкнуть к нему. Да, честность и справедливость Макрона снискали ему уважение и любовь подчиненных, но ведь женщины ценят мужчин за другое. По крайней мере, должны бы ценить.

Удивление и смущение юноши тронуло Боадику.

– Я имела в виду именно то, что сказала, – мягко проговорила она. – Но это еще не все. Макрон римлянин. А я икенка. Различия между нашими народами велики. Празутаг же – принц моего племени, рано или поздно он станет его царем. Он может предложить женщине гораздо больше, чем, при всех его достоинствах, твой командир. Учитывая все это, я согласно нашим обычаям должна буду исполнить волю своей семьи и выйти за Празутага. Хочу надеяться, что Рим также сдержит свое обещание и не попытается воспрепятствовать царям икенов свободно править в своих владениях. Мы гордое племя и будем мириться с союзом, заключенным нашими старейшинами с империей, лишь до тех пор, пока римляне смотрят на нас как на равных. Но как только, пусть даже в малости, наше достоинство будет задето, вы тут же узнаете, как ужасен наш гнев.

Катон взирал на собеседницу с нескрываемым восхищением. Да уж, конечно, солдатской женой ей не быть. Не про нее эта роль. Она рождена, чтобы царствовать. И все же то небрежение и даже цинизм, с какими Макрон был отвергнут, болезненно задевали его.

Боадика зевнула и потерла глаза:

– Хватит болтать, Катон. Пора спать.

Пока оптион возился с костром, девушка поплотнее закуталась в дорожный плащ, подсунула под голову торбу, поерзала, ища положение поудобнее, моргнула, повернулась спиной к огню, свернулась клубком и заснула.

На следующее утро все четверо наскоро подкрепились сухими галетами и, разминая затекшие мышцы, вскарабкались на лошадиные спины. В пони нужды больше не было, и потому низкорослых косматых четвероногих отпустили на волю. На юге в нескольких милях от маленького отряда к ясному небу лениво поднимались тонкие струйки дыма, ниже близ реки угадывались туманные очертания хижин. Празутаг сказал, что именно в этой деревне друиды провели ночь. За деревней была видна удаляющаяся группа всадников, сопровождавших крытую повозку.

Для Катона по-прежнему оставалось загадкой, как же они в столь малом количестве собираются одолеть куда более многочисленный отряд бриттов. Макрон, со своей стороны, злился на то, что они только следуют за врагом в пассивном ожидании удобного случая для атаки. А между тем время работало на друидов, неуклонно приближавшихся к своей «самой надежной» твердыне.

День напролет Празутаг вел своих спутников узкими тропами, не выпуская повозку из виду и сокращая дистанцию лишь тогда, когда не было риска попасться вражеским конникам на глаза. Это требовало постоянного, изматывающего напряжения. После полудня преследователи, все еще оставаясь вне поля зрения неприятельской кавалькады, приблизились к ней настолько, что сумели пересчитать сопровождавших фургон друидов, легко узнаваемых в своих черных плащах.

– Вот ведь хрень! – выругался в сердцах Макрон, щурясь. – Трое против двадцати – не самое лучшее соотношение сил.

Празутаг просто пожал плечами и направил коня к еле приметной тропке, вившейся вверх по склону холма. Друиды на миг показались за деревьями и пропали. Их преследователи поднялись выше и поскакали за ними, прячась под гребнем высотки. Макрон приотстал, он вел наблюдение. Враги по-прежнему двигались на юго-восток. Тут Катон внезапно осадил свою лошадь, и Макрон резко дернул поводья, чтобы не налететь на оптиона.

– Эй, ты что, сдурел?

Катон, однако, не обратил на сердитые слова командира никакого внимания.

– Вот это да! – изумленно пробормотал он, взирая на открывшуюся перед ним панораму.

Подъехав к нему, Макрон тоже приоткрыл рот, увидав впереди словно бы выраставшие из холмов многоярусные насыпные сооружения. Частично пересекавшиеся наклонные пандусы сбегали к воротам, защищаемым бастионом, грозившим обрушить на любую атакующую их силу смертоносный град стрел и камней. Внизу, под крепостью, расстилалась местами поросшая лесом равнина, разделенная безмятежно вьющейся речкой.

– Если друиды упрячут пленных за эти валы, до них никто не сможет добраться, – задумчиво произнес Макрон.

– Скорей всего, это так, – отозвался Катон. – Но чем протяженнее оборонные линии, тем тоньше ряды их защитников.

– О, как ты верно подметил! Сам-то я ни за что бы до этого не додумался. Так, что ли, умник?

Катон при этих словах вспыхнул и залился краской, а Макрон удовлетворенно кивнул. Время от времени надо сбивать с сопляков спесь. Нечего им раздуваться от самодовольства.

Между тем ехавший впереди Празутаг развернул коня и поднял руку, указывая на холмы. Небо над ними было ослепительно ясным, и щедро облитая яркими солнечными лучами варварская твердыня источала сияние, словно бы окруженная нимбом.

– Мэй-Дун.

– Ну надо же, – буркнул Макрон. – Еще один умник. Спасибо, что объяснил.

Несмотря на весь свой сарказм, Макрон продолжал внимательно изучать крепость, размышляя, может ли она вообще быть взята одним лишь Вторым легионом. Хотя подступы к ней перекрывала продуманная система валов, по всем признакам выходило, что эти фортификации строили не в расчете на оборону от современного, хорошо оснащенного войска.

– Командир!

Катон прервал цепь размышлений центуриона, и Макрон сердито изогнул бровь.

– Командир, глянь туда.

Оптион указывал не на Мэй-Дун, а на друидов и на повозку, которую они сопровождали. Точнее, уже не сопровождали, потому что, завидев твердыню, всадники подхлестнули коней и теперь намного опережали медленно движущийся фургончик. Они торопились скорей попасть в крепость, но несколько раньше дорога огибала лесок и лишь потом выводила к перекинутому через реку дощатому мосту.

Катон сравнил в уме скорости всадников и повозки, прикинул, насколько быстры их собственные лошади, и его охватило возбуждение. Он кивнул, утверждаясь в правоте своих мыслей.

– Это нам вроде под силу.

– Это наш шанс! – гаркнул Макрон. – Празутаг! Посмотри!

Икенский воин мгновенно все понял и энергично закивал.

– Да!

– А Боадика? – спросил Катон.

– А что Боадика? – буркнул Макрон. – Не пойму, чего мы тут топчемся? Ну-ка, все разом – за мной!

Центурион ударил коня каблуками и погнал его прямо к неспешно ползущему по равнине фургону.

Глава 28

Они вихрем неслись вниз по травянистому склону. Ветер свистел у Катона в ушах, сердце его бешено колотилось, грозя выскочить из груди. Еще какое-то время назад они крадучись пробирались кривыми дорожками к цели, казавшейся абсолютно недостижимой, и вдруг судьба подарила им шанс вызволить семью командующего из плена. Это было настолько невероятным, что Катон весь дрожал. И от нетерпения, и в ожидании неминуемой схватки. Глянув вверх, он увидел, что крепость уже скрылась за росшими вдоль дороги деревьями. Меньше чем в полумиле от маленького отряда на крепких деревянных колесах катился крытый возок, запряженный парой лохматых пони.

Двое друидов, сидевших на козлах, пока что не замечали погони. Вытягивая шеи, они смотрели только вперед, ожидая вскоре опять увидеть грозные валы Мэй-Дуна. За их спинами мирно трясся фургончик. Топот копыт собственного коня казался юноше столь оглушительным, что не расслышать его можно было лишь чудом, и он молился всем известным ему богам, чтобы это чудо длилось и длилось, иначе враги, заметив опасность, подхлестнут лошадей и, выиграв таким образом время, сумеют предупредить своих товарищей, ускакавших вперед.

Но боги то ли знать не знали об этой маленькой человеческой драме, то ли вступили с друидами в сговор. Сосед возницы неожиданно оглянулся и закричал, указывая на римлян. С громким щелчком, разнесшимся во все стороны, возница огрел кнутом своих пони, и повозка, возмущенно дребезжа, рванулась вперед. Второй друид вскинул голову и, сложив ладони у рта, принялся звать на помощь. Однако черные конники уже находились за придорожным леском, и зов его не был услышан.

Теперь Катон подскакал к повозке так близко, что мог разглядеть обоих друидов. Возница был седовласым и тучным, рядом с ним сидел желтолицый и худощавый юнец. Схватка обещала закончиться быстро, затруднений не ожидалось. Казалось, удача на стороне римлян, они получали возможность освободить заложников и убраться подальше от крепости прежде, чем конные друиды почуют неладное, развернутся и пустятся, спохватившись, обратно. Возница неистово щелкал кнутом, фургон, громыхая, раскачиваясь и подпрыгивая на ухабах, несся к повороту на мост, но погоня на взмыленных скакунах неумолимо его настигала.

Внезапно позади раздался панический вопль, и Катон, оглянувшись, увидел, что лошадь Боадики споткнулась и валится наземь. Перелетевшая через ее холку девушка инстинктивно втянула голову в плечи, сжалась в комок, а потом опять вскрикнула, кубарем покатившись по скрывавшимся в траве кочкам. Ее товарищи придержали коней. Лошадь Боадики била передними копытами землю, пытаясь подняться, но тщетно: круп ее был недвижен, как и задние ноги. Боадика, оправившись от удара, неуверенно встала.

– Оставайся тут! – крикнул Макрон, снова пуская своего коня вскачь. – Нам надо догнать проклятый возок, пока у нас есть еще время.

Воспользовавшись этой задержкой, друиды основательно оторвались от преследователей. Пони мчались как бешеные, до леска оставалась какая-то сотня шагов. Очень скоро фургон увидят с моста и крепостных валов, тогда все пропало, так как навстречу ему понесется подмога. Катон неустанно погонял коня, стараясь не отставать от Макрона, Празутаг скакал рядом с ним. Они мчались чуть в стороне от тропы, исчерченной коварными колеями, кожаный задок крытой повозки был уже почти досягаем. Молодой друид то и дело оглядывался, в его глазах стоял страх.

За изгибом дороги показалось подножие огромной насыпи. Катон подбодрил свою лошадь каблуками. В последнем отчаянном рывке тому удалось настолько приблизиться к возку, что взметнувшиеся из-под тяжелых дубовых колес комья грязи осыпали всадника. Моргая, Катон ухватился за рукоять меча и с лязгом вытащил клинок из ножен. Макрон, скакавший впереди, обогнал вихляющую колымагу и, развернув свою лошадь, преградил пони дорогу. Те с испуганным ржанием вскинулись, пытаясь остановиться, фургон по инерции подкатился передком к их хвостам.

Катон держал свой меч у бедра, готовясь нанести удар снизу, но, когда он поравнялся с козлами, молодой друид, то ли сброшенный с них толчком, то ли подпрыгнувший сам, метнулся к нему и сшиб его с лошади. Они оба упали на землю. От столкновения у Катона перехватило дыхание, перед глазами расцвело что-то белое и совершенно ослепило его. Потом зрение юноши прояснилось, и он обнаружил, что молодой друид лежит прямо на нем. Искаженное яростью желтое лицо врага придвинулось к лицу Катона, затем вдруг изо рта жреца потекла слюна. Он охнул, глаза его изумленно расширились и закатились, руки обвисли.

Катон сбросил с себя обмякшее тело и увидел, что рукоять его меча глубоко вдавлена в черный плащ мертвеца. Самого клинка не было видно, только вокруг гарды расплывалось темное пятно крови. Косо вошедшее острие пронзило внутренности жреца и поразило что-то жизненно важное в грудной клетке. Скривившись, Катон перекатился на другой бок, вскочил на ноги, потянул рукоять, и с неприятным чмокающим звуком металл вышел из плоти. Юноша торопливо завертел головой, высматривая другого друида.

Тот, уже мертвый, сидел на козлах, привалившись к передней стенке фургона, являвшей собой накрепко зашнурованный кожаный полог. Из горла, рассеченного длинным кельтским мечом Празутага, потоком лилась кровь. Сам икен, спрыгнув с лошади и вынув кинжал, возился со шнуровкой заднего полога. Внутри послышались приглушенные детские возгласы. Наконец завязки распались, клапаны разошлись, и Празутаг просунул голову в щель, вызвав взрыв дикого визга.

– Все в порядке! – крикнула по-латыни подбежавшая Боадика, устремляясь к возку.

Празутага девушка обругала на родном языке и оттолкнула в сторону.

– Все хорошо! Мы пришли вам на выручку. Катон, сюда! Скорее! Им нужно увидеть кого-то из римлян.

Снова нырнув головой в темноту, Боадика, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно, сказала:

– С нами два римских командира. Вам ничто не грозит.

Катон через ее плечо заглянул в темное нутро повозки. Там, сгорбившись, сидела женщина, прижимавшая к себе двоих детей – маленького мальчика и девочку чуть постарше. Глазенки у малышей были расширены, а некогда дорогая одежда их, как и платье матери, превратилась в лохмотья. Сейчас все трое мало чем отличались от жалких и перепуганных уличных побирушек.

– Матрона Помпония, – заговорил Катон, пытаясь подбавить уверенности в свой тон, – я оптион Второго легиона. Твой супруг послал нас найти тебя. А вот мой центурион.

Юноша отступил в сторону, освобождая место для подошедшего к фургону Макрона. Центурион жестом велел Празутагу следить за дорогой, ведущей к Мэй-Дуну.

– Значит, все тут? – обрадованно воскликнул он, оглядывая римлянку и детишек. – Отлично. В таком случае поспешим прочь. Пока эти подонки не возвратились.

– Я не могу, – сказала Помпония, приподнимая потрепанный край плаща и показывая железный браслет, охватывавший над босой грязной стопой ее ногу. Цепь, скрепленная с ним, была приклепана другим концом ко дну повозки.

– А дети?

Помпония покачала головой.

– Ладно. Ребятишки, выбирайтесь-ка из телеги, а я попытаюсь освободить вашу маму.

– Дети, делайте, что вам говорят, – велела Помпония. – Эти люди явились сюда, чтобы помочь нам вернуться к отцу.

Девочка с опаской засеменила по грязным доскам к выходу из фургона и соскользнула на землю – в объятия Боадики. Мальчик, напротив, уткнулся лицом в щеку матери и ухватился ручонками за ее плащ. Макрон нахмурился:

– Послушай, парень. У нас нет времени на всю эту чепуху. Нам надо убираться отсюда.

– Так ничего хорошего не добьешься, – пробормотала Боадика. – Мальчик слишком напуган.

Одной рукой прижимая к себе девочку, она протянула другую к малышу, и тот, с большой неохотой, противясь, позволил извлечь себя из возка, после чего, боязливо поглядывая на мужчин, вцепился девушке в ногу.

Центурион запрыгнул в повозку и внимательно осмотрел цепь в месте крепления ее к браслету.

– Вот дерьмо! Тут нет замка, вместо него забит штырь.

Чтобы удалить надежно засевший в отверстиях металлический палец требовался специальный инструмент, которого, разумеется, в наличии не имелось. Единственное, чем располагал Макрон, – это мечом, и он с предельной внимательностью подсунул его острие под головку штыря. Помпония, с тревогой следившая за действиями освободителя, невольно вздрогнула.

– Госпожа, сиди смирно, не дергайся.

– Я попробую. Но будь осторожен, центурион.

Макрон кивнул и поддел головку. Штырь сидел крепко, и центурион налег на свой меч. Мускулы на его руках вздулись.

Через миг клинок, соскользнув, вонзился в дно повозки, едва не задев ногу пленницы.

– Прошу прощения, госпожа. Придется попробовать снова.

– Пожалуйста, побыстрее!

Тут послышался крик Празутага, и Катон вскинул глаза. Икен подбежал к повозке со стороны речки и что-то сказал Боадике.

Та кивнула.

– Он говорит, к нам едут. Четверо. На конях.

– Далеко они? – спросила Катон.

– За рекой. Но уже направляются к мосту.

– Если так, времени у нас маловато.

– Я постараюсь управиться поскорей, – пообещал Макрон, в очередной раз пытаясь подцепить штырь мечом. – Ага! Кажется, что-то выходит.

Катон поспешил к козлам повозки, выровнял на них тело пожилого возницы, установив между ног его кнут, после чего знаком велел Празутагу убрать куда-нибудь молодого друида. Великан без труда вскинул труп себе на плечо, обежал повозку и с размаху зашвырнул тело в заросли.

– Уберите с дороги коней! Где лошадь Боадики?

– Ей конец, – откликнулась девушка. – Она сломала хребет. Пришлось ее бросить.

– У нас только три лошади…

Катона пробило холодом.

– Три лошади, а нас семеро. По двое на коне мы бы ехать смогли, но по трое?

– Мы должны попытаться, – заявила решительно Боадика, успокаивающе поглаживая детишек. – Не бойтесь, никто здесь не останется. Как там твоя цепь, Макрон? Подается?

– Как бы не так! Головка слишком мала, ее запросто не подцепишь, – ответил центурион, соскакивая с повозки. – Погоди чуток, госпожа. Я только отыщу камешек и…

Он осекся и бросил взгляд за реку. Там в угасающем свете дня к узкому деревянному мосту неторопливо спускались четыре темные фигуры.

– Но сперва придется кое с кем разобраться, а потом вновь возьмемся за дело. Если понадобится, я просто перешибу эту цепь, но на это надобно время. А сейчас живо все в лес!

Центурион велел девушке отвести детей подальше от фургона. Они боязливо обошли распростертое тело молодого друида и затаились возле привязанных Празутагом к сосне лошадей.

– Мечи наголо! – тихо приказал Макрон мужчинам. – За мной!

Он повел Катона и Празутага в заросли, где локтях в тридцати от повозки приказал им залечь и лег сам. Пони в упряжке вели себя смирно, под стать вознице на козлах. Трое бойцов лежали, не шевелясь, напрягая и слух, и зрение в ожидании появления неприятельского отряда. Наконец по доскам моста застучали копыта.

– Всем ждать и не высовываться, пока я не встану! – прошептал Макрон.

Скользнув взглядом по непонимающему лицу Празутага, он повторил приказ в другой форме:

– Я кинусь первым. Ты – за мной. Понял?

Празутаг кивнул. Макрон повернулся к Катону:

– Дельце должно быть коротким, кровавым. Наша задача – перебить всех. Ни одному нельзя дать улизнуть и поднять тревогу.

Спустя несколько мгновений друиды увидели повозку и окликнули возницу. Ответа не последовало. Они окликнули снова. Молчание вселило в них опасения. Шагах в ста от цели всадники натянули поводья и, придержав коней, стали переговариваться.

– Дерьмо! – прошипел Макрон. – Они на это не купятся!

С этими словами центурион сделал попытку подняться, но тут Катон совершил немыслимое, схватив его за руку.

– Подожди, командир.

Макрон, пораженный дерзостью оптиона, остолбенел – и шоковое состояние позволило ему расслышать вдали тихий смех. Всадники опять тронулись с места. По мере того как они приближались, Катон все сильнее сжимал рукоять меча, готовясь вслед за своими товарищами выскочить из засады. Сквозь густую завесу нижних ветвей было видно, что друиды едут гуськом, растянувшись. Макрон глухо выругался: им троим тоже следовало бы рассредоточиться вдоль тропы, но теперь этого нельзя было сделать, не привлекая внимания.

– Последний мой, – шепнул он.

Первый из друидов проскакал мимо и крикнул что-то вознице. Явно насмешливое, так как Празутаг широко ухмыльнулся, и Макрон сердито толкнул его в бок.

Второй друид тоже миновал мысок зарослей, когда первый закричал снова, на сей раз гораздо громче. Одна из низкорослых косматых лошадок, испуганная этим криком, попятилась. Повозка слегка развернулась, и тело возницы медленно завалилось на сторону, чтобы, к великому изумлению подъезжающих, сползти на дорогу.

– Вперед! – рявкнул Макрон, с боевым кличем выскакивая из засады.

Катон с таким же яростным кличем устремился ко второму друиду. Справа от него Празутаг, взмахнув длинным мечом, с хрустом обрушил его по широкой дуге на голову противника, и тот вывалился из седла. Катон заученно, как на плацу, ткнул коротким клинком врага в бок. Тот охнул. Катон ухватил его за полу плаща и сдернул на землю, а потом, вырвав клинок из тела, рубанул им друида по горлу.

Не обращая внимания на предсмертные хрипы, юноша огляделся, держа меч наготове. Празутаг бежал к вожаку. Никем не атакованный в начале схватки, друид выхватил меч, развернул коня и, горяча его каблуками, поскакал прямо на великана. Тому пришлось отскочить, уворачиваясь от рубящего удара с седла. Промчавшийся мимо друид выругался и снова перевел лошадь в галоп, на сей раз атакуя Катона. Оптион ждал, держа меч наготове. Друид дико взревел, дивясь безрассудству римского пехотинца, пытающегося с коротким солдатским клинком противостоять всаднику, вооруженному длинной полосой закаленной и остро отточенной стали.

Кровь стучала в ушах. Мчащийся как буря конь приближался. Всадник уже занес руку с мечом для рокового удара. Катона обдало теплым воздухом из конских ноздрей, но в самый последний момент он вскинул клинок, полоснул животное по глазам и в прыжке откатился в траву.

Лошадь, ослепленная на один глаз, хрипло заржала, вздыбилась и отпрянула. Всадник, не удержавшись, вылетел из седла, а обезумевшее животное умчалось прочь, дико тряся раненой головой и разбрызгивая вокруг себя кровь.

Вскочив на ноги, Катон метнулся к упавшему всаднику, отчаянно пытавшемуся вскинуть свой меч. С резким звоном юноша отбил вражеский клинок в сторону и точным ударом поразил жреца в грудь. Две оставшиеся без седоков лошади испуганно ускакали во мрак.

Катон обернулся посмотреть, что с Макроном. В тридцати шагах от него шел отчаянный поединок. Друид оправился от потрясения, вызванного неожиданным нападением, и теперь сам перешел в атаку, нанося удар за ударом своим длинным мечом, в то время как кряжистый центурион отбивался и контратаковал, не пуская всадника к мосту.

– Он рвется за подмогой! – выкрикнул Макрон, парируя очередной рубящий удар.

Празутаг уже мчался на помощь, и Катон кинулся следом, но, прежде чем они успели что-либо предпринять, центурион споткнулся и упал на колени. Друид не упустил столь счастливой возможности и, для верности свесившись с седла, обрушил на римлянина свой меч. Тяжелый клинок прошел вроде бы по касательной, но с глухим стуком задел череп. Макрон рухнул ничком. Катон замер от ужаса – к действительности его вернул горестный рев Празутага. Оптион в ярости бросился на друида, однако у того хватило ума не пытаться противостоять двум врагам, к тому же он помнил, что должен вызвать подмогу. Черный жрец резко развернул коня и галопом, громко призывая товарищей, помчался верх по тропе в сторону крепости.

Вложив в ножны окровавленный меч, Катон упал на колени возле неподвижного тела:

– Командир!

Схватив своего боевого товарища и наставника за плечо, юноша перевернул его на спину и заморгал, увидев ужасную рану. Меч друида глубоко надрубил черепную кость и отхватил большой кусок скальпа. Безжизненное лицо Макрона было залито кровью. Катон сунул ему ладонь под тунику – сердце воина билось. Подошел Празутаг и тяжело опустился на корточки, горестно покачивая головой.

– Давай! Берем его за ноги. Несем к повозке.

Они еще пятились, неуклюже перехватывая неподвижное тело, когда из зарослей выбралась Боадика с детьми. Увидев Макрона, она замерла. Жавшаяся к ней девочка содрогнулась.

– О нет!

– Он жив! – прохрипел Катон.

Они с Празутагом бережно затолкнули раненого в фургон, а Боадика пошарив под козлами, отыскала там кожаный мех. Глянув на рану, она побледнела, потом вытащила из меха затычку и стала поливать месиво волос и крови водой.

– Дай мне твой шейный платок, – велела она Катону.

Тот быстро сдернул с шеи полоску материи и протянул ее ей. Боадика ловко приладила содранную кожу на место и крепко перевязала рану косынкой. Затем она сняла точно такую же, но уже мокрую от крови косынку с Макрона и добавила ее к повязке. Центурион в сознание не приходил, дышал прерывисто, с паузами.

– Он умирает.

– Нет! – яростно выпалила Боадика. – Нет! Ты слышишь меня? Мы должны вытащить его отсюда.

Катон повернулся к Помпонии:

– Но мы не можем уехать без тебя, госпожа.

– Оптион, – мягко сказала Помпония, – забирай своего центуриона и моих детей и сейчас же скачи прочь. Пока не вернулись друиды.

– Нет, – покачал головой Катон. – Уедем все.

Она позвенела цепью:

– Я не могу. Но забери детей, если это возможно. Меня уже не спасти. Спаси их!

Катон заставил себя взглянуть ей в глаза и увидел в них боль и мольбу.

– Надо убираться, Катон, – пробормотала стоящая рядом с ним Боадика. – Пора уносить ноги. Удравший друид приведет других. Времени у нас нет. Тут ничего не поделать.

Сердце Катона провалилось в омут черного отчаяния. Боадика права. Нет никакой возможности освободить пленницу до появления вражеских конников. Разве что отрубить ей стопу?

– Ты можешь облегчить мою участь, – прошептала Помпония, осторожно косясь на детишек. – Но сначала убери их отсюда.

Кровь Катона застыла в жилах.

– Ты ведь говоришь это не всерьез, госпожа?

– Разумеется, всерьез. Это лучше, чем сгореть заживо.

– Нет! Я не смогу!

– Пожалуйста! – прошептала она. – Умоляю тебя. Ради всего святого!

– Время идет! – шумно выдохнул Празутаг. – Надо бежать! Быстро-быстро!

Катон непроизвольно обнажил меч и приставил острие к груди Помпонии. Римлянка закрыла глаза.

Боадика отбила клинок.

– Не при детях! Сначала я уведу их!

Но было поздно. Мальчик понял, что происходит. Прежде чем взрослые успели отреагировать, он забрался в повозку, бросился к матери и изо всех своих детских силенок обхватил ее шею руками. Боадика едва сумела поймать за руку дочь Помпонии, устремившуюся за братом.

– Оставь ее! – кричал мальчик сквозь слезы, катившиеся по его грязным щечкам. – Не трогай ее! Я никому не дам обижать мою маму!

– Я не могу! – пробормотал Катон, опуская меч.

– Ты должен, – прошипела Помпония через голову сына. – Эй, кто-нибудь! Заберите Аэлия!

– Нет! – кричал ребенок, мертвой хваткой вцепившийся в мать. – Не хочу! Мамочка, дорогая, не надо! Не отдавай меня им!

Однако сквозь его вопли пробивались и другие крики. Приглушенные расстоянием, они доносились со стороны вражеских укреплений. Уцелевший друид добрался-таки до своих и поднял тревогу. Времени теперь и впрямь было в обрез.

– Нет, я не стану этого делать, – заявил твердо Катон. – Обещаю, я найду иной способ.

– Иной способ?

– Какой еще иной способ? – всхлипнула изумленно Помпония, вмиг утратив свое патрицианское самообладание. – Они собираются сжечь меня живьем.

– Не сожгут. Клянусь тебе. Жизнью клянусь! Я освобожу тебя. Даю слово.

Помпония безнадежно покачала головой:

– А теперь разреши мне забрать твоего сына.

– Нет! – закричал мальчик, увертываясь от Катона.

– Друиды! – выкрикнул Празутаг, и все услышали отдаленный топот копыт.

– Забирай девочку и скачи прочь! – велел Катон Боадике.

– Куда?

Катон торопливо представил себе местность, по которой они проезжали.

– В лес! В тот, до которого от нас мили четыре. Спрячьтесь там. Поспеши!

Боадика кивнула и, таща девочку за собой, побежала к оставленным в зарослях лошадям. Катон жестом подозвал Празутага и указал на неподвижное тело Макрона:

– Возьми его. Следуй за Боадикой.

Икен кивнул и легко подхватил Макрона на руки.

– Осторожней!

– Хорошо, римлянин.

Бросив последний взгляд на Катона, Празутаг со своей ношей грузно, как вставший на задние лапы медведь, засеменил к лесу. Оптион остался у повозки один.

Помпония схватила своего сына за руки.

– Аэлий, пойми, тебе нужно уехать. Будь хорошим мальчиком. Делай, что я говорю. Со мной все будет в порядке. Но тебе нужно уехать.

– Нет! – верещал, заходясь в плаче, малыш. – Мамочка, я хочу быть с тобой!

– Ты должен ехать!

Римлянка резким движением оторвала мальчика от себя и толкнула к Катону. Аэлий брыкался, норовя высвободиться. Молодой оптион ухватил упрямца поперек туловища и вытащил из повозки. Мать, плача, смотрела им вслед, хорошо понимая, что, скорее всего, никогда уже не увидит своего малыша. Аэлий пищал и дрыгал ногами. Между тем дальний грохот копыт многократно усилился: друиды мчались по мосту. Боадика и Празутаг, уже в седлах, ждали у кромки деревьев. Девочка, онемевшая и понурая, сидела перед Боадикой. Празутаг одной рукой придерживал бесчувственного центуриона, другой сжимал повод третьего скакуна. Катон забросил упирающегося мальца на конскую спину и вспрыгнул в седло сам.

– Вперед! – скомандовал он, и его спутники поскакали по боковой неприметной тропе прочь от Мэй-Дуна.

Катон еще раз поглядел на повозку и, превозмогая горькое чувство, ударил пятками в конские бока.

Когда лошадь тронулась с места, Аэлий вдруг вывернулся из хватки, свалился на землю, но тут же вскочил и со всех ног понесся к фургону.

– Мама!

– Аэлий! Назад! Ради всего святого, назад!

– Аэлий! – закричал ему вдогонку Катон. – Вернись сейчас же! Аэлий!

Но все было напрасно. Мальчик добежал до повозки, вскарабкался по колесу на задок и бросился в объятия рыдающей матери. Катон было развернул свою лошадь, чтобы выправить ситуацию, но тут заметил на дороге всадников.

Выругавшись, он дернул поводья и направил коня следом за Боадикой и Празутагом.

Глава 29

Никогда в жизни Катон не чувствовал себя таким несчастным. Он, дочка Плавта и его прежние спутники отсиживались в глубине леса, где им практически этим же днем уже довелось побывать. Ближе к полуночи они нашли заброшенный серебряный рудник и спрятались в старом карьере, чтобы отдохнуть и дать восстановить силы измученным двойной тяжестью лошадям. Юлия беззвучно плакала, Макрон лежал под двумя плащами, так и не приходя в сознание. Его дыхание было прерывистым, хриплым.

В надежде отыскать дерзких чужаков друиды развернулись цепью и долго прочесывали лесную чащу, поднимая шум всякий раз, когда видели что-нибудь подозрительное. Беглецы дважды слышали за деревьями радостные крики преследователей, но вот уже несколько часов погоня не давала о себе знать. Однако никто не решался нарушить молчание.

Молодой оптион терзался мыслями о Помпонии и ее сыне. В последние месяцы друиды сгубили слишком много человеческих жизней, чтобы можно было позволить им забрать еще и две эти. Но как, как в нынешних обстоятельствах мог он надеяться выполнить свою клятву? Сейчас жена и сын генерала находятся в крепости, обнесенной могучими валами и высокими частоколами, под охраной многочисленных войск. Спасти их – значило бы совершить подвиг, достойный мифических, легендарных героев. Глядя же на себя, Катон с горечью вынужден был признать, что он слишком слаб и пуглив для того, чтобы рассчитывать хотя бы на тень успеха. Вот Макрон, не будь он ранен, возможно, смотрел бы на ситуацию с большей толикой оптимизма. Если этому бравому воину порой и недоставало стратегического чутья, то сей недостаток с лихвой восполнялся его личным мужеством и напором. Чем неодолимее казались препятствия, тем с большей решимостью центурион ополчался на них.

Воля к победе была основным качеством человека, на которого молодой оптион всегда смотрел снизу вверх, тогда как ему, Катону, именно этого качества и не хватало. Сейчас больше, чем когда бы то ни было, он нуждался в совете Макрона, но тот лежал у его ног и, похоже, был близок к агонии. Многих других подобная рана вмиг свела бы в могилу, но крепкий череп и могучее здоровье удерживали центуриона от переправы на ту сторону Стикса. Пока удерживали. Но что будет потом?

– Что теперь? – шепнула Боадика. – Нужно решать.

– Знаю, – раздраженно отозвался Катон. – Я думаю.

– Думать мало. Мы должны что-то делать. Без правильного ухода Макрон долго не протянет.

Голос икенки невольно дрогнул, напомнив Катону о ее чувствах к раненому, какие она в последнее время всемерно старалась скрывать. Самому же ему было незачем скрывать свое горе, и оно, очевидно, лишило его остатков мозгов. Он кашлянул.

– Прости, не сообразил. Ты права.

Боадика издала смешок:

– На тебя это похоже. Ладно, давай думать вместе. Нам нужно доставить Макрона в расположение легиона, ибо лишь там ему могут оказать хоть какую-то помощь. И нам также нужно увезти отсюда девочку.

– Но мы не можем отправиться назад в полном составе. Лошадей на то нет, да и в любом случае я должен остаться здесь, возле крепости, чтобы следить за врагами. Вдруг у меня появится шанс спасти Помпонию с малышом.

– Даже если он и появится, что ты один можешь предпринять? – устало спросила Боадика. – Ничего. Таковы обстоятельства. Мы сделали все, что от нас зависело, Катон. И были близки к успеху. Но проиграли. Это факт, его надо принять. Нет смысла губить себя понапрасну.

Она положила руку ему на плечо:

– Правда, Катон. Все это так. Никто тут не сделал бы больше.

– Может, и нет, – неохотно согласился он. – Но еще не все кончено.

– Что же? Не хорохорься. Будь честен с собой. И ответь: что?

– Не знаю… не знаю. Но я не отступлюсь. Я дал слово.

Какое-то время Боадика разглядывала едва различимое лицо оптиона:

– Катон…

– Да?

– Будь осторожен, – мягко произнесла девушка. – Обещай мне это, по крайней мере.

– Я не могу.

– Ладно. Но хотя бы помни тогда, что, с моей точки зрения, мир без тебя обеднеет. Не стоит покидать его раньше времени.

– А кто сказал, что мое время уже не пришло? – мрачно отозвался Катон. – Но в любом случае философствовать некогда.

Боадика смерила его печальным, задумчивым взглядом.

– Макрона мы привяжем к лошади повыносливей, – продолжил оптион. – Ты и девочка поедете на двух оставшихся лошадях. Из леса выберетесь с другой стороны, там нет друидов. Двигайтесь безостановочно на восток, пока не окажетесь на земле атребатов. Если Празутаг прав, дорога займет у вас не больше дня. Как только доберешься до легиона, расскажи все Веспасиану. Мы с твоим родичем останемся здесь и при малейшей возможности попытаемся вызволить жену Плавта.

– А что потом?

– Потом? Думаю, у Веспасиана найдутся для нас указания. Мы с Празутагом сделаем этот лес своей базой, так что любое послание он может направить сюда. Поэтому запоминай дорогу как следует, составляй в уме карту местности, чтобы гонец легата мог нас найти.

– Если понадобится, я смогу доставить послание и сама.

– Нет. Ты и так достаточно рисковала.

– Да, но я сомневаюсь, что по моим описаниям хоть у кого-то из римлян достанет ума отыскать вас.

– Послушай, Боадика. Это предельно опасно. Шансы на успех теперь ничтожно малы. Я решил рискнуть, но в случае неудачи не хочу, чтобы мою совесть отягощала еще и твоя жизнь. Прошу тебя, уезжай и не думай о возвращении.

– Я вернусь, как только смогу.

Катон вздохнул. Спорить с упрямой женщиной бесполезно, помешать же ей просто нет возможности.

– Делай как знаешь.

– Вот и прекрасно. А сейчас давай-ка поднимем Макрона в седло.

С помощью Празутага Макрон был усажен на лошадь и надежно привязан к высоким седельным лукам. Забинтованная голова центуриона упала на грудь, и он впервые с момента ранения промычал что-то невнятное.

– Тем же манером он изъяснялся, когда напивался, – проворчала икенка, после чего повернулась к Юлии и мягко подтолкнула ту к другой лошади.

– Залезай.

Юлия, однако, не шелохнулась, молча разглядывая животное. И тут Боадику поразила неожиданная догадка.

– Ты ведь умеешь ездить верхом?

– Нет… плохо.

Боадика оторопела. Все кельтские дети, и мальчишки, и девочки, умели держаться в седле, еще не сделав своего первого шага, и для нее это умение было столь же естественным, как дыхание. Она повернулась к Катону:

– Твои соотечественники и вправду владеют империей?

– Разумеется.

– Тогда как же вы с ней управляетесь? Не пешком же обходите?

– Для езды у нас есть ловкачи, – кисло отозвался Катон. – Хватит болтать. Отправляйтесь.

Празутаг подсадил девочку на лошадь и всунул поводья в ее неловкие руки. Боадика, сев в седло, подхватила поводья коня Макрона и щелкнула языком. Животное не отреагировало и тронулось с места, только получив пинок в бок.

– Позаботься о моем центурионе, – крикнул вдогонку Катон.

– Обязательно, – пообещала икенка. – А ты позаботься о моем нареченном.

Катон оглянулся на гороподобного бритта, гадая, что она имеет в виду.

– Проследи, чтобы он не наделал глупостей, – пояснила Боадика перед тем, как исчезнуть во мраке.

– Хорошо.

Стоя бок о бок, римлянин и икен вслушивались в удалявшийся стук копыт. Когда последний звук заглох в лесной чаще, юноша повернулся к гиганту, не очень-то хорошо понимая, как внушить тому, что среди них двоих он, Катон, теперь главный.

– Нам нужно отдохнуть.

– Да, отдохнуть! – закивал Празутаг. – Хорошо.

И они снова устроились на мягком ложе из устилавшей почву опавшей хвои. Катон плотно закутался в плащ и свернулся клубком, положив голову на руку. Над ним в небольших разрывах между еловыми лапами виднелись звезды, мирно мерцавшие сквозь выдыхаемый им парок. В другое время он, наверное, подивился бы гармоничной красоте мироздания, но сейчас звезды казались ему твердыми и холодными комочками льда. Несмотря на усталость, юноша не мог заснуть: его снедали воспоминания о несчастной Помпонии и ее перепуганном сыне. Как он мог их покинуть?

Когда эти образы таяли, их замещал ужасающий вид ранения, полученного Макроном, и ему оставалось лишь молить богов о спасении своего командира. Катон прослужил в армии достаточно долго для того, чтобы понимать: такие раны обычно смертельны. Строгое, беспристрастное заключение не сулило надежд, но сердцем Катон отказывался верить, что Макрон может умереть. Кто угодно, только не этот вояка. Разве не спасся он прошлым летом после боя в болотах Тамесиса? Уж если он тогда выкарабкался, то, надо думать, как-нибудь выживет и сейчас.

Рядом во тьме зашевелился Празутаг.

– Катон.

– Что?

– Завтра мы убиваем друидов. Да?

– Нет. Завтра мы следим за друидами. А сейчас – отдыхать.

Празутаг хмыкнул, но возражать не стал и вскоре, судя по глубокому, равномерному дыханию, заснул крепким сном.

Катон вздохнул. Макрона с ним больше не было, а этот безумный кельт казался сущей обузой. В бою, спору нет, он вел себя героически, но, по глубокому убеждению Катона, при бычьем телосложении обладал мышиными мозгами.

«Забавно все-таки устроена жизнь, – подумал молодой римлянин. – Попробуй-ка что-нибудь в ней улучшить – и растратишь все силы. А вот чтобы ухудшить и без того провальную ситуацию, ты можешь не шевелить даже пальцем».

Глава 30

На следующий день спозаранку Катон с Празутагом, прячась в холодной мокрой траве, подползли к кромке деревьев на гребне холма и осмотрели полого уходящий вниз склон. Никаких признаков друидов, преследовавших их ночью. Тянувшаяся по низине тропа огибала лесистый холм, за которым произошла неудачная попытка освобождения пленных. Воспоминание о ней отозвалось в юноше волной щемящей боли, но он усилием воли выбросил из головы все посторонние мысли и постарался представить себе детали скрытого от его взора ландшафта.

Он знал, что с гребня следующего холма им откроется куда лучший вид на подступы к Великой Крепости, и, подав икенскому воину знак, указал на узкий овраг, заросший густым подлеском с вкраплениями ежевики. При спуске эта растительность могла послужить лазутчикам хорошим укрытием, предоставляя возможность совершить быстрый бросок.

Хотя небо было безоблачным, ясное весеннее солнце давало поутру очень мало тепла. Напряжение, с которым юноша продирался сквозь колючий кустарник, а также страх быть обнаруженным позволяли ему худо-бедно сдерживать дрожь, но, как только он оказался в низине и замер, его снова заколотило. Боясь, как бы Празутаг не вообразил, будто он перетрусил, Катон огромным усилием воли подавил спазм озноба и сумел заставить свои конечности не трястись. Не поднимая головы, он осторожно осмотрелся, однако, не считая плавного колыхания травы под порывами легкого ветерка, нигде не угадывалось никакого движения. Празутаг рядом с ним нетерпеливо постукивал пальцами по земле, указывая головой на видневшиеся за тропой деревья.

Катон кивнул в знак согласия, и они оба метнулись через открытое пространство к манящей лесной полумгле. Там, приникнув к земле, юноша настороженно напряг слух, пытаясь понять, заметили их или нет, но стук крови в его ушах заглушал все другие возможные звуки. Он увлек Празутага дальше от лесной опушки под сень плотно смыкавшихся веток. Земля какое-то время шла на подъем, а когда наконец выровнялась, они разом наткнулись на поваленный древесный ствол, густо поросший мхом и лишайниками. Запыхавшийся Катон неожиданно почувствовал сильное головокружение и зашатался. Празутаг удержал его от падения, протянув руку и схватив за плечо:

– Отдохни, римлянин.

– Нет. Я не устал, – солгал Катон.

На самом деле он так обессилел, что валился с ног, но куда хуже усталости его мучил голод. Молодой оптион не ел уже несколько дней, и это давало о себе знать.

– Еда. Нам нужна еда, – просипел он.

– Жди здесь. Я найду, – кивнул Празутаг.

– Хорошо. Но будь осторожен. Никто не должен тебя видеть. Понятно?

– Ага! – буркнул Празутаг, явно считая такого рода предостережения излишними.

– Ну ага так ага, – пробормотал Катон. – Ступай. И поскорей возвращайся.

Махнув на прощание громадной ручищей, Празутаг исчез в лесной чаще. Катон опустился на землю, сел, прислонившись спиной к замшелому стволу, закрыл глаза и некоторое время вдыхал терпкие запахи леса. На какое-то время сознание его очистилось полностью. Он просто сидел, вслушиваясь в заливистое щебетание птах. К птичьему хору порой примешивались сторонние трески и шорохи. В подлеске шныряла какая-то живность, но людских голосов слышно не было, да и затеявшаяся возня быстро стихла. Оказавшись впервые за много месяцев совершенно один, Катон впал в прострацию. Странную, непривычную, с элементами ничем не оправдываемой эйфории, однако это состояние скоро прошло, и его мозг обратился к более пристальному исследованию сложившейся ситуации. Их было четверо. Макрона нет, Боадики тоже. Остались только они с Празутагом. Жизненно важным в их союзе является то, что икенский воин знаком с этой местностью, как и с обычаями друидов. Он даже вроде бы кое-что знает о крепости, где заточили Помпонию с ее сыном.

Образ объятого ужасом и бегущего к матери малыша не давал Катону покоя. Он клял себя, что не ринулся за Аэлием, заметив всадников на дороге. Что с того, что враги уже мчались к повозке? Катон еще мог бы подхватить мальчика и ускакать. Пусть сомнительная, маловероятная, но такая возможность существовала. А значит, существует и вероятность, что Плавт и Веспасиан истолкуют неверно его нежелание рисковать, когда он вернется и обо всем им расскажет. Если вернется. А между тем он, Катон, и так уже весь извелся от угрызений. Ему их достаточно и без косых взглядов тех, кто вдруг решит поставить под сомнение его храбрость.

Текли часы, и, когда солнце, покинув полуденную позицию, заскользило вниз к западу, Катон почувствовал, что вполне отдохнул. Празутага все не было, и юноша стал беспокоиться, однако, не имея никакой возможности поторопить замешкавшегося икена, мог лишь надеяться, что тот не угодил в руки друидов, а добывает еду.

Молодой оптион оглядел ближайшие деревья и, выбрав самое суковатое, на которое было легче залезть, стал карабкаться вверх. Он поднимался все выше и выше до тех пор, пока крона не начала подрагивать под его весом, а потом, держась одной рукой за шероховатый ствол, раздвинул тонкие ветки. Сверху местность казалась иной, и ему далеко не сразу удалось различить на ней крепость. Однако, устроившись понадежнее, Катон принялся искать взглядом ориентиры – реку, потом дощатый мост, ну а уж затем, определив направление, рассмотрел и прихотливо пересекавшиеся валы.

Их грозный вид снова поверг юношу в трепет. Скольким же людям в течение многих десятилетий пришлось неустанно трудиться, чтобы воздвигнуть это монументальное подтверждение мощи создавших его дуротригов? И в какое число человеческих жизней встанет римлянам захват Мэй-Дуна, когда они двинутся маршем на запад? Разумеется, штурмовать эту твердыню будет Второй легион. До сих пор его людям удавалось побеждать бриттов в тщательно спланированных боевых операциях, однако сможет ли здесь сработать хоть какой-нибудь план?

В детстве Катон с интересом читал о взятии крепостей, но участвовать ни в одной из осад ему еще не доводилось. Близкая перспектива штурма громадных земляных насыпей ужасала его.

Тяжкий топот внизу напугал юношу так, что от неожиданности он чуть было не упал с ветки. Опустив глаза, Катон увидел под деревом недоуменно озиравшегося вокруг Празутага, рядом с которым лежала свиная туша.

– Эй! Лезь сюда! – позвал Катон.

Празутаг вскинул голову, потом, заметив римлянина, рассмеялся и потянулся к одной из нижних ветвей.

– Погоди. Не надо. Я сам спущусь.

Оказавшись на земле, Катон со знанием дела осмотрел добычу. У свиньи было вспорото горло.

– Где ты ее раздобыл?

– А?

– Откуда свинья?

Празутаг указал на цепь холмов, потом изобразил жестами долину, потом другие холмы, но на этом его мимические способности исчерпались. Зато ему вспомнилось подходящее латинское слово.

– Хутор.

– Ты залез в хлев?

Празутаг кивнул, широко улыбаясь.

– А где был хозяин?

Празутаг выразительно провел ладонью по горлу.

– Ну ты даешь! Нам только этого не хватало! – рассердился Катон.

Празутаг успокаивающе поднял руку:

– Я спрятал тело. Никто не найдет.

– Рад это слышать. А что, исчезновение хуторянина никого не обеспокоит? Об этом ты подумал, дурень?

Празутаг пожал широкими плечами, словно это его не заботило, и повернулся к свинье.

– Будем есть?

– Да.

Желудок Катона жалобно заурчал, и они оба непроизвольно расхохотались.

– Будем есть. Прямо сейчас.

С выработанной долгой практикой ловкостью Празутаг разделал тушу кинжалом, сгреб потроха в поблескивающую кучу, спрятал печень и прочие внутренности в дупло, потом вытер мхом окровавленные руки и принялся собирать хворост.

– Никакого огня! – велел Катон, кивая в сторону крепости. – Никакого дыма!

Празутаг, похоже, всерьез настроился полакомиться жареной свининой, и необходимость жевать сырую убоину его явно не радовала, однако, чуть помедлив, он пожал плечами, снова извлек кинжал, вырезал два куска мяса и протянул один из них Катону. Тот тоже не привык насыщаться кроваво-розовой с белыми пленками плотью, однако голод взял свое: римлянин вонзил зубы в еще теплое мясо и усилием воли пустил свои челюсти в ход.

Наевшись, Празутаг спрятал тушу в пустой ствол и прикрыл кладовую ветвями. До темноты они по очереди вели наблюдение и отдыхали, а затем, прихватив с собой свинью, пошли вниз по склону, удаляясь от крепости. Они шли до тех пор, пока не обнаружили лощину с огромным повалившимся дубом, чьи вывороченные из земли корни образовывали небольшую пещеру. Там, в этом укрытии, с помощью кремней из торбы Катона и клочков сухого мха, они добыли огонь и развели маленький костерок.

Катон сидел в красных отблесках пламени, обхватив руками колени и вдыхая дразнящий запах жарящегося мяса. Наконец Празутаг встал, нарезал жаркое и положил на камень дымящиеся, исходящие соком ломти. Они прекратили пиршество лишь тогда, когда уже больше не могли втолкнуть в себя ни кусочка свинины, после чего завалились спать, согреваемые изнутри теплом своих плотно набитых желудков.

В течение последующих двух дней римлянин и икен попеременно и неустанно озирали плато, отмечая царившее за рекой оживление. К крепости вереницей катились подводы, брели с весенних пастбищ маленькие стада и отары, хотя близился сезон окота овец.

Дуротриги определенно готовились к осаде, а это значило, что до них дошли сведения о приближении крупных вражеских сил. В настоящее время их врагами могли быть только римляне. Второй легион наверняка уже вышел из лагеря и двинулся в путь. При этой мысли сердце Катона забилось быстрее. Пройдет всего несколько дней, и легион замкнет эту крепость в стальное кольцо, лишив друидов возможности бежать с заложниками еще дальше. Несомненно, защитники крепости попытаются использовать жену и сына командующего для того, чтобы выторговать себе лучшие условия капитуляции, если, конечно, они не столь же безумны, как черные жрецы, и не собираются биться с захватчиками до последнего вздоха. Потому что в таком случае у Помпонии и Аэлия весьма мало шансов остаться в живых.

На третий день оба лазутчика порешили, что одному из них стоит наведаться туда, где они расстались с Боадикой. Быстрей обернуться девушка все равно не могла, а теперь вроде бы самое время. Поэтому с наступлением сумерек Катон перебрался через тропу и направился в дальний лес. Увы, вопреки неколебимой уверенности, что он без труда вспомнит путь, который они проделали с Празутагом, деревья казались в темноте одинаковыми, и найти заброшенный рудничок не удавалось. Катон попытался выйти к тропе по собственным же следам, но в результате запутался еще больше. По мере того как сгущалась тьма, осторожность все более замещалась панической суетливостью, и вскоре в подлеске стоял сплошной шум и треск. Юноша был уже на грани того, чтобы в голос позвать Боадику, когда прямо перед ним из-за дерева выступила темная фигура. Катон откинул плащ и выхватил меч.

– Тебе не хватало только протрубить в рог, чтобы привлечь к себе еще больше внимания, – со смехом произнесла Боадика. – Я уж было подумала, что нарвалась на одного из отбившихся слонов Клавдия.

Пару очень долгих мгновений Катон таращился на икенку, потом с нервным хихиканьем опустил клинок и перевел дух.

– Вот ведь хрень! Ты меня напугала.

– И поделом тебе. Где мой кузен?

– С ним все в порядке. Он ведет наблюдение. Если опять не охотится на домашних свиней. А также на свинопасов.

– Что ты несешь? Ладно, не важно. Об этом потом. Прежде соберись с духом и приготовься послушать меня. Времени у нас мало. Думаю, кое-что из того, о чем я собираюсь сказать, и впрямь тебя напугает.

Глава 31

К тому времени, когда Катон с Боадикой достигли укрытия, где их ожидал Празутаг, край небосклона уже омыло бледное свечение приближающегося рассвета. Лошадь девушки они оставили привязанной к дереву в рудничке, с мешком корма на морде, чтобы та не скучала. Икенский воин и его соплеменница тепло обнялись, явно радуясь встрече. Правда, как подумал Катон, радоваться им было особенно нечему. Какая уж тут радость, если вокруг чужой темный лес и лютый враг совсем рядом? Боадика с благодарностью приняла кусок холодной свинины, но перед тем, как вонзить в него зубы, принюхалась.

– Сдается, свининка не больно-то свежая.

– Трехдневной давности. Вполне пригодная для еды.

– Ладно, я так голодна, что сойдет. Спасибо.

Она оторвала зубами полоску серого мяса и принялась торопливо жевать.

– Ну а теперь слушай новости. Надеюсь, ты не обидишься, если я буду одновременно говорить и есть?

– Ладно тебе. Какие обиды?

Катон нетерпеливо мотнул головой.

– Спустя ночь после нашего расставания мне удалось добраться до селения атребатов. Там мне сказали, что в тот же день, но несколько раньше мимо села прошла римская армия. Похоже, это произвело сильное впечатление на селян. Так или иначе, мы поднажали и спустя пару-тройку часов догнали Веспасиана. Второй легион марширует прямиком к Великой Крепости. То есть сюда. Веспасиан решил в первую очередь вывести из игры главную вражескую твердыню и тем самым показать дуротригам, что им даже не стоит и пробовать отсидеться в других крепостях.

– Разумно, – сказал Катон. – Это будет сильный удар. А что с Макроном?

– Его тут же отправили в полевой госпиталь.

– Он жив?

– На тот момент – да, был жив. Правда, главный хирург говорил не слишком-то обнадеживающие вещи, но, похоже, предрекать худшее свойственно всем лекарям.

Увидев выражение лица Катона, она вздохнула и торопливо продолжила:

– Веспасиан очень обрадовался, увидев дочку командующего, но потом показал мне стрелу, пущенную из ночной темноты в римский лагерь.

Боадика умолкла.

– Не тяни, говори.

– К ней был привязан человеческий палец, мизинец. А на полоске ткани было начертано послание жрецов Темной Луны. Один из местных разведчиков перевел его: там сообщалось, что это палец сына командующего, который посылается генералу как предостережение против дальнейших попыток освободить пленных римлян.

Катону сделалось плохо.

– Понимаю, – пробормотал он.

– Нет, ты не понимаешь. Плавт, отбывая в свою ставку, отдал Веспасиану приказ: если кому-нибудь из его близких будет причинен хоть малейший вред, тут же отрубить и отослать дуротригам голову верховного друида. Остальных жрецов следует казнить с двухдневными интервалами, отсылая их головы врагам до тех пор, пока всех членов генеральской семьи не отпустят на волю.

– Но их не отпустят, а убьют в тот же миг, когда получат первую голову, верно?

– Если им повезет.

– Веспасиан выполнил повеление генерала?

– Еще нет. Он отослал к нему Юлию, а заодно и просьбу подтвердить свой приказ.

– Что Плавт и сделает, как только выслушает свою дочку.

– Могу представить, что она ему скажет.

Катон произвел быстрый подсчет.

– Это было два дня назад. Положим два дня на доставку донесения генералу и пару дней на доставку ответа, накинем на то и на се еще день… Получается, в нашем распоряжении два, в лучшем случае три дня, не больше.

– Получается, так.

– О небо!..

Катон опустил взгляд на свои стиснутые руки, потом встрепенулся:

– Если, конечно, Веспасиан не отложит выполнение столь непродуманного и губительного для многих приказа.

– Он, конечно, может и отложить, – промолвила Боадика. – Но только ради другого плана, который, как мне кажется, ему более по душе. Второй легион подступит к Мэй-Дуну через пару дней. Думаю, ваш легат намерен тут же пойти на штурм этой крепости, чтобы лично освободить женщину с малышом.

Катон был потрясен:

– Но ведь друиды никогда этого не допустят. Они умертвят заложников, как только римляне начнут атаку. Мы найдем лишь тела.

Боадика кивнула:

– А какой у него еще выбор? Так или иначе, пленники все равно что мертвы.

Она испытующе глянула на Катона.

– Да, если только кто-нибудь не проникнет в логово неприятеля и не вызволит их из плена прежде, чем подойдет легион, – сказал юноша, твердо выдержав ее взгляд.

Может, у Веспасиана и не было выбора, но у него он имелся.

– Нам нужно попытаться. Есть же какой-нибудь способ попасть туда. Празутаг должен бы его знать.

Заслышав свое имя, икен поднял голову. Не будучи в состоянии следить за разговором, он просто смотрел на огонь, время от времени поглядывая на Боадику. Та повернулась к нему и заговорила по-кельтски.

Празутаг решительно покачал головой:

– Нет! Внутрь хода нет.

– Должен быть! – возразил в отчаянии Катон. – Какой-нибудь лаз. Дыра. Что-то, ведущее за валы. Я готов все отдать, чтобы там оказаться.

Празутаг воззрился на оптиона, дивясь безмерности его упорства.

– Пойми, Празутаг, я дал слово. Если путь существует, от тебя только и требуется, что показать мне его. Внутрь пойду я один.

После того как Боадика перевела эти слова, Празутаг помедлил, сплюнул в огонь, потом кивнул и разразился пространной тирадой.

– Он говорит, что такой путь, возможно, и существует. Это сток для нечистот, выведенный с задней стороны крепости, противоположной главным воротам. Если хочешь, завтра ночью Празутаг отведет тебя к нему, но остальное – уже твое дело. Мой кузен подождет тебя снаружи, у стока, однако, если внутри поднимется суматоха, уйдет.

– Передай, что я ему искренне благодарен.

Празутаг рассмеялся.

– Он сказал, что не ждет благодарности от человека, которого собирается вести на смерть.

– Все равно спасибо ему.

Молодой римлянин сознавал, что его затея практически безнадежна. Их запросто могут засечь еще на подступах к валу, да и сам сток вполне могут охранять, особенно после дерзкого нападения на повозку. Но даже если он, Катон, и проникнет в крепость, что ему это даст? Как он будет искать тех, кто ему нужен, на отнюдь не маленькой территории, сплошь заполненной дуротригами и друидами Темной Луны? И, даже не попавшись никому на глаза и установив местонахождение римлянки и ее сына, сможет ли он освободить их, а потом вывести из самого сердца мощнейшей вражеской цитадели?

В более рациональных условиях Катон отбросил бы эту безумную идею прочь, но он дал госпоже Помпонии слово. Он видел ужас в глазенках Аэлия и последствия дикой расправы, учиненной друидами Темной Луны над Диомедом и ни в чем не повинными жителями Новиомага. Лицо белокурого ребенка, брошенного в колодец, стояло перед его мысленным взором все эти дни. Макрона с ним больше не было, а скорей всего, уже не было и в живых, и теперь он готовился отдать за спасение семьи Плавта и свою еще, в общем-то, очень короткую жизнь.

Но бремя всего в ней увиденного и пережитого казалось непереносимым. Выходило, что здравый смысл в этом мире не значит почти ничего, а бытие – это лишь безбрежное море бессмысленного насилия, в волнах которого пляшут обломки человеческих судеб. Взять хотя бы его: он почему-то не может отказаться от вздорной попытки спасти вовсе не близкую ему женщину и мальчишку, хотя с тем же успехом мог бы попытаться дотронуться до луны. С такими мыслями Катон уснул, а поутру решил покорно принять свою участь. Он меланхолично сжевал последний кусок холодной свинины, после чего взобрался на вершину холма. Вооруженные дуротриги продолжали стекаться в крепость, и юноша время от времени заносил их приблизительное количество на восковую табличку, которую хранил в своем заплечном мешке. Эти сведения могли пригодиться Веспасиану. Если ночная вылазка окажется неудачной, тому передаст его записи Боадика.

Между тем девушка ушла отдыхать, а Празутаг таинственным образом куда-то девался. Катон уже начал подумывать, не решил ли икенский воин увильнуть от ночной операции, сочтя ее совершенно невыполнимой, хотя в глубине души был уверен в надежности великана. Празутаг делом не раз доказал, что слово его нерушимо. Если он обещал показать тайный путь в логово дуротригов, значит покажет. Иному уже не бывать.

Незадолго до того, как солнце зашло за деревья и лес погрузился во мрак, Празутаг появился, причем с мешком, полным кореньев и листьев. Он развел маленький костерок, согрел в котелке воду и принялся, помешивая, готовить из принесенных растений какое-то варево. Едкий запах, шедший от булькающей воды, щипал юноше ноздри.

– Над чем он колдует? – спросил Катон подошедшую к костру Боадику.

Коротко перемолвившись с Празутагом, девушка ответила:

– Он делает краску. Раз уж ты собираешься проникнуть в крепость, тебе нужно, насколько возможно, замаскироваться под воина-дуротрига. Празутаг собирается расписать твое тело и втереть в твои волосы известь.

– Что?

– Иначе тебя, как только заметят, убьют.

– Ладно, – смирился Катон. – Пусть малюет.

В свете жарко пылающего костра юноша сбросил тунику и остался в одной набедренной повязке, тогда как Празутаг, опустившись на оба колена, принялся разукрашивать его торс и руки синими причудливыми узорами. Под конец сеть схожих, но более мелких значков покрыла и все лицо римского оптиона. Икен занимался своим художеством весьма основательно. Таким сосредоточенным Катон еще не видел его. Боадика тем временем развела известь, которой щедро обмазала голову добровольца. Раствор ел кожу, но юноша заставлял себя стоять смирно.

Наконец девушка и ее соплеменник отступили, любуясь своей работой.

– Ну как я выгляжу?

– Как кельт из кельтов, – рассмеялась Боадика.

– Спасибо и на том. Так мы теперь уже можем отправиться?

– Еще нет. Сними-ка набедренную повязку.

– Что?

– Что слышал. Ты должен выглядеть как здешний воин. Накинешь мой плащ, а больше на тебе ничего быть не должно.

– Не припоминаю, чтобы мне хоть когда-нибудь довелось приметить кого-то из дуротригов в таком странном виде. По-моему, они обычно вовсе не склонны разгуливать нагишом.

– Обычно не склонны. Но сейчас самое начало весны, знаменуемое у кельтов праздником Первых Почек. В большинстве племен мужчины разоблачаются и ходят нагими десять дней кряду в честь богини Весны.

– Икены, естественно, составляют исключение из этого правила.

Катон покосился на Празутага.

– Естественно.

– Похоже, она любит подсматривать, эта богиня.

– Она знает толк в мужских статях, – беззаботно ответила Боадика. – В кое-каких племенах ежегодно проводятся смотры, где выбирают юношу ей в мужья.

– И как же они вступают в брак?

– Друиды вырезают избраннику сердце и орошают кровью растения у ее алтаря.

Катон ужаснулся. Боадика, заметив это, улыбнулась:

– Успокойся. Я ведь упомянула только о некоторых племенах. Самых диких. Здесь тебе ничто подобное не грозит. Но постарайся все-таки не выставляться.

– Разве в Британии есть племена более дикие, чем дуротриги?

– О да! Здешние жители по свирепости и невежеству не идут ни в какое сравнение с племенами на северо-западе. Полагаю, в свое время вы, римляне, в том убедитесь. Ладно, давай не тяни, скидывай с себя все.

Катон покосился на Боадику, но дернул шнурок, и повязка упала. Глаза девушки плутовато блеснули. Празутаг, стоявший рядом, рассмеялся и что-то шепнул ей на ухо.

– Что он сказал? – сердито спросил Катон.

– Да так… посочувствовал римским женщинам.

– Вот как? Это еще почему?

– Ладно, хватит болтать! Вас, между прочим, ждет дело. Юный Катон, вот мой плащ.

Юноша принял плащ, вручил плутовке с наказом прилежно беречь свою набедренную повязку, потом закрепил на плече застежку, и Празутаг после придирчивого осмотра похлопал его по спине:

– Ну, кельт! Идем!

Глава 32

Лунный серп утвердился на небосклоне, когда Празутаг и Катон вышли из леса и начали пробираться к Мэй-Дуну. Свежий ветер над их головами гнал через темное звездное поле серебристые облака, и как только те набегали на полумесяц, римлянин и икен торопливо пересекали луга, расстилавшиеся перед крепостными валами. Стоило луне появиться опять, и они припадали к земле. Обычно на этих лугах паслись овечьи отары, но весть о неотвратимом приближении римлян заставила туземцев загнать животных в крепость, что, разумеется, было лазутчикам на руку. Пугливые овцы могли поднять шум, привлекая внимание караульных, а кому это надо? Только не Катону и Празутагу. Лунный свет и так доставлял им немало хлопот.

Спустя часа два, по прикидкам Катона, они все же обогнули плато и зашли врагу в тыл. Теперь Празутаг вел своего спутника прямо к темной громаде наружного вала. Сверху из крепости слышались далеко разносившиеся отголоски смеха и пения. Земля под ногами устойчиво шла на подъем. Видимо, это была уже насыпь, и Празутаг, кравшийся впереди, постоянно прислушивался и беспрестанно озирался по сторонам.

Внезапно он замер, а потом лег на землю. Катон, не раздумывая, последовал его примеру, настороженно всматриваясь в темноту. Вскоре на фоне неба обрисовались силуэты двоих воинов, совершавших патрульный обход тропы, что тянулась по гребню вала. Снизу были прекрасно слышны их беззаботные голоса. Судя по тону неспешного разговора, эти стражи не слишком-то ревностно относились к порученному им делу.

Когда патруль прошел мимо, Катон с Празутагом поднялись на ноги и опять стали взбираться по заросшему травой склону. Тот вдруг обрел такую крутизну, что вскоре юноша запыхался от напряжения. А каково придется легионерам, которые при полном вооружении пойдут здесь на штурм?

Вскарабкавшись на вал, они снова бросились наземь. Теперь, озирая оборонительные сооружения дуротригов не издали, а вблизи, Катон не мог не подивиться их масштабам. Поверху первого вала тянулась дорожка, уходившая в обе стороны чуть ли не к горизонту. Тыльная сторона насыпи являла собой крутой склон, сбегавший в глубокий ров, за которым начинался подъем на другой вал. Дно рва выглядело как-то странно, сверху оно казалось словно бы заштрихованным.

Потом до Катона дошло, что это такое. Зигзагообразные штрихи внизу образовывали ряды заостренных кольев, вбитых в землю под разными углами, чтобы верней подстеречь смельчаков, что рискнут штурмовать Мэй-Дун. Вне всяких сомнений, такие же сюрпризы поджидали врагов и на дне рва между вторым и третьим валами.

Выбрав момент, римлянин и икен переметнулись через патрульную тропку и наполовину скатились, наполовину съехали вниз, на дно рва, всемерно замедлив спуск при приближении к кольям. Те были расположены так, чтобы, увернувшись от одного острия, атакующий неминуемо налетел на другое. В случае массированного приступа эта столь хитро устроенная ловушка должна была нанести нападающим немалый урон.

«Только бы Веспасиану не взбрело в голову штурмовать крепость с тыла», – обеспокоенно подумал Катон.

Сам он, конечно, был исполнен решимости по возвращении предупредить легата обо всех опасностях и препонах, которые могут встретиться на пути легионеров, но для этого как минимум нужно сначала вернуться.

Ткань их плащей так и цеплялась за острия. Празутагу с Катоном пришлось попотеть, лавируя между кольями, но все же они кое-как миновали преграду и принялись подниматься на другой вал. Он был не таким высоким, как предыдущий, но когда они добрались до гребня, у Катона ныли все мышцы. За новым, утыканным теми же кольями рвом виднелся частокол, сооруженный поверх третьего, последнего вала.

На таком расстоянии, да еще в темноте, о какой-либо точной оценке не могло быть и речи, но Катон все же решил, что это деревянное заграждение никак не ниже шести локтей в высоту и вполне способно остановить любого врага, имевшего глупость предпринять лобовую атаку. Впрочем, охраны нигде не было видно. Римлянин и икен беспрепятственно соскользнули по склону на дно нового рва, где колья были вбиты еще теснее. Однако, пробравшись меж ними к подножию третьей насыпи, Празутаг не полез вверх, а двинулся понизу, задирая голову к частоколу и что-то высматривая под ним.

Смрадную вонь фекалий, пищевых отходов и прочих отбросов они учуяли прежде, чем увидели, что ее источает. В ногах у них что-то захлюпало, а край насыпи, по которому они шли, сделался склизким. Сначала им начали попадаться отдельные лужицы нечистот, скапливавшиеся вокруг кольев, потом они слились в целое болото отбросов, заполонивших дно рва и жирно поблескивавших в лунном свете. Наконец взорам лазутчиков предстала куча всяческой дряни, обязанная, как оказалось, своим появлением неширокой канаве, поднимавшейся по склону насыпи к частоколу.

Празутаг схватил оптиона за руку и указал на сток. Катон кивнул, и сообщники поползли вверх. Чем выше они карабкались, тем нестерпимее делалась вонь. К горлу юноши подступал рвотный ком, но он боролся с тошнотой, боясь обнаружить себя, когда его начнет выворачивать наизнанку.

Наконец римлянин и икен добрались до палисада и остановились на краю сточной канавы, уходившей под частокол и с внутренней его стороны прикрытой деревянным настилом, в котором имелось небольшое квадратное отверстие для слива помоев и сброса других нечистот. Частокол, похоже, не охранялся: до слуха лазутчиков доносился лишь отдаленный пьяный галдеж. Празутаг спрыгнул в канаву, убедился, что, несмотря на вонючую жижу, ноги его не слишком скользят, и переместился вперед, расположившись точнехонько под отверстием в деревянном настиле, после чего кивком подозвал Катона к себе.

Тот подошел, осторожно ступая по краю канавы, потом поглядел вверх и, на миг представив себе подгулявшего дуротрига, преспокойно мочащегося сквозь дыру на гордое чело икенского воина, издал невольный смешок. Празутаг обжег его гневным взглядом и ткнул пальцем в настил.

– Извини, – шепнул Катон. – Нервы.

– Плащ сними, – велел Празутаг.

Катон расстегнул пряжку, позволив плащу Боадики упасть. Вместе с накидкой ушло и тепло: нагое тело охватил холод, и юношу затрясло.

– Лезь! – шикнул Празутаг. – На меня!

Обхватив за широкие плечи товарища, Катон подскочил, с трудом умостил свои колени на плечах гиганта и одной рукой уцепился за край дыры. Празутаг под ним закряхтел и опасно качнулся, но Катон успел зацепиться другой рукой за доску, потом подтянулся и уперся локтем о настил. Остальное уже было нетрудным. Еще немного усилий, и юноша лежал на досках, тяжело дыша и разглядывая плато, обнесенное тремя кольцами обороны.

Обширное пространство перед ним занимали наскоро устроенные небольшие загоны для домашних животных, битком набитые толкавшимися возле кормушек овцами и свиньями. Немногочисленные селяне подбрасывали фураж во вместительный конский загон. Дальше и чуть правей, вокруг большого строения, зловеще освещенного отблесками пылающего перед ним большого костра, теснились крытые соломой лачуги. У огня собралась большая толпа: сидевшие кучками люди пили, смеялись и подбадривали криками двоих огромного роста воинов, вздумавших побороться друг с другом. Прямо на глазах у Катона один из них под оглушительный рев зрителей был припечатан к земле.

Слева от римлянина находилась довольно большая территория, огороженная глухим частоколом. Туда вели единственные ворота. По обе стороны от этих ворот мерцали, разливая дрожащие лужицы света, бронзовые жаровни, обогревавшие четверых вооруженных длинными копьями черных жрецов. В отличие от своих союзников друиды-охранники не ели, не пили и держались настороже.

Катон быстро просунул голову в дыру, сквозь которую вылез.

– Скоро вернусь. Жди меня здесь, Празутаг.

– Прощай, римлянин.

– Я вернусь, – сердито шепнул Катон.

– Прощай.

Вздохнув, Катон осторожно поднялся на ноги и зашагал по дощатой дорожке к лабиринту загонов для домашней скотины. Некоторые овцы наблюдали за ним с привычной подозрительностью существ, чьи отношения с людьми, считавшими их своей пищей, были удручающе односторонними. Приметив лежавшие у плетня деревянные вилы, Катон наклонился и подобрал их. Сердце его учащенно билось, а тело каждой своей мелкой жилкой требовало повернуть назад. В конце концов ему пришлось напрячь всю свою волю, чтобы не удариться в бегство, а продолжать медленно продвигаться к охраняемому жрецами проему, стараясь при этом держаться в стороне от селян. Ведь вздумай кто-то из них обратиться к нему – все будет кончено, а его лично ждет скорая смерть!

Возле каждого загона он останавливался будто бы для того, чтобы присмотреть за животными и подбросить им свежего корма. Если такая внезапная щедрость и озадачивала овец, то они быстро справлялись с растерянностью и накидывались на угощение, которое было им явно по вкусу.

Ворота, ведущие в обитель друидов, были открыты, за ними виднелось множество небольших построек, освещенных кострами, возле которых на корточках сидели закутанные в черное люди, однако узость проема ограничивала обзор. Катон, осмелев, продвинулся еще дальше и шагах в пятидесяти от распахнутых створок стал делать попытки заглянуть внутрь, но так, чтобы это не бросалось в глаза.

Поначалу стражи не обращали на него внимания, но потом, видно, решили, что он слишком долго отирается возле них. Один крепкий малый с копьем в руке направился в его сторону.

Катон, делая вид, что не замечает друида, отвернулся к ближайшему тыну и оперся на вилы. Сердце юноши бешено колотилось. Его мигом похолодевшие руки дрожали. Первой пришла мысль задать стрекача, но пустись он сейчас наутек – копье со стальным наконечником, что сжимает в руке черный страж, наверняка полетит ему вдогонку. И вонзится в спину. Нет, надо стоять! Но вдруг варвар заговорит с ним? Ответить Катон не сможет, и его скорый конец опять-таки предречен.

Он уже слышал дыхание стража, когда тот окликнул его. Катон закрыл глаза, сглотнул и медленно повернулся, стараясь придать своим движениям естественную для деревенщины неуклюжесть. Из-за дрожи ему притворяться особенно не пришлось, но через миг должно было выясниться, хорошо ли разрисовал его Празутаг. Сам же Катон никогда в жизни не ощущал себя большим римлянином, чем в это мгновение.

Находившийся не более чем в десяти шагах от него друид что-то крикнул и указал копьем в сторону далеких лачуг дуротригов. Катон стоял на месте как столб, тараща глазами и судорожно вцепившись в вилы. Друид опять что-то прокричал и сердито шагнул к нему.

Поскольку деревенский олух даже и не пытался отправиться восвояси, страж самолично развернул его и наградил таким мощным пинком, что он полетел вдоль загона в ту сторону, где прилежно трудились присматривавшие за скотиной селяне. Когда Катон грохнулся на четвереньки, караульные у ворот покатились со смеху. Мало того, друид еще вознамерился ткнуть недоумка в тощую задницу тыльной частью копья и промахнулся лишь потому, что юноша успел вскочить на ноги и пустился бежать.

Друид громко выбранил беглеца, вызвав у своих товарищей новый взрыв смеха, после чего повернулся и зашагал на свой пост, а Катон несся, петляя между загонами, до тех пор, пока не забежал в закуток, где никто не мог его видеть. Только тогда он остановился и присел на корточки, чтобы отдышаться.

Страху молодой оптион натерпелся изрядно, но теперь он испытывал скорее воодушевление, чем досаду.

Обитель друидов была обнаружена – и довольно легко. Куда более трудной представлялась задача туда проникнуть. Юноша встал и поверх загонов, над которыми вился пар, выдыхаемый тесно сгрудившимися животными, осмотрел ограждение. Если глаза не подводили его, оно слегка выдавалось вперед, перекрывая обзор караульным. Если попробовать подобраться к нему со стороны обегавшего все плато частокола, стражи, пожалуй, этого и не заметят.

Приняв решение, молодой римлянин стал осторожно перемещаться в сторону стока, пока не оказался в сотне с лишним локтей от охраняемых жрецами ворот. В промежутке между загонами и крепостным валом трава не росла, а почва представляла собой взбитую вязкую жижу. Катон лег на живот и дюйм за дюймом пополз по-пластунски туда, где оба частокола смыкались. Бревна в месте их схождения, укоротив, подровняли, и если на огороженную территорию вообще хоть где-то можно было проникнуть, то только там.

Катон заставлял себя двигаться медленно, без резких движений, способных привлечь к нему чей-нибудь взгляд, понимая, что выкрутиться во второй раз ему уже не удастся. Прошли, казалось, часы, но наконец юноша подполз к участку, выпадавшему из поля зрения караульных, и, значит, мог попытаться туда заскочить. Бросив последний взгляд на ворота, весь перемазанный в грязи оптион метнулся вперед, рывком преодолел открытое взорам стражей пространство и скорчился в образованном частоколами закутке. Похоже, никто ничего не заметил. Никаких криков вроде бы не слыхать! Приободрившись, Катон вскарабкался вверх по насыпи к палисаду и заглянул за бревенчатую ограду.

На отсекаемой ею территории находились десятки друидов, гораздо больше, чем просматривалось сквозь распахнутые ворота. Неизвестно, сколько еще их пряталось в хижинах. Некоторые из них спали прямо на земле, у костров, другие трудились, вытесывая из бревен конструкции, подозрительно напоминавшие рамы римских баллист.

Друиды явно изготовляли какие-то примитивные метательные машины. Важное наблюдение, но Катон пришел за другим. Его глаза прилежно обшаривали огороженную площадку. Безрезультатно. Жену и сына командующего могли прятать в любой из хибар. Не желая поддаваться отчаянию, Катон напряг зрение и совершенно неожиданно для себя вдруг что-то приметил. К одной из хижин, что была больше других, почти невидимая в тени, отбрасываемой нависавшей соломенной кровлей, притулилась маленькая плетеная клетка с решетчатой дверью, к которой припали два бледных личика, едва различимые в слабом свете луны. По обе стороны клетки, опираясь на копья, стояли стражи.

При виде несчастных пленников сердце Катона упало: добраться до них не было ни малейшего шанса. Стоило ему подтянуться и перевеситься через стену, его бы тут же заметили и забили тревогу. Но даже если бы каким-то чудом и не заметили, то что с того? Все равно он не смог бы вызволить их из клетки.

Насмешница-судьба позволила ему зайти в своей дерзости так далеко лишь затем, чтобы остановить у самой цели. Катон сник, понимая, что при любой попытке что-нибудь сейчас сделать его просто убьют. Он и без того считал свою вылазку дурацкой затеей, однако подтверждение собственной проницательности вовсе не радовало его. Так или иначе, ничего предпринять больше было нельзя. Отсюда следовало убраться, и как можно скорее.

С той же осторожностью, с какой он подбирался к скрытому от всех глаз уголку, Катон вернулся к сточной дыре и, убедившись, что его никто не видит, просунул в отверстие голову, а потом шепотом позвал:

– Празутаг.

Темная тень отделилась от склона. Когда икенский воин занял позицию под дырой, Катон свесился вниз и разжал пальцы. Могучие руки подхватили его, не дав свалиться в месиво нечистот, переполнявших канаву. Празутаг рывком выбросил юношу на траву и миг спустя рухнул возле.

– Спасибо, – выдохнул Катон. – Я уж боялся, что вымажусь в дерьме по уши.

– Ты нашел их?

– Да, – с горечью ответил Катон. – Я их нашел.

Глава 33

Второй легион дал о себе знать на другой день поздним утром. С дерева, служившего лазутчикам наблюдательной вышкой, Катон углядел конный заслон, двигавшийся с востока. Хотя, конечно, принадлежность всадников на таком удалении определить было трудно, рассредоточение верхового отряда являлось обычным для разведывательных патрулей, высылавшихся впереди римского войска.

Катон удовлетворенно ухмыльнулся и радостно хватил кулаком по стволу дерева. После стольких тягостных дней пребывания на чужой стороне, после долгих ночей, проведенных под открытым небом, и постоянного страха быть обнаруженными одна мысль о том, что Второй легион уже рядом, согревала и успокаивала. Он вдруг ощутил себя человеком, которого ждет воссоединение с любимой семьей, и это чувство тронуло его больше, чем можно было представить. У него даже дыхание пресеклось от избытка эмоций, и он не сразу окликнул Празутага. Когда же окликнул, макушка дерева закачалась. Громадный икен полез к нему.

– Полегче, приятель, – проворчал Катон, покрепче ухватываясь за ветки. – Хочешь, чтобы все поняли, где мы укрылись?

Празутаг послушно остановился и, обустроившись несколько ниже Катона, указал на крепость. Враги тоже заметили конных легионеров: последние патрули дуротригов спешили к главным воротам. Скоро тяжелые створки захлопнутся, и все туземцы запрутся в Мэй-Дуне, пребывая в уверенности, что смогут отразить натиск римлян. Таким образом, риск быть обнаруженными и схваченными для лазутчиков отпал сам собой, нужды прятаться больше не было, и Катон смягчился:

– Ну ладно. Смотри только не сломай наше деревцо.

– Э?

Празутаг нахмурился, вскинув непонимающие глаза.

Катон похлопал по утончавшемуся к вершине стволу:

– Будь осторожен.

Празутаг, пробуя, потряс ствол, чуть не сбросив римлянина с ветки, потом удовлетворенно кивнул.

Катон раздраженно скрипнул зубами и, напрягая зрение, устремил взгляд на восток, силясь разглядеть основные силы Второго. Однако из туманной дымки, застилавшей дальний лес и холмы, римский авангард выступил лишь через час. Первой о его приближении сообщила рябь солнечных бликов, игравших на шлемах и остриях копий, затем обрисовалась колонна, напоминавшая гигантскую чешуйчатую змею. Вдоль нее тут и там взад-вперед носились всадники: командиры проверяли, все ли идет как надо и нет ли где отступлений от установленного маршевого порядка. Справа и слева медленно движущийся легион сопровождали легкие отряды конвоя, исключавшие возможность внезапного вражеского нападения.

В авангарде колонны катила плотная, темная масса подвод, являя собой хозяйственный и артиллерийский обозы, и наконец следовало тыловое прикрытие. Катона удивило количество метательных механизмов: их было гораздо больше, чем полагалось по норме. По всему выходило, что легат сумел выбить у генерала солидное артиллерийское подкрепление.

«Вот и хорошо, – подумал юноша, оглядываясь на крепость. – Это все нам пригодится».

– Пришло время потолковать с Веспасианом, – пробормотал он, постучав сапогом по ветке над головой Празутага. – Слезаем, приятель.

Они покинули гребень холма и поспешили вниз, к Боадике. Катон коротко сообщил девушке о приближении римлян, после чего все трое, уже не таясь, выбрались из лесной чащи и направились на восток, навстречу марширующему легиону. Порой по дороге они огибали небольшие амбары или сарайчики, где в более мирные времена земледельцы хранили собранный урожай, держали овец, свиней, а то и коров. Теперь эти строения опустели, а все селяне с семьями, домочадцами и скотиной сочли за лучшее спрятаться от внушавших им ужас захватчиков, осененных золотыми орлами, за валами Мэй-Дуна.

Через какое-то время римский оптион и его спутники подошли к месту, где несколькими днями ранее ими была захвачена повозка друидов. Там в колеях от колес еще виднелись темные пятна свернувшейся крови, и Катон опять с невольной тревогой подумал о своем командире. Совсем скоро ему предстояло узнать, какова его участь.

В смерть Макрона юноше почему-то не верилось, ведь этот бравый вояка побывал в немыслимых переделках, был с ног до головы покрыт шрамами и казался несокрушимым, как сама жизнь. Легко было представить себе Макрона отставником, осевшим в какой-нибудь колонии ветеранов и с удовольствием вспоминающим за чашей вина былые походы и битвы, по-стариковски подтрунивая над молодежью, а вот вообразить его хладным трупом мозг напрочь отказывался, хотя последняя рана центуриона, увы, и давала к тому основания. Так или иначе, вот-вот все должно было проясниться, и молодого Катона страшил этот миг.

Когда они подходили к дощатому мосту, откуда-то вывернулся римский конный патруль, возглавляемый лощеным самоуверенным декурионом – в шлеме с пышным плюмажем и высоких, до колен, кожаных сапогах. Завидев варваров, декурион выхватил меч и прокричал приказ об атаке.

Катон тут же выдвинулся вперед, прикрывая собой Боадику. Празутаг с озадаченным видом встал рядом с ним, похоже не совсем понимая, кого это тут кавалерия хочет атаковать. Уже возле самого въезда на мост декурион придержал коня и взмахом меча остановил своих конников, видимо сильно разочарованный тем, что трое оборванных бродяг явно не собираются драться.

– Я римлянин, – выкрикнул Катон. – Римлянин!

Декурион осадил свою лошадь меньше чем в пяди от юноши, так что дыхание разгоряченного скакуна вздыбило тому волосы.

– Римлянин?

Щеголь нахмурился, присматриваясь к Катону:

– Что-то не верится.

Катон оглядел себя, приметил видневшиеся в прорехах туники нанесенные Празутагом спирали, потом ощупал лицо, понимая, что и на нем тоже остались варварские значки.

– О, это маска. Не обращай на нее внимания, командир. Я оптион Шестой центурии Четвертой когорты. Выполняю задание легата. Мне нужно срочно увидеться с ним.

– Да ну?

Услышанное вовсе не убедило декуриона, однако он разумно рассудил, что решать, как поступить с этим придурком и его странными спутниками, лучше кому-нибудь рангом повыше.

– А эта парочка, полагаю, тоже римляне?

– Нет, это икены-проводники. Они со мной.

– Хм.

– Мне необходимо срочно увидеть легата, – напомнил Катон.

– Об этом мы подумаем после возвращения в легион. Залезайте на лошадей, вы поедете с нами.

Они взобрались на лошадей позади троих патрульных, которые отнеслись к этому без восторга. Когда Катон обхватил торс кавалериста руками, тот недовольно велел ему убрать лапы и держаться за седельную луку.

Катон спорить не стал, и по команде декуриона маленький отряд поскакал вверх по склону. Когда всадники въехали на высотку, откуда видна была вся стоянка, юноша улыбнулся, отметив про себя, что, хотя легион прибыл всего час назад, всюду кипела размеренная созидательная работа.

Впереди, примерно в миле от будущего лагеря, был выставлен заслон из мобильных отрядов и патрулей, исключавший возможность внезапного вражеского наскока, а основная масса солдат с привычной сноровкой занималась обустройством лагерной территории. Землю из охватившего ее и быстро углублявшегося рва поднимали наверх и утрамбовывали, формируя по периметру вал. Штандарты подразделений уже устанавливали в местах их дислокаций.

Но никаких землемеров, изучающих подступы к вражеской крепости, не наблюдалось.

– Никто не снимает план местности, – удивился Катон. – Почему?

– Знаешь что, парень, ты лучше спроси об этом своего друга-легата, когда тебе выпадет случай с ним поболтать, – буркнул в ответ разведчик.

В дальнейшем вплоть до самого лагеря Катон хранил ледяное молчание и с куда большим трудом унимал возбуждение, вызванное потоком нахлынувших на него чувств. Наконец декурион остановил свой отряд у разметки, обозначавшей будущие ворота. Хотя ворот еще не было и в помине, караул там уже имелся, и его начальник, дежурный центурион, подошел к патрулю. Катон узнал этого малого, однако его имя, как назло, выскочило из его головы.

– Кого это, во имя богов, ты сюда притащил, Манилий?

– Перехватил их на пути к крепости, командир. Тот, что помоложе, заявляет, будто он римлянин.

– Этот тип? Римлянин? Неужели?

Дежурный центурион рассмеялся.

– Может, и нет, но по-латыни он чешет не хуже, чем мы.

– Значит, из него получится хороший раб, – усмехнулся центурион.

Катон приветствовал его воинским салютом.

– Командир, я оптион Квинт Люций Катон. Возвращаюсь в расположение легиона после выполнения личного задания Веспасиана.

Центурион присмотрелся к юноше повнимательнее, щелкнул пальцами и кивнул:

– Ты ведь служил под началом этого психа Макрона, да?

– Так точно, командир, он мой центурион.

– Бедняга.

Катон похолодел, но, прежде чем он успел что-то спросить, дежурный велел декуриону доставить задержанных прямо к легату и, махнув рукой, зашагал на свой пост.

Патруль, не мешкая, двинулся через площадь, по сторонам которой были аккуратно размечены места для разбивки солдатских палаток из козьей кожи. Их предстояло установить сразу по завершении общих работ.

В центре лагеря уже высился громадный командный шатер, у коновязи стояли лошади штабных офицеров. Там декурион снова остановил свой отряд, потом спешился и подал Катону и его спутникам знак следовать за собой.

– Эти люди хотят видеть легата, – доложил он начальнику личной охраны Веспасиана. – Дежурный центурион узнал их и пропустил.

– Подождите здесь.

Спустя несколько мгновений еле державшиеся на ногах Катон, Боадика и Празутаг были сопровождены в покои Веспасиана. В первый миг Катон просто оцепенел: переход от тягот последних дней к роскоши, которую мог себе позволить даже в походных условиях любой римский легат, был слишком резким. Пол в шатре уже полностью настелили, и на нем в окружении мягких стульев красовался большой письменный стол, всюду сопровождавший Веспасиана, а по углам, наполняя все помещение приятным теплом, располагались маленькие бронзовые жаровни. На низеньком боковом столике стоял наполовину опустошенный кувшин с вином и блюдо с холодными мясными закусками. Склонившийся над столом Веспасиан подписал лежавший перед ним документ, потом отдал свиток писцу, жестом отослал его и, подняв глаза, с улыбкой указал вошедшим на стулья, приглашая садиться.

– На твоем месте, оптион, я бы поскорее изменил свою внешность, – непринужденно заметил он. – Ты ведь не хочешь, чтобы какой-нибудь дурень из новобранцев ткнул тебя копьем, приняв за туземца?

– Никак нет, командир.

– Полагаю, тебе не помешало бы как следует подкрепиться, привести себя в порядок и отдохнуть.

– Так точно. Нам всем бы это не помешало, – ответил Катон, указывая на Празутага и Боадику.

– Так оно все и будет, как только я тебя выслушаю, – учтиво заверил Веспасиан. – Несколько дней назад Боадика ознакомила меня с некоторыми подробностями ваших скитаний. Как я понимаю, она уже сообщила тебе, что происходит у нас, в большом мире. А что изменилось у вас?

– Друиды по-прежнему держат жену и сына командующего у себя, в крепости. Я сам видел их прошлой ночью.

– Ты? Прошлой ночью? Но как это оказалось возможным?

– Я проник за валы. Вот почему у меня такой странный вид, командир.

– Ты проник в крепость? И тебе это сошло с рук? Эй, оптион, а тебя, часом, не поразило безумие? Неужели ты не понимал, что с тобою сделали бы, попадись ты им в лапы?

– Прекрасно понимал, командир, – ответил Катон, хмурясь при воспоминании об участи Диомеда. – Однако я обещал госпоже ее вызволить. Я дал ей слово.

– Несколько необдуманно, оптион?

– Может, и так, командир.

– Ладно. В любом варианте я намерен как можно скорее взять эту твердыню. Если все пройдет гладко, мы их отобьем.

– Прошу прощения, легат, – вмешалась Боадика. – Празутаг знает нравы друидов. И он говорит, что они не оставят пленных в живых. Как только жрецы поймут, что легион готовится к штурму, заложники станут уже не нужны им.

– Вполне вероятно. Но если Плавт подтвердит свой приказ и все же распорядится казнить захваченных нами друидов, заложников все равно ждет скорая смерть. А так остается хоть тень надежды, что в суматохе сражения о них позабудут и мы все-таки вызволим их.

– Командир?

– Да, оптион?

– Я видел укрепления изнутри. Мы ведь ударим по главным воротам?

– Разумеется, – ответил Веспасиан и улыбнулся. – Полагаю, ты одобряешь мой план?

– Командир, прибежище друидов находится на другом конце крепости, а значит, когда затеется штурм, они смогут следить за его ходом и сумеют, увидев, что мы побеждаем, вернуться и расправиться с пленниками. Мы будем не в состоянии им помешать, командир. Боадика права: как только мы прорвем оборону, заложников уничтожат.

– Понимаю. – Веспасиан помолчал, обдумывая положение, и продолжил: – Но боюсь, выбора у меня нет. Все, правда, может решить ответ Плавта. Если он согласится отменить казнь, у нас появится небольшой шанс как-то договориться со жрецами.

– Я бы не стала слишком на это надеяться, – произнесла Боадика.

Веспасиан бросил на нее хмурый взгляд и снова повернулся к Катону:

– Скверная ситуация?

– Командир?

– Что ты можешь сказать о самом укреплении? Много ли там людей? Каково их вооружение?

Оптион ожидал этих вопросов, и ответ на них у него был готов.

– За стенами крепости укрываются около восьми сотен воинов, примерно вдвое больше туземцев из ополчения и не меньше восьмидесяти друидов. Они там мастерят что-то похожее на рамы для катапульт, так что, видимо, наши штурмовые отряды попадут под артиллерийский обстрел.

– Ну, в этом отношении мы им не уступим, – с довольным видом заметил Веспасиан. – Командующий передал мне метательные машины Двадцатого легиона, так что мы сможем осыпать их таким градом снарядов и стрел, что они и носа не высунут, пока штурмовая когорта не примется ломать створки ворот.

– Надеюсь, что так, командир, – отозвался Катон. – Ворота – единственный путь. Рвы слишком хорошо защищены.

– И я решил так же.

Веспасиан встал.

– Ну что ж, больше говорить не о чем. Я распоряжусь, чтобы вас накормили и снабдили горячей водой. Это самое малое, чем сейчас можно вознаградить вас.

– Благодарим, командир.

– Особую свою признательность я выражаю тебе и твоему кузену, – добавил легат, слегка кланяясь Боадике. – Пусть икены знают: римляне умеют быть благодарными, и ваша помощь не будет забыта.

– Зачем же еще нужны союзники? – промолвила девушка с усталой улыбкой. – Полагаю, римляне сделали бы для меня то же самое, окажись я в опасности со своими детьми, которых, правда, у меня пока нет.

– О да, – охотно заверил Веспасиан. – Разумеется.

Он был столь любезен, что проводил всех троих до выхода из шатра и даже придержал для них полог. Катон, однако, у выхода чуть замешкался и повернулся к легату:

– Командир, еще один вопрос, если можно.

– Полагаю, о твоем центурионе?

Катон кивнул:

– Он… жив или мертв?

– Жив, насколько я слышал.

– Он здесь, командир?

– Нет. Два дня назад я отослал всех наших хворых и раненых солдат назад в Каллеву. Не беспокойся, о твоем центурионе заботятся самые опытные лекари.

– О!

На сердце Катона вновь легла тяжесть сомнений.

– Надеюсь, с ним все будет в порядке.

– Я тоже. А теперь тебе придется меня извинить.

Веспасиан уже готов был вернуться к делам, но тут снаружи зазвучали взволнованные, удивленные голоса.

– Что там творится, хотел бы я знать.

Отстранив оптиона, легат вышел из шатра и зашлепал по еще влажной, не утоптанной почве. Катон и его товарищи поспешили за ним. Спрашивать, в чем причина переполоха, не имело смысла: каждый боец легиона мог ее лицезреть. Над валами Великой Крепости за частоколом медленно поднималось какое-то сооружение. Солнце уже висело над самым западным горизонтом, и окантованные закатным багрянцем темные очертания фортификаций и этой странной конструкции выглядели особенно мрачно. С помощью тросов, блоков и воротов зловещее нечто поднималось все выше, и до Катона внезапно дошло, что же он видит. Сильный удар в солнечное сплетение меньше ошеломил бы его.

Сооружение заняло вертикальное положение, и вскоре сомнений в том, чем именно оно является, не осталось ни у кого: на фоне заката вырисовывалось грубое подобие человеческой фигуры, кое-где пронизываемое насквозь лучами заходящего солнца.

Плетеное чучело.

Легат повернулся к Боадике:

– Спроси своего родича, когда, по его мнению, друиды приступят к обряду? Когда запылает огонь?

– Завтра вечером, – был ответ. – В канун праздника Первых Почек. Именно тогда супруга и отпрыск вашего генерала умрут.

Катон придвинулся поближе к легату:

– Командир, не думаю, что теперь ответ командующего имеет значение.

– Ты прав. С рассветом мы начнем штурм.

Катон, однако, прекрасно знал, что штурму сначала будет предшествовать длительный артиллерийский обстрел крепости и лишь потом к ней покатятся первые волны солдат. А вдруг снаряды не сломят стойкости дуротригов и они смогут отбить натиск римлян? В любом случае у друидов будет достаточно времени, чтобы совершить ритуал.

Положение пленников так усложнилось, что Катона едва не охватило отчаяние. Мысли его заметались, торопливо вырабатывая безумный по дерзости план. Риск был огромным, но теперь ему казалось, что это единственная возможность спасти госпожу Помпонию и Аэлия от жертвенного сожжения в недрах громадной плетеной куклы.

– Командир, думаю, у нас есть еще шанс, – тихо произнес он. – Прошу выделить в мое распоряжение два десятка хороших бойцов. И Празутага.

Глава 34

Задолго до утренней зари территория перед главными воротами крепости наполнилась движением и звуками. Землю выравнивали и с тяжелым стуком утрамбовывали под площадку для метательных механизмов. В ночи натужно громыхали колеса подвод, на которых доставляли катапульты и клети с увесистыми смертоносными дротиками. Надсадно кряхтели люди, собирая вспомогательные опоры из громоздких деревянных деталей, закрепляя тросы, вставляя, куда следует, оси воротов, скобы и рычаги. Дуротриги высыпали на валы возле ворот, силясь рассмотреть, что происходит в темноте ниже по склону. Они пробовали для освещения пускать в сторону римлян зажигательные стрелы, однако оставлявшая желать лучшего дальнобойность варварских луков позволяла лишь некоторым из этих снарядов перелетать за наружную насыпь, так что приготовления латинян скрывал мрак. Не удалось ничего выведать и высланным из крепости патрулям. Римские заслоны под покровом ночной темноты выдвигались навстречу лазутчикам и завязывали с ними схватки вплоть до тех пор, пока туземцы не сочли за благо убраться за частокол.

При первых же проблесках утра Веспасиан отдал Первой когорте приказ выдвинуться на исходную позицию и ждать сигнала. Головному отряду была придана небольшая команда механиков с осадными лестницами и тараном. Одну центурию вооружили короткими луками, чтобы та стрельбой с близкого расстояния обеспечила прикрытие штурмовикам. Почти невидимый в предрассветной сереющей мгле, молчаливый строй легионеров замер в полной готовности к бою. Это касалось как остро отточенного оружия, так и солдатских сердец. В них господствовала доведенная чуть ли не до фанатизма решимость разбить неприятеля, хотя, конечно, с ней мешались и тайные страхи, вполне естественные в преддверии столь опасного дела. То, что лобовой штурм хорошо укрепленной твердыни гораздо рискованнее самого ожесточенного полевого сражения, понимали даже зеленые новобранцы.

Все знали, что ровно с того момента, как метательные машины прекратят обстрел частокола, на штурмовую когорту тут же обрушится яростный ливень стрел и камней. Кроме того, вынужденные взбегать по прихотливо развернутым пандусам пехотинцы неизбежно начнут подставлять вражеским лучникам с пращниками свои фланги. Но самый страшный шквал несущих гибель снарядов захлестнет атакующих во время штурма ворот. Без потерь тут не обойтись, а это значит, что, сокрушив ворота, захватчики ворвутся в крепость, распаленные яростью и дикой жаждой кровавого воздаяния. Регулярная армия в один миг могла стать разнузданной неуправляемой массой, и потому Веспасиан спешно провел совещание командиров, строго-настрого наказав им ни в коем случае не допускать повальной резни и по возможности брать больше пленных. Кому-то ведь надо обновлять его римский дом на холме Квиринал! Легат надеялся, что этот полушутливый, хотя и вполне основательный в своей сути резон сделает свое дело и удержит легионеров от порыва разить всех подряд, а заодно обережет и Катона, если тот со своими людьми подвернется своим же товарищам под горячую руку.

– Все готово, командир, – доложил трибун Плиний.

– Хорошо, – отозвался Веспасиан, ответив на салют, и оглянулся через плечо.

Линия восточного горизонта заметно посветлела. Легат повернулся обратно и воззрился на темные крепостные валы. Над частоколом возвышалось гигантское чучело. Коричневые тона сплетенного с ивняком тростника становились все более различимыми по мере того, как заря прогоняла однообразие серых теней. Боевые расчеты замерли около механизмов в ожидании уставного сигнала.

Веспасиану удалось собрать в одном месте более сотни вполне исправных стрелометов и катапульт, и сейчас все они могли разом выстрелить по единому неприметному мановению его пальца. Толстые дротики с тяжелыми стальными наконечниками уже лежали в желобах, наведенные на распределенные ранее цели, и командам лишь оставалось взвести тугие пружины. Наконец первые рассветные лучи заиграли на бронзовых шлемах воинов-дуротригов, выстроившихся за частоколом и взиравших оттуда на застывших под ними в холодном сумраке римлян. Затем свет медленно пополз вниз по склонам.

Веспасиан кивнул Плинию.

– Артиллерия! – проревел трибун, сложив ладони у рта. – К бою готовьсь!

Рассветный воздух наполнился щелканьем рычагов, скрипами тросов и деревянных рам, а также надсадным кряхтением налегавших на рукоятки людей. Наконец затихла последняя катапульта, и повисла напряженная тишина.

– Пли! – скомандовал старший трибун.

Командиры расчетов разом толкнули спускные рычаги, слаженно щелкнули туго натянутые тросы, и небо прочертило множество черных линий, устремившихся по дуге к частоколу. Как всегда в таких случаях, цели некоторые из них не достигли: одни врылись в склон, другие, наоборот, скрылись за валом. Но недолеты и перелеты считались в римской армии делом обычным. По ним расчеты имели возможность корректировать точность стрельбы. Однако большая часть команд обошлась без пристрелки, продемонстрировав с первого залпа недюжинную меткость. Веспасиану уже не раз доводилось дивиться сокрушительной мощи артиллерийских орудий, но даже он был сейчас поражен. Тяжелые дротики со стальными головками разбивали толстые бревна в щепу, в воздух фонтаном взмывали обломки, и очень скоро частокол обрел вид стариковского рта с редкими и расшатанными зубами.

Второй залп получился не таким дружным, как первый, поскольку более опытные и сноровистые расчеты выстрелили быстрей. Разнобой все усиливался, скоро щелканье механизмов слилось в сплошной дробный стук. Частокол был практически снесен с вала, и многим воинам-дуротригам, имевшим глупость укрываться за ним, выкрикивая оскорбления, пришлось за то поплатиться. На глазах у Веспасиана одному рослому, потрясавшему копьем варвару дротик угодил прямо в грудь, и тот просто-напросто улетел с ним. Другому воину стальной снаряд угодил в лицо с такой силой, что начисто оторвал тому голову. На миг его тело осталось стоять, потом рухнуло наземь.

Меньше чем через час фортификации возле главных ворот практически превратились в руины. Веспасиан подал знак старшему трибуну.

– Посылай Первую, Плиний.

Трибун повернулся к трубачу и велел играть наступление. Тот поднес мундштук к губам и выдул серию резких, коротких звуков. Как только сигналы отразились эхом от насыпей, центурионы прокричали приказ, и когорта двумя широкими колоннами двинулась к первому валу. Солнце висело еще совсем низко, косые лучи, отражаясь от назатыльников наступавших солдат, множеством бликов слепили глаза другим пехотинцам, наблюдавшим за продвижением своих товарищей со стен римского лагеря, под которыми стоял в полном осадном вооружении сильный резерв, готовый подкрепить штурмовую когорту, если вдруг сопротивление дуротригов окажется слишком упорным. Другие отряды еще под покровом ночи были отправлены в обход плато и заняли позиции на возможных путях отступления неприятеля с целью перехватывать всех, кто попытается покинуть крепость после падения ее главных ворот. Лучше предусмотреть все заранее, чем потом полагаться на случай.

Как только вступившая на первый наклонный пандус когорта добралась до поворота и начала новый подъем, самые смелые из дуротригов, выскакивая из-за остатков разрушенного палисада, принялись метать стрелы и камни прямо в плотную массу наступавших легионеров. Римляне понесли первые, неизбежные потери. Раненые, а таких было достаточно, упав, старались ползком убраться с тропы и, прикрываясь большими щитами, ждали, когда их отнесут на пункты оказания помощи, но имелись среди них такие, кому помочь уже ничто не могло.

Тяжелые стальные дротики, со свистом пролетая над головами легионеров, продолжали бить по оборонительным сооружениям над воротами. Частокол там перемололо в труху, и теперь мало кто из варваров дерзал высунуть из-за насыпи нос. Однако становилось очевидным, что очень скоро этот гибельный шквал будет представлять опасность и для самих наступающих. И все же Веспасиан тянул с приказом прекратить обстрел, хорошо понимая, что, как только боевые машины выйдут из игры, бритты хлынут на изрытую стрелами насыпь и обрушат на легионеров град заготовленных ранее боеприпасов.

Когорта меж тем подошла к новому повороту, обогнула его и продолжила свой подъем. Дротики уже падали локтях в двадцати перед головной частью колонны, и окружавшие легата офицеры насторожились.

– Ну, еще чуть-чуть! – бормотал Веспасиан. – Чуть-чуть!

Со стороны артиллерийских платформ послышался треск, и легат, резко обернувшись, увидел, что опора одной из катапульт, не выдержав напряжения, переломилась. Все наблюдавшие за стрельбой командиры охнули. Тяжелый дротик, выпущенный из неисправной машины, ударил в гущу наступавших легионеров, прошив насквозь сразу несколько человек. Бойцы, шагавшие рядом, дрогнули, но лишь на миг. Разъяренный центурион бросился к ним, размахивая жезлом, и продвижение возобновилось.

– Не стрелять! – крикнул Веспасиан обескураженным артиллеристам. – Не стрелять!

Последние дротики, к счастью никого не задев, просвистели над головами легионеров, и воцарилась зловещая тишина. Защитники крепости не сразу поняли, что обстрел закончен. Затем с диким боевым кличем варвары выскочили на валы у ворот и, копошась среди груд обломков, принялись осыпать захватчиков стрелами и камнями.

Командир штурмового подразделения, самый старший и опытный центурион легиона, отдал приказ сформировать «черепаху». Спустя пару мгновений вся наступающая когорта как с боков, так и сверху надежно прикрылась панцирем из плотно сомкнутых солдатских щитов. Разумеется, это сразу замедлило ее продвижение, зато теперь люди были защищены от снарядов, большая часть которых молотила по бронзе, не нанося никакого урона. В ставке Веспасиана, внизу, тоже слышали этот глухой несмолкаемый стук.

Миновав еще один поворот, штурмовая когорта волей-неволей попала в мешок между нависшим над ней оборонительным бастионом и тяжелыми створками наглухо запертых главных ворот. То был критический момент штурма, поскольку атакующие попадали под перекрестный обстрел и не могли установить таран в нужном месте, пока враг сохраняет господство вверху.

Однако старший центурион прекрасно знал свое дело. Прозвучал спокойный, четкий приказ:

– Первой центурии рассыпаться для атаки!

Хорошо обученные солдаты, как один, развернулись и устремились по насыпи к бастиону. Дуротриги, далеко еще не истощившие запас стрел и камней, встретили их жестким обстрелом. То, что они находились наверху, давало им несомненное преимущество. Многие римские воины замертво падали с круч и катились назад, но врагов было слишком мало, чтобы долго держать оборону, и в скором времени все они полегли под безжалостными мечами легионеров.

Как только бастион был очищен, на него тут же взбежали стрелки. Из своих составных луков они принялись забрасывать стрелами защитников главных ворот, ныряя время от времени за щиты захвативших укрепление пехотинцев. Лучникам и пращникам дуротригов пришлось вступить с ними в перестрелку, что неминуемо отвлекло часть внимания варваров от «черепахи», под защитой которой тяжелый таран начал свою размеренную работу по сокрушению крепостных прочных ворот.

Едва первый глухой удар достиг слуха Веспасиана, он тут же вспомнил о молодом оптионе и горстке других храбрецов, вознамерившихся пробраться в крепость. Для них грохот тарана должен был послужить сигналом к началу задуманной операции.

На нижнем конце сточной, выведенной за крепостные пределы канавы внезапно пришла в движение куча отбросов. Окажись там поблизости часовой, он бы, возможно, не поверил глазам, увидав, как из зловонного месива словно бы сами собой появляются воины, судя по всему кельты, и бесшумно, как призраки, пропадают из виду. Канава уходила под частокол, и ее верхняя, прикрытая досками часть с широкой дырой для слива всяческой дряни находилась уже за палисадом.

Еще ночью, когда механики только-только взялись за установку орудий, маленький отряд, составленный из отборных воинов бывшей Шестой центурии Четвертой когорты во главе с оптионом Катоном и громадным икеном, скрытно обогнул крепость.

Обнаженные, с разрисованными синими кельтскими спиралями торсами, смельчаки были вооружены длинными кавалерийскими палашами, которые на первый взгляд могли сойти за мечи дикарей. Празутаг провел всю команду через валы и через рвы с хитро вбитыми кольями к нагромождению нечистот и падали. Там с молчаливым отвращением римляне затаились и замерли в ожидании утреннего удара тарана.

Когда вдали тяжко грохнуло, Катон мигом отпихнул в сторону гнилую оленью тушу и на четвереньках пополз вверх по склону. Празутаг, своей прирожденной ловкостью напоминавший ему огромную обезьяну из тех, что порой участвуют в цирковых представлениях, последовал его примеру, как и все остальные атлетически сложенные молодцы, которых, впрочем, отбирали в отряд не только за грубую силу. При равных данных Катон отдавал предпочтение галльским парням. Тем было легче сойти за бриттов.

К тому времени, когда все они поднырнули под частокол, грохот тарана обрел ритм и погребальную мрачность. Низкие, далеко летящие звуки напоминали глухие рыдания. Катон поежился, потом указал на дыру, и Празутаг привычно подставил ему свой мощный корпус. Молодой оптион, используя эту живую опору, осторожно выглянул из отверстия и, на сей раз при дневном свете, пристально обозрел обширное укрепление.

Пространство непосредственно перед ним было безлюдным, справа, за огромной плетеной фигурой, перед воротами теснилась темная масса ополченцев и воинов-дуротригов. Все они готовились с оружием в руках дать отпор римским захватчикам, когда те ринутся на прорыв, как только таран сокрушит деревянные створы.

Заметив в толпе много черных плащей, Катон удовлетворенно ухмыльнулся. Препятствий на пути маленького отряда становилось все меньше.

Он перекинулся через край доски, выбрался на настил и протянул руку вниз, чтобы помочь следующему солдату. Один за другим римляне пролезали через дыру и отползали к ближайшему загону для мелкой скотины. Наконец внизу остался один Празутаг. Могучий икен ухватил Катона за руки, рывком подтянулся и только потом оперся на скрипнувшие под его ладонями доски.

– Вы, икены, все такие увесистые? – спросил Катон, потирая запястья.

– Нет. Мой отец будет покрупнее, чем я, – простодушно ответил гигант.

– Вот как? Тогда ты просто представить себе не можешь, как я рад, что вы здесь не вдвоем.

Они присоединились к прочим легионерам, и Катон, таясь, повел свой отряд между загонами к огороженной территории, на которой размещались одни друиды. Возле последнего загона он дал знак остановиться, затем осторожно высунул голову из-за плетня и тихо выругался. Двоих друидов все же оставили караулить проход. Черные жрецы сидели на корточках и что-то жевали. Похоже, суматоха у дальних ворот ничуть их не волновала. Катон убрал голову за плетень и велел своим парням не высовываться. Не следовало обнаруживать себя до прорыва, но следовало молить всех богов, чтобы за это время друидам внезапно не вздумалось до срока начать свой обряд.

– Дела там идут нелучшим образом, – проворчал Веспасиан, следя издали за ходом схватки.

Плотная масса легионеров, оберегавших и раскачивавших таран, находилась под непрерывным жесточайшим обстрелом, ибо бритты перебрасывали сюда всех своих наиболее метких пращников и стрелков из луков. Земля перед воротами была усеяна красными щитами и серебристыми кольчугами римлян.

– Мы можем отозвать наших людей, командир, – предложил Плиний. – Пусть наши лучники с метателями пополнят свои запасы и предпримут вторую попытку.

– Нет, – отрезал Веспасиан.

Плиний смотрел на него, ожидая объяснений, но легат молчал. Любое ослабление натиска на ворота могло пагубно отразиться на участи храбреца-оптиона и отряда таких же, как он, молодцов. Они, правда, могли уже дважды погибнуть, но думать об этом легат не хотел. Он предпочитал исходить из того, что их затея находится в стадии осуществления.

Катону необходимо было дать шанс, а это значило, что и Первой когорте следовало, как и прежде, толочься на простреливаемом отовсюду пространстве перед воротами хорошо защищенной твердыни. Впрочем, дальнейшее пребывание бойцов под обстрелом оправдывалось и другими резонами. Если велеть легионерам отойти вниз, потерь при отходе окажется еще больше, да и каково будет уцелевшим в такой переделке парням после отступления и пополнения боезапаса идти второй раз на приступ или, говоря по-иному, искушать дважды в один день судьбу? С другой стороны, торчать под обстрелом и невесть чего ждать солдатам тоже не очень-то просто, и Веспасиан понимал, как важно сейчас чем-нибудь подбодрить их и любым способом поддержать дрогнувший боевой дух.

– Коней мне и знаменосцу!

– Но, командир! – воскликнул потрясенный Плиний. – Ты ведь сам вовсе не должен…

– Коней! Это приказ!

Пока седлали коней, Веспасиан подтянул ремешки своего шлема.

Он взглянул на знаменосца и порадовался его спокойствию, столь необходимому в воине, которому выпала честь нести в бой орла легиона. Рабы бегом подвели коней. Веспасиан и знаменосец, приняв поводья, вскочили в седла.

– Командир! – окликнул легата Плиний. – На тот случай, если с тобой что-то случится: какие будут приказы?

– Что значит – какие? Приказ один: любой ценой взять эту крепость.

Быстро ударив коня каблуками, Веспасиан направил его к въезду на нижний пандус. Он помчался прямиком через луг, но знаменосец, словно пришитый, не отставая, скакал рядом с ним, одной рукой правя лошадью, а в другой крепко сжимая штандарт. Взлетев по пандусу, оба всадника галопом пронеслись к повороту на следующий подъем. Там когорта понесла первый урон: весь пандус был залит кровью и завален камнями, а оперенные древки торчали из земли, как трава. Завидев конников, раненые легионеры пытались отползти с их дороги, но те, у кого были силы, вытягивались в струну и приветствовали скакавшего к месту схватки легата.

Еще один поворот – и всадники осадили своих скакунов за тыловыми шеренгами римлян.

– Прочь с коня! – бросил Веспасиан знаменосцу, спрыгивая с седла.

Их появление не прошло незамеченным. В следующее мгновение конь Веспасиана заржал, отпрянул и забил передними копытами, получив в бок стрелу. Стрелы и камни сверху посыпались градом, ложась все ближе к легату. Он огляделся и подобрал с земли щит, лежавший рядом с убитым. Другой щит подхватил знаменосец, и они оба сквозь плотные ряды бойцов стали проталкиваться вперед.

– Дорогу! Дорогу! – восклицал Веспасиан.

Легионеры при звуках знакомого голоса расступались и с немым изумлением таращились на легата.

– Ему-то здесь чего надо? – пробормотал какой-то ошалевший юнец.

– А ты думал, я оставлю всех варваров на твою долю, сынок? – выкрикнул, проходя мимо, Веспасиан. – Вперед, ребята! Последний напор – и эти подонки за все нам заплатят.

Когда штандарт поплыл вверх по склону к воротам, раздались нестройные крики. По щитам легата и знаменосца опять забарабанили стрелы и камни, но они не замедлили шага. Однако на ровной площадке перед крепкими деревянными створами Веспасиану пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы подавить всплеск отчаяния, ибо увиденное его потрясло. Земля у ворот была усеяна телами механиков. Они валялись под осадными лестницами и вокруг тарана. Теперь с орудием управлялись легионеры, которым, чтобы распределиться вдоль толстого, обитого железом дубового ствола, пришлось положить щиты наземь. Прямо на глазах у легата пал еще один пехотинец – стрела угодила в щель между ободом шлема и верхней планкой кольчуги. Старший центурион послал к тарану замену, но совсем юный римлянин медлил, со страхом поглядывая на размалеванные свирепые физиономии бесновавшихся над воротами дикарей.

– С дороги, сынок! – вскричал, устремляясь вперед, Веспасиан.

Он ухватился за веревочные постромки и присоединился к команде, ритмично раскачивавшей таран.

Окованный наконечник колоды с оглушительным треском врезался в толстые доски, и те пусть совсем неприметно для глаза, но все-таки подались.

– Бей сильнее, ребята! – заорал Веспасиан. – Мы не поденщики, чтобы век тут торчать!

Теперь дуротриги не упускали легата из виду. Они с громогласными боевыми кличами ужесточили обстрел, целясь прежде всего в Веспасиана и в находившегося рядом с ним знаменосца, вздымавшего золотого орла. Первая когорта откликнулась на это оглушительным ревом. Солдат, раскачивавших таран, попытались прикрыть: в сторону защитников крепости полетели метательные копья и камни, правда вскоре этот град прекратился. Римляне окончательно истощили свой боезапас.

Возле тарана упал еще один воин. На сей раз старший центурион отбросил щит и занял место погибшего. Последовал новый удар. Брус над воротами перекосило, полетела щепа. Некоторые доски выскочили из пазов, между створами образовалась щель, сквозь которую были видны лица бриттов. Но наметанный взгляд Веспасиана углядел в этой щели запорный брус, удерживавший ворота на месте.

– Туда! – Он указал рукой. – Цельте туда.

Легионеры развернули таран и снова раскачали его. Проем сделался шире – запорный брус пошатывался в своих гнездах.

– Еще сильнее! – надсадно выкрикнул Веспасиан. – Бей со всей мочи!

После каждого удара летели щепки, раз за разом щель ширилась, и наконец запорный брус треснул. В тот же миг ворота распахнулись.

– Таран назад!

Легионеры попятились и положили колоду на землю. Кто-то подал Веспасиану щит. Он надел его на левую руку, а правой обнажил меч и, высоко вскинув его над головой, набрал в легкие воздуха, готовый вести людей на прорыв.

– Знаменосец!

– Я здесь, командир.

– Держись рядом, парень.

– Есть, командир.

– Первая когорта! – прогремел голос легата. – Слушай мою команду! В атаку – шагом марш!

С дружным ревом, исторгнутым из сотен глоток, прикрытый щитами сомкнутый римский строй вломился в ворота и потеснил толпившихся за ними бриттов. Сам Веспасиан, шагавший в первой шеренге когорты, действовал как заведенный: чуть отводил щит, потом с быстрым выпадом вонзал меч в неприятеля, затем резко выдергивал обагренный клинок и прикрывался щитом, прежде чем снова ударить. Вокруг гремели боевые кличи, крики ярости и гнева смешивались с воплями раненых и хрипами умирающих. Упавшие на землю, но еще живые бойцы пытались заползти под щиты, чтобы их не затоптали.

Поначалу, сойдясь в схватке, как римляне, так и варвары замерли словно вкопанные на месте, не уступая ни пяди пространства врагу. Но постепенно люди начали падать, и дуротриги стали медленно пятиться перед сплошной стеной римских щитов. Земля под сапогами Веспасиана превратилась в сплошное месиво из жидкой глины и крови, так что теперь пуще всего он боялся поскользнуться или сбиться с ноги. Первая когорта наступала, прорубая себе путь сквозь ряды бриттов. На первых порах варвары, воодушевляемые замешавшимися в их массу друидами, сражались с безумной отвагой. Однако их тактика никуда не годилась: длинные мечи с копьями требовали раздолья, а в плотной людской толпе они были почти бесполезны. В отчаянии некоторые дикари бросали свое основное оружие наземь, затем выхватывали кинжалы и пытались руками раздвинуть стену римских щитов, чтобы поразить хоть кого-нибудь из укрывавшихся за ними легионеров. Однако лишь немногие бритты щеголяли в доспехах. Их незащищенные голые торсы становились легкой добычей римских коротких клинков.

Дуротриги медленно отходили, их строй распадался. Их воины то поодиночке, то по двое потекли в тыл, бросая боязливые взгляды на неотвратимо приближавшегося золотого орла. Друиды, стоявшие позади и наблюдавшие за ходом схватки, со злобным презрением в голосе и во взглядах пытались убедить своих не слишком отважных союзников развернуться и с новой яростью кинуться на врага. Однако в очень скором времени ужас перед беспощадной римской военной машиной охватил слишком многих. Бегство стало повальным, и никто уже ничего не мог с этим поделать. Мощные укрепления, на которые дуротриги возлагали столько надежд, не оправдали себя, так же как и заверения жрецов в том, что сам Круак защитит Мэй-Дун и сокрушит дерзких римлян. Все было кончено, и друиды понимали это не хуже прочих.

Стоявший позади шеренги друидов рослый человек в темной одежде и с оленьими рогами на голове зычно прокричал что-то. Жрецы обернулись на крик и увидели, что их предводитель указывает на огороженную часть плато. Они тут же сомкнулись и поспешили к последней линии своей обороны.

– Ну вот, – тихо сказал своим людям Катон. – Пришло наше время.

Он дал бойцам знак следовать за собой.

Бритты из ополчения, сопровождаемые женщинами и детьми, разбегались от главных крепостных ворот кто куда, в надежде где-нибудь схорониться. Некоторые из них уже приближались к загонам.

Сопровождаемый Празутагом и двумя десятками замысловато разрисованных римлян, Катон несся к единственному проему в глухом бревенчатом ограждении, отделявшем поселок друидов от остальной территории крепости. Проем этот, правда, был сейчас перекрыт, но все внимание двоих его стражей было поглощено суматохой, все возрастающей на другой части плато, и потому горстка перепуганных свинопасов не вызвала у них ни малейшей опаски. Мельком глянув на приближающегося деревенского дурня, караульный осклабился, и тут оптион выхватил меч.

– Бей их, ребята! – выкрикнул он и первым бросился на часового.

Нападение явилось полной неожиданностью для последнего, и, прежде чем потрясенный друид успел что-либо предпринять, Катон, отбив в сторону его копье, обрушил меч ему на голову. Острое лезвие рассекло плоть и расщепило кость: жрец рухнул на землю.

Празутаг мигом разделался с другим стражем и, не сбавляя хода, ударил всем своим весом в довольно крепкие, но все же не предназначенные для сдерживания столь яростного напора ворота. Под натиском гиганта дощатые створки с треском рухнули, и немногие находившиеся в поселке друиды обернулись на шум, удивленные нежданным вторжением своих всегдашних союзников в недоступные для них прежде пределы.

Всплеск замешательства возымел именно тот эффект, на какой юноша и рассчитывал: все его парни прорвались за частокол раньше, чем к обитателям этого обособленного поселения вернулась способность что-либо понимать. Когда же, похватав копья, жрецы принялись отражать выпады невесть откуда взявшихся и невесть кем являвшихся наглецов, Катон, не обращая внимания на лязг и стук оружия, поспешил к клетке, но тут из находившейся на его пути хижины с копьем наперевес выскочил еще один жрец. Быстро оглядевшись и смекнув, что к чему, друид кинулся к маленькому узилищу.

Его намерения не оставляли сомнений, и Катон, стиснув от напряжения зубы, рванулся вперед. Однако друид в два-три прыжка почти достиг цели. Стало ясно: его не перехватить. Жрец, вскинув копье, уже делал замах, уже отводил за спину руку. В темноте за решеткой пронзительно закричали.

– Эй! – завопил во всю глотку Катон. До жреца оставалось еще шагов двадцать.

Друид оглянулся через плечо, и оптион в припадке ярости метнул в него меч, однако жрец сумел отбить вращающийся клинок концом своей пики. Катон только выбранился, не в силах остановиться. Друид нацелил наконечник копья ему в живот, но в последний момент римлянин, подлетая к врагу, извернулся. Сталь прошла мимо, а противники сшиблись и ударились о деревянные прутья.

Столкновение оглушило обоих. Пока Катон тряс головой, жрец опомнился и сомкнул стальные пальцы на его горле. Вцепившись в свой черед в каменные запястья, юноша тщетно тужился разжать хватку.

Друид, высоченный и широкоплечий, не давал римлянину вздохнуть, скаля в усмешке желтые зубы и явно намереваясь своими огромными ручищами выдавить из врага всю его жизнь.

У Катона потемнело в глазах. Он отчаянно молотил кулаками по могучей спине, не причиняя душителю никакого вреда.

Внезапно две тонкие руки просунулись сквозь прутья решетки, и длинные ногти располосовали друиду лицо, норовя впиться в глазницы. Тот непроизвольно отпрянул, инстинктивно вскинул ладони, и Катон, воспользовавшись моментом, нанес ему удар в челюсть. Голова друида откинулась, а следующий удар сбил его с ног.

Катон подхватил с земли меч, вонзил его жрецу в горло и, повернувшись к клетке, позвал:

– Госпожа Помпония!

Та прижалась к решетке лицом, но в ее взгляде сквозила растерянность: раскрашенный воин доверия ей не внушал.

– Я пришел за тобой. Мне надо открыть эту дверь. Отодвинься, пожалуйста, госпожа, чтобы тебя не задело.

– Я узнала тебя. Ты тот оптион из фургона?

– Да, это я. У нас мало времени, госпожа!

Жена Плавта попятилась и вжалась в глубину клетки, загораживая своим телом сына. Катон принялся рубить мечом веревки, крепившие дверную решетку к столбу, но получалось у него это неловко. Металл бил по дереву, из-под клинка летела щепа. Наконец веревки распались – он опустил меч и ногой отбросил решетку в сторону.

– Выходи, госпожа!

Она выкарабкалась наружу, таща за собой малыша, одна ручонка которого была замотана бурой от крови тряпицей. В глазах Аэлия застыл ужас, из его горла неслось слабое хныканье. Помпония еле двигалась после тесноты клетки: онемевшие ноги почти ей не повиновались.

Катон оглядел поселение черных жрецов.

Земля была усеяна мертвецами. По большей части то были облаченные в темные балахоны друиды, но пало также и около полудюжины римлян. Уцелевшие бойцы, многие окровавленные и пошатывающиеся, собирались вокруг Празутага.

– Сюда! – кивнул Катон, чуть ли не силой подталкивая Помпонию к своим соратникам. – Их не надо бояться. Они со мной.

– Никак не чаяла увидеть тебя снова, – произнесла с тихим изумлением римлянка.

– Я держу слово.

– Да, вижу, – подтвердила она со слабой улыбкой.

– Теперь нам осталось только добраться до наших, – заявил бодро Катон, сердце которого возбужденно и радостно колотилось. – Уходим.

Окрыленный успешным завершением миссии, он повернулся к воротам и замер. Там стоял рослый, облаченный в черное человек, сжимавший в руке сверкающий изогнутый серп. Верховный друид мигом оценил обстановку и, шагнув в сторону, прокричал что-то. Жрецы, толпившиеся за ним, зло сверкая глазами, тут же наставили на чужаков свои копья. Празутаг, не дожидаясь, когда его насадят на острие, проревел боевой клич и сам бросился на друидов. Катон с остальными не мешкая присоединились к нему. Помпония обхватила голову сына, уткнула лицо его себе в грудь и присела на корточки, не в силах смотреть на ужасы новой схватки.

Теперь друидов было примерно столько же, сколько и римлян, но их, во-первых, не застигли врасплох, а во-вторых, они уже успели прийти в себя после поражения возле главных ворот. В правильных битвах преимущество римского строя всегда было неоспоримым, но здесь разгорелась свободная схватка мечей против копий.

Понимая, что в тесноте ближнего боя длинные копья не очень-то эффективны, друиды орудовали их древками как боевыми дубинками, парируя и блокируя удары клинков.

Катон схватился с черноволосым бородачом, оказавшимся опытным и умелым бойцом. Парировав несколько ударов римского оптиона, друид сделал обманное движение и чуть было не продырявил Катону бедро, но в последний момент тот отпрыгнул и свободной рукой отбил древко кельтского копья в сторону, а потом, подавшись вперед, вонзил свой клинок в живот бритта. Высвободив окровавленный меч, он огляделся в поисках главаря вражеского отряда. Верховный друид стоял у ворот, холодно глядя на схватку.

Увидев приближающегося Катона, он низко присел, выставив перед собой острый серп с явным намерением полоснуть им врага, когда выпадет случай. Катон, не сводя глаз со сверкающей полосы стали, резко послал вперед меч. Верховный жрец отпрянул, налетев спиной на массивный столб, крепко вкопанный в землю. Катон, не мешкая, сделал еще один выпад, но опять промахнулся. Но когда друид, перейдя в контратаку, взмахнул своим грозным оружием, норовя рассечь ему шею, юноша прыгнул вперед, предельно сократив разделявшее их расстояние, и со всей мочи ударил врага в лицо рукоятью меча. Удар снова отбросил друида к столбу. На сей раз жрец крепко приложился затылком и, выронив серп, упал как подкошенный.

Увидев, что их предводитель рухнул, остальные друиды тотчас побросали оружие и стали сдаваться, правда, некоторые из них не проявили достаточного проворства и умерли прежде, чем римляне успели понять, что они признают себя побежденными.

– Хватит! – крикнул Катон своим людям. – С ними покончено.

Умерив свой боевой пыл, бойцы замерли над поверженными друидами, их покрытые боевой раскраской грудные клетки вздымались и опадали. Катон помахал Празутагу, и они оба с мечами в руках встали у входа в огражденное поселение, чтобы никто из бегущих от римлян друидов даже не вздумал повернуть в его сторону. Схватка у главных ворот тоже подходила к концу: красные щиты веером двигались по плато. Легионеры добивали тех, кто еще дерзал сопротивляться. А на руинах привратного бастиона уже стоял знаменосец, и над ним на высоком древке сиял в лучах солнца золотой римский орел.

Маленький отряд легионеров быстрым маршем пересекал территорию крепости. Среди солдатских шлемов мелькал красный гребень легата.

– Пригляди за госпожой и за малышом, – сказал Катон Празутагу. – А я доложусь по начальству.

Гигант кивнул и, повернувшись, вложил свой меч в ножны, чтобы, приблизившись к знатной римлянке, не напугать ее сына. Катон, выступив из ворот, все еще держал свой клинок обнаженным, но свободную руку вскинул в салюте, приветствуя старшего командира, уже находившегося совсем рядом и улыбавшегося ему. Молодого римлянина омывала теплая волна удовлетворения. Он сдержал свое слово, и плетеному чучелу, возвышающемуся над плато, придется обойтись без предназначавшихся ему жертв. По телу юноши волной прошла дрожь, хотя что ее вызвало, волнение или изнеможение, разобрать было трудно.

Вдруг позади закричала Помпония.

– Катон! – предостерегающе заорал Празутаг.

Но прежде чем молодой римлянин успел хоть как-то отреагировать на эти вопли, страшный удар в спину сшиб его с ног и швырнул на колени, выбив весь воздух из его легких. Ему показалось, будто чей-то кулак пробил его плоть и застрял в ней. Чья-то рука с силой дернула его за волосы, запрокидывая голову, и на фоне голубого неба сверкнула торжествующая усмешка верховного друида, высоко воздевшего окровавленный серп. Катон понял, что это его кровь, и закрыл глаза, ожидая следующего удара и неминуемой смерти.

Он еще слышал яростный рев Празутага, когда рука в его волосах конвульсивно задергалась, а потом сверху вдруг полилось что-то теплое, напоминавшее дождь.

«Теплый дождь?» – удивился Катон.

И тут жрец разжал свою хватку. Катон открыл глаза, увидел, как враг оседает, обмякнув, в то время как его голова катится по земле, а затем и сам рухнул рядом. Он успел припасть щекой к чему-то твердому, ощутил, как кто-то хватает его за плечи, и различил доносившиеся словно издалека трубные безутешные стенания великана:

– Римлянин! Римлянин! Не умирай!

Потом все поглотила тьма.

Глава 35

Казалось, его несло по стремнине глубокого забытья, изредка перемежаемого очень краткими, но чрезвычайно болезненными моментами пробуждения. Хода времени он не ощущал вовсе, все остальное наслаивалось фрагментарно. Где-то постоянно стонали, но жалобные голоса пропадали во мгле. Мгла порой принимала смутные очертания чьей-то спины. От нее пахло мулами. Внизу дребезжали колеса. Позднее Катон почувствовал, как чьи-то руки мягко перевернули его и удалили что-то, сдавливающее ему спину и грудь. Зазвучали казавшиеся отдаленными голоса:

– Приятного мало. Однако рассечены только мышцы. Лезвие задело ребро, но оно, к счастью, осталось неповрежденным. А иначе…

– Что?

– Осколки могли пробить ему правое легкое, а тогда неминуемо заражение и… хм… смерть.

– Но теперь он выкарабкается?

– О да, командир… вероятно. Он, правда, потерял много крови, но выглядит крепким малым, а у меня немалый опыт по части заживления таких ран.

– А тебе часто случалось иметь дело с ранами, нанесенными серпом?

– Никак нет, командир. Я имел в виду резаные и длинные раны. Раны, нанесенные серпом, встречаются редко. Осмелюсь заметить, серп не тот вид оружия, который часто используется в сражениях.

– Ладно. Просто пригляди за ним и проследи, чтобы по прибытии в Каллеву его устроили в соответствии с рангом.

– Будет исполнено, командир. В точности. Подсушить рану, сменить повязку?

– Тебе давно стоило бы сменить эту повязку и подсушить ему рану.

– Я мигом, командир.

Катон ощутил, как чьи-то пальцы прощупывают его спину. Сначала это было неприятно, потом боль сделалась нестерпимой. Он попытался протестовать, но лишь застонал и провалился в беспамятство.

Следующее его пробуждение шло постепенно, со скоростью тени на солнечном циферблате. Он уже осознавал, что очнулся, но не мог поднять веки. Слух воспринимал приглушенные звуки, шум оживленной улицы, незнакомую речь. Боль в спине ослабла, но обрела нескончаемую пульсацию, как будто некий гигант с каменными кулаками грубо месил его плоть. Подумав о ране, Катон тут же вспомнил друида с серпом, в ужасе открыл глаза и попытался сесть. В тот же миг его обожгло такой дикой болью, что он с криком рухнул на место.

Послышались чьи-то шаги. Они приближались. Кто-то ступал по деревянному полу, потом Катон ощутил чужой взгляд.

– Проснулся, я вижу? И уже норовишь сорвать повязку? Ну надо же! Нет, паренек, погоди.

Умелые пальцы аккуратно прощупали зону вокруг раны, после чего человек обошел койку и, подойдя с другой стороны, опустился на оба колена. Оливково-смуглая кожа и маслянисто-черные волосы выдавали в нем уроженца восточных провинций. Незнакомец был военным лекарем, а точнее – хирургом, судя по форменной черной тунике и синей кайме.

– Ну, оптион, несмотря на твои усилия, дренаж на месте. Вне всякого сомнения, тебе будет приятно услышать, что нынче гноя в ране твоей почти нет. Превосходно. Сейчас я все снова перевяжу. Как ты себя чувствуешь?

– Пить хочу, – прохрипел Катон, облизывая пересохшие губы.

– Могу себе представить, – улыбнулся лекарь. – Ничего, до накладки швов я пришлю тебе подогретого вина с добавлением неких травок. Заснешь как мертвый.

– Надеюсь, лишь «как», – прошептал Катон.

– Уже и шутишь? Вот это правильно! Скорей встанешь.

Лекарь поднялся с колен:

– А сейчас извини: другим раненым я тоже нужен. Похоже, наш легат очень старается, чтобы я не сидел без работы.

Прежде чем Катон успел о чем-либо спросить, лекарь ушел. Его удаляющиеся шаги стихли. Не в силах повернуть голову, Катон скосил глаза, пробуя осмотреться. Он находился в маленькой комнате с чистенькими гладкими стенами. Судя по запаху, они были недавно оштукатурены. В углу стоял небольшой сундучок. Рядом на полу лежали его доспехи. Глянув на знаки отличия, Катон улыбнулся. Первую свою награду он получил еще в Германии за спасение жизни центуриона Макрона… Кстати, где он сейчас, им спасенный Макрон? Тут Катон вспомнил, что его командир тяжело ранен и, скорей всего, уже мертв. Но разве кто-то не говорил ему, что Макрон вроде бы выжил?

Катон напряг память, однако это усилие оказалось чрезмерным и погрузило его в забытье. Потом кто-то подсунул руку под его голову и бережно ее приподнял. Оптион вдохнул пряный, сладкий запах вина и раздвинул губы. Вино, если и было горячим, то в меру. Катон медленно осушил чашу, поднесенную ему санитаром. Тепло из желудка стало распространяться по всему телу, и вскоре юношу одолела сонливость, благо его голову аккуратно опустили на плотный валик. По солдатской привычке смаковать все приятное, прежде чем провалиться в дремоту, Катон успел с удовлетворением осознать тот факт, что ему выделили отдельное помещение. Сам Макрон позавидовал бы! Только вот где он?

Проснувшись в очередной раз, Катон обнаружил себя лежащим на животе. Откуда-то неслись крики, шум, гомон. Санитар, менявший постельные принадлежности и осторожно протиравший раненого каким-то раствором, увидев, что тот открыл глаза, улыбнулся.

– Доброго тебе дня, командир.

Язык у Катона ворочался плохо, и на приветствие он ответил кивком.

– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, – продолжил дежурный. – Когда тебя доставили к нам, мы думали, ты уж не оклемаешься, но, к счастью, рана, которую нанес тебе жрец, оказалась чистехонькой.

– Да? – пробормотал Катон озадаченно. – А где я сейчас?

Дежурный нахмурился:

– В госпитале, командир. Это новый больничный корпус в крепости, которую мы захватили близ Каллевы. Дело было сделано быстро. Теперь, надеюсь, на нашем веку она уже не падет.

– Близ Каллевы? – повторил удивленно Катон.

Каллева находилась не в одном дне пути от Мэй-Дуна. Он что же, все эти дни провалялся в беспамятстве?

– Слушай, а что там за суматоха?

– Размещают новых страдальцев. Видно, взята еще одна местная крепостишка. Раненых столько, что наш хирург рвет на себе остатки волос, не зная, куда всех пристроить…

Малый осекся.

– Это, – заявил сурово Катон, – может сильно облегчить мне жизнь. Возможно, здешние санитары, занявшись прямым своим делом, перестанут донимать раненых пустой болтовней.

– Да, командир. Прошу прощения, командир. Меня и впрямь ждут дела.

Санитар с вытянутой физиономией поспешил удалиться, но тут в палату вошел сам хирург. Обойдя кровать, он устало потер подбородок, потом делано улыбнулся:

– Ты выглядишь пободрей.

– Да, мне уже говорили.

– Вот-вот. У меня две новости, хорошая и плохая. Хорошая состоит в том, что твоя рана начала подживать. Полагаю, за месяц она затянется окончательно и ты встанешь на ноги.

– Месяц?! – негодующе воскликнул Катон.

– Да, где-то так. Но не бойся, это вовсе не значит, что тебе придется лежать лишь на животе.

Катон помолчал, глядя на хирурга.

– Ладно, если новость, что мне предстоит проваляться пластом целый месяц, хорошая, то какова же плохая?

Лекарь сконфуженно хмыкнул:

– Ну, тут такая морока… с местами у нас совсем туго. Я обычно стараюсь устроить командиров получше, но, боюсь, мы тебя все-таки потесним. Хочешь не хочешь, а придется тебе разделить комнату с другим раненым.

– Разделить? – Катон нахмурился. – Это с кем же?

Лекарь, склонившись пониже, оглянулся на дверь.

– Ну, признаться, сосед не из приятных. Без конца брюзжит и бранится. Может, хоть здесь, из уважения к твоим подвигам, попритихнет. Больше приткнуть его некуда. Мне очень жаль.

– Имя-то у него есть? – пробормотал Катон.

Но прежде чем лекарь успел ответить, из коридора донеслась громкая брань.

– Совсем спятили, придурки несчастные! – ревел до боли знакомый голос. – Вы ведь раненого несете, а не какой-нибудь хренов таран! Незачем вышибать моей башкой двери!

Брань перешла в неразборчивые проклятия, затем, уже ближе, загремело опять:

– С кем это вы меня тут кладете? Вдруг этот тип причитает во сне! Если так, я вам яйца поотрываю!

Потные санитары, неловко пятясь, обогнули койку Катона и со стуком опустили свою ношу на соседний топчан.

– Эй! Осторожней, вы, хреновы рукоблуды!

Еще не веря ни ушам, ни глазам, Катон робко заулыбался, но с каждым мгновением его улыбка становилась все шире. Бравый центурион был белее, чем тога. Лицо исхудавшее, щеки ввалились, голова туго забинтована. Но, так или иначе, это был он, Макрон. Живой и, судя по всему, даже бодрый. Что, конечно же, добавляло радости в охватившее юношу ликование, но в то же время приправляло восторг небольшой ложкой дегтя. Если Макрон хорошо себя чувствует, значит и храп его тоже при нем. А палата-то крошечная. Со сном будет проблема.

– Привет, командир.

– И тебе привет, сосед, – откликнулся равнодушно Макрон, но в следующий миг его глаза расширились и он привстал, опираясь на локоть.

Узнав своего оптиона, он пришел в искренний буйный восторг:

– Вот те на, сбылись мечты старого идиота! Это же мой Катон! Ну, парень, до чего же я рад тебя видеть!

– И я тоже рад, командир. Как твоя голова?

– Ох, просто раскалывается. День и ночь напролет так и ноет. Тьфу, мне порой даже тошно! А как ты, паренек? С тобой-то что вдруг случилось?

– Один друид ткнул мне в спину серпом.

– Да неужто? Серпом, говоришь? А туда ли он метил? Яйца-то у тебя, проверь, целы?

– Центурион Макрон, – строго вмешался в их беседу хирург. – Этот раненый еще плох и нуждается в отдыхе. Его лучше не беспокоить. Так что, будь добр, лежи себе тихо, а уж тогда я, так и быть, позабочусь, чтобы тебя вдоволь потчевали вином.

Услыхав про вино, Макрон тут же заткнулся. Хирург с санитарами давно ушел, но, только обретя уверенность, что никто их не слышит, бравый вояка повернулся к Катону и горячо с придыханием зашептал:

– Прошел слушок, что ты отбил-таки и сынишку, и жену генерала. Мне говорили, почти целехонькими, недостает только пальца. Значит, считай, дельце выгорело! Похоже, для нас это пахнет парочкой наградных знаков.

– Это было бы здорово, командир, – устало отозвался Катон.

Ему ужасно хотелось спать, но радость встречи со старым товарищем оказалась сильнее изнеможения, и он улыбнулся.

– Что тут смешного?

– Ничего, командир. Просто я радуюсь, что ты снова рядом. Я ведь думал, тебя нет в живых.

– Меня?

В голосе Макрона прозвучала обида.

– Ну знаешь ли, для этого нужно что-нибудь большее, чем уловки каких-то друидов. Погоди, я им еще покажу. Эти мерзавцы не раз подумают, прежде чем ткнуть мечом в мою сторону, уж ты мне поверь.

– Да я и так тебе верю.

Катон вдруг почувствовал, как тяжелеют и сами собой закрываются его веки. Он вроде бы хотел что-то сказать, но забыл что. Макрон, лежа рядом, продолжал сетовать на больничные строгости, уверяя, что, если возомнивший о себе лекаришка еще раз попробует его отчитать, он выпустит ему кишки.

– Командир? – подал голос Катон, поймав наконец ускользавшую от него мысль.

– Да?

– Могу я попросить тебя об одолжении?

– Разумеется, паренек. А в чем дело?

– Не можешь ли ты перед тем, как всем этим заняться, удостовериться, что я уже сплю?

Макрон смерил юнца долгим взглядом и сердито швырнул в него свой подголовник.

Спустя несколько дней к ним заявились гости. Катон, извернувшись в своих повязках, лежал на спине, благо он теперь мог себе это позволить. В таком положении ему было гораздо удобнее вести игру в кости, для чего между койками была переброшена очень удобная и даже покрытая лаком доска. Затеял это дело Макрон, но все утро удача улыбалась Катону. Перед ним выросла уже целая горка речных голышей, тогда как его обозлившийся командир перед последним броском хмуро поглядывал на свою жалкую кучку.

– Слушай, надеюсь, ты ссудишь мне несколько своих камушков, если я вдруг продую и эти?

– Разумеется, командир, – ответил Катон, подавляя зевок.

– Молодец, парень.

Макрон улыбнулся, сгреб кости в сложенные ладони и потряс их:

– Хоп-хоп! Центуриону нужны новые сапоги.

Он бросил кости и, когда те, покувыркавшись, остановились, воскликнул:

– Шестерки! А ну-ка, малый, плати!

– Хороший бросок, командир! – похвалил Катон с искренним облегчением.

Тут дверь отворилась, и они оба воззрились на вошедшего к ним в палату легата. Тот прижимал к груди что-то обернутое шерстяной тканью.

Веспасиан дружески помахал подчиненным свободной рукой, в то время как те попытались вытянуться в постелях, изображая своеобразное воинское приветствие.

– Вольно! – улыбнулся Веспасиан. – Это частный визит. Поскольку мне пришлось отвлечься от ведения боевых действий, чтобы уладить некоторые разногласия между царем Верикой и его подданными, я решил заглянуть к вам, а заодно прихватил с собой кое-кого, кому не терпелось увидеться с вами перед своим отъездом в родные края.

Он посторонился, давая дорогу Боадике и Празутагу, причем могучему воину, чтобы протиснуться в дверь, пришлось наклониться и втянуть голову в плечи, а когда он ступил внутрь, в комнатке сразу сделалось тесно. Бритт широко улыбнулся лежавшим на койках римлянам:

– Ха! Сонные головы!

– Нет, Празутаг, старина, – отозвался Макрон. – Мы тут не отсыпаемся, мы зализываем раны. Тебе-то, верно, и невдомек, что это такое: ты ведь у нас несокрушим, как утес.

Когда Боадика перевела это шутливый комплимент, Празутаг разразился громовым смехом, сотрясшим стены больничной палаты и прозвучавшим столь оглушительно, что Веспасиан невольно поежился. Отсмеявшись, гигант воззрился с высоты своего роста на обоих друзей, а затем, запинаясь и подбирая слова, сказал что-то Боадике.

– Мой кузен чувствует себя связанным с вами братскими узами и хочет, чтобы вы это знали, – перевела молодая икенка. – Он даже счел бы возможным принять вас в наше племя.

Макрон с Катоном так посмотрели друга на друга, что Веспасиан торопливо склонился к ним и раздраженно шепнул:

– Во имя Юпитера, придержите свои языки. Его предложение – великая честь, а нам не с руки оскорблять икенов в их лучших чувствах. Это вам ясно?

Легионеры кивнули, потом Макрон с важной миной сказал:

– Передай Празутагу, что мы польщены и не мыслили бы себе иной доли, если бы уже не служили под римским орлом. Вот выйдем в отставку, тогда непременно отыщем его и продолжим начатый разговор.

Празутаг просиял, и Веспасиан чуть расслабился.

– Так или иначе, – продолжил Макрон, – вы, видно, собираетесь восвояси?

– Да, очень скоро.

– Отправитесь в Камулодунум?

– Нет. Вернемся домой. – Боадика опустила глаза. – Мы должны подготовиться к свадьбе.

– Да! – со счастливым видом подтвердил Празутаг, положив на плечо своей суженой руку.

– Понятно, – буркнул Макрон, вымучивая улыбку. – Мои поздравления вам обоим.

– Спасибо, – произнесла Боадика. – Для меня они много значат.

Повисло тягостное молчание, которое после затянувшейся паузы нарушил Веспасиан:

– Хм. Я намеревался сказать это сразу. Командующий шлет всем вам свой привет. По его мнению, предпринятые вами усилия не только отвели беду от его семьи, но и явственно показали, насколько может быть эффективным взаимодействие икенов и римлян. Плавт полагает, что все вами содеянное выше любых почестей, какие он мог бы воздать вам, как нет этому и достойных наград. Короче, такова суть письма.

Макрон подмигнул Катону и горестно улыбнулся.

– Я тоже считаю ваш подвиг неоценимым, – продолжил Веспасиан. – Мы даже думать боялись, что бы случилось, если бы пленники были умерщвлены. Все вторжение тогда выродилось бы в грандиозную акцию мщения. Чего генерал никак не хотел допустить. И хотя самому ему не подобает награждать вас впрямую, он все же уполномочил меня потолковее распорядиться двумя знаками воинского отличия, а также привести чье-то служебное положение в большее соответствие с его способностями и заслугами.

С этими словами Веспасиан положил сверток, который держал в руках, на койку Макрона и стал бережно его разворачивать. Под первым слоем обнаружились два наградных медальона из слоновой кости, инкрустированные золотом и серебром. Макрон с видимым удовольствием принял один из них, Катон, благоговея, – второй, но легат на том не закончил.

– Тут для тебя есть еще кое-что, оптион, – объявил он, улыбаясь. – Кстати, оно уже не твое, это звание.

– Командир? – не понял Катон.

– Ну… я позволил себе так назвать тебя напоследок.

Катон, так ничего и не уразумев, наморщил лоб, но тут из-под складок ткани появился шлем с поперечным гребнем и обвитый лозой жезл.

– Заглянул утром на склад, – с деланым безразличием бросил Веспасиан. – Сразу, как только Плавт утвердил повышение. – Глаза его хитро блеснули. – Я положу это в угол, к твоему прочему снаряжению?

– Нет, командир, – возразил торопливо Катон. – Если можно, дай все это мне. Мне бы хотелось посмотреть все, потрогать.

– Конечно, почему бы и нет? – с улыбкой промолвил легат, вручая регалии молодому легионеру.

Катон принял шлем и стал его разглядывать, светясь от гордости. Чувства Катона были столь сильны, что ему даже пришлось смахнуть пальцем слезу, выступившую в уголке глаза.

– Надеюсь, он тебе подойдет, – сказал озабоченно Веспасиан. – Но если нет, отнеси на склад и потребуй другой, пусть найдут по размеру. Сомневаюсь, что эти чванливые кладовщики посмеют теперь с тобой спорить, центурион Катон.

От автора

Мощный комплекс земляных валов крепости Мэйден в Дорсете принято считать одним из ярчайших памятников доримской Британии. Этот образчик древнего фортификационного зодчества производит неизгладимое впечатление на туристов, невольно преисполняющихся сочувствием к тем, кому приходилось штурмовать столь внушительные оборонительные сооружения. Однако ни Мэйден, ни прочие подобные крепости не смогли воспрепятствовать победоносному продвижению римских легионов: все эти твердыни захватывались одна за другой и в относительно короткие сроки.

Можно лишь подивиться тому упорству, с каким дуротриги продолжали цепляться за сеть обустроенных ими прибежищ, хотя те систематически разрушались. И ведь нельзя сказать, чтобы этим людям были неведомы иные, более эффективные способы противостояния легионам: тот же Каратак добился куда больших успехов, используя партизанскую тактику. Но, невзирая на его опыт, дуротриги упрямо укрывались в холмах, предоставляя тем самым выступившему против них Второму легиону полнейшую оперативную свободу. Можно предположить, что столь пагубная стратегия была порождением слепой веры туземцев в помощь со стороны высших сил, о чем неустанно твердили им их духовные лидеры.

По сравнению с тем, что мир знает о Риме, черпая свои знания в море материальных свидетельств и документов, о древних бриттах и о друидах, являвшихся их идеологами и наставниками, известно очень немногое. Письменного наследия они практически не оставили, и основные сведения о них нам поставляют разрозненные легенды, археологические находки да скудные записи, сделанные представителями других, более грамотных народов.

Однако даже имеющиеся данные позволяют заключить, что друиды пользовались огромным уважением соплеменников, внушая им благоговейный страх. Во всех кельтских царствах эти жрецы занимали высокое положение, являясь не только советниками верховных вождей, но и арбитрами, разбиравшими и улаживавшими межплеменные споры.

Друиды были хранителями традиций, блюстителями обычаев, верований, поведенческих норм. Они помнили великое множество стихотворных преданий, касающихся как религиозной, так и правовой регламентации повседневной племенной жизни. Все ритуалы, обряды, правила и установки изустно передавались из века в век, из поколения в поколение, скапливаясь в коллективной памяти этой жреческой касты.

Кроме того, друиды представляли собой нечто вроде социального цемента, общего для всех тех многочисленных кельтских царств, в свое время занимавших значительную часть Западной Европы. Неудивительно, что именно они становились главной мишенью поборников римского образа жизни и что именно их в первую очередь и повсюду, где кельтские земли включались в состав разраставшейся Римской империи, завоеватели подвергали самым суровым гонениям.

Однако, при всей важности общественной роли друидов, в их деятельности, если верить некоторым древним источникам, имелась и темная сторона. Они поддерживали культ человеческих жертвоприношений, поощряя и освящая традицию собирать и копить головы убитых врагов. Практиковавшиеся ими методы пыток и казней ужасали даже римлян, как известно не отличавшихся избыточным гуманизмом и проливавших на своих аренах реки человеческой крови.

Разумеется, учитывая обширность заселенной кельтами территории, многочисленность племен и слабость межплеменных связей, следует предположить, что друиды отнюдь не являли собой некую сплоченную однородную массу, не ведавшую различий и разногласий. Как и внутри современных религиозных течений, в их среде существовали разные фракции, секты или сообщества, соперничавшие друг с другом и расходившиеся в толковании тех или иных религиозных догматов. Описанные в книге друиды Темной Луны являются продуктом художественного вымысла, однако вымысла исторически оправданного, поскольку любому вероучению в той или иной мере сопутствует экстремизм.

Об этом стоит помнить и тем, кто предается наивным ностальгическим попыткам возродить культуру друидов, что проявляется в театрализованных церемониях, устраиваемых по определенным датам астрономического календаря близ Стоунхенджа. Пусть завершенная мною работа послужит напоминанием о том, сколь жестокие формы способен порой принимать религиозный фанатизм.

Саймон Скэрроу.

12 сентября 2001 года

Орел и Волки

Моему редактору Мэрион Дональдсон и Уэнди Саффилд, агенту, которая убедила Мэрион прочесть мою первую книгу. Работа с ними обеими была для меня подлинным удовольствием.

Организация римского легиона

Главными героями этой книги являются центурионы Макрон и Катон. Дабы читателям, не знакомым с иерархией и структурой римской армии, было легче понять, какое служебное положение они занимают, я и составил это краткое пояснение.

Второй легион, «родной дом» Макрона с Катоном, как и все римские легионы, насчитывал пять с половиной тысяч солдат. Основным его структурным подразделением являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА и его заместителя ОПТИОНА. Центурия состояла из десяти отделений – по восемь воинов в каждом, совместно проживающих в казармах или, во время похода, в палатке. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт – легион, причем Первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону была придана конница из ста двадцати верховых, подразделявшаяся на четыре эскадрона. Конные воины выполняли в основном обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел, в порядке понижения, следующие чины:

ЛЕГАТ. Обычно этот пост занимал знатный римлянин среднего возраста. Он командовал легионом в течение пяти лет и зачастую рассматривал свою должность как возможность создать себе имя для дальнейшего политического продвижения.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Им, как правило, становился поседевший в походах ветеран, успевший до того послужить первым или главным центурионом своего легиона. Для незнатного воина этот пост был высшей точкой профессиональной карьеры, где более прочих ценились два качества: огромный опыт и несомненная честность. Если легат отсутствовал или оказывался не в состоянии выполнять свои обязанности, командование легионом переходило к префекту.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода штабными офицерами. В большинстве случаев это были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, только что поступившие на военную службу с желанием обрести административные навыки перед получением младших должностей в органах гражданского управления. Особое положение среди них занимал СТАРШИЙ ТРИБУН, чаще всего – из сенаторского сословия. Для него эта должность предшествовала или командованию легионом, или политической карьере.

Костяком легиона, отвечавшим в нем и за выучку, и за дисциплину, были шесть десятков ЦЕНТУРИОНОВ, отбираемых на свои должности из рядового состава за выдающиеся командные качества и огромное личное мужество. Последнее приводило к тому, что в сражениях они гибли чаще, чем прочие воины. Первенство среди них принадлежало командиру Первой центурии, самому опытному и удостоенному наибольшего числа наград ветерану.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный конный отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность командира центурии, когда та (что случалось нередко) становилась вакантной.

Рядовые ЛЕГИОНЕРЫ зачислялись на службу на двадцать пять лет. Первоначально правом поступать в легионы обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии солдат стали набирать и в провинциях из коренного местного населения.

Бойцы ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем собственно легионеры. Эти подразделения сколачивались в основном на присоединенных к империи территориях, обеспечивая армию кавалерией и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы или удостаивались его ранее за исключительные боевые заслуги.

Глава 1

– Стой! – крикнул легат, вскинув руку.

Следовавший за ним отряд конных разведчиков остановился, и Веспасиан напряг слух, чтобы понять, что за звук его только что потревожил. Это ему удалось, ибо тяжкий топот копыт по ухабистой почве больше не заглушал доносившегося со стороны Каллевы едва различимого пения боевых рогов бриттов. Раскинувшийся в нескольких милях от конников городок являлся столицей атребатов – довольно спокойного островного народа, одного из немногих, что предпочли вступить с Римом в союз, и легат поневоле задумался, уж не рискнул ли вождь мятежных племен Каратак совершить дерзкий рейд глубоко в тыл римских сил. Не подверглась ли Каллева нападению?

– Вперед!

Ударив каблуками сапог в конские бока, Веспасиан припал к гриве скакуна и поскакал вверх по склону, сопровождаемый дюжиной верховых из своей личной охраны, обязанных при любых обстоятельствах всемерно оберегать его жизнь. Тропа шла наискось, постепенно взбираясь на крутой кряж, за гребнем которого начинался довольно протяженный спуск к Каллеве. Там размещалась самая удаленная от побережья опорная база вверенного легату подразделения. Верховный командующий армией Рима в Британии Плавт выделил легион Веспасиана из состава основных своих войск, поставив перед ним самостоятельную задачу: подавить сопротивление последнего южного племени, продолжавшего держать сторону Каратака. Лишь усмирив воинственных дуротригов, римляне могли рассчитывать на худо-бедно бесперебойное снабжение своей армии, достаточное, по крайней мере, для того, чтобы позволить ей развивать успешное наступление на север и запад. Без регулярных подвозок боеприпасов и провианта рассчитывать на скорый разгром врага было нельзя, а значит, и преждевременный триумф в честь завоевания Британии мог прослыть показухой, обманом римского народа. А народ Рима обманывать небезопасно, и в сложившейся ситуации получалось, что от надежности линий поставок, которые варвары все еще были способны в любой миг перерезать, зависела не только судьба всей грандиозной кампании, а следовательно, и Плавта, но и самого императора.

Прибывавшее из Галлии морем снаряжение и продовольствие разгружалось в базовом лагере, расположенном близ устья протекавшей, петляя, через сердце Британии реки Тамесис, откуда далее регулярно отправлялись вереницы тяжелогруженых подвод. Но вот уже десять дней, как никакие обозы в расположение римского войска, основательно углубившегося во владения дуротригов и осадившего одну из ключевых неприятельских крепостей, не прибывали, и обеспокоенный Веспасиан, оставив свой Второй легион под вражескими стенами, поспешил в Каллеву, чтобы прояснить обстановку. Он уже урезал легионерам пайки, а добывать провиант где-то в окрестностях осажденного укрепления было рискованно, ибо в лесах таились враги, подстерегавшие незадачливых фуражиров.

Веспасиан хорошо понимал, что, если ему не удастся в кратчайшие сроки восстановить цепь поставок, легиону придется отступить к Каллеве. Он вполне представлял себе, в какой гнев придет генерал, узнав о столь позорном отходе. Император Клавдий утвердил Плавта во главе сил вторжения с единственной и непреложной задачей: как можно скорее завоевать населенную варварами Британию, но, несмотря на убедительные победы, одержанные римлянами прошлым летом, до окончательного разгрома бриттов было еще далеко. Вождь бриттов Каратак собрал новую армию и продолжил борьбу. Более того, опыт минувших сражений его многому научил. Он уже не совершал прежних ошибок и уклонялся от прямых столкновений с великолепно обученными легионами, непобедимыми в открытом бою. Вместо этого его небольшие, увертливые отряды принялись наносить точечные, но весьма чувствительные удары по снабженческим линиям громоздкой военной машины, которые с каждой милей ее продвижения вглубь острова все сильнее растягивались, а стало быть, делались и все более уязвимыми. Таким образом, исход текущей кампании зависел лишь от того, какая стратегия одержит верх. Если Плавту удастся навязать бриттам решающий бой, Рим неминуемо победит, но если варвары избегнут сражения, то у них появится шанс взять легионы измором. Римляне, скорей всего, так ослабнут, что бесславно откатятся к самому побережью.

Пока легат со своим эскортом скакал к вершине кряжа, рев боевых рогов становился все громче. Теперь солдаты слышали крики людей, резкий лязг сталкивающихся клинков и приглушенный стук отражаемых щитами ударов. Галопом взлетев на поросший густой травой гребень, Веспасиан смог охватить взглядом панораму событий, разворачивавшихся внизу, под грядой. Слева находилась Каллева, огромное скопление крытых соломой крыш, окруженных земляным валом и частоколом. Над городком висела тонкая пелена дыма от очагов и костров; темная полоса, протянувшаяся от главной сторожевой башни к далекому Тамесису, обозначала дорогу. И на этой дороге, в полумиле от Каллевы, бритты громили обоз.

Собственно, от обоза осталась лишь горстка упрямо движущихся к городку тесно сгрудившихся повозок, прикрываемых жалким заслоном из бойцов вспомогательного состава. Вокруг колонны роились бритты: маленькие группы тяжеловооруженных воинов почти терялись среди лучников, пращников и метателей копий, которые засыпали подводы непрекращающимся градом дротиков, стрел и камней. Кровь струилась по бокам тягловых быков, вся дорога была усеяна людскими телами.

Веспасиан осадил коня, торопливо обдумывая ситуацию. Особо размышлять было некогда: прямо у него на глазах очередной отряд дуротригов обрушился на обоз сзади. Стоявший на козлах одного из возков командир конвоя, легко узнаваемый по алому плащу, приложил сложенные ладони ко рту и выкрикнул приказ – колонна, и без того еле ползшая, остановилась. Атака с тыла была быстро отбита, однако заминка превратила воинов передового заслона обоза в легко поражаемые мишени для тучи роящихся вокруг них дуротригов, и к тому времени, когда повозки снова тронулись с места, на земле остались валяться еще несколько тел.

– Где этот хренов гарнизон? – проворчал один из разведчиков. – Им бы давно пора увидеть, что делается с обозом.

Веспасиан посмотрел в сторону пристроенной к городскому валу и защищенной собственными укреплениями римской складской базы. Между правильными рядами строений сновали темные крохотные фигурки, но признаков общей тревоги не наблюдалось. Веспасиан мысленно взял это на заметку, решив устроить коменданту базы изрядную встрепку. Как только они доберутся до лагеря, этот разиня получит свое. И с лихвой.

Если доберутся, тут же поправил себя легат, ибо путь к Каллеве был перекрыт беснующимися врагами.

Между тем делалось очевидным, что, если гарнизонная служба не предпримет немедленной вылазки, конвой обоза перебьют, а сами подводы захватят или уничтожат. Дуротриги почуяли приближение переломного момента и уже подступали к телегам, подбадривая себя боевыми кличами и для пущего куража ударяя мечами и копьями по краям щитов.

Веспасиан закинул плащ за спину. Крепко сжав поводья одной рукой, он выхватил меч и обернулся к своему отряду:

– К атаке – стройся!

Люди смотрели на него в удивлении. Их легат решил ринуться на врага, но это было равносильно самоубийству.

– Кому сказано – стройся! – рявкнул Веспасиан, и на сей раз конники отреагировали мгновенно.

Они развернулись по обе стороны от легата, изготовив к бою свои длинные копья.

Как только линия обозначилась, Веспасиан резко взмахнул мечом:

– Вперед!

Эта атака мало чем походила на отработанный кавалерийский маневр. Всадники просто ударили пятками в конские бока и понеслись вниз по склону – к бессистемно клубившимся вокруг колонны врагам. Даже когда кровь, взыграв, застучала в ушах, Веспасиан вовсе не был уверен, что его выходка продиктована полководческой мудростью. Никто не обязывает легатов лично участвовать в подобных стычках. Он имел полное право дождаться, когда дуротриги разберутся с обозом и отхлынут в лесную чащобу, после чего уже с меньшим риском попробовать как-нибудь доскакать до своих. Но это было бы трусостью, не говоря уж о том, что легион отчаянно нуждался в припасах. Да и переиначивать что-то теперь было поздно: легат лишь стиснул зубы и покрепче сжал рукоять меча.

Топот копыт заставил нападавших обернуться и ослабить обстрел подвод.

– Туда! Туда! – проорал на скаку Веспасиан, указывая на россыпь беспорядочно мельтешащих фигурок. – За мной!

Сомкнутым строем, ведомые скачущим в его центре легатом, всадники обрушились на явно не готовых к такому натиску легковооруженных врагов. Ликующие кличи бриттов затихли: многие варвары, страшась угодить под копыта и копья, бросились врассыпную.

Веспасиан увидел, что командир конвоя мигом сообразил, как можно воспользоваться замешательством дуротригов, и повозки, ускорив ход, поспешно покатились к сулящим спасение валам Каллевы. Впрочем, предводитель туземцев тоже не был глупцом: тяжеловооруженные бритты и колесницы устремились вслед за подводами, чтобы перехватить ускользающую добычу. Между тем разделяющее конников и дикарей расстояние стремительно сокращалось. Полунагие, раскрашенные цветной глиной дуротриги безумно метались из стороны в сторону в отчаянных попытках спастись. Веспасиан нагнал рослого пращника в волчьей накидке и уже занес над ним меч, как бритт, уловив за спиной конский топот, резко поворотился, в глазах его вспыхнул ужас. Веспасиан на всем скаку нанес рубящий мощный удар, но бритт в последний миг бросился плашмя наземь, и клинок вместо плоти рассек один воздух.

– Дерьмо! – бросил Веспасиан сквозь стиснутые зубы.

В конном бою от короткого пехотного гладиуса не было никакого толку, и легат выбранил себя за то, что, садясь в седло, не удосужился прихватить с собой длинный кавалерийский меч, какими сейчас ловко орудовали его верховые.

Тут перед ним возник еще один вражеский воин. Веспасиан успел только отметить, насколько он тощ и как нелепо торчат его выбеленные известью волосы, прежде чем с противным, хрустящим звуком вонзить ему в шею клинок. Дикарь, утробно всхлипнув, повалился ничком, а легат уже скакал дальше, к обозу. Однако, оглянувшись на своих людей, он увидел, что они добивают копьями бриттов, попа́давших в страхе в траву. Эти действия были в порядке вещей для прорвавшей пехотный строй кавалерии, только вот увлекшиеся истреблением всадники упустили из виду внезапно возникшую и далеко не шуточную угрозу. К маленькому отряду конных римлян стремительно приближались колесницы бриттов.

– Оставьте их! – рявкнул Веспасиан. – Оставьте их! Все к повозкам!

Конники спохватились, снова сомкнули ряды и галопом помчались за Веспасианом, скачущим к замыкавшей колонну подводе, до которой теперь оставалась какая-то сотня шагов.

Навстречу им полетели нестройные крики, бойцы прикрытия размахивали копьями, подбадривая товарищей. Они были уже хорошо различимы, когда легат услыхал слабый свист и вражеская стрела тенью пронеслась над его головой. Еще миг – и кавалеристы осадили своих запыхавшихся скакунов у повозок.

– Сомкнуться! Сомкнуться в тылу обоза!

Пока люди подравнивали коней, образуя заслон, Веспасиан порысил к командиру конвоя, который все еще стоял на козлах передней из фур. Увидев на нагруднике подскакавшего к нему всадника ленту легата, он отсалютовал:

– Благодарю, командир.

– Кто такой, имя, звание? – рявкнул Веспасиан.

– Центурион Гай Аврелий, Четырнадцатая галльская вспомогательная когорта.

– Итак, Аврелий, веди обоз прямо к воротам. Гони, ни на что не обращая внимания и ни в коем случае не останавливаясь, понял? С этого момента твое дело – только подводы: командование твоими людьми я беру на себя.

– Есть, командир.

Веспасиан развернул коня, рысцой направился к своим людям и, восстановив дыхание, прокричал:

– Четырнадцатая галльская! Ко мне! Стройся!

Легат призывно взмахнул мечом, и уцелевшие воины охранения сформировали оборонительный строй.

Тем временем дуротриги оправились от первого потрясения, а когда поняли, что разбежались, испугавшись наскока совсем небольшой горстки всадников, стыд пробудил в них ярость и жажду мщения. Они надвигались нестройной, но плотной толпой, в которой смешались и одетые в латы, и совершенно ничем не защищенные, но жутко завывающие дуротриги, тогда как наперерез обозу лавиной неслись колесницы с явным намерением перекрыть путь колонне, зажав ее между своей громыхающей массой и дико вопящими пешими воинами. Веспасиан понял, что на этот маневр он отреагировать уже не успеет и, если колесницы выскочат на дорогу перед подводами, Аврелию не останется ничего другого, как попытаться прорваться к городу, рассчитывая на инерцию груженых телег и быков, куда более тяжеловесных, чем низкорослые лошади дуротригов.

Единственное, что мог сделать Веспасиан, – это как можно дольше не подпускать неприятельскую пехоту к повозкам, ибо, как только дуротриги дорвутся до них, все будет потеряно. Однако, бросив взгляд на тонкую линию римлян и на мрачные злобные лица стеной напирающих бриттов, он понял, что продержится очень недолго, и лишь усилием воли подавил горький смех. Стоило столько сражаться с увертливым Каратаком, одержать столько побед, чтобы потом нелепо сложить голову даже и не в бою, а в мелкой стычке, пытаясь отразить грабительский налет. Он проклял сначала свою злосчастную судьбу, а следом начальника тихо сидящего в Каллеве гарнизона: ведь выведи этот выродок своих людей за ворота, чтобы помочь охране обоза, может, кому-то и удалось бы спастись. По крайней мере, в каждом из обреченных ожила бы надежда.

Глава 2

– Не сюда! – заорал Макрон. – Здесь только командиры!

– Прошу прощения, центурион, – отозвался втаскивающий в палату носилки дежурный. – Таков приказ главного хирурга.

Макрон одарил его сердитым взглядом и осторожно, чтобы не потревожить поврежденную часть головы, лег обратно на койку. Прошло почти два месяца с тех пор, как один весьма ловкий друид чуть не скальпировал его ударом меча; и хотя рана уже зажила, она все еще словно бы саднила, да и ослепляющие головные боли стали стихать лишь недавно. Санитары втиснулись в маленькое помещение и, кряхтя от усилий, бережно опустили свою ношу на пол.

– Кто он такой, что говорит?

– Кавалерист, командир, – ответил санитар, распрямляясь. – Их патруль угодил в засаду сегодняшним утром. Уцелевшие начали поступать лишь недавно.

Макрон, несколько ранее слышавший сигнал общей тревоги, снова сел:

– А почему нам не сказали?

Дежурный пожал плечами:

– А с какой стати? Вы здесь просто раненые, командир. Нам незачем вас беспокоить.

– Эй, Катон! – Макрон повернулся к соседней койке. – Катон! Ты слышал? Этот малый считает, что каких-то центурионишек вроде нас нет нужды держать в курсе событий. Катон?.. Эй, Катон!

Макрон тихо выругался, быстро огляделся по сторонам, потом схватил свой командирский жезл и потыкал его концом закутанную в одеяло фигуру.

– Ну давай, парень! Просыпайся!

Послышался длинный мучительный стон, потом грубые шерстяные складки раздвинулись, и из глубины образованной ими пещерки появились темные кудри. Их столь бесцеремонно разбуженный обладатель был произведен в центурионы совсем недавно, а до того служил оптионом у своего беспокойного товарища по палате. Будучи всего восемнадцати лет от роду, юный Катон сумел выделиться в глазах командования неоднократно проявленной в боях отвагой, а новый пост получил за находчивость, обеспечившую успешное выполнение одного деликатного и опасного поручения, с каким он и Макрон были посланы во вражеский тыл. Именно там самые ярые и непримиримые враги римлян, друиды, едва не лишили их жизни. Макрона достали мечом, а Катона главный жрец касты полоснул тяжелым церемониальным серпом, вспоров ему бок. Рана лишь чудом не оказалась смертельной, и не одну неделю провалявшийся в госпитале Катон теперь уверенно шел на поправку, а на еще красный, заживающий шрам посматривал даже с некой толикой гордости, хотя тот адски болел при любом напряжении только что сросшихся мышц.

Веки Катона вздрогнули и поднялись. Он открыл глаза и, воззрившись на Макрона, сонно спросил:

– Что случилось?

Макрон ткнул большим пальцем в сторону раненого, лежащего на носилках.

– Похоже, ребята Каратака снова занялись делом.

– Они охотятся на обозы, – вздохнул Катон. – Должно быть, наши нарвались на их крупный отряд.

– По-моему, это третье нападение за месяц.

Макрон глянул на старшего санитара:

– Верно?

– Да, командир. Третье. Госпиталь переполняется, нам не продохнуть от работы.

Последние слова были произнесены со значением, и оба санитара подвинулись к выходу.

– Мы можем вернуться к своим обязанностям, командир?

– Не так быстро. Сначала скажите, что там вышло с обозом.

– Почем нам знать, командир? Мы занимаемся только ранеными. Слышали, правда, будто бойцы из конвоя до последнего бились за каждую колымагу. На мой взгляд, так это дурость, и ничего больше. Надо было оставить повозки бриттам, а самим драпать со всех ног, целее бы были. Ну а теперь, командир, если ты, конечно, не против…

– Что? О да. Давайте, валите отсюда.

– Благодарим, командир.

Санитар выдавил из себя кривую усмешку и, подтолкнув напарника, вышел вместе с ним.

Как только дверь захлопнулась, Макрон свесил ноги с койки и потянулся за сапогами.

– Куда это ты собрался, командир? – лениво поинтересовался Катон.

– К воротам, посмотреть, что происходит. Вставай. Ты тоже пойдешь со мной.

– Я?

– Конечно пойдешь. Неужели тебе не охота взглянуть, что там да как? Или ты за без малого пару месяцев еще не належался в этой дерьмовой палате? Кроме того, – добавил Макрон, обуваясь, – ты и так дрыхнешь все дни напролет. Тебе нужно на воздух.

Юноша призадумался. Причина, по которой он приноровился спать днем, заключалась в том, что его старший товарищ по мере выздоровления принялся так храпеть по ночам, что заснуть рядом с ним было практически невозможно. По правде сказать, Катону тоже обрыдла больничная скука, и он с нетерпением ждал возвращения в строй, но понимал, что до того должно пройти время. Силы вернулись к нему лишь в той степени, чтобы позволить вставать. Его же весьма крепко сбитый сосед, несмотря на ужасную рану, поправлялся гораздо быстрее и уже был бы совсем молодцом, если бы не внезапные головные боли, время от времени донимавшие бравого центуриона.

Когда Макрон наклонился к своим сапогам, Катон невольно взглянул на синевато-багровую борозду, обегавшую его макушку. Рана зарубцевалась, но волосы там не росли. Узловато бугрящаяся проплешина была совсем голой. Правда, лекари заверяли, что часть волос в конце концов отрастет. Их будет достаточно, чтобы скрыть шрамы.

– С моим везением, – пошутил тогда Макрон кисло, – это случится как раз к той поре, когда я облысею.

Катон улыбнулся, вспомнив об этом, но покидать постель ему не хотелось. Тут в его голове сам собой всплыл резон, вроде способный заставить Макрона отказаться от малоприятного замысла, и юноша за него ухватился.

– А ты уверен, что тебе стоит куда-нибудь выходить? – вкрадчиво спросил он. – Помнишь, как ты грохнулся в обморок прямо в больничном дворе на нашей прошлой прогулке? Разумен ли такой риск, командир?

Макрон, машинально завязывая ремешки, как делал это из года в год почти каждое утро, бросил на него раздраженный взгляд и покачал головой:

– Сколько можно тебе твердить, чтобы ты не называл меня командиром? Какой я, на хрен, тебе командир, когда ты мне не подчиняешься и мы теперь в одном ранге? Отныне я для тебя просто Макрон. Понял?

– Так точно, командир! – ответил Катон и тут же хлопнул себя по лбу ладонью. – Прости, но мне трудновато освоиться с этим. Свыкнуться с мыслью, что я тоже центурион. Должно быть, самый молодой во всей армии.

– Во всей хреновой империи, я думаю.

На какой-то момент Макрон пожалел о своем высказывании, в котором звучал невольный упрек. С одной стороны, как старший товарищ, он искренне радовался за юнца и считал, что новое звание тот получил по заслугам, но с другой – никак не мог отделаться от привычки постоянно поучать дуралея, бурча, что «центуриону надобен опыт», хотя сам был произведен в этот чин всего полтора года назад, оттрубив к тому времени под Орлами полновесных четырнадцать лет. Разумеется, на своем солдатском веку Макрон повидал всякое, о чем недвусмысленно говорили его боевые награды, но командиром он, по сути, являлся столь же «зеленым», что и юный Катон.

Глядя на сноровисто шнуровавшего сапоги ветерана, Катон, в свою очередь, испытывал чувство неловкости. Втайне юношу самого грызла мысль, что повышение досталось ему слишком быстро. Чересчур скоро, в отличие от того же Макрона, бывалого воина, солдата, каких поискать. Сравниться с ним он не мог и мечтать, а уж момента, когда ему вверят собственную центурию, и вовсе ждал с внутренней дрожью. Не требовалось особого воображения, чтобы представить, как отреагируют закаленные в боях вояки на то, что старшим над ними поставят восемнадцатилетнего сопляка. Правда, по наградам на командирских доспехах они, может, поймут, что этот сопляк хоть и юн, но все-таки побывал в переделках и сумел там себя проявить. Возможно, они заметят и шрамы на его левой руке: еще одно доказательство воинской доблести, но все это не изменит того непреложного факта, что их новый командир даже и возмужать-то как следует не успел и явно моложе сыновей некоторых из своих подчиненных. Это будет раздражать, вызывать зависть, и Катон понимал, что люди начнут приглядываться к нему, следить за каждым его поступком и шагом, а углядев промахи, вряд ли сочтут их простительными. Не в первый раз он задумался, не лучше ли ему потихоньку попросить легата отменить свой приказ и восстановить его в прежней должности? Ну разве плохо служилось ему под крылом у Макрона?

Но тут Макрон затянул последний узел, встал и взялся за свой алый плащ.

– Идем, Катон! Хватит валяться.

За пределами тесной каморки, в лабиринтах больничного блока царила суматоха. Раненые продолжали поступать, и лекари, проталкиваясь к новоприбывшим, проводили быстрый первичный осмотр. Безнадежных по их знаку направляли в отдельное заднее помещение, дабы они могли там спокойно отойти в мир иной, остальных распихивали повсюду, где еще имелось хоть немного свободного места. Осада укреплений бриттов в холмах, развернутая Веспасианом по велению Плавта, привела очень быстро к тому, что госпиталь переполнился до отказа, а расширить его пока еще даже и не пытались. Постоянные вражеские налеты на снабженческие обозы лишь увеличивали число раненых, которых затаскивали куда только можно, и вскоре никого уже не удивляли ряды тюфяков, расстеленных прямо под стенами коридоров. К счастью, стояло лето и никто там ночами особо не мерз.

Макрон с Катоном пробирались к выходу из больницы. Оба они были одеты в обычные форменные туники, но командирские жезлы в их руках указывали на ранг, заставляя всех встречных давать им дорогу. Макрон также нахлобучил на голову войлочную подкладку под шлем, отчасти, чтобы прикрыть ею уродливый шрам, ибо ему надоело ловить на себе любопытные взгляды всяких бездельников и детишек, но главной причиной тому была чрезмерная чувствительность раны. Чуть ветерок, и она начинала болеть. Катон держал жезл перед собой, выставив углом левый локоть и прикрывая им от толчков свой подживающий бок.

Подъезд к госпиталю осуществлялся по главной улице складской базы – весьма солидного укрепления, пристроенного с внешней стороны к городским стенам Каллевы и обнесенного собственным валом. Несколько легких повозок стояло внизу, во дворе. С последней из них сгружали только что прибывших раненых. Днища пустых подвод были перепачканы кровью, там валялось брошенное снаряжение.

– Неприятель совсем распоясался, – заметил Макрон. – Навряд ли в округе орудует одна мелкая шайка. Похоже, их много, они действуют сообща и с каждым разом все больше наглеют. Если не дать им окорот, кампания кончится крахом. Все наши усилия пойдут псу под хвост.

Катон кивнул. Ситуация накалялась. Генерал Плавт был даже вынужден возвести вдоль дорог, по которым медленно тащились тяжелые обозные фуры, цепочку фортов, однако чем больше их становилось, тем меньше людей он мог в них оставить, а слабо защищенная опорная точка в конечном счете – уже не помеха для Каратака, а дар.

Оба приятеля быстро шагали по хорошо утоптанной улице военного городка к главным воротам базы, где торопливо строился ее маленький гарнизон. Солдаты подтягивали ремни и застегивали пряжки, в то время как комендант укрепления, центурион Вераний, пинками и бранью подгонял самых нерасторопных из своих подчиненных. Те все еще вываливались из казарм с охапками спешно собранного по углам снаряжения. Макрон с Катоном обменялись короткими взглядами. Гарнизон состоял из охвостья Второго легиона, забракованного легатом при отборе легионеров в длительный боевой рейд. Бойцы здесь были оставлены совсем никудышные, что сразу бросалось в глаза, и это сердило Макрона.

– Этот долбаный бардак может обернуться большой бедой, – мрачно ворчал он. – Языки ведь не укоротишь, а стоит Каратаку прознать, что за вояки сидят сиднем в Каллеве, он мигом сообразит, что может зайти сюда, когда захочет, и вышвырнуть Верику пинком под зад заодно с этими дундуками.

Верика, престарелый царь атребатов, заключил с римлянами союз чуть ли не в день их высадки на британское побережье. Другое дело, что руководила им отнюдь не тяга к цивилизованной жизни, а личная выгода. Пришельцы вернули Верике трон, с которого тот был ранее согнан, и после захвата Камулодунума, с расширением кампании на юго-запад, царь сам и с великой охотой предложил генералу Плавту располагать Каллевой в своих стратегических целях. Тогда-то к этому городку и была пристроена внушительная опорная база, а Верика в связи с тем не только заручился расположением Рима, но и обеспечил себя прибежищем на тот случай, если вдруг атребаты прислушаются к призывам племен, вовсе не склонных покоряться захватчикам, и ополчатся на чужаков, равно как и на своего государя.

Макрон и Катон миновали ворота, ведущие сквозь крепостной вал в городок. Хотя Веспасиан выделил для защиты своего тылового хозяйства всего две центурии под началом единственного командира, на территории базы при надобности легко могли расквартироваться несколько полноценных когорт. Там, помимо учебного плаца, штабной резиденции и легионного госпиталя, размещались добротные бревенчатые казармы и, разумеется, просторные складские строения для провианта и прочих припасов, так необходимых Второму легиону, неуклонно продвигавшемуся на запад. Хитроумный вождь дуротригов Каратак, отступая под натиском Плавта, опустошал оставляемые им земли, и наступавшие римляне тоже теперь впрямую зависели от длинной цепи обозов, тянувшихся вглубь огромного острова от Рутупия – римского перевалочного порта, выросшего на том самом месте, где легионы впервые сошли с кораблей.

Катона вновь поразил контраст между строгостью римского лагеря и хаосом Каллевы, являвшей собой невообразимое скопище хижин, заборов, сарайчиков и загончиков для скота. В мирное время здесь проживало около шести тысяч человек; но когда приспешники Каратака принялись грабить обозы римлян и разорять окрестные деревеньки, население городка выросло почти вдвое. Люди теснились в наспех сколоченных лачугах, с каждым днем все больше страдая от голода и предаваясь безрадостным думам.

Несмотря на идеальное расположение Каллевы, занимавшей верхнюю часть полого спускавшегося к долинам плато, никому и в голову не пришло создать там хотя бы подобие какой-то дренажной системы. Изрытые колдобинами узкие улочки, если они вообще заслуживали такого названия, были завалены нечистотами. При отсутствии стока вся эта дрянь мешалась с водой и растекалась, застаиваясь на почве, образуя вонючие лужи. Катона едва не стошнило при виде двух малышей, лепивших «пирожки» из скопившейся в колее мутной жижи.

К тому времени, когда приятели добрались до оборудованного большими воротами и сейчас наглухо перекрытого выезда из городка, на земляные валы уже высыпала толпа местного люда, снедаемого желанием поглазеть на разыгрывающуюся за пределами Каллевы драму, причем в этой толчее находилось немало и римлян. Помимо несущих службу гарнизонных солдат, все это были купцы, работорговцы и земельные спекулянты из первого эшелона авантюристов, спешивших как следует погреть руки, прежде чем новая провинция обустроится и заживет по нормальным законам, а местные жители наберутся ума и раскусят все способы их облапошить.

Протолкнуться к удобному месту, откуда можно было бы разглядеть, что творится на подступах к валу, казалось делом практически невозможным, однако Катон поймал взгляд дежурящего у ворот оптиона и махнул ему своим жезлом. Оптион тут же приказал горстке своих людей расчистить путь паре невесть откуда взявшихся командиров, и те принялись исполнять поручение с обычной солдатской бесцеремонностью, то есть просто распихивая атребатов щитами, невзирая ни на пол, ни на возраст. Последовали удивленные и испуганные возгласы, затем по толпе пошел ропот.

– Эй, полегче! – рыкнул Катон, треснув своим жезлом по щиту ближайшего к нему солдата. – Полегче, кому говорят! Ты не скотину тут разгоняешь. Эти люди – наши союзники! Ясно?!

Легионер вытянулся в струну, хмуро глядя на кончик жезла, опять легшего на плечо больничного доходяги, слишком уж юного для своего командирского звания.

– Так точно, центурион.

– Смотри, больше никого тут не задевай, а то вмиг у меня пойдешь нужники чистить до конца этого года.

Катон наклонился поближе к легионеру и тихонько шепнул:

– И уж тогда ты, приятель, точно окажешься в полном дерьме, а тебе это зачем?

Легионер отсалютовал, подавляя улыбку, и Катон кивнул:

– Продолжай.

– Есть, командир.

Солдаты двинулись сквозь толпу дальше, но уже без рукоприкладства, и протесты горожан стихли.

Макрон, однако, ткнул Катона локтем:

– Из-за чего это ты поднял шум? Парень делал, что ему велено, и не больше.

– Если он сдуру и обиделся на меня, обида пройдет очень быстро, а вот на то, чтобы расположить к себе атребатов, ушла уйма времени. Добавлю: их доверие к нам очень зыбкое и подорвать его можно в момент.

– Пожалуй, – нехотя признал Макрон, потом вспомнил ухмылку легионера, и взгляд его помягчал. – А вообще, ты молодчина. И страху нагнал, и вовремя пошутил, чтобы снять напряжение.

Катон пожал плечами.

Они вошли в полутемную караулку и поднялись по лестнице на деревянный настил, опорой которому служили проброшенные над воротами балки. Вылезая из тесного люка, юноша увидел Верику, окруженного кучкой телохранителей. Он отсалютовал царю атребатов, пересек настил и, подойдя к ограждению, взглянул вниз, на уходящую к реке Тамесис дорогу. Примерно в полумиле от города по ней вереницей тащились шесть тяжелых подвод, влекомых быками – по четыре в упряжке. Спереди и с боков обоз охраняли бойцы вспомогательного состава, но этот заслон был очень тонок, а тыловое прикрытие осуществлял маленький отряд конных легионеров. Солнечные лучи ярко вспыхнули на полированном нагруднике всадника, скакавшего вдоль телег. Катон прищурился:

– Кто это? Уж не наш ли легат?

– Почем мне знать? – отозвался Макрон. – У тебя глаза помоложе. Ты и гляди.

Катон присмотрелся внимательнее и кивнул:

– Да! Точно он.

– Какого рожна его туда занесло? – искренне удивился Макрон. – Он же должен возглавлять легион и выкуривать бриттов из их горных нор.

– Возможно, – принялся размышлять вслух Катон, – он направлялся сюда, чтобы выяснить, почему нет поставок. А когда увидел, что бритты хотят заграбастать обоз, не смог не вмешаться.

– Да уж, – рассмеялся Макрон. – Это вполне в духе нашего хренова Веспасиана. Где драка, там и он, да еще лезет в гущу.

Между тем на окруженные редким конвоем подводы наседали со всех сторон бритты, как пешие, так и на боевых колесницах, давно устаревших на континенте, но еще не утративших ценности в глазах многих островитян. Даже в движении они продолжали вести непрерывный обстрел, засыпая римлян стрелами, копьями и камнями. На глазах у Катона вражеское копье угодило в ногу одного из бойцов бокового заслона. Тот, выронив щит, упал на дорогу, а шагавший сзади солдат обошел раненого и двинулся дальше, ни разу не оглянувшись.

– Достается им, – буркнул Макрон.

– Достается.

Обоих друзей внутренне мучила собственная абсолютная неспособность что-либо предпринять, чтобы хоть как-то помочь попавшим в беду парням. Будучи под присмотром лекарских служб, они не входили в состав гарнизона, не говоря уж о том, что его комендант, безусловно, не потерпел бы чьего-либо вмешательства в свои дела.

Подводы двигались мимо раненого, тщетно пытавшегося вырвать копье из раны, пока один из обозных погонщиков, бросив свою пару быков, не поспешил ему на подмогу. Подскочив к раненому, он избавил его от копья, потом поднял и поддержал, и они на виду у всей Каллевы заковыляли к последней телеге.

– Ничего у них не выйдет, – сказал Катон.

Подводы, не замедляя хода, катили вперед, к спасению, что сулила им городская стена, возницы отчаянно нахлестывали быков кнутами, а охромевший боец оступался все чаще. Скоро оба неудачника пропали из виду, заслоненные обогнавшими их всадниками тылового прикрытия.

– Дурак этот малый, – кисло заметил Макрон. – Товарища все равно не спасет, а свою жизнь загубит.

– Смотри, вон они.

Макрон взглянул поверх голов всадников и увидел, что пара все еще тащится по дороге. Но тут добычу узрели бритты и устремились к отставшим. Погонщик оглянулся через плечо, резко остановился, потом оттолкнул раненого и со всех ног понесся к своим. Оставшийся без опоры боец, тяжело опустившись на землю, простер было к убегавшему руку, однако в следующее мгновение его захлестнула лавина раскрашенных тел. Но и погонщик спастись не успел. Несколько дуротригов, молодых и проворных, помчались за ним, один, метнув на бегу копье, угодил несчастному в поясницу, и он пал под яростными ударами их мечей.

– Плохо дело, – покачал головой Макрон.

– Судя по всему, сейчас в игру вступят и остальные, – пробормотал Катон, не сводивший глаз с колесниц, сгрудившихся вокруг самой яркой из них, в которой стоял рослый, размахивавший копьем воин, видимо вождь.

Вождь указал оружием на обоз, и бритты, взревев, устремились в атаку. Конвой, сопровождавший повозки, сомкнул ряды, но те были плачевно тонки. Веспасиан что-то прокричал своим всадникам, которые, развернувшись, приготовились к бою.

– Что это он там затеял? – спросил пораженный Катон. – Их же изрубят в куски.

– Может, они хотят задержать варваров, чтобы дать уйти остальным? – с сомнением пробормотал Макрон и оглянулся в сторону базы. – Интересно, куда подевался наш доблестный гарнизон?

Отдаленный топот копыт и едва слышный клич «Август» возвестили о начале кавалерийской атаки. Катон и Макрон с замиранием сердца следили, как совсем небольшой отряд всадников несется по залитой солнцем травянистой равнине навстречу пронзительно орущей орде. Еще миг – и все смешалось: конные римляне сшиблись с варварскими упряжками, в этот водоворот были втянуты также и многие пешие воины. К небу вместе с победными криками взлетели истошные вопли первых жертв схватки. Потом, к неописуемой радости тех, кто беспомощно наблюдал за происходящим с валов, горстка конных бойцов вдруг выпросталась из свалки и устремилась обратно к подводам.

– А легат с ними? – спросил Макрон.

– Да.

Самопожертвование разведчиков задержало бриттов лишь на короткое время, но теперь и телеги, и сопровождавшее их охранение находились всего в паре сотен шагов от ворот. Со стен оглушительно кричали и махали руками, однако и в такой близости к городу у беглецов не было больших шансов спастись. Бурлящая масса дуротригов вовсе не собиралась упускать ускользающую добычу. Уже в который раз обозная стража приготовилась отбить натиск врагов. Темные полоски метательных копий пронеслись в воздухе и разом врезались в толпу нападавших. Катон видел, как вздыбилась пораженная в голову лошадь, а потом рухнула, повалив колесницу, придавив и возницу, и воина, стоявшего в ней. Однако на том метательный боезапас у обозников исчерпался, да и брошенных во врагов дротиков было слишком мало, чтобы остановить бриттов, которые даже не замедлили шага и ринулись на щиты и мечи, тесня бойцов конвоя к подводам. И тут Катон услышал позади мерный топот, а повернувшись, увидел шагавшего по главной улице Каллевы начальника гарнизона, ведшего за собой строй солдат. Колонна вступила под арку, внизу заскрипели, распахиваясь, тяжелые бревенчатые ворота.

– Ох, ну сейчас будет жарко! – проворчал Макрон.

– Ты думаешь, это что-то изменит?

Макрон, наблюдавший за отчаянной схваткой в тылу обоза, пожал плечами. Само появление легионеров могло поубавить у дуротригов прыти, ибо в последние года два они не без основания стали побаиваться обладателей темно-красных щитов. Однако гарнизон в основном состоял из дослуживавших свой срок ветеранов, часто увечных и неспособных к полноценной строевой службе. Трудно было надеяться, что эта инвалидная команда сможет выстоять в ожесточенном бою. А как только противник поймет, с кем имеет дело, все будет кончено.

Из-под арки выступили первые ряды бойцов. Центурион выкрикнул приказ, и колонна перестроилась, развернувшись поперек дороги в фалангу глубиной в четыре шеренги. Произведя этот маневр, римляне уже в боевом порядке двинулись на соединение с передовым заслоном обоза. Бриттам, подпиравшим своих наступающих соплеменников, пришлось повернуться навстречу новой угрозе. Пращники с лучниками принялись осыпать приближавшихся римлян стрелами и камнями, но эти снаряды лишь стучали по щитам, не причиняя вреда. Потом стук прекратился: путь легионерам заступили пешие воины. Отчаянной атаки не было ни с той ни с другой стороны: два фронта просто сошлись грудь в грудь, ознаменовав это событие нарастающим лязгом клинков и глухим звоном щитов, отражавших удары. Легионеры, безжалостно разя дуротригов, пробивались к первой подводе. Остановить римлян им не удавалось, однако наблюдателям со стены было видно, что наступление замедляется. Впрочем, пусть и с трудом, но бойцам гарнизона все-таки удалось проделать в рядах бриттов брешь, позволившую первой телеге докатиться до открытых ворот. Остальные повозки поспешали за ней. Бритты теперь наседали на хвост обоза, и, чтобы отбросить их, легионеры из подкрепления объединились с охраной подвод. Веспасиан и его конники спешились и тоже ринулись в схватку. На какой-то момент Катон ощутил укол беспокойства, потеряв легата из виду, но скоро приметный красный гребень опять замелькал в мешанине сверкающих шлемов и обагренных кровью клинков.

Юноша перегнулся через ограждение, глядя, как измученные долгой гонкой быки втаскивают под арку еще две телеги, сплошь нагруженные большими амфорами, переложенными соломой. Значит, какое-то количество зерна и масла уже не достанется бриттам. А что с остальным? Подняв взгляд, он увидел, что пару последних подвод тем удалось захватить, а в страхе лезущих под колеса возчиков и погонщиков рубят. Вокруг третьей фуры шла схватка, но на глазах у Катона бритты начали оттеснять от нее римский строй.

– Глянь туда! – крикнул Макрон, указав в сторону от людской толчеи.

Вождь бриттов собрал вокруг себя большую часть своих колесниц и теперь вел их в обход пятачка, над которым вились клубы пыли, явно намереваясь отсечь от города увлеченных сражением римлян.

– Если эта компания с ходу ударит, нашим придется несладко.

– Несладко? – хмыкнул Катон. – Да если они вовремя не спохватятся, их всех в один миг перебьют.

Под напором дуротригов римляне постепенно сдавали позиции. Первая ломаная шеренга их пока что, правда, держалась. Легионеры, ее составлявшие, были полностью поглощены ритмом боя, слаженно нанося и отбивая удары, однако товарищи за их спинами уже нервно озирались по сторонам и потихоньку отступали к воротам. До спасительных валов Каллевы было не так уж и далеко, но тут в просвет с диким торжествующим ревом, топотом и громыханием ворвались колесницы.

Комендант гарнизона Вераний заметил их первым и издал громкий предупреждающий крик. Легионеры и обозники мигом отпрянули от неприятеля и устремились к воротам. Веспасиан был среди них. Царь Верика, находившийся наверху, приложил руки ко рту и приказал своим людям развернуться у парапета: местные лучники и метатели копий, заняв позиции на стене, приготовились прикрыть отход римлян. Некоторые из отступающих уже вбегали под арку, но не всем было дано спастись. Старики-ветераны, изнывавшие под тяжестью доспехов и снаряжения, отставали. Избавляясь от лишнего бремени, они бросали свои щиты и мечи, но это лишь делало их более легкой добычей. Грохотали колеса, развевались конские гривы, возничие колесниц и копейщики вопили, предвкушая расправу.

Центурион Вераний, верный уставу и долгу, не бросил ни меча, ни щита, а, уже подбежав к воротам, задержался, чтобы поторопить отстающих. Увидев в кошмарной близости от себя лавиной накатывавшиеся колесницы, он понял, что пришел его час, вскинул клинок и изготовился к бою. На глазах у Катона и бесившегося от сознания собственной беспомощности Макрона Вераний обернулся к воротам и мрачно кивнул на прощание облепившим вал людям.

Раздался пронзительный крик, резко оборвавшийся, когда колесницы нагнали бегущих: копыта с колесами перемалывали в единое кровавое месиво тела и кольчуги солдат. Вераний прыгнул вперед, вонзил меч в грудь ведущего скакуна, но был сбит с ног и растоптан.

Заскрежетали закрывающиеся створы ворот, со стуком упал на место тяжелый засов. Колесницы замедлили бег, остановились перед преградой, а спустя миг воздух наполнился новыми криками и пронзительным ржанием: дротики и стрелы воинов Верики полетели со стены в самую гущу врагов. Бритты повели ответную стрельбу, и увесистый, пущенный из пращи камень расщепил бревно в непосредственной близости от лица Катона. Юноша ухватил своего старшего товарища за плечо и потащил его к лестнице, ведущей вниз, в караульное помещение.

– Тут мы ничего не можем поделать. Только стрелкам мешаем, а толку от нас никакого.

Макрон кивнул и полез за ним в люк.

На площадке близ накрепко запертых главных ворот городка было не протолкнуться от подвод, быков, коней и людей, только что спасшихся от казавшейся неминуемой гибели. Бойцы, тяжело дыша, оседали или просто валились на землю. Те, кого ноги еще держали, тяжело опирались на копья или, сложившись пополам, ловили ртами воздух. На раны пока что не обращали внимания, хотя почва изрытого сапогами, копытами и колесами пятачка постепенно пропитывалась кровью. Веспасиан стоял внаклонку, уперев руки в колени, и пытался отдышаться. Макрон медленно покачал головой:

– Что за долбаная война…

Глава 3

Шум за воротами вскоре затих, ибо дуротриги отхлынули от стен Каллевы. Даже им, распаленным успехом, только что преподавшим заносчивым римлянам и их достойным презрения прихвостням кровавый урок, было понятно, что любая попытка взять штурмом город чревата лишь пустой тратой времени и людскими потерями. С громкими насмешливыми криками они удалились на безопасное расстояние, где их не доставали ни стрелы, ни камни, пущенные с валов, и продолжили осыпать врагов оскорблениями. Впрочем, по мере того как сгущались сумерки, орда дуротригов редела. В конце концов из темноты донеслось громыхание последней отъехавшей колесницы, и Каллеву окружило безмолвие.

Атребаты по обе стороны от надвратной башни устало опустились на караульную тропку, и только несколько часовых остались стоять, бдительно всматриваясь во тьму и напрягая слух на тот случай, если вдруг дуротриги схитрили и все же собираются попытать счастья, нагрянув из мрака. Царь Верика, вышедший из-под арки, выглядел очень усталым и двигался неуверенно, положив руку на плечо самого могучего из своих стражей. В мерцающем свете единственного факела маленькая процессия медленно направилась по главной улице к царскому чертогу, и когда она приближалась к толпящимся там и сям кучками горожанам, те умолкали, а на их освещаемых колеблющимся пламенем угрюмых лицах читалась немая обида. Съестного в городе почти не осталось, и если сам Верика со своими придворными, домочадцами и охраной нужды пока что не знал, то его подданные уже голодали. Большая часть хранилищ Каллевы опустела, по городским загонам бродило считаное число свиней, коз и овец. Окрестные хутора были заброшены или начисто сожжены, а те их владельцы, каким посчастливилось уцелеть, укрылись в столице.

Союз с Римом не принес обещанных выгод. Легионы вовсе не обеспечивали атребатам защиты, зато потворство захватчикам навлекло на них гнев всех племен, поддерживавших Каратака. В их страну, грабя растянувшиеся по длинным дорогам римские обозы, а заодно разоряя владения презренных приспешников чужаков, теперь постоянно вторгались не только дуротриги, но и дубонны, и катувеллауны, и даже дикие силурийцы.

В результате этих опустошительных рейдов атребаты лишились собственных источников пропитания, а зерна, обещанного Римом, так и не получили, поскольку целые вереницы подвод становились добычей сторонников Каратака и его не хватало теперь самим римлянам. То немногое, что удавалось доставить из Рутупия, оседало на базе Второго легиона, и жители Каллевы уже начинали роптать, что легионеры отъедаются и жиреют, в то время как им – их союзникам – не набрать вдоволь муки на ячменную размазню.

Все эти настроения не были тайной для обоих центурионов, которые, возвращаясь в больницу, задержались у винной палатки. Предприимчивый нарбоннский торговец раскинул ее возле самых ворот римской базы, отлично зная, что каждый легионер всегда при случае не прочь промочить горло. Когда два приятеля опустились на грубо сколоченную деревянную лавку, установив между коленями кожаные посудины с купленным Макроном мулсумским вином, очень забористым и довольно дешевым, мимо проследовал сопровождаемый стражей царь атребатов. Часовые у ворот вытянулись в струнку, но Верика лишь скользнул по ним холодным взглядом и двинулся дальше.

– Не очень-то он приветлив для союзника, – буркнул Макрон.

– Может, и так, но вправе ли мы упрекать его в этом? Похоже, атребаты ненавидят своего государя еще больше, чем вражеские племена. Он был навязан им Римом, и сам в свою очередь втянул их в очень невыгодную игру. Союз с нами принес его подданным только страдания, а мы пока что способны заботиться лишь о себе. Неудивительно, что он ожесточен против нас.

– И все равно, сдается мне, этот мерзавец мог бы вести себя и повежливей. Сам ведь небось кинулся к императору, хныча, что катувеллауны сбросили его с трона. Клавдий, послав войско в Британию, первым делом вернул Верике царство, и рассчитывать на что-то большее – просто наглость.

Вместо ответа Катон задумчиво посмотрел в свою чашу. Макрон, как обычно, весьма упрощенно судил о вещах. Спору нет, лично Верика только выиграл от обращения к Риму, но, с другой стороны, его просьба о помощи оказалась удивительно своевременной и сыграла на руку как самому Клавдию, так и многим из сплотившихся вокруг него римлян. Новой власти был нужен триумф, а легионам война, чтобы отвлечь их командиров от участия в политических дрязгах. Вопрос о захвате Британии волновал правителей Рима с тех пор, как Цезарь предпринял первую попытку расширить границы империи, присоединив к ним туманные острова, населенные самыми дикими кельтскими племенами. И вот Клавдию представился замечательный повод снискать себе славу завоевателя свершением, достойным деяний своих великих предшественников. Разумеется, закрыв глаза на то, что промозглая, окруженная морем страна уже давно утратила ореол той таинственной и манящей земли, которую так красочно живописал в своих комментариях Цезарь. Еще в правление Августа римские путешественники и купцы исходили ее вдоль и поперек, тем самым дав всему миру понять, что и этому последнему оплоту друидов и кельтов рано или поздно суждено пасть и превратиться в одну из имперских провинций.

Верика, чуть ли не первым склонившийся перед Римом, невольно развеял миф о неистребимом свободолюбии гордых и непокорных островитян, и сейчас Катон поймал себя на мысли, что ему жаль этого старика, а еще пуще – все его племя. Атребаты волею обстоятельств оказались зажатыми между неудержимой наступательной мощью золоченых Орлов и мрачной отчаянной стойкостью Каратака с его шаткой конфедерацией бриттов, готовых пожертвовать всем, лишь бы отбросить проклятых пришельцев обратно за море, туда, откуда они вдруг явились.

– Наш Веспасиан, похоже, спятил! – хмыкнул Макрон, удивленно покачивая головой. – Странно, что он до сих пор еще жив. Ты видел, как он набросился на бриттов? Словно какой-нибудь долбаный гладиатор. Этот малый безумен.

– Да, ухватки у него грубоватые, – нехотя согласился Катон. – А уж где драка, туда его и несет, будто шилом в зад колет.

– И что же, по-твоему, это за шило?

– Ну… на мой взгляд, ему все еще хочется утвердиться. Ведь он с его братом первыми из их рода сумели выбиться в сенаторское сословие. А сенаторы – это высшая знать, это даже не всадники, из которых выходит большинство командиров. Должно быть, наш легат пытается доказать, что он достоин этого звания.

– Ну, не знаю. Видал я сенаторов, служил у некоторых под началом и могу сказать, что чуть ли не все из них нос воротят от всяких там стычек, особенно с дикарями.

– Но не наш легат.

– Наш легат совсем другой, – кивнул Макрон и одним духом опустошил свою чашу. – Правда, это не очень-то ему на пользу. Без припасов Второй легион быстро выдохнется, и к зиме его действия не приведут ни к чему. А ты знаешь, что происходит с легатами, не добивающимися успеха? Их, бедолаг, спроваживают наместниками в какую-нибудь дыру. В Африку, например, или куда-нибудь еще в этом роде. Во всяком случае, к тому все идет.

– Возможно. Но я рискнул бы предположить, что с переводом Веспасиана проблема не разрешится. Если снабжение не будет налажено, Африка соберет всех легатов, которых примутся тут заменять.

Оба центуриона примолкли, задумавшись, чем чревата для них перемена в стратегии бриттов. С точки зрения Макрона, это сулило в дальнейшем одни неудобства: сокращение пайка и расширение земляных нудных работ, ибо откатившимся легионам придется перед каждым очередным наступлением укреплять свои тылы бесконечным строительством фортов вдоль дорог. Хуже того, Плавту ничего не останется, как приступить к безжалостному истреблению британских племен, но ведь одним махом их не прихлопнешь. А значит, силы вторжения будут продвигаться вперед не быстрее улитки, и, прежде чем всех обитателей этого дикого острова перебьют или усмирят, они с Катоном успеют состариться и, чего доброго, вообще тихо отойти в иной мир.

Все эти соображения мелькали и в голове у Катона, однако он, как куда более образованный человек, мыслил шире своего простоватого сослуживца и в последних своих размышлениях с удручающей неизменностью приходил к выводу, что, возможно, решение о присоединении земель бриттов к империи было скоропалительным и непродуманным. Разумеется, император при его весьма слабой популярности в Риме остро нуждался в каких-либо полководческих лаврах, однако, несмотря на то что главный город катувеллаунов Камулодунум попал в руки римлян, бритты, похоже, не очень-то торопились вступить с чужаками в переговоры, не говоря уж о том, чтобы сдаться. Несгибаемое упорство упрямого Каратака передавалось другим вождям, чьи племена противостояли захватчикам с таким рьяным ожесточением, что кампания грозила оказаться несравненно более затяжной и дорогостоящей, чем представлял себе Клавдий. По разумению Катона, Плавту лучше всего сейчас было бы побыстрее договориться с островитянами о формальном признании ведущего положения Рима и, заключив с ними сносный союз, покинуть британские берега.

Однако было предельно ясно, что при столь зыбкой императорской власти ни легионы, ни вспомогательные когорты отсюда не отзовут, а подкрепления будут слать мизерные, только чтобы восполнить потери и поддержать набранную наступательную инерцию переброшенных в Британию сил. Как всегда, политика брала верх над здравым смыслом. Катон вздохнул.

– Глянь-ка, – шепнул Макрон, кивнув в сторону базы.

В мерцающем свете установленных по обе стороны от ворот жаровен появился Веспасиан, сопровождаемый четырьмя легионерами. Выйдя из лагеря, легат повернул к резиденции царя Верики, и маленький отряд исчез в темноте, провожаемый взглядами двух центурионов.

– Интересно, что затевается? – пробормотал Катон.

– Может, это простой визит вежливости?

– Тогда навряд ли наших ждет теплый прием.

Макрон пожал плечами, демонстрируя явное равнодушие к установлению доверительных отношений между Римом и каким-то народцем, рискнувшим вступить с ним в союз. Его лично всегда занимали куда более животрепещущие вопросы.

– Пропустим еще по одной? Я угощаю.

– Лучше не стоит, – покачал головой Катон. – Я что-то устал. Да и вообще, нам пора бы вернуться на свои койки, пока эти хреновы санитары не сочли их пустыми и не вздумали сдуру положить там кого-то еще.

Глава 4

Несмотря на приятное возбуждение от того, что ему удалось уцелеть в отчаянной схватке, Веспасиан, шагая по вонючей улице к царской усадьбе, пребывал в дурном настроении. И не только потому, что был возмущен лаконичным и, как ему показалось, неуважительным приглашением со стороны повелителя атребатов.

У него хватало и своих заморочек. Едва отдышавшись после сражения, он первым делом разместил оставшихся в живых конников и обозных конвойных на территории базы, потом усилил караулы на стенах на тот случай, если дуротриги не успокоятся и решатся атаковать городок, после чего занялся проблемами нижестоящих чинов, ищущих с ним личной встречи. Расположившись в кабинете покойного центуриона Верания, Веспасиан стал вникать в суть их нужд. Госпиталь был переполнен ранеными бойцами, и для его расширения главному хирургу легиона требовались дополнительные рабочие руки. Веспасиан хмуро выслушал лекаря и вяло пообещал иметь это в виду. Когда хирург удалился, вошел центурион, командовавший охраной обоза. Он попросил, чтобы для сопровождения его подвод к базе в устье Тамесис ему выделили когорту опытных легионеров.

– Командир, я не могу отвечать за доставку припасов, пока у меня нет возможности обеспечить им полноценную защиту, – осторожно сказал он.

– Ты отвечаешь за доставку при любых обстоятельствах, и тебе это известно, – заявил Веспасиан, посмотрев на центуриона с холодным презрением.

– Так точно, командир. Но эти бездельники из Испании, которых мне навязали, ни на что не годятся.

– А мне кажется, сегодня они выглядели совсем неплохо.

– Да, командир, – нехотя согласился центурион. – Но все равно это слабенькая защита. Только наши тяжеловооруженные пехотинцы способны по-настоящему окоротить разгулявшихся дикарей.

– Возможно, но я не могу выделить тебе никого из моих людей.

– Командир!

– Ни единого человека. Однако я спешно направлю командующему прошение прислать сюда отряд конных батавов. А тем временем мне понадобится полный перечень имеющихся на базе припасов. Да, и также нужно подготовить к движению как можно больше телег.

Центурион выждал момент, ожидая дальнейших распоряжений, но Веспасиан кивнул в сторону двери и велел кликнуть следующего просителя. Его первоочередной задачей было в самые сжатые сроки снабдить провизией и снаряжением свой отощавший и обтрепавшийся легион. Один из гонцов уже скакал обратно в район боевых действий с приказом отрядить в Каллеву две полноценные когорты. Мера, возможно, и чрезвычайная, однако легат хотел иметь твердую уверенность в том, что обоз не только выйдет из городка, но и доберется туда, где его ожидают. В ситуации, когда враг мог почти безнаказанно шнырять всюду, на непрерывность поставок надеяться не приходилось и следовало использовать любой шанс пополнить армейские сундуки и лари.

Каратак поставил Веспасиана в положение, кажущееся тупиковым. При новом продвижении легиона вперед бритты напрочь перережут линии неимоверно растянувшихся римских коммуникаций, а если бросить побольше людей на охрану обозов, наступление застопорится само собой.

Северней войска командующего Плавта уже опасно рассредоточились по всему фронту, и свободных подразделений для усиления конвойных отрядов или гарнизонов придорожных фортов у генерала практически не осталось. То жалкое воинство, которое Каллева вывела за ворота, наглядно продемонстрировало, на каких шатких подпорках держится теперь весь римский тыл. Что сейчас позарез требовалось Веспасиану, так это живая сила: крепкие, хорошо обученные солдаты. Но легат, стиснув зубы, вынужден был признать, что с таким же успехом мог бы желать достать с неба луну.

Возникла и еще одна проблема, конкретная. Комендант здешнего гарнизона погиб. Хотя Вераний и слыл тугодумом, но имел достаточно хватки, чтобы держать в узде группу ожидающих со дня на день отставки вояк, а осаждающий горные крепости Второй легион вряд ли мог позволить себе отчислить из своих рядов на место, сделавшееся в одночасье вакантным, другого центуриона. Учитывая, что устав римской армии обязывал низовых командиров лично вести людей в бой, эти отчаянные храбрецы гибли чаще, чем прочие легионеры. Некоторыми центуриями уже командовали оптионы, что если и было приемлемым, то в нарушение всяческих норм.

Именно тут, на мгновение прервав ход безрадостных размышлений легата, к нему и прибыл посланец Верики с просьбой незамедлительно повидаться с царем.

Короткое, походящее более на приказ приглашение лишь усугубляло мрачное настроение Веспасиана, шагающего по темным улочкам Каллевы и всемерно старающегося не поскользнуться в лужицах нечистот. Путь ему часто пересекали оранжевые прямоугольники света, изливающегося из открытых дверей кособоких лачуг. Внутри хижин виднелись сгрудившиеся вокруг очагов люди, но как-то не замечалось, чтобы кто-либо из них ел.

Когда легат и его эскорт приблизились к высоким воротам, двое стражей выступили из теней и скрестили копья, увенчанные широкими листовидными наконечниками, но, признав гостей, расступились. Один из караульных указал на большое строение, занимавшее дальнюю часть огороженного пространства. Когда римляне пересекали обширный двор, Веспасиан успел краем глаза приметить крытые соломой конюшни с маленькими сарайчиками, обступавшими их, и пару длинных, низких, бревенчатых сооружений, из которых неслись громкие, хриплые голоса. Все было по-прежнему. Островные вожди жили скромно, не проявляя никакого стремления к роскоши, свойственного, например, всем восточным царькам. «Еще одна племенная культура, – подумал легат. – Столь примитивная, что Рим ее и не видит». Пройдет уйма лет, прежде чем бритты оценят преимущества цивилизованного образа жизни и начнут ими наслаждаться наряду с прочими, уже просвещенными и достаточно развитыми народами.

По обе стороны от входа в большой чертог горели, разгоняя тьму, факелы. В их свете Веспасиан неожиданно для себя с немалым удивлением обнаружил, что здание, где ему уже доводилось бывать, основательно перестроено. Видимо, царь атребатов все-таки перестал довольствоваться простотой своего бытия и решил что-то изменить в этом плане. «Что ж, этого следовало ожидать, – внутренне усмехнулся Веспасиан. – Многие знатные варвары, побывавшие в Риме, после вспоминают о том с удовольствием и пытаются создать нечто подобное у себя в глухомани».

Из неслышно распахнувшихся дубовых дверей выступил молодой, лет двадцати, человек с длинными, собранными сзади в хвост светло-каштановыми волосами. Он был широк в плечах и высок – где-то на пядь выше гостя. Все его облачение составляли короткая римская туника, кельтские штаны и мягкие кожаные сапоги.

Юноша широко улыбнулся и с таким видом, будто встретил доброго старого друга, протянул руку.

– Привет тебе, легат, – с легким акцентом произнес он.

– Мы знакомы?

– Официально нас не знакомили. Мое имя Тинкоммий. Я состоял в свите дяди, когда тот по весне выезжал встретить тебя.

– Понятно.

Веспасиан кивнул, хотя решительно не помнил этого обходительного атребата.

– Дяди, говоришь?

– Верики. – Тинкоммий скромно улыбнулся. – Нашего государя.

Теперь Веспасиан воззрился на него с куда большим интересом.

– Ты неплохо знаешь латынь, – заметил он.

– Юные годы я провел в Галлии, разделив с дядей изгнание. Рассорился с отцом, когда тот примкнул к катувеллаунам. Если оставишь телохранителей здесь, я провожу тебя дальше.

Легат велел своим людям ждать и последовал за племянником Верики в просторное помещение с высоким потолком, поддерживаемым могучими балками. Оно не могло не произвести впечатления, и Тинкоммий это заметил.

– Время, проведенное в изгнании, привило царю любовь к римскому стилю. Необходимые переделки были закончены всего месяц назад.

– Это, безусловно, покои, достойные монарха, – вежливо отозвался Веспасиан, проходя в зал.

Тинкоммий повернулся направо и почтительно поклонился. Веспасиан, повернувшись туда же, увидел стоявшего на помосте царя. По одну руку от него располагался небольшой стол, уставленный блюдами со всяческими угощениями, по другую, уже на полу, красовалась железная, затейливой ковки жаровня, в которой потрескивали сухие поленья. Верика жестом пригласил вошедших приблизиться, и Веспасиан под стук своих подбитых гвоздями сапог, эхом отдававшийся от стен зала, подошел к повелителю атребатов.

Хотя седому морщинистому Верике уже стукнуло семьдесят, глаза его ярко светились, он был высок, худощав, но, главное, полон истинного величия, как это и подобает властителю, пекущемуся о благе страны.

Царь неторопливо доел кусочек печенья, стряхнул крошки на пол и кашлянул, прочищая горло.

– Легат, я позвал тебя, чтобы обсудить нынешние события.

– Я так и подумал, царь.

– Ты должен пресечь эти вражеские налеты. Больше так продолжаться не может. Грабители не только захватывают твои обозы, но и сгоняют моих подданных с их земель.

– Я это понимаю, царь, и сочувствую.

– Легат, сочувствием живота не наполнишь. Если мы терпим лишения из-за вас, то почему бы вам не поделиться с нами припасами с ваших складов? У вас там просто уйма всего, однако комендант гарнизона Вераний всякий раз, когда мы обращались к нему, отказывался отпустить нам хоть что-нибудь, даже самую малость.

– Он действовал в соответствии с моими приказами. Моему легиону может потребоваться все, что у нас есть.

– Все? Да в ваших амбарах наверняка гораздо больше провизии, чем вам может понадобиться когда-либо. А мой народ голодает сейчас.

– У меня нет сомнений, что эта кампания сильно затянется, – возразил Веспасиан. – Равно как и в том, что дуротриги до конца сезона захватят еще больше обозов, чем уже захватили. А потом настанет зима, и мне нужно будет чем-то кормить войска.

– А что станется с моим народом? – Верика потянулся к финикам, утопавшим в меду. – Нельзя допустить, чтобы он голодал.

– Как только мы победим дуротригов, твои подданные смогут вернуться на свои поля. Но мы не сумеем побить противника, если у моих воинов будет пусто в желудках.

Положение было безвыходным, и каждый из них это знал. Наконец молчание прервал Тинкоммий:

– Легат, а ты не задумывался, что может случиться, когда нашим людям вообще станет нечего есть? Вдруг атребаты восстанут?

Веспасиан действительно размышлял о подобной опасности, и она всерьез волновала его. Если атребаты низложат Верику и примкнут к племенам, сражающимся на стороне Каратака, генерал Плавт со своей армией мигом окажется отсеченным от побережья. А значит, и от Рутупия, и от расположенной там главной базы. Враг будет всюду: и впереди римских колонн, и позади них, и между ними. Плавту придется откатиться в Камулодунум, но, если бунт атребатов придаст храбрости и запуганным триновантам, побудив их тоже накинуться на чужаков, спасти силы вторжения от жуткой участи, постигшей почти сорок лет назад в германских лесах войска бедного Вара, сможет одно только чудо.

Римлянин подавил ворохнувшееся в нем беспокойство и сурово воззрился на влезшего в разговор старших юнца:

– Ты думаешь, ваш народ может подняться против царя?

– Не против царя, против Рима, – ответил Тинкоммий и тут же заулыбался. – Сейчас люди только ворчат. Но кто знает, на что их способен толкнуть лютый голод?

Веспасиан все смотрел на Тинкоммия, вынуждая того высказаться до конца.

– Голод – не единственное основание для недовольства. Несколько сильных родов атребатов с неодобрением поглядывают на наш с вами союз. Сотни наших лучших воинов даже сейчас сражаются на стороне Каратака. Риму не следует принимать верность нашего племени как нечто самое собою разумеющееся.

– Понятно, – надменно приподняв бровь, слегка улыбнулся Веспасиан. – Ты угрожаешь мне?

– Нет, мой дорогой легат, – вмешался Верика. – Совсем нет. Ты должен простить запальчивость юности. Молодые люди склонны преувеличивать, верно? Тинкоммий всего лишь обозначил угрозу, но, как бы ничтожна она ни была, о ней стоит помнить.

– Справедливо.

– В любом случае, тебе следует знать, что сейчас мое положение достаточно прочно, однако, если голод начнет терзать наших людей, все может перемениться.

В зале явно росла напряженность, способная в любой момент прорваться потоком совсем не дипломатических нападок и обвинений. Грубая, наглая и беззастенчивая попытка его припугнуть не могла не разгневать Веспасиана, однако он подавил свои чувства, чтобы заново оценить обстановку. То, что далеко не все атребаты проявляли лояльность по отношению к чужеземцам, уже само по себе было плохо, и не следовало усугублять ситуацию, ссорясь с теми, кто еще держался за этот союз.

– Чего вы хотите от меня?

– Передай нам ваши припасы, – ответил Тинкоммий.

– Это невозможно.

– Тогда предоставь нам довольно солдат, чтобы они выслеживали и уничтожали рыщущих по нашим землям врагов.

– Это тоже невозможно. Я не могу выделить ни одного человека.

Тинкоммий пожал плечами:

– В таком случае мы не можем гарантировать верность наших людей.

Этот довод звучал уже не впервые, и от хождения по кругу Веспасиан опять стал закипать. Должен же быть хоть какой-нибудь выход из этого тупика? И тут его осенило.

– А почему бы вам самим не разобраться с этими шайками?

– Какими силами? – возразил Верика. – Твой командующий разрешает мне иметь личную стражу в пятьдесят человек. Этой горстки едва хватает на то, чтобы охранять царский двор, не говоря уж о стенах Каллевы. Что могут сделать пятьдесят человек против хотя бы той банды, что налетела сегодня на твой обоз?

– Тогда собери побольше воинов. А я попрошу Плавта отменить ограничения на численность твоего войска.

– Все это очень хорошо, – спокойно произнес Тинкоммий, – но воинов у нас почти нет. Многие, что не сложили оружия, предпочли перейти к Каратаку. Остальные по-прежнему верны Верике, однако таких очень мало.

– Тогда следует начать с них. А потом кликнуть крепких мужчин, жаждущих отомстить дуротригам… тех, чьи деревни полностью разорили.

– Это селяне, – фыркнул Тинкоммий. – Они ничего не смыслят в воинском деле. У них даже и оружия нет. Их перебьют в первой стычке.

– Так обучите этих ребят! Что до оружия – за ним дело не станет. Получив разрешение сколотить местное ополчение, я загляну в свои арсеналы и сумею вооружить… скажем, тысячу человек. Этого более чем достаточно, чтобы урезонить грабителей… Если, конечно же, атребатов не испугает один лишь их вид.

Тинкоммий с почти не скрываемым вызовом усмехнулся:

– Ну разумеется, только вы, римляне, такие храбрые за броней своих лат, за щитами и за прочими вашими хитростями. Что вы понимаете в смелости?

– Позвольте и мне вставить слово, – вновь вмешался Верика.

Спорщики, спохватившись, обернулись к царю. Веспасиан наклонил голову:

– Я весь внимание. Говори.

– Мне вдруг подумалось, что ты, легат, вполне мог бы отрядить нескольких своих командиров для обучения наших людей римской манере ведения боя. Им ведь предстоит сражаться вашим оружием. Полагаю, тебя это не очень-то затруднит, особенно если поможет решить наши проблемы.

Веспасиан обдумал предложение и нашел его разумным. Если Каллева сумеет сама позаботиться о себе, да еще и поспособствует охране коммуникаций, польза будет очевидной. Ради такого дела стоит откомандировать к атребатам пару опытных и умелых вояк.

Он посмотрел на Верику и кивнул. Царь улыбнулся:

– Но конечно, это новое войско потребуется снабдить не только оружием, но и провиантом, только тогда оно сможет действовать в полную силу. Это твоя мысль, легат, ты сам сказал, что голодный солдат – плохой воин.

– О да, мой царь, – подхватил Тинкоммий и продолжил с язвительной ноткой: – Рискну предположить, что возможность прилично питаться неплохо скажется на количестве добровольцев. А полный желудок может чудесным образом рассеять мятежные настроения.

– Э-э… погодите!

Веспасиан вскинул руку, встревоженный тем, как бы не взять на себя слишком уж непомерное бремя. Он обозлился на старика, сумевшего столь нехитрым маневром загнать его в угол. Однако нельзя было не признать, что в доводах атребатов есть смысл. План вполне мог сработать, если, конечно, генерал Плавт согласится вооружить такое количество дикарей.

– Это дельная мысль. Но мне нужно подумать.

– Само собой, легат, – кивнул Верика. – Но думай не слишком долго. На то, чтобы обучить людей, нужно время, а его очень мало, если мы хотим выправить положение, пока у нас еще имеется такой шанс. Надеюсь услышать твой ответ завтра. Доброй ночи, легат.

– Доброй ночи, царь.

– Доброй ночи.

Веспасиан повернулся на каблуках и, провожаемый взглядами бриттов, вышел из зала. Ему хотелось убраться от них подальше и обмозговать все еще раз, но уже в таком месте, где его усталым сознанием снова не попытается овладеть в своих целях хитроумный варварский царь.

Глава 5

– Подними это, пожалуйста, центурион.

Хирург вручил пациенту меч. Катон взял его в правую руку и медленно поднял перед собой. На клинке заиграли лучи раннего солнца.

– Хорошо. Вытяни руку как можно дальше и так держи.

На это Катону уже потребовалось усилие, но, даже морщась от напряжения, он не смог добиться того, чтобы кончик меча не дрожал, а вскоре затряслась и рука.

– Теперь взмахни мечом, командир.

Катон совершил круговой замах: лекарю пришлось пригнуться. Он резко попятился, а наблюдавший за всем этим Макрон подмигнул другу.

– Что ж, никакой проблемы с мускулами плеча нет! Ну а как себя чувствует бок?

– Хреновато, – ответил Катон, стиснув зубы. – Такое ощущение, будто там все натянуто.

– Больно?

– Очень.

– Можешь опустить меч, командир.

Хирург выждал мгновение и, когда клинок скользнул в ножны, опять приблизился к пациенту. Тот стоял перед ним обнаженный по пояс, и лекарь пробежал пальцами по широкому красному шраму, шедшему от груди юноши через его левый бок за спину чуть ли не до хребта.

– Да, рана зарубцевалась, и мышцы под ней стянулись. Чтобы они расслабились, их нужно разрабатывать с помощью упражнений. Сразу скажу: долгих и очень болезненных.

– Мне плевать, – ответил Катон. – Единственное, что меня интересует, это как скоро я смогу вновь нести службу.

– Э-э… – Хирург поморщился. – В любом случае не на днях, а, откровенно говоря, тебе не стоит пока что задумываться об этом.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросил Катон тихо, но с нажимом. – Я обязательно войду в форму.

– Ну разумеется, центурион. Разумеется. Просто, возможно, теперь тебе будет трудненько обременять свою левую руку щитом, а дополнительное напряжение от работы мечом, скорей всего, приведет к тому, что мышечная ткань под рубцами начнет рваться. Это мучительно.

– Я терпел боль и раньше.

– Без сомнения, командир. Однако этот изъян не позволит тебе полноценно сражаться. Мне жаль, командир, но не исключено, что твоя воинская карьера близится к своему завершению.

– К завершению? – возмутился Катон. – Но мне всего восемнадцать… Она не может завершиться так рано.

– Я этого и не говорю, командир. Я лишь указываю на такую возможность. Если тщательно выполнять все наши предписания, мало-помалу разрабатывать мышцы и не слишком нагружать больной бок, у тебя, может быть, появится шанс вернуться к активной службе.

– Понятно, – кисло пробормотал Катон. – Спасибо.

– Ну что ж, тогда до новых встреч, – сочувственно улыбнулся хирург.

– Да…

Как только дверь за врачом закрылась, Катон натянул на себя тунику, тяжело опустился на койку и запустил руку в темные кудри. Это казалось невероятным: он ведь так молод. Он и двух лет под Орлами не прослужил, только что получил повышение, а хренов медик вдруг говорит, что ему армия теперь словно чужая.

– He бери это в голову, – буркнул Макрон в неловкой попытке подбодрить своего друга. – Чтобы прийти в приличное состояние, тебе нужно малость потренироваться, только и всего-то. Мы поработаем вместе над этим, и ты сам не заметишь, как я верну тебя в строй.

– Благодарю, старина.

Макрон лишь старался утешить товарища, но Катон, несмотря на внутренние терзания, был ему за то очень признателен, а потому выпрямился и заставил себя улыбнуться:

– Раз уж надо тренироваться, так лучше начать как можно скорее.

– Вот это по-нашему! – просиял Макрон и уже собрался оснастить свое восклицание хлестким словцом, но тут в дверь постучали.

– Заходи! – рявкнул Макрон.

Дверь открылась, впустив кавалериста-разведчика.

– Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон?

– Это мы.

– Легат просит вас явиться к нему.

– Прямо сейчас?

Макрон нахмурился, поднял голову и глянул на небо сквозь открытые ставни. Солнце висело над горизонтом уже добрую пару часов. Он посмотрел на Катона, пошевелил бровями.

– Ну что ж, передай, что мы сейчас будем.

– Есть, командир.

Когда разведчик покинул палату, Макрон быстро натянул сапоги и легонько толкнул загрустившего друга.

– Потопали, малый.

Веспасиан махнул рукой на кушетку перед низеньким столиком, где стоял его завтрак. Блюдо с хлебцами, миска с оливковым маслом и кувшин с рыбным соусом. Макрон переглянулся с Катоном и разочарованно пожал плечами. Если уж так заправляются с утра легаты, простым служивым можно и потерпеть.

– Так вот, – произнес Веспасиан, поливая темным соусом хлебец, – мне было бы очень желательно знать, насколько вы оправились от ранений? Годитесь ли для выполнения не слишком тяжелых обязанностей?

Пока легат отправлял столь незавидную еду себе в рот, Макрон еще раз посмотрел на Катона.

– Мы уже годимся на многое, командир. А что, нас хотят вернуть в легион? – спросил он с надеждой.

– Нет. По крайней мере, пока.

Веспасиан не сдержал улыбки, приятно обрадованный той пылкостью, с которой центурион рвался на передовую.

– Мне нужны двое хороших солдат для задания особого рода. Весьма важного, от которого может зависеть успех всей нашей кампании.

Катон помрачнел. Последнее важное задание, которое поручили ему и Макрону, чуть было не завершилось их гибелью. Легат безошибочно прочел его мысли.

– О, тут нет ничего схожего с прошлым делом. Ничего опасного. Или, по крайней мере, маловероятно, чтобы что-то в нем стало опасным.

Веспасиан отщипнул от хлебца еще один кусочек и начал сосредоточенно его пережевывать.

– Вам даже не придется покидать Каллеву.

Оба центуриона расслабились.

– И для чего же такого, командир, мы понадобились? – рискнул поинтересоваться Макрон.

– Вы знаете, что центурион Вераний вчера был убит?

– Да, командир, мы все видели сверху.

У Макрона возникло искушение добавить к своим словам что-нибудь, выражающее подобающую событию скорбь, но он счел за лучшее промолчать, и прежде всего потому, что был невысокого мнения о погибшем.

– Вераний являлся единственным командиром, которого я мог безболезненно выделить из действующего войскового состава в надежде, что он сумеет возглавить хотя бы тыловой гарнизон.

В сказанном слышалось осуждение, и Макрон внутренне подивился тому, что легат тоже не очень-то жаловал павшего.

– И теперь мне нужен новый комендант гарнизона. Полагаю, эта обязанность не будет слишком обременительна для тебя, пока ты входишь в форму.

– Для меня, командир? Мне предлагают присматривать за этим складом?

Теперь удивление Макрона перешло в изумление. Потом перспектива обрести независимость, получив первый обособленный пост, омыла теплой волной его сердце.

– Благодарю, командир. Да, я буду рад… то бишь почту за честь занять эту должность.

– Это приказ, Макрон, – сухо ответил Веспасиан. – Приказ, а не предложение.

– Виноват, командир.

– Но есть и еще кое-что.

Легат помолчал.

– Мне желательно, чтобы вы с центурионом Катоном взялись за обучение небольшого отряда местных воинов для царя атребатов. Прямо здесь, в Каллеве. Пары когорт будет достаточно, я надеюсь.

– Пары когорт?

– Это более девяти сотен солдат, командир? – удивленно поднял брови Макрон. – А где же их взять? Я лично сомневаюсь, что в этом занюханном городке отыщется такое число крепких бриттов.

– Верика обещал бросить клич. Поэтому в добровольцах, я думаю, у вас недостатка не будет. Отберите из вызвавшихся самых лучших, обучите их воинскому искусству и возглавьте созданные когорты под верховенством царя.

– Командир, – пожевал губу Макрон, – а разумно ли это – вооружать всяких там атребатов? Мне казалось, что до сей поры наш командующий как раз стремился разоружать бриттов, даже тех, что вроде бы заодно с нами.

– Так оно и было, – подтвердил Веспасиан, – но ситуация изменилась. Мы увязли в этой войне и не можем уже регулярными силами ни обеспечить надежную оборону Каллевы, ни защитить от налетов свои обозы, как и поля мирных селян. Остается одно – задействовать местный ресурс. Так что набирайте поскорее людей и приступайте к усиленным тренировкам. Мне же сегодня необходимо отбыть в легион. Я направил командующему донесение, доложил о своих планах и попросил у него разрешения снарядить войско Верики из наших здешних запасов. Обучайте новобранцев как следует и прилично кормите, но не вооружайте, пока не получите одобрения генерала. Понятно?

– Так точно, командир, – ответил Макрон.

– Как думаешь, справитесь ли вы с этим?

Макрон дернул бровью и мягко покачал головой:

– Ну, командир, я бы сказал так: кое-что мы тут сделаем. Хотя обещать, что вы получите отборные подразделения, не берусь.

– И не надо, я вовсе не собираюсь бросать их в сражения. Обе когорты останутся здесь. Хорошо и то, если они привнесут в настроения своих соплеменников ощущение защищенности и заставят дуротригов задуматься, стоит ли им рыскать в нашем тылу. Самое главное – не допустить, чтобы Верике был причинен хоть какой-нибудь вред. Если его сместят или он вдруг умрет, атребаты могут восстать против нас, а в этом случае нам, вероятно, придется свернуть всю кампанию по завоеванию острова. В Риме это воспримут плохо, а император, конечно же, огорчится и найдет способ выразить нам свое недовольство.

Веспасиан внимательно посмотрел на обоих центурионов, подчеркивая значимость предупреждения. Если Британия будет потеряна, полетит много голов. Несдобровать ни ему, как легату не оправдавшего монарших надежд легиона, ни тем паче двум остолопам, каким он доверил охрану царя.

– Так что, парни, уж постарайтесь, чтобы Верика был жив-здоров. Это главное, о чем я вас прошу. Трудитесь с усердием, а тем временем восстанавливайте силенки, чтобы опять вернуться в родной легион.

– Есть, командир.

– Вот и ладно.

Веспасиан отодвинул блюдо в сторону и поднялся с табурета.

– У меня перед отъездом есть еще кое-какие дела, а вы оба немедленно втягивайтесь в работу. Первое: Макрон, перебирайся сюда и принимай командование гарнизоном. Второе: вам обоим нужно посетить царский двор и повидаться там с одним из советников Верики. Его имя Тинкоммий. Скажите ему, что вам требуется, и он отдаст соответствующие распоряжения. Он родич царя, человек молодой, но, похоже, толковый. А мы с вами свидимся, когда придет срок. Желаю удачи. Меня ждет легион.

Как только легат вышел из помещения, центурионы подсели к столу.

– Мне это не нравится, – заявил Катон. – Веспасиан сильно рискует, намереваясь вооружить этих бриттов. Кто знает, насколько они преданы Верике? И можно ли им вообще доверять? Ты видел, что творится на улицах. Любовью к Риму там и не пахнет.

– Все это верно. Но любви к дуротригам там еще меньше. Знаешь, Катон, ты лучше задумайся о другом. У нас с тобой вдруг появилась возможность сколотить свое войско, подчиняющееся одним только нам!

– Это будет войско Верики, а не наше.

– Может быть, но, когда я закончу муштру, царским оно останется лишь по названию.

Увидев взволнованный блеск в глазах друга, юноша понял, что возражать бесполезно, хотя и предвидел, что обучение местного ополчения пойдет с куда большим скрипом, чем подготовка обычных рекрутов, набранных в цивилизованных областях. Тут ведь возникнет великое множество сложностей… взять хотя бы проблему общения с этими дикарями. За время, проведенное в Каллеве и на острове вообще, Катон нахватался кельтских словечек, но он хорошо сознавал, что этого далеко не достаточно для свободного изъяснения с новобранцами. Если он хочет, чтобы те его понимали, ему придется пополнить свои познания в их языке, причем как можно скорее. Но в главном Макрон был, конечно же, прав: перспективы открывались захватывающие. Да и одно то, что они теперь могут покинуть опостылевший госпиталь и начать возвращаться к настоящей солдатской жизни, уже казалось чуть ли не счастьем.

Глава 6

Солнце еще не повисло над частоколом, венчавшим вал, обегающий базу, а из штабного здания уже вышел в полном строевом облачении – от подбитых гвоздями сапог, посеребренных поножей и кольчуги без рукавов, пересеченной украшенными наградными знаками портупеями, до тускло отсвечивавшего в рассветных тенях шлема с высоким султаном – центурион Макрон. В правой руке он держал жезл – символ предоставленного ему императором, сенатом и народом Рима права на телесное наказание даже неприкосновенного римского гражданина, вздумай тот воспротивиться его воле. Покручивая жезл пальцами, он твердым шагом направился к молчаливой толпе местных жителей, собравшихся на гарнизонном плацу. Когда по стране атребатов разлетелось известие о формировании когорт, сюда стеклись тысячи добровольцев, причем не только из Каллевы, но и со всей округи. Провалявшись после ранения почти пару месяцев на больничной койке, Макрон ощущал подъем духа уже оттого, что снова входил в колею нормального армейского распорядка. Да и вообще, если не считать приступов головной боли, порой просто раскалывавших ему череп, он, можно сказать, был теперь в полной силе и сейчас чувствовал себя замечательно. Во всяком случае, к новобранцам Макрон шагал, посвистывая и выпятив грудь.

Катон стоял в стороне от толпы, разговаривая с Тинкоммием, и Макрону подумалось, что его юный дружок в своей впервые надетой и соответствующей теперешнему его званию форме выглядит ничуть не лучше, чем в прежней, какую носил оптионом. Кольчуга на тощем жердяе висела, а не облегала, как надо бы, торс, да и жезл этот дуралей держал так неловко, что трудно было представить себе, как он охаживает им по спине не то что строптивца-легионера, но даже кого-то из провинившихся атребатов.

Пребывание в госпитале тоже не добавило ему стати: мышцы костлявых ног так усохли, что поножи на них просто болтались.

А вот Тинкоммий, наоборот, по сравнению с ним являл собой воплощение пышущего здоровья. Превосходя Катона и в росте, и в ширине плеч, этот местный принц производил впечатление как сильного, так и весьма ловкого человека. Царь Верика поручил своему молодому племяннику вести с римлянами все дела. Тот был у него и за переводчика, и за советника, а сейчас, судя по всему, захотел освоить и римскую воинскую науку. Впрочем, выглядел этот ловкач лишь на год-другой старше своего собеседника, и Макрон, направляясь к ним, с удовольствием отметил, что они оба чему-то смеются. Ежели эта парочка сдружится, у него просто гора рухнет с плеч. Умом понимая необходимость поддерживать добрые отношения с лояльными к римской политике бриттами, он внутренне их все равно недолюбливал, а уж доверия к ним не питал вообще. Славненько будет, если малыш возьмет дипломатию на себя, а у Макрона есть заботы важнее.

– Эй, девочки, мы здесь сошлись не для шуток. Это плац, а не рыночный балаган.

Катон повернулся лицом к боевому товарищу и вытянулся в струнку. Хотя они оба и были сейчас в одном чине, но Макрон превосходил юнца выслугой лет и потому имел над ним преимущество, которое, согласно армейской традиции, не утрачивалось с годами. Положение могло измениться только в том случае, если бы Катон раньше приятеля вдруг получил под руку крупное вспомогательное подразделение или каким-то чудом попал в командный состав Первой когорты легиона. Однако обозримое будущее не обещало чудес.

– Готов, парень? – подмигнул Макрон Катону.

– Так точно, командир.

– Вот и ладно!

Макрон засунул свой жезл под мышку и потер широкие ладони.

– Начнем с того, что попробуем их построить. Тинкоммий, сколько человек из собравшихся имеют какой-то военный опыт?

Тинкоммий повернулся к толпе и кивком указал на стоявшую особняком группу крепких атребатов. Их было десятка три, и держались они одновременно и заносчиво, и настороженно.

– Они из воинов. Владеют оружием с детства. Умеют ездить верхом.

– Хорошо. С них и начнем. Тинкоммий?

– Да?

Макрон придвинулся ближе к племянничку местного царька:

– Одно словцо для порядка. Отныне ты должен называть меня командиром.

Брови атребатского принца удивленно взметнулись. К крайнему недовольству Макрона, Тинкоммий в недоумении поглядел на Катона.

– Смотри на меня, когда я говорю с тобой! Понял?

– Да.

– Да – что? – произнес Макрон с угрожающей ноткой в голосе. – Да – что?

– Да, командир.

– Так-то лучше. И смотри больше не забывайся.

– Да… командир.

– Совсем хорошо. Ну а что с остальными? Какие навыки есть у них?

– Никаких, командир. Почти все они земледельцы. Малые сильные и нам пригодные, но воевали они только с лисами, когда те забирались в курятник. Большего боевого опыта у них нет.

– Что ж, посмотрим, насколько они пригодны на деле. Добровольцев у нас хватает, так что можем позволить себе отобрать самых лучших и отбраковать недотеп. С помощью твоих воинов мы построим всех прочих. Начнем. Катон, колышки при тебе?

– Так точно, командир. – Катон встряхнул торбой.

– Тогда почему они до сих пор не расставлены?

– Виноват, командир. Сейчас займусь.

Макрон с суровым видом кивнул, и Катон, прихватив мешок, взялся за дело. Отойдя на короткое расстояние от толпы, он остановился, пошарил в мешке и вытащил из него пронумерованный колышек, который воткнул в землю. Через десять шагов он воткнул еще один колышек и, действуя в той же манере, обозначил две линии по десять колышков в каждой, чего хватало для построения пары сотен атребатов. За прошедшие несколько дней оба центуриона сумели к первому пробному испытанию составить двенадцать условных центурий общим числом в девятьсот шестьдесят человек из гораздо большего числа откликнувшихся на зов Верики добровольцев. Одного лишь обещания хорошей кормежки оказалось достаточно, чтобы привлечь людей со всего царства.

– Тинкоммий!

– Да, командир.

– Поставь по одному из своих воинов возле каждого колышка. Скажи им, что они будут командирами отделений. Когда это произойдет, отбери по десять человек из толпы. Пусть они строятся возле каждого командира. Ты меня понял?

– Да, командир.

– Очень хорошо. Действуй.

Макрон терпеливо ждал, пока Тинкоммий подводил людей к колышкам, а Катон рассовывал их по местам. К тому времени, когда возня закончилась, солнце уже поднялось выше стен и его лучи ярко сверкали на отполированном шлеме нового коменданта римского гарнизона. По правую руку от бравого центуриона стоял Тинкоммий, готовый переводить соплеменникам его слова, слева – по стойке «смирно» – замер Катон.

– Первое! – рявкнул Макрон и помедлил, давая возможность Тинкоммию сказать то же по-кельтски. – Отдавая вам приказ «Строиться!», я хочу, чтобы вы все мигом сбегались туда, где стоите сейчас. Запомните это! Второе! У вас сейчас получился не строй, а долбаное дерьмовое стадо. Вам нужно выровняться.

Тинкоммий в сомнении поджал губы:

– Командир, ты хочешь, чтобы я перевел это в точности?

– Конечно хочу! Давай, на хрен, переводи!

– Хорошо.

Видимо, перевод Тинкоммия действительно был очень точным, возможно даже в избытке. Потому что, когда он умолк, добровольцы покатились со смеху.

– ЗАТКНИТЕСЬ! – рявкнул Макрон.

Новобранцы мгновенно притихли, перевода тут не потребовалось.

– Так вот, пусть каждый поднимет правую руку, как я, а потом вытянет, чтобы она легла на плечо ближнего человека. Если плеча не достать, двигайтесь, пока не достанете.

Как только Тинкоммий закончил переводить, в строю началось шевеление, люди тихо загомонили по-кельтски.

– МОЛЧАТЬ!

Прикусив языки, волонтеры продолжали подравниваться. Кто-то справлялся с этим скорей, кто-то мешкал, но атребаты явно старались. Все, за исключением одного бедолаги, что тут же бросилось Макрону в глаза.

– Ты, там! Ты что, меня держишь за дурня? Правая рука, я сказал! ПРАВАЯ, А НЕ ДОЛБАНАЯ ЛЕВАЯ! Катон! Втолкуй это тупице!!!

Младший центурион трусцой подбежал к навлекшему на себя гнев Макрона коренастому бритту с туповатой, но добродушной физиономией. Катон еле удержался от искушения ответно ему улыбнуться, потом взял малого за левую руку, опустил ее и, хлопнув его ладонью по другому плечу, сказал по-кельтски:

– Эта рука, понятно? Правая… правая рука. Понял? Правую руку вверх!

Катон для наглядности поднял свою правую руку, и туземец послушно кивнул. Катон просиял и шагнул назад, перед тем как скомандовать:

– Подравняться! Нет, правая рука, я сказал! Сделай это, как все!

– Что ты творишь там, Катон? – крикнул вконец выведенный из себя Макрон. – А ну, прочь с дороги! Есть только один способ научить чему-то этих глупых выродков!

Макрон встал перед туземцем, который все еще ухмылялся, хотя теперь уже несколько беспокойно.

– Чего это ты так радуешься? Решил надо мной посмеяться? – осклабился в свою очередь Макрон. – Тебе, значит, весело? Что ж, давай поглядим, как оно пойдет у нас дальше.

Старший центурион вскинул свой жезл и обрушил его на левую руку изумленного атребата.

– ЛЕВАЯ РУКА!

Новобранец вскрикнул от боли, но не успел он даже двинуться, как Макрон снова огрел его жезлом по другому плечу.

– ПРАВАЯ РУКА!.. Ну-ка, посмотрим, что мы усвоили… Левая рука!

Туземец мгновенно взметнул над собой нужную руку.

– Правая рука!

Вниз опустилась одна рука, вверх взлетела другая.

– Браво, приятель! Ты не безнадежен. Мы сделаем из тебя солдата. Продолжай, центурион Катон.

– Есть, командир.

Когда добровольцы научились более-менее удовлетворительно строиться, пришло время проверить их физическое состояние. Разбитые на отделения атребаты принялись наматывать круг за кругом по внутреннему периметру базы. Катон с Макроном, расположившись в противоположных углах лагерной территории, следили, чтобы никто из них не схитрил, пытаясь как-нибудь срезать дистанцию или где-нибудь отсидеться. Добежав до очередного угла, каждое отделение поворачивало, чтобы преодолеть новый отрезок пути. Весьма скоро все испытуемые слились в единый неравномерный поток усердно пыхтевших людей. Как и ожидал Макрон, воины вкупе с несколькими наиболее проворными земледельцами быстро опередили всех остальных и бежали отдельной небольшой группой.

– Это не гонки! – взревел Макрон, приложив ладони ко рту. – Катон! Объясни им, что я хочу проверить их на выносливость, а не на прыткость. Пусть не носятся взапуски и сбавят темп.

Он гонял их все утро. Спустя некоторое время самые слабые, неспособные выдержать столь длительный бег атребаты стали сдавать. Таких тут же отводили к воротам и отправляли восвояси. Отсеянные неудачники реагировали по-разному: в целом спокойно, но некоторые из них, похоже стыдясь проявленной на виду у всех немощи, оглядывались через плечо и бранились. Оставшиеся с угрюмой решимостью продолжали бежать.

Лишь в полдень Макрон неспешно пересек плац и заявил, обращаясь к Катону:

– Думаю, с этих хватит. Пусть отдохнут и подкрепятся, а мы тем временем посмотрим на прочих. Да, сверься со списками и доложи, скольких мы оставляем.

Новобранцы, покончив с бегом, выстроились перед младшим центурионом. Каждый называл свое имя, Катон отмечал его на табличке и отсылал счастливчика к зданию штаба, где дежурные по гарнизону выдавали ему лепешку и кружку с разбавленным водой вином. Когда удалился, шатаясь, последний из выдержавших испытание бегунов, Катон доложил:

– Осталось восемьдесят четыре человека.

– Выбыл ли кто-нибудь из воинов?

– Ни один.

– Впечатляет. Интересно, как они будут справляться в полном вооружении? А сейчас давай строй других.

Процесс отбора и отсева продолжался три дня, пока Макрон не набрал две полновесные когорты. К сумеркам третьего дня прибыла когорта Второго легиона с задачей сопроводить на передовую припасы, и Макрон, как начальник базы снабжения, позаботился, чтобы каждая отправляемая подвода была как следует подготовлена к перегону и нагружена до отказа. Этого провианта Веспасиану должно было хватить на добрый месяц, а то и на полтора, но вот склады почти опустели, и все теперь зависело от того, доберется ли благополучно до лагеря обоз из Рутупия, чье прибытие ожидалось через двадцать дней. Форт, расположенный на Тамесисе, мог выделить для охраны его совсем малый отряд, и если на последнем этапе пути этот эскорт не будет поддержан силами, высланными из Каллевы, то, несомненно, лазутчики дуротригов дадут своим о том знать. Легкой добыче разбойники всегда рады, наверняка они ринутся к ней. А раз уж на базе завелась тысяча лишних ртов, надо же их обладателям отрабатывать свое содержание.

– Мы не успеем подготовиться к сроку, – изрек за ужином хмурый Катон, угощаясь холодной курятиной.

Макрон с Тинкоммием подняли головы от своих тарелок. Ветеран, обгладывавший куриное бедрышко, энергично прожевал пищу и тыльной стороной ладони вытер жир с губ.

– Не успеем, если не получим приказ выдать этим малым оружие. Мы не можем послать в бой людей, вооруженных только палками с косами. Это было бы все равно что отправить их на верную смерть.

– Так что же нам делать? – спросил Тинкоммий.

– В любом случае мы займемся муштрой. Пока с деревяшками. Я велю плотникам порезать шесты на куски. Это позволит начать осваивать технику боя.

Тинкоммий кивнул и, подчистив тарелку последним кусочком хлеба, отодвинул ее от себя.

– А теперь, командир, если ты не против, мне пора ко двору.

– Зачем?

– Царь собирает ближнюю знать на пирушку.

– Пирушку?

– Ну да. Там намечаются собачьи бои, борьба, то да се. Но главным образом все будут пить.

– Обязательно вернись к рассвету. Мы начнем тренировки с первыми солнечными лучами.

– Я буду на месте, командир.

– Уж постарайся.

Макрон многозначительно покосился на стоявший возле него в углу жезл.

– Ты это серьезно? – спросил Тинкоммий. – Ты действительно решишься ударить члена царской семьи?

– Лучше тебе поверить в это, сынок. В легионах такой порядок: дисциплина обязательна для всех, из какого бы ты ни был рода. Вот как обстоят дела… или должны обстоять, если мы вправду хотим отделать этих долбаных дуротригов.

Некоторое время Тинкоммий молча смотрел на центуриона, потом медленно кивнул:

– Я вернусь до рассвета.

Когда оба римлянина остались одни, Макрон отвалился от стола, погладил себя по животу и громко рыгнул. Катон скорчил гримасу.

– Что ты кривишься?

– Ничего, командир. Прошу прощения.

– Опять старая песня? – вздохнул Макрон. – Мы не в строю, какой я тебе командир?

– Привычка, – улыбнулся Катон. – Никак не изжить ее.

– Давай изживай. Сейчас самое время.

– Да? Почему же?

– Да потому, что лишнюю дурь надо вытрясти из башки, если ты всерьез собираешься помогать мне. Атребатов следует вышколить так, чтобы они могли бить дуротригов. Ты должен стать для них настоящим наставником.

– Я буду стараться.

– Одних стараний недостаточно, парень. Обучение бойцов для войны – очень серьезное дело. Чтобы добиться успеха, надобно прямо с первого дня взять их в ежовые рукавицы и без снисхождения наказывать каждого новичка за любую допущенную оплошность. Не бойся прослыть жестоким, придирчивым, отвратительным, гадким – это все лучше, чем мягкотелость, потому что она уже в первом сражении может им всем слишком дорого обойтись. – Макрон устремил на Катона внимательный взгляд, чтобы убедиться, что тот его понял, а потом улыбнулся. – Кроме того, ты ведь не хочешь, чтобы они называли тебя за спиной слабаком, верно?

– Скорей всего, нет.

– Рад это слышать. Решимости и духу тебе не занимать, остальное как-нибудь приложится. Так вот, муштра с дубинками начинается завтра, и займешься ею именно ты, потому что на меня навалилась куча долбаной писанины. Быть комендантом хренова гарнизона – это, сынок, почище, чем заноза в заднице. Например, ведь не кому-то, а мне нужно ломать голову над тем, где размещать и чем кормить этих рекрутов Верики. Надо также выделить им палатки… Их можно, кстати, расположить под стеной. Да еще следует завести инвентарную ведомость на целую прорву сапог и туник. И не приведи боги тут ошибиться: какой-нибудь поганый писец, обнаружив несоответствие, мигом предъявит мне счет. Хреновы счетоводы!

У Катона загорелись глаза от внезапно пришедшей ему в голову мысли.

– Слушай, а хочешь, я займусь канцелярщиной, мне это проще? А ты возьмешься за обучение этих вояк?

– Нет! Разрази тебя гром, Катон! Теперь ты центурион, ну и веди себя соответственно. Кроме того, ты кумекаешь в их языке. Так что прямо с завтрашнего утра начинай гонять эту ораву. Можешь взять себе в помощь несколько гарнизонных солдат, но все равно действуй самостоятельно, понял?.. Ну хорошо, я потопал к бумажкам. А вот тебе сейчас лучше бы отдохнуть.

– Да, разумеется. Как только поем.

Оставшись за столом в одиночестве, Катон уставился в тарелку, напрочь потеряв аппетит. Наутро ему надлежало предстать перед тысячей человек и попробовать втолковать всем этим людям, как правильно драться коротким римским мечом, состоящим на вооружении легионов. Тысяча мужчин, в большинстве своем зрелых, а частью и повоевавших, – это не шутка. Вряд ли кому-то из них понравится выслушивать поучения от юнца, который и чин-то свой получил только-только, да и гражданского совершеннолетия достиг лишь чуть раньше. Но главная беда была в том, что Катон сам совершенно не чувствовал себя настоящим центурионом и страшно боялся, что на плацу это мигом раскусят.

Существовал и еще один момент, угнетавший его, не дававший покоя. За два проведенных под присмотром лекарей месяца он так и не восстановил свои силы. Чувствовал слабость, боли в боку не отпускали, и ему начинало казаться, что никакими упражнениями дела уже не поправить.

Глава 7

Катон откашлялся и повернулся к волонтерам. Сто атребатов молча замерли перед ним, построившись, как им было велено, на краю плаца. Держать равнение худо-бедно они уже научились. Неподалеку от строя стояли десять легионеров из гарнизона, отобранных Катоном себе в подручные за умение виртуозно вести ближний бой. Когда рекруты первой сотни получат какие-то навыки обращения с римским мечом, их разведут по прочим подразделениям, чтобы они передали свой опыт другим. Однако чтобы хоть что-то втолковать этой партии новичков, требовалось знать кельтский язык много лучше, чем владел им Катон, и помочь ему тут мог один лишь Тинкоммий.

– Ты готов? – спросил принца центурион.

Тинкоммий кивнул. Что-что, а латынь он знал хорошо, как и все тонкости языка атребатов.

– Сегодня вы познакомитесь с гладиусом: так именуется римский короткий меч, – заговорил Катон с расстановкой. – Некоторые приписывают ему невесть какие чудесные свойства и даже считают, что в нем есть нечто волшебное, но все это вздор. Гладиус – лишь инструмент для ведения боя, а грозным оружием его делает человек. Короткий меч сам по себе не более и не менее смертоносен, чем любой другой меч. И преимущество перед длинным мечом, какие предпочитаете вы, а у нас только конники, он дает лишь тому, кто умеет им верно работать. Да, для схватки один на один у него слишком маленький радиус поражения, но зато в тесноте большой битвы, где невозможно как следует размахнуться, ему нет равных.

Катон попытался было взяться за собственный меч, но вовремя вспомнил, что носит его уже не справа, как все оптионы, а слева. С легкой улыбкой он перенес руку в нужную сторону, обхватил пальцами рукоять из слоновой кости, затем извлек из ножен клинок и выставил перед собой на всеобщее обозрение.

– Самая примечательная часть гладиуса – его заостренный конец. Он позволяет наносить колющие удары. Для начала постарайтесь усвоить одно: несколько дюймов этого острия куда смертоносней любого длинного лезвия. Я недавно имел удовольствие убедиться в том лично. Пару месяцев тому назад кое-кто имел глупость попробовать зарубить меня. Результат очевиден: он мертв, а я с вами.

Катон сделал паузу и, пока Тинкоммий доводил до слушателей содержание его слов, вдруг припомнил во всех подробностях схватку с друидами и ту дикую боль, которую он испытал, когда ритуальный серп рассек ему бок, задев ребра. Разве тут есть чем хвалиться? Зачем же дурить новичков? Если бы только эти олухи знали, как он тогда перетрусил.

Впрочем, молодой римлянин тут же сжал зубы и заставил себя выбросить из головы эти вредные мысли. В конце концов, друиды отправились к своим мрачным богам, а Катон уцелел, вот что важно. А додумайся, например, их вожак вогнать ему кончик серпа под ребро, все бы могло обернуться совсем по-другому.

Тинкоммий умолк и почтительно ждал, когда наставник соизволит продолжить.

– С виду наш меч не больно-то примечателен, но в гуще схватки, вбив свой щит в стену врагов и сойдясь с ними нос к носу, ты начинаешь ценить его по-настоящему. Внимательно слушайте своих инструкторов, учитесь владеть коротким мечом столь же мастерски, и в скором времени выродки-дуротриги станут для вас лишь кошмарным воспоминанием.

За этим высказыванием последовали одобрительные восклицания, и Катону достало ума не мешать людям выражать свои чувства. Потом он поднял руки, призывая к молчанию.

– Я вижу, что вам не терпится приступить к делу, но во всех легионах неопытных новобранцев перед тем, как вручить им мечи, тренируют без них. Так обучают римлян, так будет и с вами. В бою думать и вспоминать уроки некогда: вы должны действовать быстро, уверенно и не размышляя. Поэтому первое время вам придется упражняться вот с этим…

Катон подошел к тележке и, наклонившись, откинул кожаную покрышку. Под ней лежали связки дубинок. Все они были примерно той же длины, что и римские боевые мечи, но поувесистей и потолще. Это делалось намеренно: все учебное снаряжение легионов служило не только отработке приемов, но и развитию физических сил. Чем тяжелее приходится рекруту в обучении, тем больший восторг он испытывает, взяв в руки легкий удобный клинок.

Катон выбрал одну из дубинок и высоко поднял ее, чтобы показать атребатам. Как он и предвидел, по рядам рябью пробежал стон разочарования, и центурион улыбнулся. Когда-то, не так уж, кстати, давно, нечто подобное довелось пережить и ему. Всплеск огорчения был очень сильным.

– Смотреть особо тут не на что, но могу вас заверить: тому, кого ткнут этой штуковиной, мало не покажется. Выровнять строй!

Он повернулся к группе легионеров, подпиравших угол ближайшей казармы:

– Фигул! Давай сюда инструкторов.

Подбежавшие легионеры расхватали верхний слой связок. В каждой было по десять дубинок – достаточно, чтобы составить пять пар «противников» для учебных боев. Фигул, здоровенный детина из Нарбоненсиса, был у Катона за оптиона.

– Сегодня отрабатываем основные приемы, – напомнил подручным Катон. – Блок, отражение, выпад, удар.

Легионеры спешно направились к уже разбитым на отделения атребатам и быстро «вооружили» своих подопечных. Когда они, и Фигул в том числе, принялись расставлять новичков, Катон пошел в обход по рядам, а с ним и Тинкоммий, помогая центуриону, где это требовалось, с переводом. Рассредоточенные небольшими группами бритты старательно пытались копировать движения легионеров.

Как и всегда на учебном плацу, инструктора не скупились на брань. Кое-где в ход шли затрещины, а то и пинки, но Катон, памятуя о советах Макрона, ни во что не вмешивался и держался сурово, хотя и надеялся, что его присутствие будет удерживать грубых вояк хотя бы от неоправданного рукоприкладства.

Неожиданно прозвучавшие крики привлекли его внимание к одной из групп обучающихся. Легионер-инструктор склонился над сбитым с ног человеком и продолжал дубасить того по спине, даже когда центурион, прорвав линию атребатов, подошел взглянуть, что происходит.

– Что за хрень у тебя в башке вместо мозгов? – орал инструктор. – Как я могу показать это проще, ты, долбаная дубина! Блок, отражение, выпад, удар. Каким нужно быть олухом, чтобы этого не запомнить?

– Что здесь творится?

Инструктор вытянулся в струну:

– Этот болван не учится, а дурью мается, командир. Четыре очень несложных движения и то не перенимает.

– Понятно, – кивнул Катон, глядя на съежившуюся фигуру.

Атребат, тот самый крепыш-брит, что не мог отличить правую руку от левой, медленно повернул голову и ухмыльнулся, глядя на центуриона.

– Как тебя зовут? – спросил Катон по-кельтски.

– Бедриак.

– Вот что, Бедриак. Называй меня командиром.

Показав неровные зубы, атребат снова ухмыльнулся, кивнул и указал на себя пальцем:

– Бедриак, командир! Бедриак, командир!

– Да, это я уже понял, – ободряюще улыбнулся Катон и повернулся к Тинкоммию. – Ты что-нибудь о нем знаешь?

– Да. Он охотник. Лишился семьи во время вражеского набега. Был ранен, его нашли полумертвым.

– Скорее уж полоумным, – пробормотал инструктор.

– Хватит! – отрезал Катон и слегка ткнул локтем Тинкоммия. – Не уверен, что он нам годится.

– Почему? Крепкий малый и хорош в драке. Вчера он отделал пару наших бойцов. Я сам это видел.

– Физическая сила – это еще не все.

– Нет, не все. Но этот человек хочет отомстить дуротригам. И у него есть на то право.

Катон понимающе кивнул. Жажда мщения помогает в бою. Это сильное чувство, не стоит пренебрегать им. Кроме того, насмотревшись на кровавые злодеяния дуротригов, подстрекаемых кастой жестоких жрецов, он и сам внутренне глубоко сострадал обездоленным ими несчастным.

– Справедливо. Мы оставим его, но только если он сможет постигать воинскую науку. Марий!

– Да, командир?!

– Продолжай.

Тут краем глаза Катон заметил какую-то суету у ворот и обернулся, чтобы рассмотреть все получше. К плацу рысцой приближалась кавалькада. Одного из всадников Катон знал в лицо. Это был Верика.

– Царь?! Что ему-то здесь надо?

– Он едет взглянуть, как продвигается обучение, – ответил Тинкоммий.

Катон холодно покосился на принца:

– Что ж, спасибо за своевременное предупреждение.

– Прости, римлянин. Дядя говорил что-то такое вчера вечером. Но я о том запамятовал и только что вспомнил.

– Ладно, замнем. – Катон ущипнул Тинкоммия за плечо. – Пошли приветствовать твоего дядю.

Они покинули строй обучающихся и поспешили навстречу царю атребатов. Верика остановил коня и, неуклюже спешившись, помахал им. Тинкоммий с явной озабоченностью оглядел старика.

– Все в порядке, сынок. Просто мышцы немножко затекли, в моем возрасте это не диво, – улыбнулся царь. – Ну, центурион Катон, как дела у моего войска? И почему в руках у воинов какие-то палки? Где их мечи?

Катон предвидел этот вопрос и заготовил ответ:

– Твои воины тренируются, царь. Настоящее оружие они получат, как только будут готовы.

– О? – Старик был явно разочарован. – И когда это ожидается?

– В скором времени, царь. Твои подданные учатся быстро.

– Можно мне посмотреть?

– Разумеется. Для нас это честь. Мы ничего не скрываем.

Верика дал знак своей свите, все всадники послушно спешились и медленно двинулись вслед за вождем.

Катон наклонился к Тинкоммию и прошептал:

– Постарайся не подпускать его к Бедриаку.

– Хорошо.

Верика принялся неторопливо обходить плац, с очевидным интересом наблюдая за отработкой приемов. Порой он останавливался, чтобы отпустить замечание или задать какой-либо вопрос. Катон почтительно давал пояснения. Они уже возвращались к оставленным лошадям, когда один из приближенных царя, темноволосый бритт с прикрытым лишь дорожным плащом голым торсом, выхватил у ближайшего из легионеров дубинку. Тот хотел было воспрепятствовать наглецу, но Катон мотнул головой. Темноволосый бритт воззрился на короткую деревяшку, выражая всем своим видом презрение, и рассмеялся.

– Кто это? – шепотом спросил Катон у Тинкоммия.

– Артакс. Еще один племянник царя. Не такой, правда, близкий, как я.

– Значит, у вас большая семья?

– Если бы ты только знал насколько, – вздохнул Тинкоммий, но тут Артакс поглядел на Катона.

– Почему наших воинов заставляют забавляться с игрушками, тогда как их следует обучать бить врагов? – с вызовом спросил он, бросая дубинку к ногам римского центуриона. Катон не повел и бровью. Артакс между тем, меряя его взглядом, изрек: – Впрочем, это неудивительно, раз уж римские командиры и сами еще совершенные дети.

Сердце Катона учащенно забилось, однако вместо гримасы гнева на лице его появилась улыбка.

– Что ж, может, это и справедливо, но я лично не прочь полюбоваться, как ты, такой взрослый и опытный человек, сумеешь справиться с этой игрушкой.

Артакс расхохотался и, подавшись вперед, попытался покровительственно потрепать по плечу молокососа, показавшего зубки, но молодой центурион оказался проворней. Он легко отступил назад, отстегнул застежку и вручил свой алый плащ Тинкоммию. Потом юноша наклонился, поднял с земли тренировочный меч и прикинул в руке его вес. На лице Артакса вновь появилась презрительная усмешка, он тоже сбросил с себя плащ и отобрал дубинку у топтавшегося рядом с ним ротозея. Люди, стоявшие вокруг спорщиков, расступились, освобождая достаточное пространство для схватки, и Катон чуть присел, приготовившись отразить первый натиск.

Артакс ринулся в бой с диким душераздирающим криком, осыпая противника градом ударов. Когда он начал теснить римлянина, атребаты поддержали соплеменника одобрительным гомоном, тогда как Катон, стиснув зубы и морщась от боли, волнами проходившей по всей руке его до плеча, невозмутимо отбивал все наскоки. Потом, примерно оценив боевую сноровку бритта, он дождался, когда тот еще раз замахнется, и сделал ложный выпад, направленный в бурно прыгающий кадык. Как и следовало ожидать, Артакс отдернул голову, открыв при этом свой торс, и Катон с силой ткнул туда концом дубинки. Он угодил прямо в солнечное сплетение. Под волосатой кожей вздувались крепкие мускулы, хорошо защищая живот, однако бритт все же ахнул от боли и, шатаясь, попятился от Катона.

Центурион опустил руку, полагая, что цель достигнута. Однако бритт думал иначе. С яростным ревом он снова бросился на врага, гневно размахивая своим оружием. Катон понял, что на сей раз родовитый атребат хочет всерьез его покалечить. И это поняли все. Атребаты ревом поддержали Артакса, римские инструкторы стали подбадривать своего командира. Верика и Тинкоммий молчали.

Резкий стук дерева о дерево наполнил уши Катона, потом в груди его неожиданно вспыхнула жгучая боль. Воспользовавшись оплошностью чужеземца, Артакс нанес ему удар в раненый бок. Катон охнул, отступив ровно настолько, чтобы отбить следующую атаку. Артакс, весьма собою довольный, ослабил напор и полуобернулся к своим соплеменникам, чтобы разделить их восторг. Юноша силился набрать воздуха в легкие, но из-за мучительной боли в боку он не мог дышать полной грудью. Только сейчас, обводя взглядом гогочущих атребатов, он осознал, какого свалял дурака, позволив всплеску своего самолюбия поставить под угрозу весь план создания местного войска. Ведь если сейчас он уступит, все эти люди утратят веру в римское боевое умение, а не освоив хотя бы азы его, им нечего и пытаться обуздать дуротригов. Боль в боку усиливалась, прогоняя все мысли, кроме одной: необходимо рискнуть.

– Артакс!

Знатный бритт обернулся к Катону, слегка удивленный таким панибратством со стороны какого-то чужеземца, но пожал плечами и продолжил схватку. Однако теперь атаковал римлянин, нанося быстрые низовые удары, и не ожидавшему такого натиска бритту пришлось в свою очередь отступать, с трудом отражая выпад за выпадом. Потом Катон предпринял двойной обманный маневр и сумел найти брешь в защите Артакса. Первый удар снова пришелся тому в живот, но передышки уже атребату не дали. Катон тут же двинул его по ребрам, а мигом позже перебил ему нос. Хлынула кровь, Артакс зажмурился от резкой боли, но дело не кончилось и на этом. Добивая противника, Катон ткнул его дубинкой в пах, и тот с жутким стоном рухнул на землю.

Атребаты умолкли, остолбенев от ужаса, изумленные тем, как стремительно на их глазах противники поменялись ролями. Катон выпрямился, отступил от поверженного бойца, обвел новобранцев взглядом и поднял свое оружие:

– Помните, я недавно говорил вам, что острие надежнее лезвия и что лучше колоть, чем рубить. Вот вам доказательство.

Он указал на Артакса, все еще корчившегося на земле.

Повисла неловкая тишина, но тут один из атребатов вскинул вверх тренировочный меч и отсалютовал победителю. Вслед за ним еще кто-то издал приветственный клич, который подхватили все рекруты. Катон поначалу строго воззрился на новичков, но потом улыбнулся. Урок был усвоен. Он дал людям выразить свои чувства, затем взмахом руки велел им угомониться и приказал:

– За дело! Продолжайте тренироваться!

Инструкторы и новобранцы возобновили занятия, а двое малых из царской свиты подняли Артакса с земли, взгромоздили на лошадь и, придерживая ее, стали ждать монарших распоряжений. Царь неспешно вскарабкался на коня и, улыбаясь, обратился к Катону:

– Благодарю, центурион. Это было весьма… познавательно. Теперь я уверен, что мои люди попали в хорошие руки. Дай мне знать, если будет нужна моя помощь.

Катон отсалютовал:

– Я тоже благодарю тебя, царь. Ничто так не ценно, как доброе слово.

Глава 8

Следующие несколько дней каждое утро рекрутов обучали основам ведения ближнего боя. Чуть ли не по всему периметру плаца Катон велел вбить столбы, и новички с монотонным стуком, эхом разносившимся по складской территории, осыпали ударами их неподатливые бока. Самых способных ставили в пары друг против друга, и они уже отрабатывали целые серии хитрых приемов защиты и нападения, способных обеспечить преимущество воину как в одиночном бою, так и в беспорядочной свалке. Катон с Тинкоммием регулярно обходили весь плац, отмечая успехи каждого отделения и потеснее знакомясь с людьми. С помощью знатного атребата Катон все лучше постигал местную речь, которая, к его радости, не так уж и отличалась от того кельтского языка, каким он пусть и поверхностно, но владел с весны прошлого года. Новобранцы же, со своей стороны, кроме, пожалуй, одного Бедриака, уже начали поворотливо реагировать на приказы инструкторов. Макрон повелел, чтобы все понимали и смысл, и суть латинских команд. В реальном бою не будет ни переводчиков, ни времени, чтобы выслушивать их переводы.

Чем больше Катон наблюдал за Бедриаком, тем больше отчаивался в этом малом. Ежели он по своей тупости так и не постигнет хотя бы начатков римского боевого умения, то станет для товарищей не соратником, а обузой, однако Тинкоммий, наоборот, был уверен, что охотник еще покажет себя.

– Ты не видал его в деле, Катон. Этот человек может выследить все, что движется. В его руках смертельно опасен даже кухонный нож.

– Готов поверить, но раз он не способен ни держать строй, ни действовать заодно с остальными, какой нам в нем прок? Мы же бойцы, а не стая зверей.

Тинкоммий пожал плечами.

– Дуротриги хуже, чем звери. Ты видел, что они вытворяют на наших землях?

– Да, – тихо ответил Катон. – Да, видел… А что, и всегда было так?

– Нет, не всегда. Только когда в их землях угнездились друиды. После этого дуротриги мало-помалу рассорились со всеми прочими племенами. Единственная причина, по которой они держат сторону Каратака, состоит в том, что Рим ненавистен им больше, чем кто-то еще. Если легионы покинут Британию, эти разбойники вцепятся в глотки соседям раньше, чем последний ваш парус скроется за горизонтом.

– Если мы покинем Британию? – Катон был удивлен. – Ты полагаешь, что это возможно?

– Будущее начертано на слое пыли, Катон. Легчайшее дуновение может все изменить в нем.

– Весьма поэтично, – улыбнулся Катон. – Но Рим высекает свое будущее на камне.

Тинкоммий рассмеялся, услышав столь остроумный ответ, потом стал серьезным:

– Ты и впрямь думаешь, что вы избранный судьбой народ?

– Это то, что нам внушают уже с колыбели и чего мировая история пока еще не опровергла.

– Кое-кто мог бы назвать это высокомерием.

– Мог бы, но лишь единожды.

Тинкоммий испытующе посмотрел на Катона:

– А сам-то ты веришь в это?

– Ну, в предначертанность у меня веры нет, – пожал плечами Катон. – И никогда не было. Все, что творится и с нами, и в мире, обусловлено действиями людей. Мудрые люди строят собственную судьбу, насколько это возможно. Остальное зависит от случая.

– Это странная точка зрения, – нахмурился Тинкоммий. – У нас есть боги и духи, которые управляют всем в нашей жизни. У вас, римлян, тоже много богов. Вы ведь, наверное, почитаете их?

– Богов? – поднял брови Катон. – Мне кажется, Рим ежедневно придумывает нового бога. И похоже, всем нам не по себе, если этого почему-то не происходит. Римлянам нужна новь.

– Ты очень странный…

– Погоди-ка, – прервал атребата Катон.

Он уже некоторое время наблюдал за выделявшимся огромным ростом и могучим сложением, покрытым татуировками бриттом, с боевым кличем наносящим размашистые удары по тренировочному столбу и уже вдрызг измочалившим свою дубинку.

– Эй, ты. Ты! Стой!

Воин остановился, тяжело дыша. Катон взял из тележки учебную деревяшку и подошел к нему.

– Ты должен колоть, а не рубить. Гладиус – не тесак.

Он продемонстрировал серию выпадов и кинул дубинку воину, который, однако, покачал головой и проворчал:

– Это недостойный способ сражаться!

– Недостойный? – с трудом сдержал смех Катон. – В битве важен не способ, а результат. Мне плевать, как ты выглядишь, я хочу, чтобы вы убивали врагов, а не они вас.

– Я бью врагов с лошади, а не с земли! – отрезал воин. – Ни пастухам, ни пахарям я не ровня.

– Неужели? – Катон повернулся к Тинкоммию. – А что в нем особенного?

– Он из касты воинов, а те с младенчества на конях. И относятся к этому весьма щепетильно.

– Понятно, – кивнул Катон и призадумался, памятуя о том, каким уважением пользуется кельтская конница в легионах. – А другие из этой касты среди рекрутов есть?

– Как не быть? Думаю, наберется не одна дюжина.

– Ладно. Я поразмыслю над этим. Может быть, нам стоит обзавестись небольшим отрядом конных разведчиков. Когда мы начнем выслеживать дуротригов, они нам пригодятся.

– Са! – отозвался воин и с мрачной улыбкой провел пальцем по горлу.

И тут, завидев еще одного здоровенного бритта, Катон замер на месте. Среди новобранцев – с хмурой улыбкой на покрытой синяками и ссадинами физиономии, со вспухшим сломанным носом – стоял Артакс.

– Тинкоммий, а он что здесь делает?

– Артакс? Пришел учиться римской манере сражаться. Вместе со всеми. Явился сегодня утром. Похоже, ты, вернее, твой урок произвел на него сильное впечатление.

– Забавно.

Катон воззрился на знатного атребата, и тот бестрепетно выдержал его взгляд. Вообще-то молодому центуриону совсем не хотелось, чтобы рядом с ним отирался человек, которого он подверг публичному унижению. Наверняка в груди гордого и надменного бритта кипит обида. Однако с политической точки зрения, скорей всего, будет правильным разрешить родичу Верики занять место в когорте. В конце концов, раз уж он добровольно на это пошел, то, возможно, им движет не одна только злоба. Да и уязвленное самолюбие для амбициозного человека – хороший стимул быть во всем впереди. Не исключено, что в его лице Верика получит замечательного солдата.

Не исключено. Но на всякий случай – по крайней мере, на первых порах – стоит держать ухо востро и остерегаться.

Во второй половине дня Макрон брал обучение на себя, переходя от отработки приемов ведения боя к строевой подготовке. Это было трудненько, ибо если что такое меч и копье атребаты прекрасно знали и сами, то ходить строем в ногу, одновременно поворачиваться, останавливаться по команде и вообще делать что-либо, как один человек, они никогда не умели и не пытались. Однако где-то через неделю даже самые разболтанные из них научились довольно сносно маршировать, почти не путаясь и не сбиваясь.

Каждый день обучения заканчивался быстрым маршем вокруг городских стен, после чего, когда уже начинало смеркаться, люди возвращались на территорию базы и им по подразделениям раздавали паек. Пожалуй, регламентированное завершение дня больше всего удручало местных воинов. Стоило пропеть трубе, как инструкторы загоняли обучающихся в палатки и следили, чтобы все легли спать, а над не потушенными к тому моменту кострами переворачивали котлы. О выпивках, сопровождающихся нестройным пением и непристойной мужской похвальбой, не могло быть и речи, а ведь все это составляло неотъемлемую часть кельтского образа жизни. По мнению Макрона, напряженный режим тренировок требовал полноценного отдыха, и, когда Тинкоммий заговаривал о сетованиях новобранцев, старший центурион категорически отказывался делать поблажки.

– Нет, нет и нет, – твердил Макрон. – Стоит дать на миг слабину – и прощайся навек с дисциплиной. Это трудно, но не труднее, чем многое в солдатской жизни. А раз уж они жалуются на то, что их рано укладывают в постельки, значит не больно-то устают. Завтра по окончании тренировки я прогоню их вокруг Каллевы бегом, а не бабьим прогулочным шагом. Посмотрим, что они тогда запоют.

После пробежек ропот вроде бы унимался, правда в утренние обходы Катон все равно видел перед собой ряды кислых лиц. Чего-то этим двум новоиспеченным когортам недоставало – может быть, чувства локтя. Это соображение мучило молодого центуриона, и как-то, ужиная с Тинкоммием у Макрона, он решился обозначить проблему:

– То, что мы делаем, не совсем правильно.

– Что ты имеешь в виду? – пробурчал Макрон. – Все идет как положено.

– Нам велено обучить две когорты, и – да, мы их обучаем, как можем. Но похоже, этого мало. Тут нужно что-то еще.

– Что же?

– Ты ведь видишь, каковы наши ученики. Они достаточно сообразительны, чтобы не хуже нас освоить наше оружие и боевые приемы. Но у них нет ни малейшего представления о солдатской сплоченности. За нами легионы, штандарты с Орлами, традиции. Ничего этого у них нет.

– И что ты предлагаешь? – усмехнулся Макрон. – Воздеть над ними, как и над нами, Орлов?

– Да. Что-то вроде. Дать им штандарты. Хотя бы по одному на когорту. Может быть, это поможет им ощутить единение и придаст обучению дух состязательности.

– Может быть, – согласился Макрон. – Пусть будут штандарты. Но не с Орлами. Орлы – это наше. Нужно что-то другое.

– Ну хорошо.

Катон кивнул и повернулся к Тинкоммию:

– А что скажешь ты? Есть ли какие-нибудь животные, в которых вы видите что-то священное?

– Таких очень много.

Тинкоммий начал считать, загибая пальцы:

– Сова, волк, лиса, вепрь, щука, горностай…

– Горностай? – рассмеялся Макрон. – Ну что, на хрен, такого священного в горностае?

– Горностай – ловок и скор, он царь ручьев и озер, – произнес речитативом Тинкоммий.

– О, замечательно. Я уже представляю себе: первая когорта боевых Горностаев. То бишь Хорьков. Враг обделается со смеху.

Тинкоммий покраснел.

– Ну ладно, дался вам этот зверек, – поспешил погасить спор Катон, пока Макрон со своей грубоватостью не успел еще пуще рассердить атребата. – По мне, так куда лучше волки и вепри. Они свирепы, опасны. Как тебе это, Тинкоммий?

– Волки и Вепри… по-моему, хорошо.

– А как на твой взгляд, Макрон?

– Просто здорово.

– Вот и прекрасно. Я сегодня же прикажу изготовить штандарты. Ты ведь не против?

– Нет, я не против, – кивнул Макрон.

В коридоре послышались чьи-то шаги, раздался стук в дверь.

– Кто еще там? Заходи!

Появившийся в круге света от масляных светильников писец протянул запечатанный свиток.

– Что это?

– Послание от командующего, командир. Только что прибыл курьер.

– Давай!

Старший центурион потянулся за свитком, сломал печать и вгляделся в текст, а его сотрапезники выжидающе смолкли. Читать Макрон умел, и достаточно хорошо, но все-таки не без усилий. К тому же депеша Плавта была составлена слишком витиевато, как все, что исходит из штабной канцелярии. Макрон покачал головой. Этим долбаным писарям наверху, видно, времени девать просто некуда, и они, изнывая от скуки, с великой охотой тратят его на то, чтобы морочить головы строевым командирам.

– Что ж, – наконец произнес он. – Ежели не брать в голову все, что тут понаписано насчет численности бойцов и размаха будущих операций, похоже, командующий разрешает нам вооружить… э-э… наших Волков и Вепрей.

Глава 9

Тем временем находившийся где-то в тридцати милях к западу от Каллевы Веспасиан хмуро смотрел на клубящийся над холмом дым. Укрепление, едва ли насчитывавшее две сотни шагов в поперечнике, было, пожалуй, самым крохотным из всех вражеских укреплений, сокрушенных Вторым легионом. Однако обустроившие это прибежище дуротриги хорошо выбрали место: крутую возвышенность над излучиной быстротекущей реки. Открытые и почти отвесные склоны холма на чуть более пологих участках были дополнительно усилены земляными валами, частоколами и множеством разнообразных ловушек, явно скопированных, хотя и весьма упрощенно, с веками проверенных римских образцов. Причем, при всей примитивности этих оборонительных ухищрений, многие неосмотрительные легионеры, пошедшие в полдень на штурм, нешуточно пострадали.

Мимо легата к походному лагерю, где размещался пункт первой помощи, двигался поток раненых. Кто-то наступил на «чеснок», чьи стальные шипы легко протыкали даже плотную подошву солдатского сапога, кого-то в тесноте штурма свои же притиснули к кольям засеки, и, разумеется, очень многие были побиты метательными снарядами. Дуротриги осыпали штурмующих всем подряд: от стрел, камней и дротиков до костей, всяческой дряни и нечистот. Ну и наконец, не обошлось без ранений, когда началась рукопашная схватка. Раны были обычные – рубленые и колотые от мечей и копий, также редкостью не являлись и нанесенные палицами ушибы.

Прошло всего два дня с тех пор, как Второй легион разбил лагерь неподалеку от обегавшего укрепление рва, однако уже даже на глазок раненых набиралось не менее восьми десятков. Количество, равное одной полноценной центурии. Веспасиан знал, что в походном шатре на столе его ожидает более точный отчет о потерях, и потому не спешил отводить взгляд от пылающей крепости на холме. Победа победой, но ежели дуротриги продолжат в таком же темпе обескровливать легион, тот весьма скоро ослабнет настолько, что не сможет вести кампанию независимо от основных римских сил, а подобный оборот дела мигом покончит со всеми честолюбивыми планами Веспасиана. Ведь он очень рассчитывал, что оперативная самостоятельность позволит ему сделать себе имя еще до того, как подойдет к концу срок его пребывания в армии. Легатам, которые по возвращении в Рим хотят преуспеть как политики, просто необходим ничем не запятнанный послужной список. К тому же семья Веспасиана не принадлежала к старинной римской аристократии, в сенаторское сословие вошла лишь недавно, и на родственные связи, так безотказно способствовавшие карьерному росту отпрысков знатных фамилий, уповать он не мог. Да и не собирался, однако порой его просто бесило, что высокие должности занимают посредственности, а подчас уж и вовсе бездарности, что не только несправедливо, но и вредно и даже опасно для государства. Нет, ради блага Рима и предначертанного ему богами величия эту систему давно пора бы переменить.

Взятая крепость была седьмой на счету у его легиона. Операция заняла пару дней, однако прошла она далеко не блестяще, и Веспасиан это хорошо сознавал. Начать с того, что в первую ночь, когда легион осадил расположенную на холме цитадель, горстке врагов удалось выбраться из нее, проскользнуть сквозь все заградительные посты и скрыться. В силу этого весьма прискорбного обстоятельства оптион, отвечавший за ночную стражу, был снова разжалован в рядовые, а легат на будущее твердо решил накрепко перекрывать бриттам любые возможные пути к бегству.

Кроме того, римляне не сумели сразу ошеломить и деморализовать дуротригов сокрушительным артиллерийским обстрелом: сказалась нехватка боеприпасов для метательных механизмов. Хотя машины хорошо поработали, громя фортификации возле главных ворот, и даже нанесли засевшим в крепости урон в живой силе, баллисты и катапульты все-таки не смогли основательно разметать частокол. И первая брошенная в проломы когорта натолкнулась на более жесткий, чем ожидалось, отпор. «Нет, в другой раз, – подумал Веспасиан, – лучше уж выждать, пока машины не разобьют все, что можно разбить, и полностью не подавят волю противника к сопротивлению».

Во всех этих промахах легат винил лишь себя, ибо кривить душой не любил и всегда внутренне подвергал свои действия самой строгой оценке. Он понимал, что к досадным ошибкам привела излишняя торопливость, продиктованная его честолюбивым стремлением одержать как можно больше побед. А легионерам пришлось оплачивать его амбиции собственной кровью. Однако заниматься длительным самобичеванием сейчас было недосуг, и легат обратил свои думы к еще одной незадаче. Дуротриги не только тщательно подготовились к обороне, но и в последнем бою дрались яростно, с неослабевающим мужеством. Их отчаянное сопротивление настолько озлобило атакующих, что ворвавшиеся наконец в крепость римляне не пощадили никого. И мужчины, и дети, и женщины – все были уничтожены подчистую.

А это ведь тоже непозволительная расточительность. Следует проследить, чтобы в новых сражениях бриттов без надобности не убивали, а захватывали живьем. Нынче в Риме у толстосумов пошла мода на варварский стиль, и за здорового кельта там можно получить хорошие деньги. Если вести войну с умом, доля добычи Веспасиана составит целое состояние. Да и солдаты не будут внакладе, если поймут, что кровопролитие – это всего лишь минутное удовольствие, а вот выручка от продажи рабов способна им обеспечить спокойную и безбедную старость.

Надо велеть центурионам сдерживать своих подчиненных. Нет смысла впустую губить людей: ни римлян, ни тех же бриттов.

От избиения спаслись только овцы, да свиньи, да сколько-то тощих коров, но и то ненадолго: животных отогнали вниз в лагерь, и победители уже радовались возможности полакомиться свежим жареным мясом. Столь замечательная прибавка к солдатскому – весьма, кстати, ныне скудному – рациону, разумеется, не могла не бодрить, помогая забыть о перенесенных невзгодах, однако рассчитывать на такой жирный кус после взятия каждой вражеской крепости не приходилось, и легион все равно зависел от поставок из Каллевы.

А как раз в этом-то и коренилась основная проблема. Пока лихие и юркие сподвижники Каратака будут рыскать у легиона в тылу, перехватывая снабженческие обозы, людям Веспасиана во многом придется пробавляться лишь тем, что захвачено на местах. Но если провиант, пусть и в малом количестве, можно надеяться отбивать у врага, то изношенное или поврежденное в бою снаряжение просто так не заменишь. Его доставляют с материка и распределяют по базам. Вот и выходит, что успешное завершение боевого похода сейчас впрямую зависит лишь от того, сумеет ли царь Верика и дальше удерживать атребатов в руках, заставляя их соблюдать все условия заключенного с Римом союза, и, главное, сможет ли он обеспечить безопасное продвижение верениц римских тяжелых подвод хотя бы по подвластным ему территориям. Формирование в Каллеве двух когорт из местных жителей могло решить многое в этом вопросе и тем самым снять с плеч Веспасиана нешуточный груз. Дело нелегкое, но легат был уверен, что центуриону Макрону – да и молодому центуриону Катону – оно по плечу.

Веспасиан улыбнулся, вспомнив, как он пришел в госпиталь сообщить юноше о его повышении. Катон тогда не мог встать в постели и едва не заплакал от нахлынувших чувств, но у него хватило сил сморгнуть слезы. Да, этот паренек внутренне стоек, что успел доказать и не раз, и не два, а задача, которую на него возложили, если он хорошо с нею справится, как нельзя лучше подготовит юнца к перипетиям его будущей службы. Ведь Катону еще нет и двадцати, а по возвращении во Второй легион ему, что непросто и для человека постарше, предстоит впервые принять под начало восемь десятков опытных и закаленных солдат.

Веспасиан отчетливо помнил свой первый опыт командования, когда четырнадцать лет назад ему, только что прибывшему на передовую трибуну, прямо с места в карьер вдруг доверили возглавить патрульный отряд. Подразделение было маленьким, однако составлявшие его суровые ветераны ничуть не скрывали презрения к не побывавшему в боях сосунку. Катону полегче, он хотя и молод, но уже попадал в переделки. Вроде бы и прослужил-то всего с гулькин нос, но за это короткое время повидал столько крови, что и не снилось многим из куда более старших служак, не один год тянувших солдатскую лямку. И конечно, парню здорово повезло с наставником, сразу же взявшим его под опеку. Центурион Макрон – солдат до мозга костей, он в той же степени надежен и крепок, в какой Катон смышлен и находчив, оба прекрасно дополняют друг друга.

Легат нимало не сомневался, что они приложат все силы, чтобы поскорей вымуштровать людей Верики, ведь им так не терпится вернуться в родной легион. Что, разумеется, и случится, как только будет налажено бесперебойное снабжение наступающих войск, а эти двое полностью оправятся от ранений. Легионы сильны своими центурионами, ведущими солдат в бой, а Второй легион должен быть самым лучшим, и, значит, он остро нуждается в закаленных, смекалистых командирах.

Струйка пота скользнула по боку легата под липкими складками полотняной туники.

– Ужас до чего жарко! – пробормотал он.

Один из молодых трибунов поднял голову и выжидающе глянул на командира, но Веспасиан отмахнулся от него, как от назойливой мошки:

– Пустяки… Может быть, искупаемся… но попозже.

Оба римлянина – и старший, и младший – с тоской посмотрели на протекавшую под холмом речку. Там, в какой-то четверти мили от них, зелень прибрежной травы была сплошь усеяна белыми телами блаженствующих счастливчиков. Кто-то лениво вставал и заходил в воду, кто-то выходил из нее, но больше всего солдат плескалось на мелководье, радуясь возможности освежиться.

– Убил бы кого-нибудь, лишь бы окунуться разок, командир, – признался трибун, отирая взмокший лоб тыльной стороною ладони.

– Некоторые уже это проделали. Пусть отдохнут. А у нас есть работа, – кивнул Веспасиан на дымящиеся руины. – Надо проследить, чтобы к ночи все было снесено подчистую. Нельзя давать дуротригам ни шанса опять здесь что-нибудь восстановить.

– Да, командир.

Хотя и близился вечер, солнце палило нещадно, и с легионеров, трудившихся на вершине холма, градом тек пот. Немногие строения, не задетые зажигательными снарядами метательных механизмов Второго, уже подожгли и спалили дотла, и теперь солдаты под приглядом центурионов выворачивали столбы частокола и сбрасывали их в ров, чтобы потом закопать. Вскоре от укрепления не останется ничего, кроме нескольких пятнающих ландшафт пепелищ да свежего земляного кольца на месте срытого вала. Не считая, конечно, недолговечного следа в памяти побывавших здесь римлян и местных селян.

Убедившись, что работы по уничтожению уцелевших оборонительных сооружений успешно движутся к завершению, Веспасиан удовлетворенно кивнул и зашагал к своему командному пункту. Лагерь выглядел почти пустым, ибо все люди, не задействованные ни наверху, ни в нарядах, или ушли на реку, или скрывались от солнца в тени стоявших рядами друг против друга кожаных палаток, образовывавших центральную улицу городка. Веспасиан поглядел на свой шатер и вздохнул, понимая, что и при высоко задранных пологах там царит духота. Вот почему он разрешил свободным когортам выкупаться – пусть бойцы освежатся. И уж конечно, смоют с себя пот и грязь. Любой мало-мальски приученный к чистоте римлянин воспринимает запах немытого тела как нестерпимую вонь.

Так что в походных условиях не следует упускать ни одной возможности позволить солдату помыться и постираться, тем паче что и главный врач легиона постоянно о том же твердит. Люди, мол, должны как можно чаще ополаскивать свою кожу. Асклепий, видите ли, считал, что это снижает риск подцепить какую-нибудь заразу. Впрочем, как приверженец медицины Востока, что он еще мог сказать? Сам же Веспасиан не то чтобы отрицал достижения восточных целителей, но, как большинство римлян старого воспитания, полагал, что Восток прививает Риму изнеженность, делая женоподобными его мужчин.

Часовые, заметив начальство, вытянулись. Они стояли в полном вооружении, и легат, мельком взглянув на потные лица парней, походя подивился тому, что солнцепек еще досуха не иссушил их. Солнце под плотным кожаным сводом уже, правда, не жгло, но воздух там раскалился так, что был горячей, чем снаружи.

Веспасиан подозвал к себе управителя:

– Мне нужна вода. Из реки. Распорядись, чтобы ее набрали выше общей купальни. Пусть мне подадут свежую тунику, легкую, шелковую. Стол вынести наружу и укрепить над ним навес. И все это поскорей. Выполняй!

– Слушаюсь, командир!

Управитель отбыл, а личный раб расстегнул ремни и снял с неподвижно стоявшего Веспасиана боевой панцирь. Плотная войсковая туника под ним была мокрой от пота. Она липла к телу, когда легат сам в нетерпении принялся стаскивать ее через голову.

Слышно было, как снаружи хлопочут люди, устанавливая походный стол и навес. Дел было невпроворот, и, когда раб спросил, не ополоснуть ли его, Веспасиан покачал головой:

– Просто дай мне тунику.

– Да, господин.

Шелк приятно скользил по коже – мягкий, гладкий, спрыснутый лимонным маслом, присланным ему из Рима женой. Переодевшись, Веспасиан вышел из шатра и подсел к столу, на котором его уже дожидались свитки и восковые таблички, писец уже приготовился к работе. Тут же стоял незатейливый самнийский кувшин с пустой чашей. Первым делом Веспасиан налил себе воды и выпил ее залпом, наслаждаясь входящим в него ощущением прохлады и свежести. Он снова наполнил чашу, вздохнул и принялся разбирать писанину.

Первыми на очереди были перечни возвратных и невозвратных потерь. Число освобожденных по ранению бойцов Третьей когорты показалось ему чрезмерным, и он решил вызвать к себе ее командира. Хотя, конечно, Гортензия мягкотелым не назовешь. Скорее уж чересчур строгим, короче, по доброте душевной он никому послаблений не даст. Веспасиан в принципе одобрял строгость, но лишь пока та не выходила за пределы разумного, превращаясь в жестокость. Он вздохнул, предвидя нелегкий разговор. Многим легатам, обыкновенно служившим в армии всего по пять лет, и в голову не пришло бы читать нотации бывалому ветерану, но Веспасиан не мог допустить, чтобы излишнее самодурство сказывалось на боеспособности легиона. А если причина столь большого числа выбывших из строя легионеров иная, нужно понять, в чем ее корни. Так или иначе, прежде чем разбираться с проблемой, необходимо выяснить, что в ней к чему.

Веспасиан бросил взгляд на подборку отчетов о наличии провианта и снаряжения, одобрил их быстрыми росчерками стила и толкнул через стол к писцу.

– Оформи. Да, у нас еще не хватает наконечников для метательных копий. Добавь это к нашей следующей заявке.

– Есть, командир.

Потом Веспасиан прочитал последнюю депешу из Каллевы. Центурион Макрон сообщал, что набрал достаточно атребатов для формирования двух полновесных когорт. Обучение началось, и, несмотря на трудности с языком, римские инструкторы добиваются впечатляющих результатов. Легат уже получил копию послания Плавта, разрешающего центуриону Макрону вооружить войско Верики, но до сих пор несколько удивлялся тому, с какой легкостью командующий согласился на это. Конечно, и Плавт тоже остро заинтересован в скорой очистке от дуротригов земель, расположенных к югу от реки Тамесис, однако обычно Рим не использует вспомогательные подразделения из местных жителей на тех территориях, где они были набраны. В прошлом бывали случаи, когда лояльные вроде бы племена вдруг предательски обращали против римлян оружие, полученное от них же. Несмотря на явную расположенность Верики и его показную приверженность ко всему римскому, он все равно только варвар.

Веспасиан быстро набросал Макрону ответ, похвалив его за старание, и потребовал, чтобы центурион немедленно сообщал ему о малейших признаках какого-либо брожения среди его подопечных и остальных горожан.

– Сделай копии для архива и отправь это в Каллеву на рассвете.

– Есть, командир.

Под конец легат взялся за отчеты разведчиков, каковыми являлись бойцы небольшого конного отряда, участвовавшего в походе. Они также выполняли обязанности гонцов и служили кавалерийским резервом. Всадники патрулировали окрестности вокруг крепостей на холмах, и именно командиры разъездов снабжали легата сведениями о местности, основываясь на которых писцы вносили дополнения в штабные карты. Кроме того, разведчики, обнаружив поселение, покупали у его обитателей или же попросту выколачивали из них информацию о любых вражеских перемещениях.

Веспасиан склонился над столом, чтобы тщательно изучить самые свежие донесения, потом вернулся к более ранним докладам, пробудившим в нем первые ростки подозрений. Сомнений практически не оставалось: противник накапливал силы на севере, избрав оплотом южный берег Тамесиса. Хуже того, некоторые местные жители утверждали, будто бы там не раз видели самого Каратака. Однако в последней депеше генерал Плавт со всей твердостью сообщал, что основные полчища варваров, возглавляемые их вдохновителем и полководцем, откатываются все дальше и дальше под натиском трех легионов. Веспасиан, поглаживая подбородок, задумался. Что же затеял коварный хитрец Каратак на сей раз?

Глава 10

В складском помещении стоял дикий галдеж – атребаты знакомились со своим новым снаряжением. Все утро Макрон и Катон провели за конторским столом, тщательно сверяя списки личного состава с описями подлежащего выдаче бойцам сформированных когорт имущества и оружия. Так долго мучивший их заведующий войсковым хранилищем Сильва получил эту должность за прирожденную въедливость и поразительную скрупулезность. На всякую мелочь этот рьяный поборник порядка обязательно заводил документик. Повернись его жизнь по-другому, он, наверное, стал бы законником-буквоедом.

Каждому атребату из огромных складских запасов выдали меч, ножны, пояс, сапоги, тунику, шлем и щит. Лишних кольчуг и нагрудников в наличии не оказалось, а щиты атребатам достались овальные, предназначенные для вспомогательных войск. Прямоугольные щиты состояли на вооружении легионеров. Еще бритты должны были получить метательные копья, но какой-то растяпа выслал их из Рутупия в разобранном виде. Уложенные по отдельности древки и наконечники благополучно нашлись, а соединительные штыри для них где-то затерялись.

– Ну погодите, я отыщу того остолопа, что нам устроил все это! – рычал Макрон. – Клянусь, я ему этими железяками прибью яйца к полу.

Катон сочувственно ежился. Сильва пожимал плечами с уверенностью не причастного ни к каким махинациям человека.

– Вина тут не моя. Это на главной базе писцы что-то напутали. Думаю, штыри все-таки здесь, просто на ящик наклеена не та бирка. Бывает… Я пошлю кого-нибудь из своих парней поискать их.

– Ладно, – удовлетворенно кивнул Макрон. – Но раз у нас нет уверенности, сократим время на возню с копьями и будем больше налегать на мечи. А штандарты готовы?

Катон кивнул.

– Из чего ты их сделал?

– Тинкоммий помог, снял два резных навершия с царских крыш.

– С царских крыш?

– Он сказал, Верика не рассердится.

– Тогда ладно.

– Короче говоря, у нас есть две головы: волка и вепря. Ну… на деле-то они обе свиные. Но я велел вставить одной из них в пасть колышки от палаток на манер волчьих клыков и попросил все позолотить. Вышло прекрасно. Потом я взял два запасных древка из нашей знаменной кладовой, водрузил на них эти головы, а на кожаных вымпелах приказал написать номера атребатских когорт.

Макрон холодно посмотрел на юнца:

– Ты взял два знаменных древка?

– Я торопился.

– Но их касался сам император! – Макрон был шокирован. – Вот дерьмо! Да если только об этом прознают…

– Я, например, трепаться не собираюсь, а если и ты промолчишь, то вообще никто ничего не заметит.

Старший центурион страшно вытаращил глаза.

– Клянусь, Катон, если бы не твоя проклятая рана, я бы тебя сейчас так пнул под зад, что… Ладно, – продолжил он, явно смирившись с тем, чего не изменишь. – Пойдем хоть взглянем, что у тебя получилось.

Катон убрал бумаги в сундук и последовал за сердитым Макроном. Они вышли на плац. Там царила суета: инструкторы хлопотали вокруг своих подопечных, закрепляя ремни, показывая, на каком боку носить меч, и отмахиваясь от попыток пожаловаться на слишком тесные или, наоборот, чересчур просторные сапоги.

Макрон выдержал паузу, дал людям закончить приготовления и, набрав в легкие воздуху, гаркнул:

– СТАНОВИСЬ!

Строиться атребаты уже научились, так что в разноцветной разметке нужды больше не было. Бойцы поспешно распределились по отделениям, привычно подравнивая ряды и устанавливая правильную дистанцию. Каждая центурия состояла из десяти отделений, а центуриями командовали подобранные Макроном легионеры. Шесть центурий составляли когорту.

– Это еще что за клоуны? – указал Макрон на фланговые группы обособленно строившихся бойцов.

– Конные разведчики, командир.

– Конные, говоришь? А тебе не кажется… э-э, что им чего-то недостает?

Ответ дал подошедший к центурионам Тинкоммий:

– Верика обещал выделить лошадей. Их завтра пригонят.

– Это другой разговор.

– А еще я рассказал ему о штандартах. Подумал, что, может быть, людям будет приятно получить их из рук самого царя. Это поднимет дух нового войска. Царь согласился принять участие в церемонии и вот-вот появится.

– Это чрезвычайно любезно с его стороны, – не без иронии произнес Макрон. – Есть на примете кандидатуры на должности знаменосцев?

– Одно имя приходит на ум, – ответил Катон. – Бедриак.

– Бедриак? – недоверчиво рассмеялся Тинкоммий.

– А почему бы и нет? Ты сам говорил: он силен и упорен.

– Да, но…

– Такому штандарт носить в самый раз.

Тинкоммий подумал и кивнул в знак согласия.

– Что ж, – продолжил Макрон. – Значит, один кандидат у нас есть. Он в твоей когорте, Катон. Кто еще?

– Может, тебе подошел бы Тинкоммий?

– Я? – Принц, судя по всему, не обрадовался. – Почему я, командир? Мне кажется, я полезней как переводчик.

– Повтори-ка еще разок, что тебе кажется? – пробурчал Макрон.

– Я польщен, командир, – наконец выдавил из себя Тинкоммий.

– Ну, значит, договорились. По старшинству я имею право на выбор, и потому когорта моя будет Первой, а над ней пусть красуется Вепрь.

Катон тронул боевого товарища за руку:

– А вот и царь, командир.

Верика шел от главных лагерных ворот, его сопровождала разодетая в лучшие облачения племенная знать. Кельты любили пышность в одежде. Сияли яркие краски, сверкало золото, искрились драгоценные камни. Макрон первым делом прикинул, сколько это все может стоить.

– Слушай, Катон, – промолвил он тихо, – как думаешь, знатные дуротриги тоже увешаны этакими вот цацками?

Катон снисходительно улыбнулся и ткнул локтем Тинкоммия.

– Он всего лишь шутит. Принеси-ка штандарты. Они на моей квартире, за дверью…

Пока Верика неспешно двигался мимо своих застывших, как изваяния, подданных, явно дивясь произошедшими в них переменами, Тинкоммий слетал в штабной корпус, но вернулся уже не так прытко, с увесистой ношей на каждом плече. Верика закончил обход и подошел к Макрону с Катоном.

– Мои поздравления, центурион Макрон! Люди выглядят грозно. – Царь понизил голос: – Но хотелось бы знать, смогут ли они драться так же отменно, как выглядят? Что ты скажешь о них как профессионал?

– Они не хуже любых парней, которых мне довелось обучать. Правда, я никогда не делал этого в такой спешке, а ведь большинство из них даже издалека не видело настоящего боя, – осторожно пожал плечами Макрон. – Поэтому, царь, честно говоря, что тебе отвечать, я не знаю. Как говорится, поживем-увидим.

– Будем надеяться, что ждать придется недолго, – улыбнулся Верика. – Что ж, давай начнем церемонию.

Он повернулся лицом к двум новоиспеченным когортам и, сделав глубокий вдох, вдохновенно заговорил. Катон удивился богатому тембру царского голоса, и, хотя он понимал все сказанное через слово, речь Верики показалась ему замечательной даже на слух. Должно быть, в расцвете сил этот местный властитель выглядел куда более впечатляюще, чем очень многие из влиятельных соседей-островитян, однако в его манере говорить было что-то знакомое, поначалу неуловимое для Катона. И лишь чуть позже до него дошло: царь, излагающий свои мысли на родном языке, при этом широко и, видимо, без каких-либо затруднений использовал выверенные приемы греческого ораторского искусства. Что заставило молодого центуриона взглянуть по-новому на варварского вождя. Этот человек был не только незауряден как личность, но и хорошо образован для того, чтобы пытаться взлелеять ростки европейской цивилизации на родных берегах.

Верика закончил монолог на высокой, прочувствованной ноте. Тут Катон краем глаза заметил, что стоящий с ним рядом Тинкоммий безучастно уставился в землю, никак не реагируя на тирады царя. От Макрона это тоже не укрылось, он поймал взгляд напарника и поднял бровь. Впрочем, юный центурион приписал эту странность в поведении молодого туземца волнению: сам-то он тоже хуже нет, как терялся, особенно перед первым сражением. Но настоящий воин познается в бою, а сомнений в том, что Тинкоммий в этом смысле не подкачает, у него не было никаких.

Как только Верика замолчал, воины дружно издали боевой клич, выхватив и воздев к небу мечи. У Катона зарябило в глазах от ярких высверков лезвий.

– А теперь хотелось бы видеть штандарты, – промолвил Верика.

– Подать штандарты! – гаркнул Макрон и мгновенно сообразил, как глупо будет выглядеть царь, получив от Тинкоммия оба штандарта и тут же вернув ему один из них.

Тинкоммий, словно бы прочитав его мысли, направился со своей ношей не к царю, а к Макрону и, освободившись от груза, отступил в сторону, после чего старший центурион, облегченно вздохнув, с надлежащей почтительностью передал Верике увенчанное головой вепря древко. Царь атребатов с некоторой натугой потряс им над головой, подвигнув своих подданных к еще более громким приветственным крикам. Когда ликование стихло, Тинкоммий вышел вперед и склонил голову перед своим родственником и монархом. Воцарилось выжидающее молчание. Потом царь торжественно вручил штандарт своему племяннику и, взяв Тинкоммия за плечи, любовно расцеловал его в обе щеки. Крепко зажав в обеих руках длинный шест, Тинкоммий повернулся и строевым шагом направился к своему месту впереди замерших в восхищении Вепрей.

Затем Макрон передал царю штандарт с головой волка, а Катон выкрикнул:

– Бедриак!

После мгновенного замешательства воин, стоявший позади Бедриака, легонько ткнул того в спину, и удивленный охотник, очень стараясь шагать как учили, двинулся к Верике. Получая из царских рук штандарт, он невольно обнажил неровные зубы в широкой ухмылке, а когда снова обернулся к товарищам, то импульсивно вскинул древко над головой и легко помахал им. Строй атребатов восторженно взревел, и Бедриак, чуть ли не пританцовывая, вернулся к своей когорте.

– Ты уверен, что не ошибся в выборе? – проворчал Макрон.

– Я уже говорил, что по крайней мере, получив эту штуковину, паренек будет меньше путаться под ногами. Кроме того, очень похоже, что отобрать ее у него можно теперь только с жизнью.

– Ты прав.

И тут Катон вдруг заметил заляпанного грязью атребата, проталкивавшегося сквозь свиту к царю. Добравшись до Верики, он подался вперед и, поскольку ликование еще не стихло, приник губами к царскому уху. Верика слушал внимательно, а когда доклад закончился, жестом отослал прочь лазутчика и повернулся к обоим центурионам. Его глаза блестели от возбуждения.

– Похоже, мы сможем оценить отвагу моих воинов скорей, чем нам думалось.

Макрон догадался о характере сообщения и тоже не смог скрыть волнения:

– Дуротриги?!

– Разведчик их обнаружил на юге, – кивнул Верика, – в дневном переходе от нас. Они, судя по всему, собираются напасть на следующий ваш обоз.

– Ну уж это как пить дать.

Перспектива скорого столкновения вмиг отменила всю церемонность.

– Сколько их там?

– Мой человек говорит, не более пяти сотен. Главным образом это пехота, но есть и всадники, и сколько-то колесниц.

– Прекрасно! – Макрон хлопнул в ладоши. – Просто великолепно!

Глава 11

– В жизни не видел более подходящего места для обустройства засады, – заявил подбоченившийся Макрон, обводя взглядом ландшафт вокруг брода. – И светлого времени еще достаточно, чтобы все подготовить.

– Я знал, что тебе тут понравится, командир, – улыбнулся Катон.

Оба римлянина и Тинкоммий стояли на вершине маленького заросшего лесом холма, чей склон ниже их полого спускался к дороге, по которой, как ожидалось, должны были подойти дуротриги. Почва понижалась и за дорогой, а возле воды земля превращалась в сплошное болото. Справа, примерно в полумиле от наблюдателей, река вплотную подходила к проселку, а потом мягко отворачивала от него, образуя там своеобразное «бутылочное горлышко», левее холма находился непосредственно брод, а на другом берегу дорога поднималась к невысокому кряжу. Последняя центурия когорты Катона как раз пересекала его и вскоре скрылась из вида. Катон отдал своим людям приказ перейти реку несколько ниже, чтобы не наследить возле брода. Когорта Макрона укрывалась сзади, в лесу, конники ее прятались за холмом, готовясь захлопнуть ловушку. Сидя на самых быстроногих конях, приведенных из царских конюшен, они нимало не сомневались, что смогут с легкостью нагнать уцелевших врагов, ежели таковые найдутся.

– Да, – усмехнулся Макрон, – деваться выродкам отсюда некуда, разве что вплавь. – Он повернулся к Катону и с ехидцей добавил: – Но уж если они поплывут, ты, так и быть, себя не срами и в воду за ними не суйся.

– У меня просто не было времени научиться плавать как следует, – покраснел Катон. – Просто не было. И ты это знаешь.

– Думаю, ты не больно стараешься отыскать это время. Да и зачем тебе оно нужно? Котов, вон, швыряют на глубину, и те ничего, выплывают. Им даже нравится. Может, мне так поступить и с тобой?

– Я сам обучусь. Когда-нибудь обучусь, Макрон, даю тебе слово.

– Ты не умеешь плавать? – удивился Тинкоммий. – Я думал, все в вашей армии обязаны это уметь.

– Все и умеют, – криво улыбнулся Катон. – А перед тобой – исключение. Кстати, редчайшее. Можешь полюбоваться. Будет потом что рассказывать детям.

– Тихо!

Макрон настороженно склонил голову набок. Конный разведчик, выскочивший из-за холма, галопом несся по дороге, припадая всей грудью к вихрящейся гриве скакуна. Когда он приблизился, наблюдатели быстро сбежали к нему вниз по склону, а кельт, в свою очередь, осадил коня и торопливо, не успев отдышаться, заговорил на своем языке. Когда разведчик умолк, Тинкоммий задал ему короткий вопрос, а потом жестом направил его к лесной чаще. Кельт спешился, повел коня в поводу вверх по склону и скрылся из виду.

– Ну и?.. – спросил Макрон.

– Они в двух милях отсюда, движутся одной колонной, пара всадников скачет в двух сотнях шагов впереди основных сил. Их и впрямь около пяти сотен.

– Катон, тебе надо убрать этих всадников, прежде чем они поднимут тревогу.

– Это будет непросто.

– Давайте я займусь ими.

Тинкоммий погладил рукоятку кинжала.

– Ты? – спросил Катон. – Почему?

– За все страдания моего племени я хочу нанести первый удар.

– Нет, – покачал головой Макрон. – У тебя мало опыта. Ты их можешь спугнуть. Кроме того, ты мне нужен как переводчик.

Тинкоммий опустил глаза и пожал плечами:

– Как скажешь, командир.

– А сейчас, Катон, – похлопал Макрон юношу по плечу, – отправляйся к своим атребатам. Ты знаешь, что делать. Просто старайся прижать этих молодчиков к речке, а я сделаю это со своей стороны. Пока.

Катон улыбнулся, повернулся и побежал к броду, в то время как его товарищи стали поспешно взбираться на холм. Бок юноши ныл, боль в нем с тренировками обострилась, а недавний выматывающий марш-бросок наперерез собравшимся на разбой дуротригам лишь усилил ее.

Катон с плеском прошлепал по мелководью, перешел реку и выбрался на другой берег, а затем взбежал, оставляя за собой мокрый след, по дороге к низкой холмистой гряде, что тянулась вдоль берега в обе стороны, повторяя изгибы привольно струящегося потока. За грядой на покатом спуске, покрытом густой высокой травой, согласно приказу уже построились атребаты.

– Ложись! – крикнул Катон по-кельтски, и атребаты послушно исчезли в траве.

– Бедриак! Ко мне!

Из травы высунулась оскаленная волчья морда, а следом появилась и ухмыляющаяся физиономия Бедриака. Охотник рысцой припустил к командиру, и тот велел ему следовать за собой, а сам, пригибаясь, вернулся к вершине кряжа. Наверху молодой римлянин залег близ дороги, кельт распластался возле, бережно уложив рядом штандарт. Катон расстегнул пряжку под подбородком и поставил на землю свой увенчанный гребнем шлем, а потом, опершись на локти, взял под пристальное наблюдение самый дальний участок дороги по ту сторону брода. Скользнули его глаза и по лесной чаще, в глубине которой таилась когорта Макрона, но Вепри ничем себя не выдавали. Ничто там не двигалось и не должно было насторожить приближавшихся дуротригов.

Солнце понемногу снижалось и уже даже придало траве, которую шевелил ветерок, легкий оранжевый отблеск, но времени до заката хватало. У засадных когорт оставались все шансы разгромить неприятеля еще до того, как землю накроет спасительный для него мрак.

Прошло никак не меньше часа, однако в обозримых окрестностях так и не появилось ничего подозрительного, напоминающего разведывательный войсковой авангард. Все это время Бедриак лежал словно каменный: двигались только его беспрерывно обегающие округу зрачки, и Катон невольно проникся уважением к выдержке этого малого, которого он привык считать деревенщиной и недотепой. Потом юноша ощутил легкое прикосновение к своей руке и посмотрел на охотника. Тот еле заметным кивком указал на дорогу, но Катону пришлось основательно пошарить глазами по местности, прежде чем он сумел углядеть вдали две фигурки. Двое верховых бок о бок медленно выезжали из-за холма. Опасливо озираясь по сторонам, они направлялись к броду.

– Бедриак, – тихонько произнес Катон.

– Са?

Катон указал на разведчиков и провел пальцем по горлу, а потом тем же пальцем ткнул себе за спину, туда, где дорога, перевалив через гребень, шла круто на спуск. Бедриак ухмыльнулся, обнажив редкие зубы, кивнул и бесшумно переместился пониже, скользнув за большой пук высокой колючей травы, росшей у самой дорожной обочины. Там он снова замер.

Осторожно раздвинув мешающие обзору былинки, Катон повел наблюдение за разведчиками, которые уже находились не более чем в ста шагах от него. Подъехав к реке, они остановились и перебросились несколькими словами, жестами указывая туда, откуда должны были появиться их сотоварищи, а потом соскользнули с коней и повели их в поводу к мелкой, устеленной галькой заводи. Кони опустили морды в лениво поблескивающую воду, а один из разведчиков побрел вниз по течению. Сделав несколько шагов, он развязал поясной шнур и выпустил из-под живота длинную золотистую струю мочи: его удовлетворенное хмыканье было слышно и наверху. Опроставшись, дуротриг постоял, глядя на воду, подтянул штаны и снова завязал поясной шнур. Вернувшись обратно на берег, он уселся рядом с напарником и застыл, устремив взгляд за реку. Катон напрягся, боясь выдать себя. Солнце уже снизилось, оно било разведчикам в спины, хорошо освещая гряду, на которой он лежал, и любое его движение не укрылось бы от настороженных вражеских глаз. Однако время шло, а разведчики продолжали сидеть, не проявляя ни малейшего беспокойства.

Потом вдалеке что-то блеснуло, и Катон переместил взгляд туда. На дорогу выкатывали колесницы: бронзовые шлемы стоявших в них воинов ярко сверкали в предзакатных лучах. Колесниц всего было четырнадцать, следом за ними показалась голова пехотной колонны. Солнце, висящее над дуротригами, светило юноше прямо в лицо, и ему приходилось щуриться, чтобы разглядеть приближающихся врагов. К его облегчению, оказалось, что вооружены они кое-как, в основном разномастными копьями да мечами, и даже шлемы имелись лишь у немногих. Щиты бредущих по дороге людей были закинуты за спины вместе с внушительными мешками, в которых, видимо, находилась еда. В хвосте колонны обособленно шла небольшая группа тяжеловооруженных бойцов, десятка два всадников замыкали движение. Со всем этим воинством атребаты вполне могли справиться, но, разумеется, лишь держа строй и действуя так, как их учили.

Как только разведчики увидали своих, они быстро встали, вскарабкались на коней и неспешно пересекли реку. Катон пригнул голову, повернулся к Бедриаку и тихонько свистнул. Охотник глянул в его сторону и кивнул. Катон натянул шлем, торопливо застегнул ремешки и вжался в траву. Он уже слышал голоса дуротригов, бодро, ни о чем не подозревая, переговаривавшихся на своем языке: мелодичная кельтская речь сплеталась со стуком копыт и фырканьем одного из коней. При их приближении Катон почувствовал, как сильно бьется в груди его сердце, и заодно подивился тому, что боль в боку совершенно пропала. Он вытащил меч из ножен и крепче сжал рукоятку щита. Голоса разведчиков стали отчетливей, и ему показалось, что дуротриги уже совсем близко, всего в какой-нибудь паре локтей, но ход времени неимоверно замедлился: затянувшейся паузы хватило даже на то, чтобы проследить за полетом мирно жужжащей, оранжевой от вечернего солнца пчелы.

Потом оба дуротрига поднялись на вершину холма, на траву легли их длинные тени, и Катон замер в ожидании неизбежного. Сейчас эти люди увидят его. А не его, так Бедриака, или что-нибудь выдаст затаившихся ниже по склону бойцов. Их ведь там сотни. Правда, в следующее мгновение Катон сообразил, что его когорта таится в тени, отбрасываемой холмом, а только что поднимавшимся по ярко освещенному склону разведчикам нужно какое-то время, чтобы их глаза приспособились к полумраку. Он слышал, как они поравнялись с ним, проследовали, спускаясь вниз, дальше. Должно быть, они уже там, где прячется Бедриак… Ну и чего же, спрашивается, он ждет? Где его долбаная охотничья сноровка? И почему…

Тут сзади донесся сдавленный стон, короткое ржание и хриплый вздох собиравшегося закричать человека, затем раздался глухой стук, будто что-то свалилось в траву. К тому времени, когда Катон, торопливо попятившись, поднялся на колени, все было кончено. В дюжине локтей от него Бедриак стаскивал одного из разведчиков с лошади. Уже мертвого, из-под его подбородка торчала рукоятка ножа. Второй разведчик все еще дергался, орошая траву кровью, хлеставшей из рассеченного горла, но и он вскоре затих. Бедриак выдернул клинок из черепа дуротрига, вытер его о длинные волосы мертвеца и посмотрел на центуриона. Катон одобрительно кивнул и указал на лошадей, слегка напуганных происходящим. Бедриак медленно, чтобы не всполошить пританцовывавших на месте животных, подошел к ним, что-то нашептывая, пробежался пальцами по вздымающимся бокам и крепко схватил поводья.

– В тыл! – прошептал Катон по-кельтски.

Охотник кивнул, цокнул языком и свел лошадей ниже. В тихой лощине за спинами притаившихся соплеменников он отпустил их и оставил пастись. Похоже, магическое воздействие этого человека не рассеивалось и в его отсутствие: Бедриак вернулся к Катону и к оставленному штандарту, а лошади спокойно продолжали щипать придорожную сочную травку.

Теперь Катон уже явственно слышал, как за грядой громыхают колеса, а когда плеск воды возвестил о том, что враги переправляются через реку, он повернулся к своим атребатам и, приложив ладони ко рту, отдал негромкий приказ:

– Когорта! Встать!

Из высокой травы, прикрываясь овальными сомкнутыми щитами, молча поднялось без малого пять сотен воинов. Плеск воды со стороны реки доносился все громче, а вот колеса уже не стучали, чего, впрочем, Катон и ожидал. Скорее всего, колесницы остановились сразу за бродом, где было идеальное место для походного лагеря: рядом вода и гряда укрывает от постороннего взгляда.

– Обнажить мечи! Приготовиться к наступлению!

Катон обернулся к Бедриаку:

– Оставайся со всеми.

Охотник кивнул, и Катон пополз вверх к дороге, вытягивая шею, чтобы как следует рассмотреть, что делается у реки. Половина вражьей колонны все еще переправлялась, но колесничие уже распрягали лошадей, а остальные пересекшие поток воины толпились возле здоровенного малого с выбеленными косичками. Тот, видно, отдавал им распоряжения по обустройству стоянки. Озирая окрестности, вождь поднял глаза и вдруг замер – лучи заходящего солнца ярко высветили над грядой алый султан римского командирского шлема.

– Дерьмо!

Катон раздраженно хлопнул себя мечом по бедру. Таиться больше не было смысла: он поднялся во весь рост, а дуротриги тревожно загомонили. Те из них, что были в воде, спотыкались и столбенели, завидев на вершине холма залитую солнцем фигуру в сверкающих серебристых доспехах.

– Когорта! – проревел Катон. – Шагом марш!

Шесть атребатских центурий двинулись строевым шагом вверх по склону, притаптывая сапогами траву. Добравшись до гребня, они выступили из тени, образовав длинную линию, схожую с алой нитью, продетой в ушко золоченой иголки, роль каковой играл воздетый штандарт. Тем временем внизу, возле брода, быстро оправившийся от шока вожак дуротригов что-то громко кричал своим людям. Колесничие, только-только распрягшие лошадей, спешно опять приводили их в боевую готовность, замешкавшаяся на переправе пехота возобновила движение, воины, толпившиеся на том берегу, с беспокойством смотрели на холм.

Глянув за реку, Катон приметил движение у кромки леса: когорта Макрона скатилась по склону и начала развертываться поперек дороги, отрезая врагам путь к отступлению. Те, поглощенные наблюдением за шеренгами, наступавшими с фронта, поначалу этого не заметили, но потом раздались изумленные вопли, и все больше голов стало оборачиваться назад. Еще немного – и варвары поняли, что вся их толпа вместе с лошадьми и с громоздкими, теперь уже бесполезными колесницами зажата в клещи, и над скоплением обреченных людей пронесся стон ужаса и отчаяния.

Катон, приостановившись, подстроился к первой шеренге своей когорты, заняв место чуть впереди Бедриака. Теперь дуротриги находились не более чем в двадцати шагах от него – масса темных фигур, вырисовывавшихся на фоне поблескивавшей воды. Выставив щит перед собой, Катон поднял меч:

– Волки! В атаку!

Атребаты взревели, бегом устремились вперед и с громовым ударом сшиблись с плотной толпой сгрудившихся у реки дуротригов. Воздух тут же наполнился яростными криками, воплями боли и лязгом сталкивающихся клинков. Центурион вбил свой щит в стену человеческой плоти и ткнул мечом в щель между его темным краем и щитом соседа по строю. Клинок, наткнувшись на что-то твердое, стал пружинить, и Катон отдернул его обратно. Делая выпад, он слышал, как кто-то охнул, что подтвердила струя чужой крови, обагрившая ему руку и рукоять меча. Сосед справа с боевым кличем ударил врага ребром щита в лицо и тут же вонзил ошеломленному противнику меч в горло. Катон ощутил прилив гордости: упорные тренировки не прошли даром, его кельты сражались как римляне.

Катон снова нанес удар, почувствовал, что клинок отбивают, и надавил на него всем весом, сознавая, что атребаты теснят неприятеля по всему фронту. Важней всего сейчас было не потерять инерцию наступления. Не останавливаться! Атаковать – и враг будет разгромлен!

– Волки, вперед! – крикнул Катон, и его голос едва не сорвался от напряжения. – Вперед! Напирай! Напирай!

Бойцы с обеих стороны подхватывали этот клич, в котором тонули панические вопли дуротригов. Катон едва не запнулся за упавшее к его ногам тело, но вовремя спохватился и переступил через поверженного врага, изготовившись произвести новый выпад.

– Римлянин! – крикнул за спиной Бедриак, и Катон почувствовал, что его хватают за икру.

Он едва успел бросить взгляд вниз, увидел оскаленные зубы приподнимающегося с земли и замахивающегося кинжалом врага. Но тут дуротриг дернулся, громко рыгнул и рухнул снова – наконечник штандарта пробил ему грудь чуть пониже ключицы.

Благодарить охотника было некогда, и Катон устремился дальше. Дуротриги, ошеломленные мощным натиском атребатов, постепенно сползали к воде. Поверх их голов юноша видел, как слаженно действует на другом берегу когорта Макрона. По флангам сомкнутого несокрушимого строя метались всадники, не давая уйти никому.

Неожиданно из толпы дуротригов вперед выдвинулся немолодой, но могучего сложения воин в кольчуге, наброшенной поверх легкой туники. Оказавшись прямо перед Катоном, он занес над головой длинный меч, и взметнувшийся ввысь клинок ярко сверкнул на солнце. Удар после такого замаха мог сокрушить все и вся, однако Катон сделал стремительный выпад, ткнув коротким мечом бритта в грудь. Кольчуга выдержала, но гигант коротко охнул, ибо тычок выбил из его легких весь воздух. Рука бритта дрогнула, и все же это не помешало ему обрушить свой меч, однако подавшийся вперед римлянин ускользнул от удара, и грозная сталь лишь свистнула у него за плечом, зато тяжелый конец рукояти вражеского оружия пришелся прямо по римскому шлему, сминая гребень и срывая султан. Катон прикусил язык, мир перед его глазами вспыхнул на миг ослепительным, белым сиянием, и он рухнул на землю.

Рядом раздался крик. Зрение вернулось, и Катон увидел, что могучий варвар лежит близ него с раскроенным черепом, а над ним с мечом в руке и усмешкой во взоре стоит Артакс. Острие его клинка смотрело прямо в горло Катона, и он решил, что родственник Верики вознамерился поквитаться с ним за позор плацу. Благо идет бой, и гибель центуриона легко списать на дуротригов. Но когда Катон напрягся, чтобы попробовать откатиться, знатный атребат улыбнулся, насмешливо помахал мечом, повернулся и пропал из виду, замешавшись в гущу сражения.

Катон покачал головой, неловко поднялся на ноги и снова устремился вперед. Уже слышался неутихающий плеск воды, а стало быть, наступавшие Волки оттеснили врага к самому броду. Еще усилие – и сражение завершится победой. За рекой, совсем близко, гремел торжествующий рев громившей вражеский тыл когорты Макрона: тут и там в невообразимой людской толчее глаз улавливал красные промельки овальных щитов и туник атакующих Вепрей.

Один из вражеских воинов неожиданно швырнул свой меч в воду и опустился на колени, моля о пощаде. Прежде чем юноша успел как-то на это отреагировать, подскочивший со стороны атребат всадил меч в грудь безоружного дуротрига. Оглядевшись, Катон увидел, что нечто подобное происходит повсюду. Многие павшие духом враги бросали оружие и поднимали вверх руки, но распаленные кровавой резней атребаты убивали их всех без разбору, видимо не имея намерения брать хоть кого-нибудь в плен.

– Остановитесь! – отчаянно крикнул Катон, пытаясь возвысить свой голос над грохотом битвы. – Волки! Стоять!

Когда сосед справа вновь попытался сразить безоружную жертву, Катон ударом плашмя выбил из руки его меч.

– Довольно, кому говорят!

Атребаты медленно приходили в себя, и постепенно их командирам удалось унять бойню. Уцелевшие дуротриги, частью на суше, частью в воде, куда они забежали, ища спасения, ждали решения своей участи. Вокруг последних по речной поверхности расплывалась кровь.

– Катон! Катон, парень!

Это кричал Макрон с сияющим, заляпанным кровью лицом. Возле него стоял Тинкоммий, крепко сжимавший штандарт с мордой вепря, несмотря на глубокую рану в предплечье.

– Дело сделано!

Но взгляд Катона был устремлен на небольшой отряд дуротригов, как-то сумевших прорваться сквозь строй атребатов и теперь уходивших вдоль берега вниз по течению плавно струящегося потока.

– Еще нет, командир. Посмотри-ка туда!

Макрон смачно сплюнул:

– Ладно, пошли за ними кого-нибудь. А я пока наведу здесь порядок.

Катон повернулся и зашагал к берегу, стараясь не спотыкаться о валявшиеся на мелководье тела. По ходу дела он вытащил из толпы Бедриака, не расстававшегося со штандартом, и, приложив ладони ко рту, прокричал:

– Волки! Эй, Волки! Ко мне!

Командиры центурий мигом примчались на зов, но атребаты продолжали возиться с телами убитых.

– Волки! – снова крикнул Катон.

– Чем эти олухи там занимаются? – пробормотал Фигул. – О нет…

Катон повернулся и увидел одного из своих воинов. Левой рукой стиснув волосы мертвеца и пытаясь задрать его голову, он перепиливал коротким мечом сухожилия шеи. Оглядевшись по сторонам, Катон понял, что все делают то же. Он оглянулся на ускользающих дуротригов.

– Центурион Катон! – гаркнул с брода Макрон. – Какого хрена ты ждешь? Догоняй!!!

Катон побежал к своим людям, схватил ближайшего воина за плечо и толкнул его к берегу:

– В ПОГОНЮ! ВПЕРЕД!

Некоторые атребаты, подняв глаза, поняли, чего хочет от них командир, и понеслись было за врагом, таща с собой громоздкие окровавленные трофеи.

– Да прекратите же! – взвился Катон. – Бросьте, на хрен, эти дурацкие головы!

Однако приказ был проигнорирован: атребаты не выпускали голов из-под мышек, а когда Катон вырвал у одного из них добычу, тот злобно взревел и угрожающе поднял меч.

– Тинкоммий! – гаркнул Катон, не сводя с воина глаз. – Ко мне!

Атребатский принц протолкался через ряды Вепрей и подошел к командиру Волков.

– Скажи им, чтобы они оставили трупы в покое.

– Но это наша воинская традиция.

– Хреновая традиция! – рявкнул Катон. – Дуротриги уходят. Вели моим людям бросить головы и взять себя в руки.

Тинкоммий прокричал приказ, но единственной реакцией на него было сердитое бормотание. Дуротриги уже отбежали на четверть мили и скрывались в сгущавшихся вечерних тенях.

– Ладно, – в отчаянии продолжил Катон, – скажи им, что они могут оставить при себе головы, которые уже отрезали. За остальными трофеями мы вернемся, даю слово.

Удовлетворившись таким решением, Волки оставили не обезображенные еще трупы поверженных ими врагов и нескольких чудом уцелевших пленников на попечение Вепрей, а сами, не расставаясь с трофеями, пустились в погоню. Катон несся впереди, Бедриак за ним.

Беглецы были в основном колесничими, бросившими свои колесницы. Всех их отягощало тяжелое снаряжение, и, несмотря на изначальное преимущество, расстояние между ними и преследователями сокращалось. Катон бежал, то и дело оглядываясь, желая убедиться, что его люди не отстают. Не обремененные кровавой ношею, атребаты действительно поспешали за ним, чтобы взять свое в окончательной схватке, но остальные, отягощенные мечами, щитами и головами – у некоторых их было не по одной, – растянулись вдоль всего берега. Наконец Катон почти настиг отставшего от своих беглеца и с колотящимся от возбуждения сердцем приготовился вогнать меч между ходуном ходящих лопаток. Их разделяло не более шести локтей, когда дуротриг оглянулся. Глаза его дико расширились, но тут он угодил ногой в выбоину на тропе и грохнулся наземь, оказавшись во власти Катона. Тот задержался ровно настолько, чтобы пронзить упавшего дуротрига мечом, и побежал дальше.

Еще нескольких удирающих воинов постигла та же незавидная участь, и наконец, когда свет уходящего дня неимоверно удлинил все окрестные тени, враги поняли, что им не уйти от расправы. Их вожак что-то выкрикнул, и дуротриги, повернувшись навстречу Волкам, сомкнулись, тяжело дыша и сжимая оружие. Они еле держались на ногах, но Катон и его атребаты, полукругом подступавшие к паре десятков сгрудившихся у воды беглецов, тоже основательно выдохлись. Однако численное превосходство было на стороне подданных царя Верики, и дуротриги, как опытные бойцы, прекрасно сознавали, что их песенка спета. Они не надеялись на спасение, а потому твердо вознамерились забрать с собой в иной мир как можно больше торжествующих победителей.

Катон, однако, предпочел бы взять колесничих живыми.

– Сдавайтесь! – крикнул он вожаку, указывая на землю. – Бросайте оружие!

Ответом был плевок и неразборчивое, но вполне распознаваемое ругательство. Атребаты расценили это как достаточный предлог для атаки и алой волной устремились вперед, увлекая Катона с собой. Бедриак, оглашая округу устрашающим боевым кличем, не отставал от него ни на шаг. Могучий вожак дуротригов с поразительной ловкостью и силой орудовал тяжелым двуручным мечом: первому, ринувшемуся на него атребату он раскроил щит, отрубив заодно державшую его руку, и вспорол брюшину. Эта потеря была не единственной: маленький отряд дуротригов отбивался ожесточенно, и еще несколько не защищенных латами атребатов пало у вражеских ног, но исход схватки ни у кого не вызывал сомнений. Дуротриги падали один за другим, раненых добивали. Наконец на ногах остался лишь окровавленный, обессиленный, но не сломленный предводитель.

Катон вышел вперед, поднял щит и изготовил меч для удара. Противник смерил худощавого римлянина презрительным взглядом, фыркнул и, как и предполагалось, занес свой огромный меч, чтобы разрубить надвое наглеца. Но прежде чем это произошло, Катон прыгнул вперед и подкатился кубарем врагу под ноги: исполин, потеряв равновесие, грянулся оземь прямо у стоп Бедриака. Охотник с торжествующим ревом, заглушившим хруст кости, вогнал свой короткий меч во вражеский череп. Дуротриг дернулся и затих.

Катон еще только поднимался с земли, а Бедриак уже принялся рубить толстую шею мертвого вожака. Это было нелегким делом, и юноша отвел глаза в сторону. Голова у него кружилась, он устал так, что каждый вздох давался ему с напряжением. Когда молодой центурион наконец оглянулся, то увидел, что Бедриак пытается привязать свой трофей за косички к поперечине боевого символа Волчьей когорты.

– Нет! – в отчаянии взвыл Катон. – Только не к древку! Оставь в покое штандарт!

Глава 12

Весть о победе разнеслась по грязным улочкам Каллевы буквально в то же мгновение, как только посланный Макроном взволнованный гонец доставил известие о ней Верике. И когда две когорты атребатов приблизились к главным воротам, их уже дожидалась радостная, ликующая толпа. Появление воинов было встречено возгласами восторга, причем самого неподдельного, ибо коварные и жестокие дуротриги были подлинным бедствием для страны атребатов, а вот теперь, впервые за долгое время, им наконец-то пустили по-настоящему кровь. Конечно, по большому счету произошедшее являлось скорее рядовой стычкой, чем полноценным сражением, но для отчаявшихся людей был важен сам факт разгрома извечных мучителей, а не его масштаб. За колонной приближавшихся к городу победителей на небольшом расстоянии следовал присоединившийся к ним наутро обоз, тот самый, какой дуротриги хотели разграбить, не ожидая, что это намерение приведет их к гибели.

Впереди строя Вепрей гордо вышагивал центурион Макрон. Несмотря на свои всегдашние крайне скептические высказывания в адрес местных вояк, он не мог не признать, что со своей задачей эти парни все же справились, и довольно достойно, уж во всяком случае, для людей, всего лишь с месяц назад являвшихся обыкновенными земледельцами и не державших в руках ничего грознее мотыги. И вот теперь, впервые попробовав крови, они наконец заслуживали его сдержанного одобрения. Налетчики были уничтожены почти полностью, ускользнуть после наступления ночи вниз по реке посчастливилось лишь немногим. Пленных набралось где-то около полусотни: командирам-римлянам с трудом удалось прекратить резню и вырвать их из рук своих подчиненных, вдруг воспылавших желанием разжиться трофеями в виде человечьих голов. Ну а уж к обнаружившимся среди врагов соплеменникам, пусть и немногочисленным, атребаты были особенно беспощадны, из них удалось спасти только жалкую горстку.

Эти люди сочли союз Верики с Римом проявлением постыдного малодушия и покинули свое племя, дабы поддержать Каратака в справедливой, по их мнению, войне за утраченную свободу и попранную чужеземцами славу всех кельтских народов. Пленники с петлями на шеях и со связанными сзади руками, соединенные одной веревкой, молчаливо брели, едва таща ноги, между двумя когортами победителей. Сам Макрон с удовольствием продал бы их поджидавшим в Каллеве работорговцам, но, будучи реалистом, понимал, что, скорее всего, горожане потребуют кровавой расправы. Это весьма удручало практичного центуриона: зачем убивать людей почем зря, если на рынках Галлии за здоровых рабов дают очень хорошую цену?

Может, удастся убедить Верику бросить на потеху толпе только раненых или слабых и спасти самых крепких к вящей выгоде для себя? Макрон вздохнул и обернулся к Тинкоммию, шедшему рядом и с торжественным видом высоко воздевавшему над собой вызолоченную голову вепря.

– Прием что надо, – заметил центурион, кивнув в сторону толпы у ворот.

– Чернь всегда готова приветствовать что угодно.

Макрон не удержался от улыбки, услышав столь циничное заключение из уст еще мало чего повидавшего человека.

– Слушай, слетай-ка к Катону, спроси, не хочет ли он перебраться вперед? Почему бы нам не принять первые почести вместе?

Тинкоммий покинул строй и побежал назад вдоль колышущейся стены красных щитов, не обращая внимания на добродушные шутки своих сотоварищей по когорте. Добежав до младшего центуриона, шедшего во главе Волчьей колонны, принц кивнул Бедриаку и пристроился рядом.

– Центурион Макрон спрашивает, не хочешь ли ты примкнуть к нему на входе в город?

– Нет.

– Нет? – поднял бровь Тинкоммий.

– Поблагодари его, но, думаю, будет гораздо правильней, если я вступлю в Каллеву с моей когортой.

– Он считает, что ты заслуживаешь чествования не меньше, чем он.

– Как и все наши люди.

То, что Макрону хочется насладиться моментом своего торжества, Катон находил вполне естественным, но при нынешних обстоятельствах политически неразумным.

– Передай центуриону Макрону мою признательность, но я войду в Каллеву со своими людьми.

– Хорошо, командир, – пожал плечами Тинкоммий. – Как тебе будет угодно.

Катон покачал головой. Важно, чтобы Верика и атребаты восприняли эту победу как свою собственную. А римлянам сейчас не стоит выпячиваться, ублажая свое честолюбие, хотя, конечно, очень заманчиво ощутить себя триумфатором, пусть даже на миг. Но следовало учитывать и другое: эта победа далась легко. Враг проявил беспечность, потому что привык разорять земли мирных соседей, не встречая отпора, он рассчитывал поживиться и спокойно уйти восвояси. До сих пор дуротриги успешно ускользали от римлян и без труда подавляли жалкие попытки сопротивления со стороны местных селян, что притупило их бдительность. Но одно дело – громить неприятеля в заведомо проигрышном для него положении, и совсем иное – встретиться с сильным и беспощадным врагом, не ошеломленным внезапным нападением из засады, а готовым к ожесточенному длительному сражению. Не лишатся ли тогда эти еще слабо владеющие боевыми приемами парни только что обретенной уверенности, надолго ли хватит им нынешнего воодушевления? На поле брани будет не до похвальбы. Гордыня выветрится, во рту пересохнет, холодная хватка ужаса сдавит сознание, выпуская на волю все темные страхи, терзающие перед битвой бойцов.

Теперь, с получением чина центуриона, Катон все чаще стал ощущать, что он словно бы повзрослел. У него резко возросло чувство ответственности, а всегдашнее стремление к самоанализу сделалось еще сильней. Несмотря на царившую вокруг радостную суматоху, юноша был погружен в невеселые размышления и буквально заставлял себя улыбаться, особенно когда, оборачиваясь, встречался с дурацкой ухмылкой бравого Бедриака, высоко вздымающего штандарт и от избытка чувств махавшего им, будто огромной палкой.

Две когорты двигались сквозь обступавшую их с обеих сторон возбужденную толпу горожан, и телохранители находившегося вдали Верики всемерно старались оградить царя от давки и толкотни. Приветственные крики жителей Каллевы звенели в ушах, их румяные лица расплывались в улыбках, грубые руки тянулись к героям. Все усилия командиров сохранить хоть какое-то подобие строя потерпели крах, и в конечном счете бойцы обеих когорт смешались с восторженным людом. Там и сям победители горделиво поднимали вверх головы умерщвленных врагов, выставляя их на всеобщее обозрение и принимая шумные поздравления от друзей, родичей и сторонних зевак. Катона это в какой-то мере коробило, но тем не менее ему нравился здешний народ, и даже приверженность к столь жестоким обычаям не умаляла его симпатий. Со временем, когда на острове воцарится спокойствие, атребаты сами постепенно придут к более цивилизованному образу жизни, но до той поры Риму придется мириться с мрачноватыми воинскими традициями кельтов.

Из толпы вдруг донесся пронзительный крик, горестный вопль такой силы, что все обернулись. Оказалось, вскрикнула женщина, теперь стоявшая неподвижно, впившись зубами в свой собственный большой палец и не сводя широко распахнутых глаз с одной из мертвых голов. Потом она снова взвыла и, подавшись вперед, ухватилась за жидкие пряди слипшихся от запекшейся крови волос. Воин, державший голову, поднял свой трофей выше и рассмеялся. Женщина вскрикнула и принялась царапать ногтями воздетую руку, пока воин не свалил ее наземь тычком кулака. Содрогаясь от плача, она поползла за бойцом, хватая его за тунику и что-то умоляюще лопоча.

– Что все это значит? – спросил Катон у Тинкоммия, так же, как все, наблюдавшего за происходящим.

– Похоже, эта голова принадлежит ее сыну. Она хочет ее похоронить.

– А новый владелец хочет оставить себе свой трофей? – удрученно покачал головой Катон. – Это печально.

– Нет, – промолвил Тинкоммий. – Это безжалостно. Подержи-ка.

Он сунул Катону штандарт, протиснулся к высоко вскинувшему отсеченную голову воину и стал ему что-то сердито выговаривать, указывая на женщину и хватая за руку. Боец столь же сердито возвысил голос, потом вырвал руку и спрятал голову за спину. Толпившиеся вокруг люди громкими криками поддержали владельца трофея, хотя от Катона не укрылось, что и у Тинкоммия имелись сторонники, пусть не столь шумные и в очень малом числе. Наконец принц не стерпел такой непочтительности от простого бойца и ударил его кулаком в лицо. Люди, обступавшие их, отпрянули, воин шатнулся, пытаясь удержать равновесие, но Тинкоммий тут же сильно пнул его коленом в живот, выбив дыхание и свалив наземь. Пока не ожидавший такого поворота герой, корчась, пытался втянуть в себя воздух, Тинкоммий спокойно разжал его пальцы и передал голову женщине. На миг та замерла, потом с мукой на лице схватила то, что осталось от ее сына, и прижала к груди.

У окружающих поступок Тинкоммия вызвал не сочувствие, а озлобление: разгневанная толпа стала напирать на него, и Катон счел необходимым вмешаться.

– Ни с места! – выкрикнул он, выхватив меч и потрясая штандартом. – Молчать!

Люди замерли, выкрики стихли. На римского центуриона смотрели с негодованием, однако открыто выступить против него никто не решался. Катон обвел ожесточившихся горожан взглядом, словно бросая вызов самым дерзким из них, а потом посмотрел на несчастную мать, сидевшую на земле и лелеявшую на коленях голову сына, поглаживая холодную щеку.

Сила его сострадания ее горю была столь велика, что у него защемило в груди, однако, сглотнув, он взял себя в руки и вернулся к реальности. Требовалось незамедлительно утихомирить всех недовольных, причем так, чтобы у них не осталось зла против римлян. Союз Рима и атребатов не должен шатнуться. Нравится ему или нет, но сейчас это важнее всего.

– Тинкоммий!

– Центурион?

– Верни голову этому человеку.

– Что? Что ты сказал? – нахмурился Тинкоммий.

– Верни голову этому человеку. Это его трофей.

Тинкоммий ткнул пальцем в женщину:

– Это ее сын.

– Уже нет. Исполняй.

– Нет.

– Я приказываю тебе, – спокойно произнес Катон, придвинув свое лицо к лицу принца. – Я приказываю тебе сделать это… и немедленно. Ну!

На какой-то момент в упрямых голубых глазах кельта вспыхнуло гневное пламя, но после недолгой внутренней борьбы Тинкоммий глубоко вздохнул и кивнул:

– Слушаюсь, командир.

Атребатский принц повернулся к женщине и мягко заговорил с ней. Она взглянула на него в ужасе, не отрывая руки от щеки сына, потом покачала головой:

– Но!

Тинкоммий присел на корточки, что-то приговаривая, и кивнул в сторону Катона, тем временем отводя ее руки от окровавленной головы. Женщина с ледяной фанатичной ненавистью оглядела центуриона и вдруг поняла, что голову у нее забирают. С пронзительным воплем она потянулась к ней, но Тинкоммий свободной рукой отстранил ее, бросив жуткий трофей успевшему встать на ноги воину. Тот, не скрывая радостного удивления, высоко поднял над собой возвращенную ему добычу, и толпа разразилась торжествующими криками.

Женщина отчаянно вскинулась, но Тинкоммий не дал ей подняться, и она, неожиданно повернувшись, плюнула ему в лицо. Принц изумленно отпрянул, а несчастная мать съежилась на земле, сотрясаясь от рыданий. Катон помог Тинкоммию встать и отвел его в сторону.

– Этого требовала ситуация. Иначе было нельзя. Ты видел, как реагировала толпа.

Тинкоммий медленно вытер плевок со лба и только тогда ответил:

– Но это был ее сын. Она имела право воздать ему последнюю почесть.

– Даже после того, как он сам лишил себя чести, предав свой народ? Предав ее, свою мать?

Тинкоммий помолчал, потом медленно кивнул:

– Наверное, ты прав. Наверное, так было нужно. Просто я почувствовал…

– Я знаю, что ты почувствовал.

– Правда? – На лице Тинкоммия появилось удивленное выражение, но оно тут же сменилось обычной невозмутимостью, и он снова кивнул: – Да, возможно, даже римляне понимают, что такое скорбь.

– Уж будь уверен, – сказал с кривой улыбкой Катон. – А теперь бери-ка штандарт и возвращайся к центуриону Макрону.

К счастью, пока Катон с Бедриаком проталкивались в людской толчее к въезду в Каллеву, подобные сцены больше не повторялись. Близ ворот победителей встречал сам Верика, стоявший на колеснице в окружении знати и телохранителей. Катон приметил, как штандарт Вепрей, покачиваясь, приближается к царю, поманил к себе Бедриака и, когда тот приблизился, крикнул:

– Раз уж все перепуталось, идем туда!

Охотник кивнул и, прежде чем Катон успел опять открыть рот, ввинтился в толпу, грубо расталкивая людей, чтобы проложить путь своему командиру. Поначалу Катон опасался новых вспышек возмущения и недовольства, но атребаты, пребывая в праздничном настроении, и не думали обижаться. К этому моменту они уже поглотили огромное количество пива, а воины-победители вовсю налегли на этот напиток, возмещая упущенное во время похода. По рукам всюду ходили откупоренные кувшины.

Несмотря на всю мощь Бедриака, пробиться сквозь тесную хмельную толпу туда, где уже находились Макрон и Тинкоммий, получилось не сразу, и, оказавшись наконец под прикрытием щитов царской стражи, Катон облегченно вздохнул.

– Центурион Катон! – улыбнулся Верика, подняв руку в приветствии. – Мои самые сердечные поздравления по поводу вашей победы.

– Это твоя победа, царь. Твоя и твоих подданных. Они ее заслужили.

– Рад слышать такую похвалу от римского командира.

– Да, царь. Ты можешь гордиться своими воинами. Уверен, они и впредь будут служить тебе столь же отменно.

– Надеюсь. Ну а сейчас мы должны позволить им отпраздновать свой успех. – И Верика обратился к Макрону: – После того как вы отдохнете, мне бы хотелось послушать рассказ о сражении. Прошу вас обоих вечером быть моими гостями у меня на пиру.

– Почтем за честь, царь, – наклонил голову Макрон.

– Ну что ж, значит, до вечера.

Верике помогли спуститься с повозки. Он повернулся к воротам, а телохранители, сомкнувшись вокруг своего господина, быстро расчистили ему дорогу.

– Идем и мы, – сказал Макрон, проорав когортам приказ собраться утром на базе. – Нам еще нужно доставить на место обоз и поскорей разгрузить его, пока местные олухи не смекнули, что и сами могут разграбить его почище всяких там дуротригов.

Сопровождая обоз через Каллеву к римскому лагерю, Макрон с Катоном заметили, что далеко не весь город разделяет праздничное настроение вывалившей встречать когорты толпы. Тут и там перед хижинами сидели на корточках маленькие группы людей, молча глядя на громыхавшие мимо них по ухабам подводы. Только ребятишки, казалось, не желали вникать в сложности бродивших по Каллеве настроений и весело носились вдоль обоза, приставая к возницам. Кто-то пустил слух, что часть припасов раздадут горожанам, и огольцы были не прочь первыми набить животы.

Завидев римских центурионов, одолевших злых дуротригов, ребятня кинулась к ним, что-то щебеча на своем певучем наречии.

– Да уймитесь вы! – со смехом вскидывал ладони Макрон. – Видите, у меня ничего для вас нет? В руках пусто!

А вот угрюмое выражение лица Катона отпугивало мальчишек, кроме, пожалуй, самых храбрых из них, да и те взглядывали на него с опаской, и это дошло наконец до Макрона.

– Ты чего такой мрачный? Эй, Катон!

Катон рассеянно огляделся по сторонам.

– Мрачный?

– Ты выглядишь так, будто проиграл эту хренову схватку, а не победил. Будет тебе. Радуйся вместе со всеми.

– Обязательно, но попозже.

– Попозже? А почему не сейчас?

– Командир, – сказал Катон и кивнул на детей.

Один малец, более шустрый, чем его сверстники, уже теребил серебряный медальон, прицепленный к портупее Макрона, алчно оглядывая остальные награды.

– Ты чего это, маленький негодяй! – Макрон отвесил мальчишке затрещину. – Что ты себе позволяешь? Ишь чего выдумал? Ну-ка все прочь! Повеселились и хватит, а сейчас проваливайте! Кыш-кыш!

Несколько шлепков обратили визжащую компанию в бегство, хотя многие сорванцы, отбежав от центуриона подальше, останавливались и покатывались со смеху, глядя на его уморительные гримасы.

– Рррр! А ну марш отсюда, пока страшный злой римлянин не съел вас всех на ужин.

Но ребятишки не отставали, и, когда усталость взяла верх над добродушным настроением ветерана, он повернулся и извлек из ножен меч. Завидев блестящий клинок, дети с криками разбежались по узким улочкам и исчезли в скопище хижин.

– Так-то лучше, – удовлетворенно кивнул Макрон. – Правда, они не легко сдаются, эти пострелята.

– Все в родителей, – невесело улыбнулся Катон. – Судя по темпу, с каким развивается эта кампания, я не очень-то удивлюсь, если они, когда подрастут, еще успеют повоевать с дуротригами. Или с нами.

Макрон остановился и посмотрел на младшего товарища:

– Ты и впрямь в дерьмовом настроении, а?

– Просто задумался, – пожал плечами Катон. – Вот и все. Не обращай на меня внимания.

– Задумался? – поднял брови Макрон, а потом опечаленно покачал головой. – Как и для всего остального, сынок, для раздумий есть время и место. Мы должны сейчас праздновать, как наши парни. Ты – в особенности.

– Я? Почему? – удивился Катон.

– Ты доказал, что шарлатаны-лекари ошибались. Еще с месяц назад они были готовы подмахнуть заключение о твоей непригодности к службе. Видели бы эти олухи тебя в бою! Так что давай-ка это отметим. Кстати, подводы уже закатили на базу, и мы теперь совершенно свободны. Надо срочно промочить горло. Я угощаю. Пошли.

Катон постарался не выказать, насколько не по душе ему предложение друга. В отличие от Макрона, который умел долго пить, не пьянея, и быстро приходил в себя после любых возлияний, вино и пиво ударяли юноше в голову так, что после каждой серьезной попойки он страдал не один день. Кроме того, хотя факт посрамления медиков, конечно, стоило бы оросить добрым глотком хмельного, имелись также и иные вопросы, требующие неотложного разрешения.

– Командир, нам еще следует составить отчеты для командующего и легата. А вечером нас ждет пир у Верики.

– Ну его, этот пир. Давай надеремся сейчас.

– Нельзя, – возразил терпеливо Катон. – Верика может обидеться. А обижать атребатов почем зря не стоит. Приказ Веспасиана на этот счет весьма строг.

– Долбаные приказы.

Катон сочувственно покивал, потом решил сменить тему:

– А еще нам надо бы обсудить, как наши люди действовали у речной переправы.

– А чего тут обсуждать? Мы разделались с дуротригами, вот и весь сказ.

– Разделались… в этот раз. А в другой раз нам может и не свезти, особенно если мы не сумеем устроить ловушку.

– Парни справились совсем неплохо, – возразил Макрон. – Набросились на врага как истинные солдаты. Ну, может, и не совсем как солдаты… до легионеров им далеко.

– Именно. Как раз это меня и тревожит. Умеют они пока очень мало, а самонадеянности уже набрались. Это опасно. Они нуждаются в дополнительном обучении.

– Само собой! – Макрон похлопал его по плечу. – И мы с тобой как раз те ребята, что посбивают с них лишнюю спесь. Завтра начнем гонять их по плацу так, что они проклянут тот день, когда родились. И в конце концов эти малые станут не хуже всех прочих парней из других вспомогательных подразделений, издавна служащих при Орлах. Помяни мое слово!

– Надеюсь, ты прав, – выдавил из себя улыбку Катон.

– Вот и ладно! А теперь давай завернем на склад и посмотрим, не завалялась ли там пара никем еще не откупоренных кувшинов.

Глава 13

Покинув шумливое людское скопление, царь Верика вернулся в свой тронный чертог, где созвал самых мудрых советников и самых надежных членов семейства. Заговорил он только после того, как рабы, покончив со всеми приготовлениями, удалились. Приглашенные сидели за длинным столом, перед каждым гостем стоял большой кубок, а вот кувшинов было немного – по одному на несколько человек. С одной стороны, Верика хотел, чтобы собравшиеся высказывались на трезвую голову, но с другой – ждал от них откровенности, а ничто так не развязывает язык, как поглощенное в нужной мере вино.

Кроме древних и уважаемых старцев из родовитых семей на совете присутствовали и молодые представители племенной знати, такие как Тинкоммий, Артакс и начальник царской стражи Кадминий. Верика пригласил их, ибо желал как можно больше узнать о настроении тех слоев, от которых зависела прочность его нынешнего положения. Молодежь, судя по виду, хотя и была польщена, но отнюдь не испытывала священного трепета в связи с присутствием на столь высоком собрании.

После того как звякнувший засов возвестил, что дверь заперта, повисла тишина. Верика выдерживал паузу совершенно осознанно, ибо понимал, что ничто лучше вынужденного молчания не может предельно сосредоточить внимание слушателей. Наконец он прокашлялся и промолвил:

– Прежде чем мы перейдем к тому, ради чего собрались, я хочу, чтобы вы принесли клятву, что все сказанное здесь сегодня не выйдет за пределы этих стен. Клянитесь!

Все гости возложили ладони на рукояти кинжалов и вразнобой забормотали слова клятвы. Одни делали это спокойно, другие с обиженной миной, видимо сочтя условие проявлением недоверия.

– Хорошо. Тогда начнем. Все вы знаете, что в засаду вместе с дуротригами угодили и люди из нашего племени. Некоторые попали в плен. Все мы встречали наши когорты, многие видели неприятную сцену, когда одна женщина углядела среди трофеев голову своего сына.

Кадминий ухмыльнулся, вспомнив забавное происшествие, и ощущение жестокой радости всколыхнулось во многих, порождая смешки. Лицо Верики не изменило своего выражения, непроизвольно расширились только его глаза от холодящего удивления и даже легкого гнева, вызванного этим смехом. Когда в зале снова сделалось тихо, он подался вперед:

– Благородные атребаты, я тут не вижу никакого повода для веселья. Когда наши соплеменники убивают друг друга, радоваться нечему.

– Но, государь, – возразил старый воин, – этот человек предал нас. Все перебежчики предали нас. Они заслуживают одного лишь презрения, и этой женщине нечего было позориться, оплакивая сына, который предал и ее, пойдя против своего народа и своего царя.

Его слова были встречены одобрительным гулом, но Верика тут же поднял руку, требуя тишины.

– Я согласен, Мендак. Но что думают люди за пределами этого зала? Горожане Каллевы, сельские жители? Многие ли из них согласятся с нами? Безусловно, не все. Как могло случиться, что солидное число моих подданных ушло к Каратаку, что они сражаются против нас и наших союзников римлян?

– Это просто глупцы, государь, – ответил Мендак. – Сумасбродные юнцы. Из тех легкомысленных недоумков, которых любой болтун способен подбить на что угодно.

– Глупцы? – печально покачал головой Верика. – Не думаю. По крайней мере, это не главное. Нелегко повернуться спиной к собственному народу. Мне ли этого не знать!

Царь поднял глаза и обвел взглядом лица собравшихся, и в каждом из них, как в зеркале, отразилось стыдливое понимание. Несколько лет назад он позорно, как трус, бежал из Каллевы, спасаясь от подступившего к ней Каратака. Под покровом ночи Верика кинулся к римлянам, отдавшись всецело на их милость. Те сразу поняли, что беглый царь может им пригодиться, приняли его с почетом, предоставили убежище и назначили хорошее содержание. Но разумеется, подобное гостеприимство имело свою цену, и по прошествии некоторого времени беглецу объяснили, что Рим намеревается вернуть ему трон, но платой за это должно стать вечное повиновение. Так говорил главный императорский секретарь Нарцисс, и Верика, в чем никто и не сомневался, тут же на все согласился. Его доставили в Британию на римском корабле, с римской армией, возвели на утраченный трон силой римских мечей, и в связи с этим те атребаты, что решились активно поддерживать власть, навязанную их народу катувеллаунами, вынуждены были или бежать, или сложить в бою головы.

Люди, сидевшие сейчас за столом, в большинстве своем скоренько осознали бессмысленность сопротивления железной поступи легионов и вышли приветствовать Верику, когда вернувшийся царь под охраной четырех римских когорт вступил в главные городские ворота и проследовал по кривым улочкам Каллевы к царским чертогам. Всего годом раньше они отзывались о своем низложенном и пребывавшем за морем государе как о жалком и трусливом прислужнике Рима, но в изменившихся обстоятельствах наплевали на свою гордость и пошли в прислужники сами. Все они помнили это так же хорошо, как и он.

Верика откинулся назад в своем кресле:

– Люди, которых мы называем предателями, действуют по глубокому убеждению. У них есть общая идея… чего, замечу, очень недостает сейчас многим из тех, кого я вижу здесь. – Царь обвел собравшихся взглядом, словно ища того, кто посмеет ему возразить, но все, кроме Артакса, потупились. Верика одобрительно кивнул и продолжил: – Эти люди верят в узы, объединяющие всех кельтов, вне зависимости от племенной принадлежности. И соответственно, считают первоочередным своим долгом верность чему-то большему, а не слепое повиновение своему царю.

– Какая верность может быть выше этой? – покачал головой Кадминий.

– Верность общим обычаям и традициям, общим богам, общему языку, общей для всех для нас крови. Разве за все это не стоит бороться? Не стоит, может быть, отдать жизнь?

Последние слова старого царя прозвучали с такой силой, что многие из присутствующих встрепенулись. Некоторые даже осмелились кивнуть в знак согласия. Однако лишь Тинкоммий, оценивающе смотревший на родича, решился задать вопрос:

– И что же ты предлагаешь, государь?

– А как по-твоему, что я предлагаю? Если я вообще что-то предлагаю. Я хотел лишь попробовать объяснить вам, почему некоторые из наших соплеменников поворачиваются к нам спиной, навлекают позор на свои семьи и предпочитают сражаться на стороне Каратака. Если мы хотим помешать распространению подобных стремлений, нам стоит попытаться понять, почему они находят отклик в людских сердцах.

– Значит ли это, что мы должны пересмотреть наш союз с Римом? – спокойно осведомился Тинкоммий.

Все ошеломленно ахнули, пораженные такой дерзостью, а царь воззрился на племянника с кривой улыбкой.

– С чего бы? – спросил мягко Верика. – С чего ты взял, что я хочу что-то пересмотреть?

– Я не говорил, что ты этого хочешь, я лишь полагаю, что нам следует оценить все имеющиеся у нас возможности, чтобы не ошибиться в выборе. Вот и все.

Тинкоммий умолк, заметив, что все присутствующие уставились на него.

– Ну, раз уж речь зашла о выборе, – невозмутимо произнес Верика, – то давай сначала посмотрим, есть ли он у нас вообще, а если есть, то, собственно, в чем он. Я готов выслушать любое мнение и все доводы в его пользу, пусть даже в конце обсуждения мы с ним и не согласимся. Ну, Тинкоммий, из чего же мы можем выбирать, по твоему… хм… скромному разумению?

Молодой человек явно уловил в словах дяди насмешку, однако виду не подал и, выдержав паузу, чтобы собраться с мыслями, заговорил:

– Начать с того, что выбор у нас имеется лишь между Каратаком и Римом. Сохранить нейтралитет невозможно.

– Почему?

– Может быть, Каратак и отнесся бы к нашему нейтралитету терпимо, потому что его бы он не задел вообще и, более того, в какой-то мере затруднил бы операции римлян. Но Рим никогда не потерпит ничего подобного, ибо через наши земли пролегают пути снабжения легионов, а для последних это жизненно важно. А раз остаться в стороне невозможно, значит нам, государь, нужно выбрать, на чью сторону встать.

– Собственно говоря, мы уже выбрали, – кивнул Верика. – Вопрос, достойные вожди, состоит в следующем: сделали ли мы правильный выбор? Победит ли Рим в этой войне?

После недолгой паузы Мендак подался вперед на локтях, прокашлялся и сказал:

– Государь, ты знаешь, я воочию видел, как сражаются легионы. Я сам был прошлым летом на реке Мидуэй, когда они разгромили катувеллаунов и всех, что шли с ними. Никому не дано победить их.

Верика улыбнулся. Мендак был там, это верно… сражался на стороне Каратака, как и некоторые из присутствующих в этом зале. Верика тоже там был, хотя на другом берегу, там же с ним был и Тинкоммий. Но все это уже в прошлом. После восстановления на атребатском престоле Верика по указке Нарцисса проявил милосердие и вновь принял ко двору мятежную знать. Он сомневался в мудрости этого шага, но Нарцисс настоял на своем, считая, что Риму надлежит продемонстрировать островным племенам пример своей великодушной к ним расположенности. Верике не оставалось ничего другого, как простить знатных мятежников и вернуть им их земли.

Он оглядел собравшихся и снова посмотрел на Мендака:

– Никому, говоришь?

– Непобедимых войск нет! – презрительно фыркнул Артакс. – Даже твои римляне могут потерпеть поражение.

– Мои римляне? – повторил Мендак и поднял бровь. – По-моему, они больше твои, чем мои: я, во всяком случае, не служу под началом у римских центурионов.

– О чем ты говоришь, старик? В чем ты меня обвиняешь? Я служу царю Верике и никому другому. Посмей только что-нибудь еще вякнуть.

– Мне просто интересно, насколько успешным было твое обучение? – обтекаемо заметил Мендак. – Насколько ты… уподобился чужеземцам.

Артакс грохнул кулаком по столу так, что подскочили даже дальние кубки.

– Во двор! Во двор, старый мерзавец! Мечи в руки, и поглядим, кто кому уподобился, а кто нет!

– Тихо! Друзья мои, пожалуйста, тише! – устало вмешался Верика.

Межродовые раздоры – и без того бич племени атребатов – крайне усугубились в последние годы, ибо грязи, которую не склонные к примирению стороны могли вывалить друг на друга, накопилось в избытке. Между тем именно сейчас, как никогда, от представителей племенной знати требовались ясное понимание всех насущных задач и единство в стремлении разрешить их.

Верика сердито воззрился на Артакса. Тот под его пристальным взглядом сник и угрюмо откинулся на скамье. Только тогда царь продолжил:

– Цель этой встречи заключается в том, чтобы примирить всех наших людей, насколько это возможно. Для меня не секрет, что и между вами тоже имеются разногласия. Отложите их на потом. Очистите свои мысли от обид и печалей. Сосредоточьтесь на реальных проблемах. И позвольте мне подвести краткий итог. Итак, сейчас мы служим Риму, и, судя по всему, Рим побеждает в борьбе. Но, как указал Артакс, из этого вовсе не следует, что империя непременно одержит окончательную победу. При всей своей несомненной мощи римляне терпели поражения в прошлом и, несомненно, будут терпеть их и впредь. Если Каратак все-таки возьмет верх, чем это может обернуться для нас? Совсем не уверен, что он решит нас простить, если мы останемся с Римом. С другой стороны, если все обстоятельства укажут на то, что римлян ожидает разгром и они сами вдруг пойдут на попятный, нам тут не худо бы своевременно разорвать союз с ними и столковаться по-доброму с Каратаком. Наше положение идеально для того, чтобы нанести римлянам смертельный удар в спину: в этом случае все прошлые обиды были бы преданы забвению и прочие племена наверняка согласились бы уделить нам немалую долю добычи. Такой шаг выглядит соблазнительно, но лишь при условии, что с Римом будет покончено навсегда. А это вряд ли возможно: римляне могут проиграть битву, даже кампанию, но они очень упорны. Шанс победить не теперь, так потом у них очень велик. В этом случае наш народ будет полностью уничтожен. Рим нас не пощадит. Сомнений в том нет. – Верика понизил голос, чтобы подчеркнуть значимость своих слов: – Всех находящихся здесь отловят и публично казнят, а их семьи лишат земель и продадут в рабство. Подумайте об этом. Итак, что нам делать?

– Ты дал слово Риму, – сказал Артакс. – Ты заключил с ним союз. Безусловно, государь, это имеет решающее значение.

– Нет, – покачал головой Тинкоммий. – Значение имеет только итог борьбы между Римом и Каратаком. Только из этого мы должны исходить.

– Мудрые слова, мой мальчик, – кивнул Верика. – Итак, кто же победит?

– Рим, – заявил Мендак. – Головой ручаюсь.

– Высокая ставка, – промолвил с язвительной улыбкой Тинкоммий. – И на первый взгляд оправданная. Но я бы сказал, что шансы – вещь зыбкая. То они есть, то вдруг нет.

– Неужели? – Мендак сложил на груди руки и ласково улыбнулся в ответ. – И на чем ты основываешь свое заключение? Может, на собственном богатом полководческом опыте, о котором мы почему-то не осведомлены? Будь добр, ответь. Нам просто не терпится выслушать твое мудрое мнение.

Тинкоммий, однако, иронию проигнорировал.

– Не надо быть мудрецом и великим военачальником, чтобы узреть очевидное. Разве римляне стали бы вооружать и обучать наши когорты, не столкнись они с отчаянной нехваткой солдат? А их линии снабжения сейчас уязвимы как никогда. Они чересчур растянуты, что позволяет Каратаку действовать у легионов в тылу и почти безнаказанно захватывать их обозы.

– Ты же вроде как сам участвовал в разгроме налетчиков день-два назад?

– Да, один отряд мы разбили. А сколько осталось? Сколько еще людей может послать Каратак? Налеты все учащаются. Спору нет, в открытом бою с легионами тягаться трудно, но они сильны лишь тогда, когда хорошо обеспечены. Если лишить их провианта и снаряжения, командующему Плавту волей-неволей придется сворачивать свои силы и отступать к побережью. Истощенные, уязвляемые на каждом шагу беспрерывными наскоками, римляне истекут кровью.

– Раз уж так очевидно, что римляне проиграют, зачем же сражаться на их стороне? – рассмеялся Мендак.

– Они наши союзники, – просто объяснил Тинкоммий. – Как сказал Артакс, наш царь заключил с ними договор и должен его соблюдать. Если, конечно, он уже не передумал…

Все украдкой глянули на царя, но тот устремил взгляд вверх, что-то разглядывая под потолком, где темнели стропила. Он как будто не слышал последней реплики, и в помещении воцарилось тревожное молчание: знатные бритты, дожидаясь ответа, позволяли себе лишь слегка ерзать на месте или тихонько откашливаться. В конце концов Верика просто сменил тему:

– Есть кое-что еще, что нам нужно обсудить. Какое бы решение я ни принял в отношении наших договоренностей с Римом, мы должны подумать о том, как воспримут его другие знатные атребаты, да и весь наш народ.

– Твои подданные исполнят все, что ты им повелишь, государь, – заявил Мендак. – Они поклялись тебе в этом.

На морщинистом лице Верики изобразилось изумление.

– Насколько мне помнится, желание исполнять мои повеления возникло у тебя не так давно, а?

Мендак покраснел от смущения и едва справился с гневом.

– Может, и так, но теперь я говорю как самый преданный твой слуга, государь. Даю тебе в том мое слово.

– О, это успокаивает, – пробормотал Артакс.

– Хорошо, – кивнул Верика. – Но при всем почтении к твоему слову, Мендак, мне ведомо, что многие из самых верных наших приверженцев смутно представляют себе суть и причины нашего союза с Римом, не говоря уж о простых наших подданных, заполняющих улицы Каллевы. Я стар, но не глуп. Я знаю, о чем шепчутся люди. Знаю, что есть родовитые атребаты, которые хотят свергнуть меня. Было бы странно, если бы их у нас не было, и я боюсь, что попытки осуществить эти замыслы вот-вот состоятся. Кто скажет, сколько наших воинов примкнет к этим заговорщикам? И обезопасит ли мое положение договор с Каратаком? Я лично в том сомневаюсь.

Мендак хотел было что-то сказать, но здравый смысл взял в нем верх над льстивостью. Он закрыл рот с максимальным достоинством, какое только сумел в себе наскрести, выпутываясь из досадной неловкости, и пожал плечами.

– Я думаю, благородные вожди, – продолжил царь, – беседа с вами для меня прояснила, какого именно направления мне следует придерживаться в дальнейшем. Теперь сделалось очевидным, что, при всех прочих сложностях, интересам нашей страны лучше послужит сохранение связей с Римом. Значит, в настоящее время мы продолжим в полной мере поддерживать римского императора и его легионы.

– А как быть с теми людьми, которым этот союз не по нраву? – осведомился Тинкоммий.

– Пришло время показать, во что может им обойтись противодействие моей воле.

– Но зачем это нужно, государь? Их ведь, несомненно, ничтожное меньшинство. Настолько ничтожное, что оно просто не заслуживает внимания.

– Умный властитель не вправе игнорировать никаких противников, сколь бы слабыми они ни казались! – отчеканил Верика. – Мне пришлось убедиться в этом на собственном опыте, и я не повторяю ошибок. Нет, решение принято, и теперь я не потерплю ни малейшего прекословия. Прощение моим противникам на хороших условиях уже было предложено, и, если я позволю тем, кто не желает смириться, и дальше мутить у нас воду, это воспримут как слабость. Кроме того, необходимо показать командующему всех римских сил, насколько неколебимо верны ему атребаты, и дать понять моему народу, что ожидает тех, кто решается бросить мне вызов.

– И как же ты это сделаешь, государь? – спросил Тинкоммий. – Каким образом?

– Сегодня ночью, по завершении пира, будет устроено маленькое представление. Мне пришла в голову интересная мысль. Заверяю вас, что после ее осуществления любому, даже очень храброму человеку понадобится вся его смелость, чтобы не прийти в ужас от одной лишь тени сомнения в правоте моих действий.

Глава 14

– О чем задумался?

– Сам не знаю, – пробормотал Катон, подняв глаза от испещренного исправлениями черновика донесения.

Сей документ, назначенный для легата с отсылкой копии генералу Плавту, надиктовывал сам Макрон, и, судя по количеству вычеркнутых фраз и других пометок, писцу пришлось нелегко. Катону оставалось лишь пожалеть, что товарищ его не сдержался и устроил-таки основательную попойку еще до того, как принялся составлять доклад. Только теперь, когда солнце уже заходило, а они оба сидели за освещенным тусклым светом масляных ламп деревянным столом в опустевшей штабной канцелярии, туман в голове юноши стал слегка рассеиваться. Во всяком случае, настолько, чтобы позволить проверить написанное. Засаду Макрон описал весьма лаконично, но факты были красноречивее слов, и Катон решил, что и Плавт, и Веспасиан, прочтя такую депешу, наверняка останутся ею довольны. Его беспокоила лишь последняя ее часть.

– Тут я кое в чем не уверен.

– Где это?

– Вот здесь, в конце, где ты сообщаешь о ситуации в Каллеве.

– А что там не так?

– Ну, – помолчал Катон, обдумывая, что сказать, – я полагаю, что ситуация малость сложнее, чем ты ее обрисовываешь начальству.

– Сложнее? – нахмурился Макрон. – И что в ней сложного, позволь узнать? Мы тепло встречены горожанами, а Верика купается в лучах славы, завоеванной его бойцами под нашим непосредственным руководством. Конечно, все могло бы пройти и получше. Но наши союзники нами довольны, мы задали врагу хорошую трепку, и из римлян не пострадал ни один человек.

– Судя по тому, что я сегодня видел, нам не стоит так уж рассчитывать на симпатии всех атребатов, – покачал головой Катон.

– Несколько кислых физиономий и та плаксивая старая ведьма, о которой ты мне рассказал? Вряд ли это все пахнет бунтом.

– Вряд ли, – неохотно признал Катон. – Но стоит ли нам приукрашивать обстановку? У Плавта может сложиться о ней неверное представление.

– Вот именно, стоит ли отвлекать внимание командующего на всякую ерунду вроде россказней о разрозненных горстках вечно всем недовольного сброда, в то время как он сосредоточен на стратегических планах, пытаясь переиграть Каратака? И вообще, Катон, ты пойми, что все армейские донесения традиционно грешат избыточным оптимизмом.

– По мне, так лучше бы они грешили избыточным реализмом, – буркнул Катон.

– Дело, конечно, твое, – пожал плечами Макрон. – Но обыкновение сообщать начальству не самые приятные вещи отнюдь не способствует служебному продвижению. Так что, если ты полагаешь, будто в мире следует что-то переменить, смени тунику. А заодно приоденусь и я. Давай по-быстрому наведем лоск и отправимся на пирушку.

Двор царской усадьбы был ярко освещен факелами, пылавшими всюду. На пиршество пригласили всю столичную знать, всех мало-мальски значимых горожан, а также наиболее уважаемых иноземных торговцев. Обводя взглядом толпу, валом валившую ко входу в царский чертог, Катон чувствовал себя просто нищим. Они с Макроном облачились в самые лучшие свои туники, чистые и опрятные, но уже выцветшие и потому казавшиеся совсем блеклыми на фоне ярких кельтских нарядов или тонких переливчатых тканей, пышными волнами ниспадающих с купцов и их жен. Единственными предметами роскоши в воинском гардеробе Макрона были скромный браслет, который он носил на запястье, и золотое тяжелое ожерелье, облегавшее шею. Эту вещицу явно сработали великолепные мастера, да и как могло быть иначе, если некогда ею владел сам Тогодумн, брат Каратака и прославленный вождь. Он тоже вел непримиримую войну с римлянами, вовлекая в борьбу британские племена, но был убит в поединке Макроном. Столь замечательный, честно доставшийся центуриону трофей вкупе с наградами на ремнях привлекал к нему многие восхищенные взгляды. Катону же, имевшему куда менее скромный набор наградных знаков, оставалось утешать себя тем, что внутренние достоинства человека куда важнее того, что он может на себя нацепить.

– Ночка нас ждет еще та, – пробормотал Макрон. – Похоже, сюда собралась половина населения Каллевы.

– Причем состоятельная его половина.

– Ага, и мы, воинская голь-шмоль, – подмигнул другу Макрон. – Не переживай, парень, я еще не встречал центуриона, которому выигранная кампания не принесла бы прибытка. В конце концов, для того Рим и воюет, чтобы легионеры могли порадоваться добыче.

– Ага, потому что иначе они начинают задумываться о политике.

– Тебе лучше знать. Но лично мне на политику наплевать. Эта хрень для аристократов, а не простых пехотинцев, как я. Все, что мне нужно, – это скопить за службу побольше добра, чтобы, выйдя в отставку, поселиться в какой-нибудь славной усадебке, лучше в Кампанье, и беспробудно там пьянствовать до конца своей жизни.

– Тогда желаю тебе достичь своей цели.

– Благодарю. И очень надеюсь, что сегодня смогу маленько попрактиковаться.

У входа в чертог друзей встретил Тинкоммий, одетый уже не как римский солдат, а как знатный атребат и облаченный в узорчатую яркую тунику. Он приветственно улыбнулся и жестом пригласил римлян войти.

– Выпьешь с нами? – спросил Макрон.

– Может, чуть позже, командир. Сейчас я на дежурстве.

– Что? Тебе не дают возможности отпраздновать нашу победу?

– Все в порядке, – рассмеялся Тинкоммий. – Я здесь пробуду недолго. Когда все соберутся, меня тут же сменят. А теперь, прошу прощения, но, боюсь, мне придется вас обыскать. На царский пир запрещено являться с оружием.

– Обыскать нас?

– Как и всех, командир. Еще раз прошу прощения, но Кадминий на этот счет очень строг.

– Кадминий? – поднял бровь Катон. – А кто он такой? Мне это имечко не знакомо.

– Это новый начальник царской охраны. Верика назначил его, пока мы были в походе.

– А что случилось с прежним начальником?

– Умер. Несчастный случай. Напился, свалился с лошади и сломал шею.

– Трагично, – пробормотал Катон.

– Да, пожалуй, что так. А теперь, командиры, если позволите…

Тинкоммий быстро обыскал обоих центурионов и почтительно отступил в сторону, пропуская их в большой зал. Легкая прохлада, царившая на дворе, тут же сменилась влажным теплом обогреваемого и заполненного людьми помещения. Колеблющийся оранжевый свет расставленных по углам жаровен отбрасывал на стены причудливые тени, отчего создавалось впечатление, будто все гости хаотически движутся в каком-то медленном фантастическом танце. Центр зала с трех сторон обегали длинные деревянные столы со скамьями. Верика обособленно восседал перед ними на массивном деревянном троне, покрытом искусной резьбой. Рядом с царем тоже тлела жаровенка, а по обе стороны от него стояли вооруженные телохранители, настороженно озирающие толпу.

– Наш старина Верика, похоже, мало кому доверяет.

Макрону пришлось повысить голос, чтобы перекрыть людской гомон и смех.

– Не могу винить его за это, – отозвался Катон. – Он стар, многое повидал и, думаю, хочет спокойно умереть в своей постели.

Макрон его уже не слушал, вертя во все стороны головой.

– Вот дерьмо!

– Что такое?

– Опять у них ничего нет, кроме дрянного пива. Хреновы обормоты!

Катон вдруг почувствовал, что кто-то стоит за ним сзади, и быстро обернулся. Огромный воин со струящимися по плечам волосами и широким лицом с любопытством рассматривал римских центурионов. В его прищуренных глазах отражались пляшущие огни.

– Чего тебе, парень?

– Вы римляне? – прогудел гигант по-латыни, с сильным акцентом, но вполне внятно. – Римляне, которые вели войско царя?

– Это мы, – просиял Макрон. – Центурионы Люций Корнелий Макрон и Квинт Лициний Катон к твоим услугам.

Бритт нахмурился:

– Люцелий…

– Брось это, приятель. Давай по-простому. Я Макрон, он Катон.

– Са! Это правильные имена. Идемте.

Не дожидаясь ответа на свое краткое приглашение, бритт повернулся и размашистым шагом направился к трону, где с кубком в одной руке и жареной ногой ягненка в другой посиживал, обозревая собравшихся, царь. Завидев центурионов, он с улыбкой выпрямился, а недоеденную баранину швырнул прямо на пол, и на нее тут же накинулись дерущиеся собаки.

– Вот и вы! – громко возгласил Верика. – Мои самые долгожданные и почетные гости!

– Царь, ты оказываешь нам слишком высокую честь, – произнес, склонив голову, Катон.

– Чепуха. Я боялся, что вы, отдохнув, погрузитесь в свою писанину и не сможете прийти на праздник. По опыту знаю, что у вас, римлян, победа еще не одержана, пока она не описана в подробном докладе, – улыбнулся Верика. – Но Кадминий нашел вас. Вы здесь. Вот два места для вас, за ближайшим столом, куда сейчас ставят еду. Если ее вообще кто-нибудь готовит.

Он повернулся к Кадминию и сказал ему что-то резкое. Отповедь явно задела начальника стражи, он резво, едва не вприпрыжку, поспешил к маленькому дверному проему в дальней стене помещения, сквозь который Макрон углядел полуобнаженные, поблескивающие от пота фигуры, медленно вращавшие над огнем вертела с насаженными на них молочными поросятами. После скудного походного рациона от одной мысли о жареной сочной свинине у него потекли слюнки.

– Скажи мне, центурион Макрон, какие у тебя теперь планы в отношении моих когорт? – спросил Верика.

– Планы? – призадумался Макрон. – Наверное, продолжать обучение. Они… э-э… еще малость сыроваты, их не мешает пообтесать.

– Сыроваты? – Верика выглядел огорченным.

– Только малость, и хорошая муштра это быстро исправит, – поспешно добавил Макрон. – Верно, Катон?

– Так точно, командир. Хорошей муштры много не бывает.

Макрон бросил на юнца предостерегающий взгляд. Нашел, дурак, время вставлять подковырки.

– Мой товарищ прав: муштра никогда не бывает лишней, ибо держит солдат в постоянной готовности к бою. Очень скоро ты, царь, сам увидишь, какими бравыми вояками они станут.

– Центурион, солдаты мне нужны позарез, но не для того, чтобы на них любоваться. Перед ними стоит одна лишь задача – убивать моих врагов. Везде, где бы те вдруг ни объявились.

Тонкая старческая рука дрогнула, словно бы указав на заполняющую зал толпу, и Катон почувствовал, как по спине его пробежал холодок. Он быстрым взглядом обвел лица ближайших гостей, гадая, многие ли из них умышляют недоброе против своего государя. Верика, видя, как помрачнел молодой командир, негромко хмыкнул:

– Успокойся, центурион! Навряд ли мне сейчас что-нибудь угрожает, во всяком случае сегодня, когда мы празднуем нашу победу над нашим заклятым врагом. Надо радоваться передышке, пока есть возможность. Я просто хотел узнать, нет ли у вас каких мыслей насчет того, чтобы выступить в более дальний поход и как следует проучить дуротригов.

– В поход? – удивился Макрон. – Но, царь, о походах пока нет и речи. На сей раз нам повезло: мы захватили дуротригов врасплох и сумели использовать это. Однако две когорты – еще не армия. Они сформированы для того, чтобы защищать Каллеву и обеспечивать безопасную подвозку припасов. А все прочее не про них.

– И тем не менее они уже доказали свою способность громить неприятеля. Почему бы не извлечь из этого наибольшую пользу? Почему бы не закрепить наш успех? Почему?

– Не все так просто, царь.

– Не все?

Лицо Верики вмиг омрачилось. Катон нервно сглотнул и вмешался, чтобы его прямодушный товарищ окончательно все не запутал:

– Центурион Макрон хочет сказать, что обучение когорт – весьма сложное дело. Их надо готовить, ставя перед ними все более сложные задачи. Одержанная победа всего лишь первая на счету твоих воинов, но всякий раз, когда Волки и Вепри будут вступать в бой, это, несомненно, повлечет за собой гибель твоих недругов и упрочение твоей славы.

Макрон смотрел на друга разинув рот, но Верика улыбнулся: видимо, обрисованная молодым центурионом перспектива пришлась ему по душе.

– Ну хорошо, дорогие гости! Несколько позже я обязательно провозглашу здравицу за дальнейшее укрепление дружбы между моим народом и Римом. Но вот показался Кадминий. Еда, должно быть, готова… лучше бы так. Не соблаговолите ли сесть за стол? Я сейчас присоединюсь к вам.

Центурионы поклонились и направились к своим местам.

– Что тут за околесицу нес старый хрыч? – шипел Макрон в ухо другу. – И что ты намолол ему, парень? Эти две когорты предназначены только для несения гарнизонной службы и обороны обозов. Справятся с этим – и то уже счастье! Они не способны завоевать ничего, да и победить в настоящем сражении тоже.

– Конечно нет, – ответил Катон. – Ты что, меня держишь за дурня?

– Но ты же сказал…

– Я сказал то, что царь желал слышать. Достаточно скоро, как только атребаты снова за что-нибудь на него обозлятся, ему станет не до походов. Тогда он захочет, чтобы когорты не удалялись от него ни на шаг.

Макрон пригляделся к приятелю:

– Очень надеюсь, что ты прав! Лишь бы только твои уверения не втемяшились ему в голову, забивая ее пустыми мечтаниями.

– Ну кто же, будучи в здравом уме, станет всерьез прислушиваться к словам зеленого юнца, чуть ли не мальчишки? – улыбнулся Катон.

– И то правда, – буркнул Макрон.

Глава 15

Наконец рабы, сгибаясь под тяжестью ноши, вынесли в зал зажаренных на вертелах свиней. Их тут же принялись разрезать на куски, и Кадминий облегченно расслабился, когда его господин перестал наконец раздраженно постукивать ногой по полу, с одобрением глядя на горячее, дымящееся мясо. Верика сошел с трона и устроился за столом для почетных гостей, причем не сел, как все, на скамью, а в римской манере возлег на кушетку. Прочие столы тянулись вдоль трех стен просторного зала, но царский стоял на помосте, чтобы и Верике, и его ближнему окружению было хорошо видно все, что творится внизу. Макрону и Катону отвели почетные места справа от государя, а слева расположились знатные атребаты, среди которых затесался и сильно надушенный купец-грек с обильно напомаженной шевелюрой. Возле Катона на небольшом отдалении от него сидели Артакс и Кадминий. Взгляды юноши и племянника Верики на миг столкнулись, и в глазах атребатского принца блеснуло все то же угрюмое высокомерие, с каким он взирал на римлянина при их первой встрече. Неизвестно, чем кончилась бы молчаливая борьба взглядов, но ей положил конец освободившийся от дежурства и усевшийся рядом с Катоном Тинкоммий.

Пока все ждали, когда царь даст знак начать пиршество, Катон мягко толкнул Тинкоммия локтем и тихо спросил:

– Ты не знаешь, какие сегодня ожидаются развлечения?

– Понятия не имею. Старик все держит в секрете. Полагаю, если кто что и знает, так только Кадминий. Вот почему он так нервничает – хочет всех поразить и опасается, как бы до времени царские замыслы не раскрылись.

– Если еще хотя бы с минуту мне не удастся чего-нибудь проглотить, то сомневаюсь, что дотяну до каких-либо забав…

Ожидание зала уже делалось напряженным, ибо повсюду витали дразнящие запахи, но никто не мог позволить себе прикоснуться к еде ранее государя. Наконец престарелый правитель театральным жестом поднес к губам кусок мяса, и в тот же миг стоявший позади него страж поднял царский штандарт, выдержал паузу и стукнул древком по полу. Тишину словно прорвало: гости разом загомонили, набросившись на угощение и на пиво. Катон тоже поднял свой рог, но для начала присмотрелся к пенящемуся напитку. Жидкость цвета темного меда резко и приторно пахла солодом, вызывая легкую тошноту. Брр! Как они это пьют?

– Что бы ты ни попробовал, – шепнул Макрон ему на ухо, – не морщи нос. Веди себя как мужчина.

Катон кивнул, собрался с духом и, сделав первый глоток, ощутил на языке горечь, неожиданно показавшуюся ему даже приятной. Решив, что у британского пива все же есть будущее, он осушил рог и впился зубами в грубо откромсанный кусок горячей свинины.

– Хорошо! – кивнул он Макрону.

– Хорошо? Да просто, на хрен, чудесно!

Некоторое время за царским столом все молчали. Гости рьяно поглощали жаркое, компенсируя долгое ожидание. Верика, человек пожилой и, в отличие от своих соплеменников, побывавший на римских приемах, ел не столь жадно, тем паче что алчно рвать и торопливо прожевывать мясо уже ему было не больно-то по зубам. Да и насытился он очень быстро, после чего, вытерев засаленные пальцы о мохнатую шкуру одной из собак, поднял рог для питья и воззрился на центурионов:

– Предлагаю всем собравшимся выпить за наших друзей римлян, за их великого императора Клавдия и за скорую окончательную победу над теми, у кого не хватило ума встать на сторону Рима.

Верика повторил свой тост на родном языке, и его слова подхватили все сидевшие за столом гости. Правда, не с равным энтузиазмом, решил Катон, украдкой поглядев на Артакса. Сам он, выслушав царскую здравицу, поднес рог к губам.

– Ты должен осушить его весь, – шепнул Тинкоммий.

Катон кивнул и, посматривая на остальных, заставил себя опустошить свой сосуд до осевшей на дне его жижи, хотя чуть было ею не поперхнулся. Затем, вытерев губы тыльной стороной ладони, он поставил объемистый рог на стол и поклонился царю.

Верика одобрительно кивнул, дал знак одному из слуг снова наполнить рога и многозначительно посмотрел на Макрона, который деловито разделывался с поджаристой свиной шкуркой.

– Командир, – тихонько сказал Тинкоммий.

– Что? В чем дело?

– От тебя ожидают ответного жеста.

– Жеста?

– Произнеси здравицу.

– А!

Макрон выплюнул шкурку и поднял свой рог. Все взоры обратились к нему, и тут неожиданно бравый центурион осознал, что ничего не может придумать. Он умоляюще посмотрел на Катона, но тот вел тайное наблюдение за Артаксом, а прочего просто, казалось, не замечал. Макрон быстро облизал пересохшие губы, откашлялся и, заикаясь, промямлил:

– Что ж, значит, стало быть, выпьем… за царя Верику… за его прославленные когорты и… за его… гм… своеобразный народ.

Тинкоммий перевел сказанное, туземцы нахмурились, постигая смысл этого, мягко говоря, не слишком красноречивого тоста. Макрон, не очень привычный разводить церемонии, побагровел и попытался изречь что-нибудь потолковей:

– Да останутся атребаты верными союзниками Рима, и да извлекут они много пользы из скорого поражения остальных здешних племен.

Макрон поднес рог к губам и с лучистой улыбкой обвел взглядом своих сотрапезников. Все они, кроме Верики, выглядели не очень довольными его здравицей. Артакс демонстративно отпил лишь маленький глоток, поставил сосуд на стол и угрюмо уставился на стоявшую перед ним горку мяса, изучая высовывавшийся из-под нее ободок самнийского блюда.

Когда неловкость сковала весь стол, Катон шепнул:

– Мог бы сформулировать и получше.

– Что ж, в другой раз сам и формулируй.

Греческий купец деликатно отставил в сторону питьевой рог и завел тихий разговор с соседом, аккуратно пытаясь развеять воцарившуюся за главным столом напряженную тишину. Верика, как ни в чем не бывало лакомившийся сладким хлебцем, снисходительно погрозил пальцем Макрону:

– Своеобразная здравица, центурион.

– Государь, я не хотел никого тут обидеть. Честно сказать, мне никогда не случалось говорить что-то такое… по крайней мере, в присутствии столь высоких персон. Я лишь попробовал подчеркнуть, что у нашей дружбы хорошие перспективы… вот и все, государь.

– Конечно, – вежливо отозвался Верика. – На что же тут обижаться? Я, во всяком случае, ничуть не обижен. Хотя за некоторые горячие головы в моем семействе не поручусь. – Он со смешком кивнул в сторону Артакса. – За него, например. Да и за молодого Тинкоммия тоже. Когда я находился в изгнании, его отец недолюбливал Рим. Тинкоммию потребовалось какое-то время, чтобы понять, что отец ошибался. А сейчас погляди на него.

Катон увидел румянец смущения на лице молодого племянника Верики и подумал, что он проглотит упрек, но принц не смолчал:

– Государь, я тогда был моложе и легче поддавался влиянию, однако с тех пор мне довелось узнать римлян лучше, познакомиться с их образом жизни, с обычаями и даже сражаться с ними бок о бок. Я научился уважать их и ценить то, что они нам несут.

– А что же такого они вам несут? – вступил в разговор напомаженный грек. – Мне было бы интересно узнать твое мнение. Выслушать его из первых уст, так сказать.

– Я полагал, что уж грекам-то это должно быть известно.

– Прости, – улыбнулся купец, – но мы живем под римской рукой слишком долго, чтобы помнить о былых временах. И поскольку я вложил изрядное состояние в развитие торговых связей с новой провинцией, мне бы хотелось понять, как относятся ее жители к складывающейся сейчас ситуации. Если ты, конечно, не против, молодой принц?

Тинкоммий в задумчивости поскреб подбородок, мимолетно поймав любопытствующий взгляд Макрона.

– Тинкоммий, поделись с нами своими мыслями, – мягко попросил Верика.

– Государь, как и ты, я какое-то время жил в Галлии и видел там то же, что видел и ты: огромные города со всеми их диковинами. Слышал я и рассказы о великих дорогах, которые связывают всю империю, о богатстве, которое протекает по ним до самых дальних ее уголков. А самое главное, о чем ты и сам не раз говорил, там есть порядок. Порядок, который не допускает никаких столкновений, который заставляет все население этой державы жить в мире друг с другом, чтобы на нее не обрушились ужасы внутренних войн. Именно это определяет первенство Рима.

Макрон внимательно наблюдал за Тинкоммием, и ему показалось, что молодой атребат говорит вполне искренне. «Правда, кто его знает, что на уме у этих бриттов», – подумал центурион, опрокидывая очередной рог с элем.

– Насколько я помню, атребаты всегда сражались с соседями, – продолжил Тинкоммий. – Из века в век с дуротригами, а с недавней поры и с катувеллаунами, которые дошли в своей дерзости до того, что изгнали тебя, государь.

Верика нахмурился, раздраженный бестактным, несвоевременным упоминанием о том, как обошелся с ним Каратак.

– Я никогда не знал ничего другого. Междоусобные войны, раздоры – это наше привычное состояние, ставшее образом жизни всех наших населяющих остров кельтских племен. Вот почему мы живем в таких бедных хижинах, вот почему мы не создали и не можем создать собственную державу. У нас нет общей цели, поэтому мы вынуждены связать себя с теми, у кого она есть… и есть император, способный вести к этой цели.

– Хотя Каратак, проклятый выродок… преуспел в объединении кельтов, – встрял Макрон.

Язык у него слегка заплетался, и Катон, произведя быстрый подсчет, с беспокойством понял, что его друг уже принялся за четвертый рог пива – в добавление к тому вину, что он влил в себя еще до пира.

Макрон по-приятельски кивнул Тинкоммию:

– Я говорю, ты только глянь, сколько племен этот тип взбунтовал против нас. Если мы быстренько с ним не покончим, кто знает, какие еще неприятности нас могут ждать.

– Именно! – Лицо купца расплылось в масляной улыбке. – Но это, конечно, не означает, что у этого разбойника есть хоть малейший шанс разгромить вас. Он ведь может лишь досаждать вам, а, центурион? А что, интересно, думает другой римский командир?

Катон, который, слушая разглагольствования Макрона, смущенно смотрел себе под ноги, поднял голову и увидел, что все смотрят на него. Он нервно сглотнул и заставил себя выдержать паузу, чтобы в спешке чего-нибудь не сморозить.

– Вряд ли мое суждение по столь важному вопросу имеет какое-либо значение, ведь я пока что не прослужил и двух лет.

– И уже центурион? – удивился купец.

– Причем лучший из лучших! – кивнул Макрон.

Возможно, он собирался еще что-то добавить, но Катон ему этого не позволил. Он уже понял, что хочет сказать.

– Тем не менее, несмотря на свою молодость, я сражался и с германцами, и с катувеллаунами, и с триновантами, и с дуротригами. Они все прекрасные воины, так же как и атребаты. Но ни одному из этих народов не дано победить легионы. Когда кто-то ополчается против Рима, итог этой борьбы предрешен. Конец может быть отсрочен в силу каких-либо обстоятельств: например, если наши враги, как это делает Каратак, избегают прямых столкновений, используя тактику быстрых наскоков и отступлений, но это ничего не меняет. Легионы в любом случае будут продвигаться вперед, перемалывая все попадающиеся на пути неприятельские укрепления, так что в конечном счете даже такой славный воин, как Каратак, лишится последней опоры. Не останется никого, кто осмелился бы примкнуть к нему, поставлять ему подкрепление, снаряжение и провизию, а также прятать его в трудный час.

Катон умолк, давая Тинкоммию возможность перевести его слова для тех, кто плохо понимает латынь. Артакс презрительно фыркнул и покачал головой.

– Я это говорю отнюдь не из неуважения к обитающим на вашем острове племенам, – сказал Катон, покосившись на старшего принца. – Этого у меня и в мыслях нет. Напротив, во многих отношениях я ими восхищаюсь. – Правда, при этих словах перед его мысленным взором промелькнула череда пьяных вояк, размахивающих отрубленными человеческими головами, но он отогнал неуместное видение и продолжил: – Среди них немало великих воинов, но, как ни странно, именно в этом их слабость. Армия – это не просто какое-то количество сильных и смелых мужчин, виртуозно владеющих копьями и мечами, она становится подлинной армией только после того, как общая цель, готовность к неукоснительному подчинению, железная дисциплина и отменная выучка сплачивают ее бойцов в единое целое, и никак не иначе. Вот почему легионы неизбежно разобьют Каратака. Вот почему все, кто его поддерживает, будут уничтожены. Ему уже сейчас следовало бы понять, что победить он просто не в состоянии. Следовало бы своевременно дать себе отчет, что он способен лишь продлить агонию продолжающих сопротивляться племен, что весьма меня печалит.

– Печалит? – прервал его Верика. – Тебя печалят невзгоды врагов?

– Да, государь, – кивнул Катон. – Более всего я жажду мира. Мира, от которого выгадают обе стороны: и Рим, и кельты. И этот мир так или иначе наступит, причем диктовать его условия будет один только Рим. Чем дольше некоторые здешние племена будут противиться тому, что ты и атребаты согласились принять добровольно, тем больше бедствий, страданий и горя выпадет на их долю. Сопротивление бессмысленно. Хуже того, оно бесчеловечно, ибо разве можно осознанно длить людские мучения, зная, что победа недостижима?

После того как слова Катона были переведены, тихо заговорил Артакс:

– Мне интересно знать, не бесчеловечно ли в первую очередь то, что загнало нас в эту ловушку? Откуда вообще вы взялись? Зачем высадились на нашем туманном неприветливом побережье? Какая нужда возникла в наших жалких хижинах у великого Рима с его огромными городами и неизмеримыми богатствами? Почему Рим хочет завладеть и тем немногим, что у нас есть? – Он вызывающе воззрился на Катона.

– Это сейчас вы обладаете малым, а, присоединившись к империи, в будущем получите куда больше, – ответил центурион.

– Мне что-то не верится, что римляне явились сюда ради нашего блага, – рассмеялся Артакс.

– Ты прав… – улыбнулся Катон, – на настоящий момент. Однако по прошествии времени ваш край станет куда лучшим местом для жизни, чем ныне, и только благодаря Риму.

– Но мне по-прежнему непонятно, зачем Рим явился сюда, если ему от этого нет никакой выгоды? – нахмурился Тинкоммий.

– Политика! – заявил Макрон. – Все это долбаная политика. Возможность для больших людей урвать себе некую толику славы. Они попадут в историю, а мы, солдаты, будем класть ради этого свои головы. Вот как это делается! Уяснил?

– Иными словами, все это затеяно лишь для того, чтобы придать больше блеска образу императора Клавдия?

– Ну разумеется! – воскликнул Макрон, словно бы пораженный наивностью бритта. – Кроме того, – продолжил он, назидательно вскинув палец, – с чего ты взял, что у вас обстоит все иначе? Можно подумать, будто здесь войны затеваются не для того, чтобы тот или иной хренов вождь мог почваниться и покрасоваться… Э, да у меня пиво кончилось! Где этот долбаный раб?

Пока Макрону наполняли рог, Катон поспешил сменить тему беседы и обратился к Верике:

– Государь, а когда же мы сможем насладиться обещанными развлечениями?

– Терпение, центурион. Сначала надо как следует закусить, – ответил Верика, кивая в сторону оживленно щебечущих за одним из столов жен знатных атребатов. – А то ведь забавы у меня заготовлены такие, что могут нехорошо повлиять на иные особо чувствительные желудки.

Когда опустели последние блюда, Кадминий попросил ублаготворенную публику встать, и рабы потащили столы, освобождая пространство для долгожданных забав. Верика вернулся на свой резной трон, откуда, как с командного пункта, мог обозревать все помещение, остальные сидели или толпились возле сдвинутых к стенам столов. Из кухни принесли еще пива, им щедро потчевали и без того основательно подгулявших гостей, и к задымленным потолочным балкам теперь то и дело взлетали пьяные возгласы, сливаясь в рокочущий гул. Кельты предпочитали общаться друг с другом, и приглашенные на торжество иноземцы поневоле сбились близ трона в отдельную группу, что бросалось в глаза. Только Тинкоммий остался с центурионами, Артакс и прочие царские приближенные присоединились к приятелям и затеяли состязание: кто одним духом вольет в себя больше пива. Некоторые, самые слабые участники этого веселого конкурса уже упились до бесчувствия, других выворачивало на каменные плиты пола.

– Да уж, ваш царь знает толк в празднествах, – промолвил Макрон, с одобрительной улыбкой озирая толпу. – Жду не дождусь главного зрелища.

– Долго ждать не придется, – хмыкнул Тинкоммий. – Смотри!

Главные двери чертога Верики распахнулись, и телохранители вкатили в зал повозку с двумя большими, накрытыми покрывалами ящиками. Толпа возбужденно загомонила, люди вставали на цыпочки и вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что находится в них. Даже поднявшийся шум не помешал Катону расслышать доносившиеся из-под покровов низкие хрюкающие звуки. Стражи остановили повозку в небольшом отдалении от центра зала, сорвали завесы, и гости охнули от удивления и холодящего восторга, ибо увиденное превосходило их самые смелые предвкушения. Вместо ящиков на телеге стояли две крепкие клетки. В одной помещался огромный и разъяренный лесной кабан, в другой, поменьше, три длинноногих широкогрудых охотничьих пса. Жесткая серая шерсть на загривках у них встала дыбом, едва они увидели вепря.

– О, это обещает быть интересным, – обрадовался Макрон. – Я не видел звериных боев с тех пор, как мы покинули Камулодунум.

Катон кивнул.

В то время как одни стражи остались при клетках, другие побежали к дальним жаровням зажигать факелы. Затем они выстроились неправильным кругом, взяв в свою цепь повозку и образовав хорошо освещенную импровизированную арену. Когда все было готово, Кадминий дал знак открыть клетки. Сначала выпустили кабана: специально выделенные люди согнали его с повозки тычками копий. Зверь рванулся вперед – к разрыву в цепи факельщиков. Те торопливо сомкнулись и замахали рассыпающими искры факелами у него перед рылом, оттесняя издававшее низкие горловые звуки, злобно сверкавшее глазами страшилище к центру зала. Псов свели вниз на поводках: они рвались к вепрю, и псарям требовалась вся сила, чтобы их удержать. Кабан нервно таращился на собак, покачиваясь и словно бы пританцовывая под какую-то медленную мелодию. Псари дернули поводки и, поймав слабину, отстегнули их, предварительно ухватив псов за ошейники. Внимательно наблюдавший за всем этим Верика стукнул кубком о подлокотник своего трона, и этот стук мигом унял смех и гомон гостей, заключавших пари. Тишину теперь нарушали лишь скулеж собак да потрескивание огня. Царь поднялся, и его голос разнесся по всему залу. Катон торопливо переводил слова старца Макрону:

– Верика извиняется за то, что против кабана выпускают собак, но раздобыть в такой спешке волков не было ни малейшей возможности. Зрелище как бы символизирует состязание между когортами Волков и Вепрей. Победившая сторона получит право на еще одно деяние, дабы достойно завершить сегодняшний праздник.

– Еще одно деяние? – спросил Макрон, повернувшись к Тинкоммию. – Что это значит?

– Понятия не имею, поверь, – пожал плечами Тинкоммий.

– Так или иначе, старина развлекается, – усмехнулся центурион.

Верика поднял руку, выждал пару мгновений и резко опустил ее вниз. Псари отпустили собак и торопливо отступили за кольцо факелов. Толпа взревела, когда псы бросились к секачу, еще покачивавшемуся на месте, но уже грозно опустившему рыло, готовясь принять нападающих на свои страшные клыки. Первый пес метнулся к кабаньему горлу, норовя вцепиться в него зубами, но дикий зверь оказался проворней, отбросив его мордой с такой легкостью, словно он весил не больше подушки. Отлетев, пес с силой шлепнулся на каменный пол и взвизгнул от боли. Толпа разразилась криками разочарования и восторга. Первые исходили от гостей, ставивших на собак, вторые – от тех, кому вепрь показался мощнее.

Остальные собаки, оправдывая мнение о присущей их роду сообразительности, разделились и стали дразнить кабана с разных сторон, совершая обманные прыжки и щелкая мощными челюстями. Вепрь медленно вращался на месте, выставив перед собой два острых клыка, явно намереваясь полоснуть ими любого врага, едва тот окажется в пределах их досягаемости.

– Этим двум псинам нечего и пытаться его прикончить, – перекрывая царивший в помещении гам, громогласно заявил Макрон.

Катон кивнул в знак согласия: первая собака все еще не поднялась, хотя и пыталась.

– Не будь так уверен, командир, – крикнул в ответ Тинкоммий. – Ты когда-нибудь раньше видел эту породу?

Макрон покачал головой.

– Псов привезли из-за моря.

– Из Галлии?

– Нет. Из другого места. Кажется, вы, латиняне, зовете тот край Иберией.

– Как же, слыхал, – соврал Макрон.

– Мне говорили, это суровый и столь неприветливый край, что даже римляне остерегаются туда соваться. Но вот охотничьих псов там разводят отменных. Этому кабану сегодня не поздоровится.

– Хочешь пари?

– А на что спорим?

– На вино, разумеется. Надо же мне чем-то отбить привкус местного пойла.

– Что-то я не заметил, чтобы ты так уж воротил от него нос.

Макрон дружелюбно похлопал молодого кельта по плечу и прихватил со стола кувшин с элем.

– Солдат пьет все, что бьет по мозгам. Все подряд, сынок, даже такую бурду. Будь здоров!

– Ставлю амфору вина на собак, командир, – объявил, отстранившись, Тинкоммий.

– Принято!

Макрон поднес кувшин к губам и припал к нему с такой жадностью, что из уголков его рта побежали вниз темные струйки.

Наконец первой собаке удалось встать и занять позицию между двумя другими, выжидая момент прыгнуть вперед и вонзить зубы в зверя. Кабан, в свой черед, старался не упускать из виду всех трех псов, и его огромная темная голова постоянно двигалась из стороны в сторону.

Катон испытывал странное смешение чувств. В Риме ему случалось бывать на играх и видеть кровавые схватки животных. Он всегда находил это зрелище отталкивающим, но в то же время не мог не признать, что оно захватывает и возбуждает, хотя по окончании его всякий раз ощущал себя словно бы виноватым и как бы облитым грязью. Ту же двойственность он ощущал и сейчас: травля кабана псами вызывала в нем отвращение, но и притягивала к себе так, что он не мог от нее оторваться.

Раздался истошный вой: раненая собака метнулась, чтобы схватить кабана за ногу, но не успела отскочить достаточно быстро и увернуться от грозных клыков. Она лежала теперь там, где упала, со вспоротым брюхом. Вывалившиеся внутренности поблескивали в луже крови, а животное все еще корчилось, упорно пытаясь подняться.

– Кажется, я уже чувствую вкус винца! – почмокал губами Макрон.

Как только собака забилась в агонии, кабан тут же устремился к ней и еще раз полоснул ее клыками, но в порыве ярости позабыл о защите. Другой пес серой молнией вспрыгнул секачу на спину и принялся рвать жесткий щетинистый загривок. Третий пес напал сбоку и впился зубами в ничем не защищенное горло страшилища. Кабан отчаянно затряс головой, пытаясь стряхнуть врага, но мощные челюсти сжимались все крепче, подбираясь к гортани. Зверь не сдавался, но слабел на глазах и наконец, зашатавшись, рухнул на пол, увлекая за собой так и не разжавшего смертельной хватки пса. Разочарованные стоны тех, кто ставил на кабана, потонули в восторженном реве зрителей.

– Ох, ни хрена себе! – возмутился Макрон. – Где они только взяли столь слабосильного вепря? Это жульничество!

– Ну что, центурион, получу я завтра свое вино? – рассмеялся Тинкоммий.

– Чтоб тебе им поперхнуться!

Катон не прислушивался к их перепалке, ибо с болезненным восхищением следил, как прекрасно натасканные охотничьи собаки рвут свою жертву.

Когда стало ясно, что кабан мертв, псари приблизились и снова взяли питомцев на поводки. Мертвого пса швырнули в повозку, после чего около полудюжины стражей с натугой затащили туда же истерзанную тушу матерого секача. Затем телегу снова выкатили из чертога, и толпа оживленно загудела, с воодушевлением ожидая последнего вечернего увеселения.

После недолгого отсутствия царские стражи вернулись, но не одни: каждая пара охранников вела скованного по рукам и ногам человека. Этих людей – всего их было восемь – оттеснили поближе к сидевшим за столами гостям и поставили как раз напротив охотничьих псов, еще не отдышавшихся после травли и свирепо скаливших окровавленные пасти.

– Что за представление? – ворчливо осведомился Макрон у Катона. – Между прочим, это не наши ли пленники?

Катон взглянул на узников.

– Да, ты прав. Это сдавшиеся нам в бою атребаты, сторонники Каратака. Но неужели же царь решится… О нет! – Лицо юноши побелело.

– Что такое? – не отступался Макрон. – Что тут затевается? О чем говорит старый хрыч?

Верика снова стоял на ногах, однако на сей раз ему не пришлось призывать зал к молчанию: онемевшие гости таращились то на царя, то на скованных соплеменников, а те с испугом поглядывали на собак. Верика заговорил, но теперь в его голосе не было ни тепла, ни даже намека на недавнее добродушие.

– Это предатели. Они должны умереть. Пленные дуротриги еще могут рассчитывать не на столь ужасный конец, но нет и не может быть пощады и легкой смерти тем, кто обратил мечи свои против собственного народа, давшего этим преступникам жизнь и имеющего полное право забрать ее у них за измену. Поэтому они умрут, а их тела будут брошены в яму с отбросами на потребу воронам и крысам.

– Нет, я не верю! – шепнул Катон Тинкоммию. – Неужели же он всерьез собирается все это сотворить?

– Да еще, на хрен, с нашими пленными! – возмущенно подхватил Макрон.

Но их тихим ропотом дело не ограничилось. Неожиданно из толпы выдвинулся Артакс: он встал между скованными соплеменниками и псами, после чего, то и дело указывая на узников, громким негодующим голосом обратился к царю.

– Что он говорит? – спросил Макрон.

Катон разбирал некоторые слова, но в запале Артакс говорил слишком быстро, да и избыток поглощенного эля не способствовал четкости его речи. Молодой центурион тронул Тинкоммия за руку и указал на Артакса.

– Он знает этих людей, – пояснил Тинкоммий. – Один из них его сводный брат, другой – родственник его жены. Он хочет, чтобы их пощадили. И говорит, что такой смертью не должен умирать ни один атребат.

Многие поддержали Артакса согласным гомоном, но Верика ткнул в сторону пленников трясущимся пальцем и разразился гневной тирадой:

– Они все умрут. И пусть их смерть послужит уроком каждому, кто помышляет о сговоре с врагами атребатов и Рима. А суть урока в одном: любой, кто хотя бы подумает об измене, понесет страшную кару.

Громкий хор одобрительных голосов поддержал царя: пустой рог, с силой брошенный откуда-то из глубины зала, рассек одному из пленников лоб. Артакс, угрюмо качавший головой, пока царь говорил, снова возвысил протестующий голос. Тинкоммий, не успевавший переводить его слова римлянам, махнул рукой.

– Он умоляет царя отказаться от замысла, ибо такая жестокость настроит против него очень многих.

Верика гневно велел Артаксу замолчать и приказал Кадминию вывести его прочь. Артакс продолжал громко протестовать, но царские телохранители заломили ему за спину руки, оттащили к выходу и вытолкнули из чертога. Кадминий без малейшего промедления направился к узникам, ухватил первого попавшегося из них за цепь и поволок в центр зала. Пленник отчаянно сопротивлялся, взывая о помощи. Псари спустили собак с поводков и защелкали пальцами, науськивая их на жертву.

После того как псы поняли, что от них требуется, на миг воцарилась жуткая тишина: молчал даже приговоренный, остолбенело уставившись на собак. Затем прозвучала команда, и хорошо вышколенные породистые животные бросились на беспомощного человека. Он кричал, вопил, выл, в то время как собаки рвали его плоть, пытаясь добраться до горла. Затем вопли стихли, перейдя в какое-то бульканье, но и оно скоро сошло на нет. Человек обмяк. Собаки трепали недвижное тело, как тренировочное чучело из соломы.

В толпе послышались крики восторга, но, оглядевшись, Катон понял, что очень многие устрашены увиденным и хранят гробовое молчание.

– Дерьмо! – бормотал Макрон. – Вот дерьмо! Люди так умирать не должны.

– Даже предатели, – угрюмо буркнул Тинкоммий.

Псари оттащили собак от тела, что было весьма нелегко, после того как в них пробудился инстинкт человекоубийц. Труп уволокли, и Кадминий указал на следующего обреченного, которого тут же вытолкали из группы пленных и бросили на окровавленные каменные плиты. Катон обернулся к Верике, надеясь, что после одной смерти царь смилостивится, но на лице старика явно читалась жажда продолжения действа.

Катон встал и слегка подтолкнул Макрона:

– Я ухожу. Не могу больше этого видеть.

Макрон хмуро поднял глаза, и Катон с удивлением понял, что и закаленного ветерана тоже мутит от происходящего.

– Подожди меня, паренек. – Макрон тяжело поднялся из-за стола и пошатнулся: сказывалось количество выпитого в этот вечер хмельного. – Дай руку, что ли… Тинкоммий, увидимся завтра на базе.

Не вытирая текущих слез, вызванных участью второго несчастного, Тинкоммий слабо кивнул.

Катон закинул руку Макрона себе на плечо и побрел к выходу, далеко огибая рвавших очередную жертву собак. Покинув чертог, Макрон не выдержал: отстранил друга, отбежал на пяток шагов и сложился пополам, извергая съеденное и выпитое. Катон приостановился, ожидая товарища, а из высоких дверей темным потоком вытекали во двор атребаты. Гости шли с пира молча, всеми силами стараясь скрыть ужас и отвращение, в то время как за их спинами ночной воздух разрывали отчаянные вопли.

Глава 16

– Когда точно это доставили?

Командующий Плавт бросил депешу на стол главного писца. Тот развернул пергаментный свиток и принялся, щурясь от чада масляной лампы, водить пальцем по строкам, пока не нашел регистрационный номер.

– Один момент, командир, сейчас… – пробормотал он, поднимаясь со стула.

Командующий кивнул и отвернулся, глядя наружу, за поднятый полог шатра. Небо сплошь затягивали тучи, и, хотя солнце только что скрылось за горизонтом, было уже темно. Темно и душно. Тянуло морской влагой, что сулило неприятную перемену погоды. Бури и сами-то по себе угнетали, но генерала куда больше беспокоило то, как скажется очередное ненастье на мобильности его войск. Из всех мест, где ему довелось воевать, этот проклятый остров даже в климатическом отношении был едва ли не худшим. И хотя здесь не бывало ни таких долгих, студеных зим, как в Германии, ни такой изнурительной, палящей жары, как на сирийских равнинах, это ничего не меняло, ибо нимало не устраняло главную из британских проблем.

«Сырость – вот главная проблема Британии, – подумал военачальник. – Тут всегда сыро, тут нет понятия „сушь“». Час-другой дождя – и земля начисто раскисает, превращаясь в топь, в жижу, где вязнет даже пехота, не говоря уж о тяжелых телегах, так что любая переброска подразделений, пусть даже и небольших, требует исполинских усилий. Причем это относится к совершенно нормальной, можно сказать, твердой почве, а не к настоящим болотам, какими изобилует остров и какие практически непроходимы для римских солдат. А вот местные жители, те приспособлены к этим условиям, они знают местность и ухитряются находить среди бесконечных трясин сухие пригорки для своих лагерей. Особенно много таких прибежищ на возвышенностях, разбросанных по широким равнинам к западу от реки Тамесис. Оттуда Каратак высылает свои проворные и увертливые отряды, проникающие за тонкую цепь римских укреплений, нападающие на посылаемые с побережья обозы, разоряющие угодья и поселения союзных Риму племен, а когда безнаказанность притупляет рассудок и в голову этим разбойникам ударяет воинственная кельтская кровь, они атакуют римские патрули и даже пытаются штурмовать небольшие форты. В результате без каких-либо крупных сражений силы вторжения несут потери, тают, и Плавту приходится использовать все свое влияние при дворе Клавдия, чтобы хоть изредка получать необходимые подкрепления. Но отправка в Британию дополнительных войск всегда сопрягается с ехидным требованием Нарцисса поскорее «добить» Каратака. Последнее такое послание своей издевательской учтивостью ввергло командующего в ледяную ярость.

Мой дорогой Авл Плавт, если ты не сочтешь нужным как-либо использовать свою армию в течение нескольких ближайших месяцев, то, может, тогда будешь добр одолжить ее мне?

Генерал скрипнул зубами от злости на всякого рода стратегов, которые из своих беломраморных резиденций на Палатинском холме рассылают повсюду идиотские приказания, понятия не имея о реальных проблемах, с какими солдатам приходится сталкиваться в изматывающей повседневной борьбе за безопасность империи и расширение ее пределов. Мысль эта снова привела Плавта в бешенство. Он напрягся и хлестко хватил себя кулаком по ладони.

Писцы, работавшие за расставленными вдоль стенки шатра столами, невольно вскинули головы, удивленные странной выходкой обычно сдержанного полководца. Плавт воззрился на них с еще большим гневом:

– Куда же запропастился ваш хренов начальник? Эй, ты!

– Слушаю, командир.

– Оторви зад от стула и разыщи его!

– Есть, командир.

Писец бросился исполнять повеление, а Плавт досадливо потер плечо. Вдобавок ко всему проклятая сырая зима наградила его ломотой в суставах, и, хотя давно потеплело, докучливая боль в плечах и коленях то и дело давала о себе знать. Пожилой генерал тосковал по настоящему летнему теплу и по солнцу, такому, какое сияет над его виллой в Стабии, а также по недостижимой возможности проводить там хотя бы какое-то время с женой и с детьми. Этот ностальгический всплеск вызвал у него усмешку. Последний раз ему удалось насладиться летним семейным отдыхом без малого четыре года назад, да и то можно сказать, что он просто украл у армии несколько счастливых дней, когда его вызвали в Рим с докладом об обстановке в Данубе. Дети безостановочно ссорились, отбирая друг у друга игрушки и изводя как себя, так и взрослых оглушительным визгом и криками. Только сдавая их на попечение няньки, родители могли выкроить час или два покоя для совместной неторопливой прогулки по тихому берегу лазурного моря. Неминуемо скорое возвращение Плавта к войскам придало этой короткой встрече особую остроту, и он поклялся жене, что воспользуется первым же шансом вернуться домой навсегда.

Увы, этого шанса ему так и не представилось, а нынешняя кампания затянулась, и походило на то, что он умрет от старости раньше, чем бритты будут покорены. Судьба пока не сулила ему даже слабой надежды пожить для себя, то есть мирно седеть, наблюдать, как взрослеют детишки, и тихо стариться вместе с любимой супругой.

Воспоминания о семье наполнили его болезненной горечью. В начале года жена, дочь и сын попытались приехать к нему, но это обернулось столь ужасной бедой, что теперь об их пребывании здесь не могло быть и речи.

Плавт знал, что его силы – и физические и духовные – на исходе. Для осуществления грандиозного замысла нужен был другой человек, достаточно молодой и достаточно энергичный, чтобы довести задуманное до конца: до полной победы над Каратаком, сокрушительного разгрома объединенных сил бриттов и непреложного подчинения Риму всех населяющих остров племен. По мнению Плавта, из его легатов с этим мог справиться один лишь Веспасиан.

Хотя Веспасиан принял под руку легион несколькими годами позже большинства равных ему по рангу военачальников, он быстро наверстал нехватку командного опыта за счет напористости и прирожденной цельности своей натуры. Именно поэтому Плавт поручил ему проведение самостоятельной операции в южных районах Британии, и до сих пор легат оправдывал доверие генерала, круша укрепления неприятеля, однако это порождало другую проблему. Успех оказался слишком стремительным, победоносный марш уводил удачливого легата все дальше вперед, а линии снабжения его легиона, соответственно, растягивались, становясь все более уязвимыми для наскоков подвижных вражеских шаек. Плавту даже пришлось попридержать удальца, велев ему поначалу уничтожить опорные пункты противника на рубежах страны атребатов и лишь после этого повернуть к югу, захватывая все земли до самого побережья. Когда Веспасиан туда выступит, разрыв между ним и основной частью римской армии станет несоразмерно большим. Впрочем, Веспасиан сам сознавал существующую угрозу и сообщил о своих опасениях в недавно присланном Плавту письме. Получалось, что очень многое сейчас зависело от того, сохранят ли верность римлянам атребаты.

Над лагерем прокатился приглушенный раскат грома, и командующий устремил взгляд поверх волнистых палаточных крыш к горизонту, где вспышка молнии возвестила о надвигающемся ненастье. Неожиданно налетевший холодный ветер принялся трепать отвернутый полог шатра, и в этом Плавт тоже увидел знак приближения бури. Штаб римских сил размещался на небольшом естественном возвышении близ центра палаточного городка, но все же не строго на пересечении его двух главных улиц, как этого требовала традиция. Нарушение уставного порядка вызвало возражения блюстителей лагерных норм, но генерал настоял на своем, ибо хотел, раз уж представился такой случай, иметь возможность без помех глянуть за частокол в сторону западной цепи холмов. Туда, где сейчас на одном из лесистых склонов виднелась россыпь огней.

Там находился лагерь Каратака. Уже не один день враждующие войска разделяло всего несколько миль, и на этом пространстве происходили частые стычки между мелкими патрулями и верховыми разъездами. Дальше этого дело не шло, ибо Плавт знал, что, если он пойдет в наступление, хитрец-Каратак просто отступит, снова вынуждая римские легионы к безрезультатной погоне за ним, сопряженной лишь с еще большим удалением их от основной снабженческой базы. Понимая это, Плавт остановил продвижение армии и занялся обустройством цепочки фортов, предназначенных для защиты своего тыла и флангов. Лишь по завершении этой работы он поведет легионы вперед, вынуждая бриттов к отходу. Они все равно не смогут пятиться до бесконечности, рано или поздно им придется сразиться. И тогда римляне сокрушат их окончательно и бесповоротно.

«Таков, по крайней мере, план», – подумал Плавт с невеселой усмешкой. Беда только в том, что строить какие-то планы в затягивающейся на годы войне – дело крайне неблагодарное, ибо враг склонен вносить в них поправки. Вот и теперь Веспасиан прислал весьма тревожное донесение о появлении южнее Тамесиса еще одной армии бриттов. Не исключено, что Каратак намеревается объединить эти два войска. Если так, то он может попытаться оторваться от Плавта, уйти на юг и всем скопом обрушиться на Второй легион. А может, напротив, решить, что бритты достаточно сильны, чтобы сразиться с основной римской армией. Такой вариант был бы для Плавта наиболее желателен, но ему теперь приходилось относиться к Каратаку с куда большим уважением, чем какое-то время назад, особенно в связи с тем документом, который он швырнул на стол писцу. Это было еще одно донесение, на сей раз от центуриона, которому Веспасиан поручил командовать маленьким гарнизоном Каллевы. Центурион Макрон отчитался о недавней стычке с вражеским отрядом, в которой он одержал победу. Что не могло, конечно, не радовать: эту часть отчета командующий прочитал с удовольствием, но вот когда дело дошло до описания ситуации в Каллеве, многоопытный Плавт, несмотря на стремление начальника гарнизона представить все в лучшем виде, ощутил беспокойство.

– Командир!

Генерал повернулся навстречу появившемуся у входа старшему писарю:

– Ну?

– Это донесение прибыло пять дней назад, командир.

– Пять дней, – тихо повторил Плавт.

Очередная вспышка молнии осветила опустошенную сельскую местность. Спустя миг громыхнул гром, и писец вздрогнул.

– Квинт, можешь ты объяснить, как получилось, что эта депеша попала ко мне только через пять дней после прибытия?

– Она не касалась вопросов первостепенной важности, командир.

– Ты ее читал?

– Так точно, командир.

– Полностью?

– Не могу припомнить, командир, – замялся писец.

– Понятно. Не слишком удовлетворительный ответ, а, Квинт?

– Так точно, командир.

Командующий смотрел на писца до тех пор, пока пристыженный канцелярист не потупился.

– Запомни: каждое донесение необходимо прочитывать полностью, с первой и до последней строки. Второй раз я подобного небрежения не прощу.

– Да, командир.

– А сейчас пришли ко мне трибуна Квинтилла!

– Трибуна Квинтилла, командир?

– Гай Квинтилл. Приписан к Девятому легиону несколько дней назад. Найдешь его в командирской столовой. Пусть явится прямо в мои покои, и чем скорее, тем лучше. Выполняй!

Писарь повернулся и покинул шатер. Плавт же, провожая его взглядом, дивился собственной снисходительности. Несколько лет назад за такую оплошность этот малый был бы разжалован в рядовые и отправился тянуть лямку в строю. Должно быть, с возрастом у него развивается мягкотелость. Верный признак того, что он, Плавт, как генерал и впрямь староват для управления действующими войсками.

Пока Квинтилл читал донесение, гроза докатилась до лагеря и теперь бушевала над ним. Темная даль за поднятым пологом входа в личные покои командующего то и дело светлела от молний, и всякий раз крупные капли рассекавшего воздух дождя казались взвесью стеклянных осколков в мертвенно-бледном, призрачном мире. Спустя миг после каждой вспышки оглушительно гремел гром, дребезжали стоявшие на столе кубки, а потом все стихало – лишь подвывал ветер, да ливень монотонно молотил по кожаной крыше шатра.

Генерал присматривался к трибуну, недвижно сидевшему напротив него и внимательно изучавшему свиток. Квинтилл происходил из старинной фамилии, до сих пор владевшей обширными имениями в окрестностях Рима, и был последним в длинной веренице аристократов, всегда занимавших в сенате главенствующие места. Его назначение в Девятый легион являлось своего рода благодарностью за огромную сумму, беспроцентно ссуженную несколько лет назад Плавту отцом Квинтилла. Но дело было не только в покрытии застарелых должков. Молодой аристократ видел в военной службе неплохую ступень для карьерного роста, а Плавт, со своей стороны, зная о непомерном честолюбии этого близкого ко двору человека и справедливо полагая, что тот, кто настолько амбициозен, непременно безжалостен и беспринципен, намеревался использовать это в своих интересах.

– Да, весьма познавательно, – промолвил Квинтилл, откладывая свиток в сторону и тем же движением изящно прихватывая со стола кубок. – Но могу я спросить, командир, какое отношение это имеет ко мне?

– Разумеется. С рассветом ты отбудешь в Каллеву.

– В Каллеву?

Лишь на долю мгновения на породистом лице трибуна отразилось удивление, тут же исчезнувшее под маской невозмутимости.

– А почему бы и нет? Почему бы не ознакомиться с местными обычаями, пока наше влияние не свело их на нет?

– Да, конечно, – улыбнулся Плавт. – Но только постарайся не показать варварам, с какими тебе там придется встречаться, что понятия «союз с Римом» и «подчинение Риму» для тебя идентичны. Это может быть воспринято нежелательным образом.

– Я попытаюсь…

– Попытки порой бывают губительны.

Улыбка с лица Плавта исчезла, и трибун осознал, что с этого мига разговор делается серьезным. Трибун пригубил вино и поставил кубок, внимательно глядя на генерала.

– Квинтилл, ты слывешь обходительным и ловким малым, а это именно то, что в данном случае требуется. Надеюсь, твоя репутация соответствует истине.

Трибун скромно кивнул.

– Очень хорошо. Как я помню, ты к нам прибыл совсем недавно.

– Десять дней назад, командир.

– Десять дней. Недостаточно, чтобы обрасти здесь знакомствами и нужными связями.

– Так точно, командир, – признал Квинтилл.

– Но это не беда. Нарцисс о тебе самого высокого мнения.

– Это необычайно любезно с его стороны.

– О да… необычайно. Поэтому я тебя и выбрал. Мне нужна в Каллеве толковая пара глаз и ушей. Центурион Макрон с понятной сдержанностью выражает легкую озабоченность, по-прежнему ли способен царь Верика держать в узде своих подданных. Макрону по нраву его новая должность. Ему приятно стоять во главе обособленного гарнизона, и он, разумеется, не желает, чтобы ему на голову посадили начальника более высокого ранга. По справедливости, там он проделал весьма значительную работу. В кратчайшие сроки сформировал из атребатов две боеспособные когорты, которые уже нанесли поражение дуротригам. Замечательное достижение.

– Так точно, командир. Похоже на то. Надо думать, этот Макрон – хороший наставник, и атребаты, которых он обучил, представляют сейчас собой грозную силу.

Командующий смерил трибуна холодным взглядом:

– Торопливость в суждениях – непозволительная для нас роскошь. Таков один из суровых уроков, преподанных здесь мне бриттами.

– О, командир… Если ты так считаешь…

– Я так считаю. А тебе не мешает извлечь урок из моего опыта.

– Разумеется, командир, – склонил голову Квинтилл.

– Мудро с твоей стороны. Так вот, успех Макрона поставил меня в затруднительное положение. Видишь ли, царь Верика стар. Сомневаюсь, что он переживет следующую зиму. До сих пор ему удавалось заставлять свой народ соблюдать договор с Римом, но в его племени есть и люди, не столь хорошо к нам расположенные.

– Разве так обстоит не везде?

– К сожалению, всюду. Но в данном случае эти не согласные с Верикой люди довольно влиятельны и в случае кончины царя могут выдвинуть на избирающем преемника племенном совете своего кандидата. И если тот станет повелителем атребатов…

– Мы окажемся в полном дерьме, командир.

– Прямо по шею. И мало того что в тылу у нас окажется враждебное племя, так ведь вдобавок оно, благодаря усилиям центуриона Макрона, будет обладать нешуточными возможностями для подрыва снабжения легионов.

– Командир, обучая эти когорты, центурион превысил свои полномочия?

– Ни в коей мере. Он точно следовал приказам легата Веспасиана и выполнил их отменно.

– Значит, полномочия превысил легат?

– И опять же нет. Он запросил разрешение на подготовку этих когорт и действовал с моего одобрения.

– Понятно, – тактично промолвил трибун.

– Беспокоит то, что центурион Макрон, прекрасный, кстати, служака, не очень-то прозорлив и вряд ли способен предугадать, куда может занести наших приятелей-атребатов.

– Но ведь можно приказать ему распустить когорты и изъять у них наше оружие.

– Приказать-то просто, осуществить сложнее. Ты не знаешь кельтов, а я на них насмотрелся. Для воина-бритта нет худшего оскорбления, чем попытка разоружить его. Они считают, что право на меч и копье им дается с рождения. Такая обида может вызвать всеобщее возмущение, и неизвестно, выдержит ли подобное испытание даже преданность Верики.

– Сложное положение, – задумчиво промолвил трибун. – Кое-кто может заинтересоваться, как вообще оно возникло. Тот же Нарцисс, например.

Плавт подался вперед через стол:

– В таком случае, скажи своему другу Нарциссу, чтобы он присылал сюда больше войск. Будь у меня достаточно вспомогательных сил, мне не пришлось бы полагаться на Верику и формировать дополнительные когорты.

– Прошу прощения, командир, я высказался лишь в порядке размышления, но ни в коей мере не осуждения. Виноват, если мои слова произвели такое впечатление. Ведь очевидно, что ситуация весьма непроста.

– Это еще слабо сказано. Теперь ты видишь, насколько я нуждаюсь в четком представлении о положении дел в Каллеве. Мне необходимо знать, до какой степени существование этих когорт связано для нас с риском. Если ты придешь к выводу, что они представляют опасность, мы их распустим, имея в виду, чем чреват такой шаг; если нет, подождем, поскольку они нам полезны. В то же время я должен увериться, что и новый преемник царя будет чтить договор, заключенный Верикой с нами. Помни: малейшая угроза перехода племени атребатов на сторону Каратака требует нашей мгновенной реакции. Не проворонь этот момент.

– Серьезная работа для одного человека, – заметил Квинтилл.

– Ну… ты будешь не совсем одинок. Некий весьма именитый атребат, так сказать, кормится с наших рук. Он близок к Верике и сможет тебя поддержать. Подробности я сообщу тебе позже.

– Справедливо, командир. – Трибун внимательно посмотрел на командующего. – Но какими полномочиями я буду наделен для выполнения этой миссии?

Плавт протянул руку, взял отдельно лежавший на столе свиток и подал его трибуну. Гладкий пергамент был плотно обернут вокруг короткого, выточенного из слоновой кости жезла, которого некогда касался сам Клавдий, и скреплен генеральской печатью.

– На первом этапе ты будешь только наблюдать и докладывать. Но если обстоятельства сложатся так, что появится необходимость в немедленных действиях, тебе будут предоставлены полномочия прокуратора. В этом случае земли атребатов надлежит тут же сделать провинцией Рима. С этой целью ты, в соответствии со своими правами, вменишь Веспасиану в обязанность аннексировать и оккупировать их.

– Это большая ответственность, – протянул Квинтилл. – Легат не обрадуется, когда об этом услышит.

– Если нам повезет, ничего этого не потребуется и никто ни о чем не услышит.

Глава 17

Прошло уже несколько дней после взбудоражившего всю Каллеву празднества, но напряженная атмосфера на плацу римской базы нимало не разрядилась. Муштра, правда, под бдительным присмотром гарнизонных инструкторов не прекращалась ни на минуту, и даже Катон был вполне удовлетворен успехами своих подопечных как в освоении боевых навыков, так и в строевой подготовке. Однако он также буквально физически ощущал гнет нависшей над бриттами тучи мрачных раздумий и, чтобы хоть как-то рассеять ее, гонял их без передышки, загружал чем угодно, лишь бы только они не обращали свой мысленный взор к тому леденящему кровь представлению, какое устроил на пиршестве царь. Чтобы усугубить и без того жуткое впечатление от расправы, Верика повелел выставить головы казненных на кольях вдоль улицы, ведущей к главным воротам столицы, а истерзанные останки изменников были сброшены со стены в ров, где о них позаботились дикие собаки и воронье. Наглядное напоминание об ужасной цене, уплаченной бросившими вызов царю смельчаками, заставило атребатов прикусить языки. Открытых споров о том, нужен ли британским кельтам союз с заморской империей, больше нигде не велось, а если люди, еще доверявшие друг другу, и продолжали шептаться, то умолкали по приближении любого постороннего человека и провожали его настороженными взглядами, пока он не удалялся. Проходя по грязным улочкам Каллевы, Катон ловил на себе эти взгляды, и если раньше в них светилось только угрюмое отчуждение, то теперь оно почти сплошь перешло в ненависть, смешанную со страхом.

Случившееся затронуло не одних горожан. Бойцы обеих когорт тоже не остались к нему равнодушными и разделились на приверженцев Верики, считавших, что изменников следовало бросить псам, ибо они не заслуживали иной участи, и на менее многочисленных, но отнюдь не в исчезающей степени, противников такой точки зрения, предпочитавших отмалчиваться, не выражая своих мыслей вслух, что в сложившихся обстоятельствах было равносильно порицанию царской политики. Несмотря на их молчаливость, напряжение между сторонниками разных мнений росло, и вскоре инструкторы стали докладывать центурионам об участившихся перебранках и драках между бойцами. Ладно еще, что по большей части эти столкновения происходили вне строя, во внеслужебное время и могли быть отнесены к категории незначительных дисциплинарных проступков.

И все же одна потасовка стихийно вспыхнула прямо во время занятий, которые проводил сам Макрон. Было объявлено общее построение, и пятерых самых рьяных участников драки в назидание всем остальным подвергли телесному наказанию на глазах сослуживцев. Волки и Вепри замерли друг против друга, а между ними велась экзекуция. Катон стоял рядом с Макроном и напряженно стискивал зубы всякий раз, когда двое инструкторов поочередно охаживали жезлами провинившихся атребатов. Макрон вслух спокойно отсчитывал удары, обрушивающиеся на солдатские спины и ягодицы, – по двадцать каждому, ни больше ни меньше. Двое санитаров подхватывали наказанного и препровождали в больничный барак.

Когда уводили второго, получившего свое нарушителя воинской дисциплины, Тинкоммий наклонился к Макрону.

– Я этого не понимаю, командир, – признался он. – Ты приказываешь их бить, и ты же отправляешь избитых к медикам, чтобы те оказали им помощь. Какой тогда смысл в порке?

– Смысл? – Брови Макрона поднялись. – Они виноваты и должны понести наказание. Но армия не может допустить, чтобы это вывело их из строя. Они остаются солдатами, а значит, нам следует в кратчайший срок восстановить их боеготовность.

– Командир?

Один из легионеров кивнул на распростертого у его ног человека.

– Продолжить порку! – проревел, выпрямившись, Макрон.

Двое инструкторов замахали жезлами. Провинившийся только охал и выл, скрипя стиснутыми зубами. Макрон громко, чтобы слышали все молча взиравшие на экзекуцию атребаты, вел счет:

– Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать…

Катон мог лишь дивиться способности своего друга оставаться бесчувственным при виде страданий обнаженных и окровавленных, корчащихся, прикрывающих головы, издающих громкие крики и стоны бедняг. Его вообще удивляла жестокость армейских порядков, требовавших, чтобы любой более-менее серьезный служебный проступок карался болью и унижением. Другие формы наказания, кроме телесного, в легионах практически не применялись. Самому же Катону всегда казалось, что солдаты с большей охотой служили бы системе, видящей в них людей, а не скот, который палками гонят на бойню. По его разумению, убеждением и примером можно было добиться ничуть не худших результатов, чем угрозами и насилием. Однако, когда он об этом обмолвился за кувшином вина, Макрон поднял его на смех. Ветеран мыслил просто: дисциплина должна быть суровой, чтобы сделать таким же солдата, потому что именно это дает ему шанс уцелеть в бою. Неженке в армии не место: его убьют первым. Жесткое обращение закаляет бойца, приучает к жестокостям войны и увеличивает вероятность того, что он останется жив до окончания срока службы.

Слова Макрона невольно вспомнились Катону, когда санитары увели третьего, избитого в кровь нарушителя. После него вперед вытолкнули четвертого, и сердце Катона сжалось, когда он узнал в человеке, брошенном к ногам сжимавших окровавленные жезлы легионеров, своего знаменосца. Бедриак поднял глаза и ухмыльнулся, поймав взгляд командира. На миг уголки рта Катона сострадательно поползли вниз, однако он сумел совладать с собой и сохранить суровое, холодное выражение лица. Бердиак нахмурился, и тут на его плечи обрушился первый удар, после чего и без того неприглядную физиономию охотника исказила гримаса боли, а из ощеренного рта вырвался крик.

Катон вздрогнул.

– Не дергайся! – шикнул на него Макрон. – Ты, на хрен, командир, а не баба… Два! Три! Четыре!

Катон вытянул руки по швам и заставил себя смотреть, как на обнаженную плоть ритмично обрушиваются удары. Шишковатый жезл разорвал кожу над дернувшейся лопаткой, хлынула кровь, и юноша вдруг почувствовал, как из недр желудка к его горлу поднимается рвотный ком. После десятого удара Бедриак с отвисшей челюстью замер, но все смотрел на Катона широко распахнутыми глазами и подвывал, а каждый новый свистящий удар сопровождался коротким, стонущим выдохом. Наконец Макрон досчитал до двадцати. Катон вдруг почувствовал боль в руках и, опустив глаза, увидел свои побелевшие от напряжения кулаки. Он с усилием разжал пальцы, а санитары тем временем склонились над Бедриаком. Идти сам тот не мог, его подняли и поволокли к больничному бараку. Широко раскрытые глаза охотника были дикими, а из разверстой глотки вырывался все тот же вой.

Когда вывели последнего нарушителя, Тинкоммий вскинулся и резко повернулся к Макрону:

– Нет, командир! Его нельзя сечь!

– Замолчи!

– Командир, прошу тебя! Он кровный родственник государя!

– Заткни глотку! И вернись в строй!

– Но ты не можешь…

– Еще слово – и, клянусь, ты составишь ему компанию.

По тяжелому взгляду Макрона Тинкоммий понял, что тот не шутит, и на шаг отступил. Артакса, в чьих глазах горечь мешалась с вызовом, бесцеремонно бросили наземь. Прежде чем прозвучал приказ начинать, знатный бритт плюнул в сторону обоих центурионов. Макрон спокойно взглянул на темневший в пыли плевок и ровным голосом распорядился:

– Этому тридцать ударов. Выполнять!

В отличие от Бедриака, Артакс выдержал экзекуцию, не издав ни звука, со стиснутыми челюстями и выпученными от боли глазами. При этом он не отрывал яростного взгляда от Макрона, и каждый удар сопровождался лишь резким выдохом через раздувавшиеся ноздри. Когда все кончилось, он сам, хотя и не без труда, поднялся на ноги, презрительно отмахнулся от санитаров, посмотрел на Катона и снова уставился на Макрона. Ветеран с холодным спокойствием выдержал его взгляд. Артакс повернулся и, пошатываясь, зашагал к медицинскому бараку.

– Экзекуция окончена! – проревел Макрон. – Продолжить занятия!

Когорты разделились на центурии и под командованием инструкторов вернулись к бесконечной шагистике и отработке боевых приемов. Катон внимательно наблюдал за бойцами, и его обостренные чувства не могли не уловить произошедшей в них перемены. Все приказы по-прежнему выполнялись, но без былого воодушевления, вместо него пришло что-то вроде автоматизма.

– Стойкий малый, – пробормотал себе под нос Макрон, проводив взглядом Артакса. – Видать, у него яйца из бронзы.

– Похоже на то, – согласился Катон. – Не знаю только, можно ли на него полагаться. Особенно после сегодняшнего урока.

– Да уж, – кивнул Тинкоммий.

Разумеется, критический тон этих реплик не укрылся от ветерана, и тот, ехидно осклабившись, повернулся к юнцам:

– Эй, всезнайки, вы, вижу, считаете, что мне не следовало его трогать?

– Всезнайки? – пожал плечами Катон.

– Прошу прощения, а как еще вас называть? Как я понимаю, ребята, оба вы крупные специалисты в области воинской дисциплины, да и в прочих армейских делах. Не то что, например, я, оттрубивший шестнадцать годков под Орлами. Что эти годы? Чистая ерунда по сравнению с широтой вашего кругозора…

Макрон помедлил, чтобы юнцы прочувствовали справедливость упрека. Пусть их проймет, пусть окатит стыдом, им это только на пользу. Особенно этому долговязому дурню Катону. Макрон прекрасно сознавал, что молодой центурион куда смышленей его, создан для больших дел и вообще пойдет далеко, ежели раньше не сгинет в какой-нибудь битве. Однако в некоторых вопросах опыт значит гораздо больше, чем образование и смекалка, и разумному человеку следует о том знать.

– С Артаксом все будет в порядке, – улыбнулся он после паузы. – Я знаю таких парней: они так сильны, что их не сломать, а гордость велит им доказать командиру, что он не прав. Из них выходят замечательные солдаты.

– Но он не какой-то там парень, командир, – возразил Тинкоммий. – Он принц царской крови, а не просто солдат.

– Пока он служит под моим началом, он просто солдат. И за нарушение дисциплины должен отвечать наравне со всеми.

– А если он решит бросить службу? Потеряв Артакса, вы лишитесь четверти, а то и половины бойцов.

– Если он дезертирует, – прекратил улыбаться Макрон, – с ним обойдутся так, как положено по уставу. Ты ведь знаешь, Катон, как наказывают дезертиров?

– Их забрасывают камнями…

Макрон кивнул:

– Поэтому, прежде чем решиться на самовольный уход, стоит дважды подумать, будь ты хоть римлянин, хоть кельт, невесть что о себе возомнивший.

Одна только мысль о возможности подвергнуть его родича столь позорной расправе вызвала у Тинкоммия сильный всплеск возмущения, которого он не сдержал:

– Ты не посмеешь обойтись с царским родственником как с каким-нибудь жалким преступником!

– Еще раз повторяю: коль твой Артакс поступил служить в мое хреново войско, стало быть, он солдат. И никто больше.

– Твое войско? – удивленно поднял бровь Тинкоммий. – А мне казалось, эти когорты принадлежат царю Верике.

– А Верика служит Риму! – отрезал Макрон. – Соответственно, все, кто служит под моим началом, подчиняются римским правилам. И, обращаясь ко мне, должны добавлять «командир»!

У Тинкоммия от такой отповеди отвисла челюсть. Катон, заметив, что рука знатного атребата крепко сжалась на рукоятке кинжала, поспешил вставить слово:

– Центурион Макрон имеет в виду, что все союзники Рима следуют традициям и правилам, принятым в римской армии. Это скрепляет общность, упрощает задачи командования и способствует сближению между легионами и союзными войсками.

На сей раз оба, и Макрон, и Тинкоммий, хмуро уставились на Катона.

– Я-то знаю, что я имел в виду, – проворчал Макрон. – Но вот какую хрень имел в виду ты? Разъясни, что ты тут наплел.

– Я просто попытался объяснить Тинкоммию, что наши интересы совпадают. И что мы почитаем за честь командовать такими отважными воинами, находящимися на службе у царя Верики и у Рима. Вот и все.

– Для меня это прозвучало не совсем так… командир, – пробормотал Тинкоммий. – Я понял, что мы для вас просто рабы… или слуги!

– Рабы? – разразился отрывистым смехом Макрон. – Да разве я тут хоть полслова сказал о рабах? Речь шла лишь о дисциплине! Ни о чем другом! У меня что, какое-то особое отношение к вашим парням? Ничего подобного: требования к ним те же самые, что и к римским ребятам! Разве это не так, Катон?

– Именно так! И это единственно верно.

– Но все равно, командир, – пожал плечами Тинкоммий, – мне не нравится, когда с моими соотечественниками обращаются как со зверями.

– Что ж в том обидного? – рассмеялся Макрон. – Они и дерутся как звери. Чтобы драться по-человечески, им еще следует подучиться.

– А мне казалось, будто ты гордишься нами, центурион.

– Горжусь? Ну да, на хрен, конечно. Как без того, дуротригам-то вы крепко всыпали. Правда, видишь ли, тут не обошлось без крупицы везения. Но подожди, мы с Катоном еще сделаем вас самой грозной силой среди всех здешних кельтов.

Тинкоммий кивнул – уже с явным довольством.

– Ну, все тебе ясно?

– Так точно, командир. Прошу прощения за вопросы!

– На сей раз прощаю. Отправляйся в строй. Может, вы, бритты, и прирожденные воины, но болтать вам лучше поменьше. Все, проваливай!

Как только Тинкоммий отошел, Макрон обернулся к Катону и ткнул его пальцем в грудь:

– Больше не смей со мной спорить при подчиненных!

– Есть, командир!

– И не смей то и дело называть меня «командир»!

– Прошу прощения!

– И не смей просить через слово прощения.

Катон открыл было рот, но тут же закрыл и кивнул.

– Ну а теперь, сынок, скажи, что это вообще было? Вся эта болтовня насчет общности и всего такого?

– Просто, имея в виду нынешнюю напряженность в Каллеве, я подумал, что нам стоит чаще подчеркивать, что Волки и Вепри служат лишь Верике.

– Ну да, так считается, – согласился Макрон. – Но ведь каждому идиоту должно быть понятно, что это всего лишь две вспомогательные когорты, чье назначение блюсти римские интересы.

– Это мнение лучше держать при себе. В особенности если поблизости окажется кто-нибудь вроде Артакса.

– Или Тинкоммия! – проворчал Макрон. – Я ведь насквозь его вижу… Послушай, Катон, может, я и дурак, но не круглый. Вопрос стоит просто: обучаем этих парней мы, вооружаем мы, кормим тоже мы. Значит, они наши.

– Сомневаюсь, чтобы большинство из них думало так же.

– Значит, они просто олухи. И хватит о том беспокоиться.

– А если кто-то вроде Артакса откажется выполнять наши приказы?

– Ну, когда такое случится, тогда с этим и разберемся, – нетерпеливо заключил Макрон. – А сейчас мне предстоит разобраться с отчетностью, а на тебе висят все занятия. Не забыл?

Однако Катон не ответил. Оказалось, что он смотрит через плечо в сторону ворот базы, где появилась маленькая группа всадников. Впереди на великолепно ухоженном вороном скакуне ехал рослый офицер в алом плаще. Когда Макрон тоже обернулся посмотреть, на что уставился его подчиненный, один из верховых ударил пятками в конские бока и рысью направился к центурионам.

– Катон, у тебя глаза зорче. Кто это там у ворот?

– Понятия не имею, – отозвался Катон. – Никогда раньше его не видел.

– Ладно, сейчас мы все выясним.

Всадник, остановивший коня неподалеку от плаца, легко соскочил с седла, оглядел римлян, определяя, кто главный, и отсалютовал Макрону:

– Командир, трибун Квинтилл свидетельствует тебе свое почтение и просит немедленно встретиться с ним в помещении штаба.

– Откуда он взялся, этот трибун? – Макрон мотнул головой, указывая на маленькую кавалькаду.

– Прибыл из ставки командующего, командир. По личному распоряжению генерала. Лучше бы ты поспешил, командир…

– Понятно, – прорычал Макрон. – Да, конечно.

Кавалерист опять отсалютовал, вскочил в седло и порысил к своему начальнику.

Макрон переглянулся с Катоном и сплюнул.

– Что бы я хотел сейчас знать, так это какого хрена понадобилось какому-то долбаному трибуну в моем гарнизоне?

Глава 18

– Вы замечательно потрудились, – с улыбкой промолвил трибун Квинтилл. – Вы оба.

Макрон неловко двинул коленями, поудобнее устраиваясь на стуле. Катон, потупившись, улыбнулся. Трибун, удовлетворенный реакцией молодого центуриона, продолжил своим хорошо поставленным голосом изливать похвалы:

– Командующий Плавт весьма доволен представленным ему отчетом.

Макрон понимал, что ему следовало бы млеть от самодовольства, раз уж его скромные достижения порадовали самого генерала. На голубом небе не виднелось ни облачка, за окном пели птицы, не обращая никакого внимания на громкие крики инструкторов. Наслаждаясь самостоятельностью, Макрон успешно сформировал и подготовил пусть маленькую, но свою армию, во главе которой одержал победу над коварным врагом. Могло показаться, будто все в мире идет как надо, и, наверное, именно так оно и впрямь шло бы, не мешай этому сидевший напротив трибун.

– Настолько доволен, что он послал тебя сюда с проверкой… командир?

Горечи в голосе Макрон скрыть не сумел, а причина ее была ясна, как летнее небо, и тонкие губы трибуна поджались, но улыбка тут же вернулась к нему на лицо. Квинтилл покачал головой:

– Центурион, я послан сюда вовсе не для того, чтобы приглядывать за тобой, и не получал приказа взять на себя командование, так что можешь не волноваться. Здешняя база, гарнизон и две когорты атребатов остаются под твоим началом. Ты и твой помощник проделали очень большую работу. Вы оба прекрасно справляетесь со своими обязанностями, поэтому никаких перемен не требуется, да командующий о них и не помышляет. Он ценит деятельных людей и хорошо понимает, что их надо поддерживать и поощрять на новые достижения.

Не слишком-то удовлетворенный ответом, Макрон ограничился тем, что кивнул. Трибунов он в армии навидался достаточно, чтобы знать, чем те дышат. Тяга к политике, к игре словами у них в крови с малых лет. Да, надо признать, встречались ему среди этой публики и отменные малые, досконально понимавшие службу, один, может два, но не больше. Все остальные на воинском поприще искали лишь случая отличиться, продвинуться, стремясь заслужить благосклонность Нарцисса, особо доверенного лица императора, а тот со своей стороны присматривался к молоденьким знатным хлыщам, выискивая среди них таких, какие ради своих амбиций были готовы шагать по людским головам.

Так что Макрон был не лучшего мнения о трибунах. «И о многих легатах тоже», – подумал вдруг он, но тут же смягчился. К Веспасиану, во всяком случае, это не относилось. Тот не раз доказывал делом, что является человеком мужественным и прямым, всегда готовым делить с подчиненными любые опасности и невзгоды. Именно такими, на взгляд Макрона, и должны быть настоящие командиры, да где же их взять?

Нет, это просто позор, что такой человек фактически обречен на прозябание и безвестность, как только истечет его срок командования Вторым легионом. Сама непреклонная честность Веспасиана была его злейшим врагом.

Макрон отогнал эти мысли и опять посмотрел на новоприбывшего трибуна. На взгляд бывалого центуриона, тот являл собой типичного во всех отношениях представителя этой военной прослойки. Молод. Правда, постарше Катона, но все равно слишком молод, чтобы иметь хоть какой-нибудь значимый опыт. Но Катон, по крайней мере, и без опыта изначально был тверд, умен, а в бою смертельно опасен, не уступая в этом плане почти никому из солдат, каких когда-либо знал Макрон. Квинтилл, напротив, казался мягким, чуть ли не изнеженным. Впрочем, при довольно высоком росте он был строен, подтянут, без намека на лишний жир, и все же гладкая, ухоженная кожа наводила на мысль о привычке к уюту, комфорту. Темные волосы аккуратно подстрижены, напомажены и завиты короткими локонами.

Кстати, одет он был по форме, как полагается, однако изысканный крой дорогих тканей, из которых было пошито его облачение, великолепной выделки кожа и прочие, не бросающиеся в глаза, но заметные для того, кто кое в чем понимает, детали безошибочно указывали на высокое происхождение и богатство. И говорил этот малый со спокойной уверенностью, сопровождая свои слова сдержанными, хотя и несколько театральными жестами, видимо переняв их у лучших мастеров ораторского искусства, охотно бравшихся за хороший куш обучать всех, кто к ним обращался. С такой внешностью и манерами, подкрепленными знатностью и звоном золота в кошельке, Квинтил наверняка пользовался огромным успехом у женщин. А вот у Макрона он вызывал инстинктивную неприязнь.

– К сожалению, в отправленном тобой Плавту докладе наличествует момент, который мне хотелось бы обсудить, – промолвил Квинтилл с очередной улыбкой и извлек из стоявшего у его ног кожаного ранца туго скрученный свиток.

Макрон смотрел на собственный рапорт, как на змею, которую лучше бы не тревожить. Трибун развернул пергамент и пробежал по нему взглядом:

– Ты тут вскользь отмечаешь, что среди атребатов есть люди, не столь пылко приверженные союзу с Римом, как их государь.

– Так точно, командир!

Макрон попытался вспомнить дословно фразу, какой он закончил отчет. По спине его поползла струйка пота. Он терпеть не мог таких вот экзаменовок. Зачем, спрашивается, напрягать человека, заставляя его попусту задаваться вопросом, что он насочинял пяток дней назад, когда на руках имеется полный текст донесения? Это просто несправедливо, однако надо признать, что в жизни легионера вообще мало места для справедливости.

– Да ничего особенного, командир. Просто кучка бездельников, недовольных долгосрочными планами Рима. Ничего такого, с чем царь Верика не мог бы справиться.

Катон удивленно покосился на друга, но, заметив, что трибун вскинул глаза, опять отвернулся к окну, изображая полнейшую невозмутимость.

– Да, об этом здесь говорится. Правда, мне кажется, что избранный царем способ решения проблемы немного… хм… как бы это выразиться, жестковат. Я имею в виду, что скармливать недовольных псам – это уж вроде бы слишком.

– Откуда ты об этом проведал?

– Это не важно, – пожал плечами трибун. – Что важно сейчас для меня, так это знать, каково действительное положение дел в Каллеве.

– Брошенные псам люди не были просто недовольными, командир. Они были изменниками и понесли наказание. Излишне жестокое, может быть, ибо и сами они, и те, кто их покарал, варвары. Но так или иначе, Верика с этой проблемой разобрался.

– Верно. Но почему это не отмечено в докладе?

– Потому что он был составлен до того, как Верика казнил изменников.

– Понятно, – согласился Квинтилл. – Упрек снимается. Тут вы не виноваты.

– Так точно, командир.

– А какая обстановка сложилась после этого инцидента?

– Достаточно спокойная. Ощущалась некоторая напряженность на улицах, но не более.

– И можно сказать, что положению царя Верики ничто сейчас не угрожает?

– Я бы сказал – да. – Макрон покосился на Катона. – А ты?

Катон едва заметно кивнул, и Макрон одарил его сердитым взглядом.

– Мне кажется, у центуриона Катона несколько иной взгляд на происходящее, – спокойно отметил Квинтилл.

– Центурион Катон не слишком опытен, командир.

– Это заметно.

Катон вспыхнул.

– Однако было бы полезно выслушать и его мнение, просто для вящей ясности. – Трибун подал Катону знак. – Прошу.

У Катона вертелось на языке очень многое, но, будучи другом Макрона, он не мог позволить себе поставить его заключение под сомнение. Молодой центурион мысленно обругал товарища за твердолобость. Сам он рос в императорском дворце, и аристократическое высокомерие было для него не в новинку. Он знал, как обходиться с надменными патрициями, не задевая их спеси. Может, ему не менее, чем Макрону, хотелось командовать самостоятельным подразделением, держась подальше от вылощенных штабных офицеров, но он отдавал себе отчет в том, какими последствиями чревата недооценка политических затруднений, с которыми сталкивается сейчас Верика. Более склонный, нежели тот же Макрон, к абстрактному сопоставлению событий и фактов, Катон хорошо представлял себе, какой гигантский размах может обрести назревающий катаклизм. Если атребаты поднимутся против Рима, это грозит провалом не только нынешней кампании, но и всех планов по завоеванию Британии, а столь позорное их крушение, без сомнения, потрясет императорский трон.

Усилием воли Катон заставил себя сузить масштабы своих размышлений до насущной задачи. Макрон находился в затруднительном положении, и его следовало поддержать.

– Центурион Макрон прав, командир…

Макрон просиял, сложил руки на коленях и откинулся на спинку стула.

– Он прав, – задумчиво повторил Катон. – Но представляется все же разумным обдумать возможность нежелательного поворота событий. В конце концов, царь Верика стар. Старики имеют обыкновение умирать и без посторонней помощи, но с другой стороны…

Трибун издал смешок:

– А кто, по-твоему, может оказаться с «другой стороны», кроме, конечно, Каратака и дуротригов?

– Думаю, родственники казненных. Причины достаточные.

– Кто еще?

– Надо полагать, те недовольные, о которых упоминал центурион Макрон.

– А сколько таких, на твой взгляд, центурион Катон?

Катон отчаянно искал подходящий ответ. Завысив численность тайных противников Рима, он выставит своего друга в лучшем случае человеком несведущим, а в худшем – лжецом, а занизив – даст повод присланному из ставки трибуну доложить командующему, будто союзу Рима с атребатами ничто не угрожает. И если дело обернется иначе…

– Так сколько же их?

– Трудно сказать, командир. Поскольку Верика достаточно тверд по отношению к своим противникам, они не высказываются открыто.

– Есть ли еще причины для беспокойства? – спросил Квинтилл и тут же пояснил: – Есть ли еще что-нибудь, о чем, по вашему мнению, я должен сообщить генералу?

– Насколько я могу судить, командир, дела обстоят именно так, как доложил центурион Макрон. На настоящий момент мы в состоянии контролировать ситуацию, но, если Верика вдруг умрет или мы потерпим серьезное поражение и его свергнут, тогда… кто знает? Тот, кто будет избран на его место советом племени, может и пересмотреть отношения с Римом.

– Это вероятно?

– Это возможно.

– Понятно.

Трибун Квинтилл откинулся на стуле, глядя на утрамбованный земляной пол и задумчиво потирая большим пальцем щетинистый подбородок. Когда Макрон с Катоном нетерпеливо заерзали на своих стульях, он поднял глаза:

– Друзья мои, буду с вами честен. Ситуация внушила мне большее беспокойство, чем я ожидал. Прочитав мой доклад, командующий отнюдь не обрадуется. В настоящий момент четыре наших легиона наступают по широкому фронту, пытаясь удержать Каратака, ограничить его мобильность, загнать в угол и уничтожить. Позади них до главной базы в Рутупии протянулись пути снабжения, большая часть из них проходит через страну атребатов, и для вас не секрет, что наши обозы подвергаются постоянным вражеским нападениям, что приводит к перебоям в поставках. Если атребаты переметнутся к воюющим против нас бриттам, положение станет просто отчаянным и генерал Плавт будет вынужден отвести наши войска в крепость на реке Тамесис. Чтобы вернуть утраченное, нам потребуются потом годы, а уж Каратак, разумеется, не станет терять времени даром. Наш отход позволит ему перетянуть на свою сторону колеблющиеся племена и собрать такое огромное войско, что оно, пусть и состоящее из одних дикарей, обретет нешуточную возможность нанести поражение легионам. – Квинтилл воззрился на центурионов. – Надеюсь, вы понимаете всю серьезность сложившейся ситуации?

– Мы же не идиоты, командир, – проворчал Макрон. – Конечно, мы знаем обстановку. Так ведь, Катон?

– Да.

Квинтилл слегка кивнул и, словно приняв непростое решение, объявил:

– Тогда вы поймете и ход мыслей командующего, если я сообщу вам, что он наделил меня всей полнотой полномочий прокуратора на территории этого края, и я непременно воспользуюсь ими в тот самый момент, как только снабжение легионов прервется.

– Не может быть, командир! – изумился Катон. – Это ведь аннексия целой страны! Атребаты никогда с ней не согласятся.

– А кто сказал, что им будет предоставлен какой-либо выбор? – холодно произнес Квинтилл. – До тех пор пока у них хватит здравомыслия подчиняться всем нашим требованиям, мы позволим им тешиться мыслью, что ими правит собственный царь. Но при первом же намеке на исходящую от них угрозу я буду вынужден действовать. Второй легион, отозванный в Каллеву, подкрепит мое право. В этом краю будет введено прямое правление Рима, а страна атребатов перестанет существовать.

– Нет, – пробормотал Макрон. – Атребаты скорее погибнут, чем смирятся с этим.

– Чепуха! Не драматизируй, центурион. Они, как и все остальные покоренные народы, примутся приспосабливаться к новым условиям, стараясь перво-наперво как-нибудь выжить. Так бывает всегда, когда привычный порядок вещей сокрушает неодолимая сила. Они быстро поймут, чем может обернуться для них любая попытка противиться воле Рима. – Глаза трибуна вдруг хищно блеснули. – А кто не поймет, тому я преподам суровый урок.

– Если до этого дойдет, – сказал Катон.

– Да, – кивнул трибун. – Если до этого дойдет.

Готовность трибуна в любой момент прибегнуть к чрезвычайной мере воздействия привела Катона в смятение: он живо представил, как может отреагировать на нее гордый и своевольный Артакс. Да и тот же Тинкоммий. Насильственное введение прямого правления Рима наверняка возмутит даже не блещущего умом Бедриака. В последние месяцы Катон стал по-другому смотреть на здешних жителей. Освоив в какой-то степени кельтский язык, он смог ближе познакомиться с их традициями и бытом и даже во многих отношениях проникся к ним уважением. Этим бриттам было присуще подкупающее прирожденное прямодушие, которого так недоставало народам, давно пребывавшим под сенью Орлов. На галльских землях уже во множестве возникали обширнейшие латифундии, подобные римским, а лишившиеся былых владений галлы теперь обрабатывали все те же поля, но уже за жалкие крохи снимаемого с них урожая. Потомки сильных, вольнолюбивых, некогда едва не победивших самого Цезаря племен искали работу, ранее поручаемую лишь невольникам, во всяческих мастерских, плодившихся вокруг новых римских городов и поселков.

Все это Катон видел воочию, и, какой бы стратегии ни требовала текущая ситуация, он чувствовал, что атребаты заслуживают лучшей доли. В конце концов, разве не их воины пролили свою кровь ради бесперебойного снабжения легионов? Они умирали за римлян. Ну, может, и не только за римлян, а заодно давая урок воинственным и жестоким соседям, однако именно в этом бою зародились ростки совершенно новых и хрупких еще отношений. Возникла все укрепляющаяся в дальнейшем связь между воинами-бриттами и римскими инструкторами, которая в будущем обещала перерасти в приязнь, а возможно, и в дружбу. Особую роль играл в этом Фигул, дикарь дикарем, без воинской формы и к тому же прекрасно владевший местным варварским диалектом.

Занятия на плацу продолжались, и влетавшие в окно звуки команд вдруг словно усилились и оглушили Катона. Он даже впал в легкий шок, неожиданно осознав, сколько труда пойдет прахом из-за того, что кому-то вздумается применить грубую силу. Ужасное напряжение, возникшее после царского пира, постепенно ослабнет, раскол между соплеменниками как-нибудь зарастет и затянется, однако есть вещи, какие ничем не поправишь, и к ним, несомненно, относится то, что задумал Квинтилл. Осуществление его замысла способно взбудоражить почти всех атребатов и лучше всяких мятежных призывов объединить их против Рима. Затея явно попахивала безумием, и Катон чувствовал себя просто обязанным раскрыть трибуну глаза.

– Командир, мы сформировали здесь две неплохие когорты. Они хорошо сражаются, и сражаются на стороне Рима, потому что считают нас друзьями, а не поработителями. Со временем из атребатов можно будет набирать новые вспомогательные подразделения, а их примеру последуют представители других племен. Но все это пойдет насмарку, если лояльный к нам край превратится в провинцию. Хуже того, местный люд воспылает к нам злобой… и не думаю, что командующему это понравится.

Квинтилл нахмурился, но спустя мгновение его лоб разгладился, и он одобрительно улыбнулся:

– Да-да, конечно. Ты прав. Нам не следует расточительно пренебрегать всем тем, что здесь создано вами. Пока эти две когорты исправно нам служат, действовать надо с большой деликатностью.

Катон расслабился и кивнул. Трибун грациозно поднялся на ноги. Центурионы тоже встали и вытянулись.

– А сейчас, друзья мои, приношу свои извинения, но полагаю, мне необходимо выразить свое почтение царю Верике, пока наш союзник не счел себя обиженным моим невниманием.

Когда трибун удалился, Макрон усмехнулся:

– Ловко ты ему мозги вправил. Теперь этот мерзавец уймется, по крайней мере на какое-то время.

– Не уверен.

– Да ладно тебе, Катон. Что у тебя за манера вечно ожидать худшего? Малый же ясно сказал, что ты прав.

– Сказать-то сказал.

– Ну и?

– Не знаю… – Катон уставился себе под ноги. – Не верю я ему, вот и все.

– Думаешь, он лукавит?

– Ну… не совсем. Тут другое. Сам посуди, совсем не часто командующий наделяет кого-то полномочиями прокуратора.

– И что это значит?

– Что значит? Значит, у нашего приятеля Квинтилла может возникнуть огромное искушение во что бы то ни стало добиться реализации этих полномочий. В том числе и спровоцировав артебатов на открытое выступление.

Несколько мгновений Макрон молча смотрел на товарища, потом покачал головой:

– Нет. Никто не может быть таким дураком.

– Он тебе не никто, – тихо сказал Катон. – Квинтилл – патриций. Такие, как он, не служат Риму. Напротив, в определенном смысле они считают, что это Рим существует, чтобы служить им, и что они вправе использовать его мощь в своих интересах. Если атребаты возмутятся, полномочия прокуратора дадут ему право возглавить все имеющиеся в наличии вооруженные формирования, чтобы сокрушить мятежников. Ну а славная победа – это наилучший способ стереть всякие воспоминания о том, зачем за нее вообще понадобилось вести бой.

Когда он умолк, ветеран хохотнул:

– Да уберегут нас все боги, Катон, от того, чтобы ты занялся еще и политикой. Больно уж хитро у тебя голова устроена, отчего тебя вечно заносит.

Подковырка товарища заставила Катона слегка покраснеть, но он не смутился и пожал плечами:

– Политику я оставляю тем, кого к ней готовили, сам же просто хочу уцелеть. Сейчас, например, мы сидим на гнезде скорпионов. У нас имеются две когорты бриттов, в опасной самоуверенности полагающих, что они способны справиться с кем угодно. Еще у нас имеется город, охваченный расколом, с голодным населением и старым царем, шарахающимся от собственной тени, ибо ему кажется, что даже приближенные плетут против него козни. За стенами города шныряют вражеские отряды, разоряющие страну атребатов и перехватывающие наши снабженческие обозы. А сейчас, вдобавок ко всем этим радостям, нам на головы свалился трибун, только и думающий, как аннексировать царство и прибрать атребатов к рукам. – Он посмотрел на товарища. – И ты считаешь, что нам не о чем беспокоиться?

– Тут ты в самую точку попал! – кивнул Макрон. – Беспокоиться, разумеется, есть о чем. Пойдем-ка поищем что-нибудь выпить.

Глава 19

Трибун Квинтилл медленно шел по грязным улицам Каллевы. Впереди вышагивали телохранители, выделенные ему Плавтом, шестеро отборных, грозного вида воинов, ростом и шириной плеч не уступавших своему командиру. Он знал, что требуется, чтобы произвести впечатление на туземцев. Как личный представитель командующего, а в более широком смысле – и самого императора, он должен был служить живым воплощением не ведающего поражений народа, избранного богами, дабы покорять племена, прозябающие в дикости за рубежами великой империи.

Шествуя между крытыми соломой хижинами к царской усадьбе, Квинтилл с любопытством поглядывал по сторонам. Горожане в основном сидели перед своими лачугами, большинство из них роднили осунувшиеся угрюмые лица. Изможденные, но, как отметил про себя трибун, еще не до той степени, когда голод лишает людей воли, делая их безразличными ко всему. Эти люди пока могли двигаться, а значит, существовала опасность, что они могут откликнуться на призыв восстать против Верики и против Рима.

После шума на плацу римской базы тишина в городе казалась зловещей, и Квинтилл ощутил облегчение, когда, свернув за угол, увидел впереди деревянные ворота и частокол. К удивлению трибуна, ворота были закрыты. Походило на то, что царь был прекрасно осведомлен о медленно закипающем в городе недовольстве. По приближении римлян один из часовых над воротами повернулся и криком сообщил о появлении незнакомцев. Однако, когда Квинтил подошел к воротам, они так и не раскрылись. Он уже начал опасаться, что столкнется с непозволительным пренебрежением к своей персоне и его просто проигнорируют, но тут на смотровой надвратной площадке возник еще один человек. Щурясь от яркого солнца, Квинтилл поднял глаза и разглядел возвышавшегося над оградой огромного, могучего воина.

– Ты понимаешь латынь? – спросил с улыбкой трибун.

Туземец кивнул.

– Тогда, будь добр, передай своему царю, что трибун Квинтилл желает с ним повидаться. Я послан Авлом Плавтом.

Глаза бритта слегка расшились.

– Жди, римлянин.

С этими словами он исчез, но ворота по-прежнему оставались закрытыми. Квинтилл раздраженно воззрился на шероховатые доски, хлопнул с досады себя по бедру и стал ждать, томясь на солнцепеке в узкой щели между бревнами частокола и скоплением жалких лачуг.

Недвижный воздух плавился от жары, ближайшая куча отбросов наполняла его такой вонью, что трибун невольно поморщился. Мухи с жужжанием описывали ленивые круги вокруг римлян, где-то неподалеку не переставая брехала собака. Чувствуя себя заброшенным в какой-то фантастический мир, Квинтилл сцепил за спиной руки и стал расхаживать туда-сюда перед запертыми воротами. Весь этот городишко просто вопит о том, чтобы снести его и опять возвести, но уже в другом стиле. Трибун живо представил себе будущую столицу своей провинции: ровные ряды домов под черепичными крышами и скромную площадь с базиликой, символизирующей очередной триумф римского порядка.

Наконец с той стороны ворот тяжко громыхнул запорный брус, и спустя момент массивные деревянные створки медленно отворились. Бритт, которого Квинтилл уже видел, жестом пригласил римлян внутрь, и, как только они вошли, ворота снова закрылись.

– Туда.

Бритт ткнул пальцем в чертог и пошел вперед, не дожидаясь ответа. Квинтилл на миг оторопел от такой неотесанности, но он совладал с раздражением и кивком велел своим людям следовать за дикарем.

Во дворе царской усадьбы было почти так же тихо, как и за воротами. Немногочисленные охранники расхаживали вдоль частокола, посматривая сверху на соломенные крыши лачуг, остальные воины сидели кучками у строений или спали в тени, но Квинтилл заметил, что пересекавшую двор горстку римлян проводила не одна пара глаз. Четверо караульных у входа в чертог тоже сидели на корточках, но торопливо поднялись на ноги, завидев приближающихся чужеземцев. Уже в дверях бритт повернулся к трибуну и не допускающим возражений тоном сказал:

– Твои люди подождут здесь.

– Это мои телохранители.

– Они подождут здесь! – твердо повторил бритт. – А ты иди со мной.

Контраст яркого света снаружи с полумраком внутри помещения был столь силен, что Квинтилл, следуя за бриттом по грубо сработанным каменным плитам, поначалу видел лишь смутные очертания его мощной фигуры. Сквозь маленькое вентиляционное отверстие в кровле падал отвесный луч света, в котором плясали золотые пылинки. Квинтил отметил, что воздух чертога приятно прохладен, однако насыщен запахами пива и кухни. В дальнем конце зала находился маленький дверной проем, задернутый плотным кожаным пологом. Перед ним, опираясь на рукоять упертого острием в пол меча, стоял страж. Бритт кивком велел ему отступить в сторону, а сам легонько постучал согнутым пальцем по деревянной дверной боковине, одной из двух, поддерживающих верхний брус. Из-за полога донесся голос, бритт отдернул завесу, вступил в проем и знаком предложил трибуну следовать за собой.

Личный покой царя по римским понятиям был неуютным и безвкусно обставленным. Квинтиллу пришлось сделать усилие, чтобы сдержать снисходительную усмешку. На неровно оштукатуренных стенах висели звериные шкуры, под ними темнели какие-то сундуки, очевидно с рухлядью, драгоценностями и посудой. Ближе к входу располагался большой стол с расставленными вокруг него стульями, а в дальнем углу помещалась большая кровать, тоже сплошь покрытая шкурами. Верика стоял возле нее, натягивая тунику на свое тощее, иссохшее тело.

Легкий, мелодичный смех привлек внимание трибуна к постели, и он увидел над покрывалом личико совсем молоденькой девушки, почти девочки. Верика что-то сказал ей и щелкнул пальцами, указывая на выход. Девица тут же откинула покрывало, спрыгнула с кровати, подхватила лежавший в ногах скомканный плащ и, как была, нагишом пробежала мимо вошедших. Квинтил отступил на шаг, пропуская наложницу к двери, и скользнул по ее телу одобрительным взглядом.

– Хочешь ее? – спросил Верика, ковыляя ему навстречу. – Конечно, после того, как мы побеседуем. Она хороша.

– Ты очень добр, но, боюсь, мне сейчас не до любовных утех. Кроме того, я предпочитаю женщин постарше, у них больше опыта.

– Опыта?

Верика нахмурился.

– А меня, признаться, уже тошнит от избытка опыта, и с каждым днем все больше. В моем возрасте тянет к тем, кого опыт еще не испортил. Прости. – Верика улыбнулся и приветственно поднял руку. – В последнее время я стал слишком часто задумываться о своем возрасте. Прошу садиться, трибун. Я послал за вином. Мне известно, что мои друзья римляне предпочитают вино нашему пиву.

– Благодарю тебя, царь.

Когда двое мужчин расположились за столом, появился мальчик-раб с парой самнийских чаш и кувшином. Он осторожно разлил по чашам густую темно-красную жидкость и, успешно справившись с этим, тут же покинул комнату. Верика кивком указал на дальний конец стола. Там сидел бритт, что служил римлянам провожатым, а теперь почему-то счел возможным составить компанию двум высоким особам.

– Кадминий, начальник моей личной стражи, – пояснил Верика. – Это близкий мне человек. Все, что тебе хотелось бы сообщить мне, можно сказать и при нем.

– Понимаю.

– А теперь, трибун Квинтилл, объясни, чему я обязан удовольствием тебя видеть?

Квинтилл подивился бестактности старика, хотя тут же задним умом сделал скидку на то, что кельту негде было выучиться деликатному обхождению и дипломатическим тонкостям. В конце-то концов, этот человек возрастал среди дикости и лишь очень короткое время провел в Риме. Учитывая это, Квинтилл заставил себя улыбнуться:

– Ценю твою прямоту, царь.

– Трибун, у меня нет времени рассыпаться в любезностях. У меня вообще его очень мало.

«Ага, а на юных девиц тебе времени вроде хватает», – подумал Квинтилл, снова изображая улыбку.

– Мой командующий шлет царю Верике, ближайшему другу Рима, самые теплые приветствия.

– Странно, что столь неприметное племя, как наше, удостаивается внимания такой великой и могущественной державы, как Рим, – рассмеялся Верика.

– Так или иначе, царь, ты и твой народ весьма много значите для нашего императора и, что тебе, несомненно, известно, для моего генерала.

– Разумеется. Каждый, у кого кто-то находится за спиной, обязан думать о том, друг этот человек ему или враг. Именно в этом смысле мы и важны вам. Не правда ли?

Теперь рассмеялся Квинтилл:

– Царь, ты с удивительной лаконичностью описал положение, в котором все мы находимся. А это подводит нас к цели моего визита.

– Авл Плавт желает знать, в какой мере он может на меня положиться?

– Нет, царь, что ты! – протестующе воскликнул Квинтилл. – У командующего нет никаких сомнений в твоей верности Риму. Ни малейших!

– Это весьма обнадеживает.

Верика поднес свою чашу ко рту: кадык на его тощей шее ходил ходуном, по мере того как посудина поднималась все выше. Затем, когда красные капли уже омочили седую бороду атребата, он со стуком поставил осушенную до дна чашу на стол.

– Славное вино! Отведай, трибун.

Квинтилл в свой черед поднес чашу к губам, оценил аромат и пригубил напиток. Сладкая, богатая вкусовыми оттенками жидкость, казалось, сама лилась в горло, приятно согревая гортань. Вино было не из дешевых: трибун не мог точно определить его сорт, но в том, что напиток дорогой, нимало не сомневался.

– Замечательное вино, царь. Наследие тех времен, когда ты был гостем Рима?

– Разумеется. И неужели ты полагаешь, что я мог бы обезуметь настолько, чтобы отвергнуть этакую благодать?

Оба они посмеялись, потом Верика покачал головой:

– Серьезно, трибун, дружба с вами уже принесла нам много хорошего и обещает дать еще больше. Но даже будь это не так, я все равно наверняка сделал бы выбор в пользу империи, нежели протянул бы руку этому негодяю Каратаку. Полагаю, в таком случае меня бы очень скоро убили, а на мое место посадили фанатичного врага Рима.

– А что, разве среди атребатов имеются таковые? – с невинным видом осведомился Квинтилл.

Верика пристально посмотрел на собеседника, вмиг утратив всю напускную веселость.

– Да, некоторые из моих подданных полагают, что наше племя прислонилось не к тем, к кому надо бы.

– Некоторые? Их много?

– Достаточно, чтобы это меня беспокоило.

– То, что беспокоит тебя, царь, беспокоит и Рим.

– О, я ничуть в том не сомневаюсь.

– Ты знаешь этих людей?

– Кое-кого, – признал Верика. – Но таких мало. Кого-то подозреваю. Их больше. Что касается остальных, можно только гадать.

– Тогда, царь, почему бы тебе не позаботиться о своих недругах?

– Позаботиться? Что означает эта речевая фигура, трибун? Говори прямо, что ты имеешь в виду. Мы ведь не трусы, чтобы прятаться за словами. Нам следует называть вещи своими именами, дабы избежать недопонимания и взаимных упреков. Ты советуешь убивать тех, кто мне неугоден?

– Ради собственной безопасности и в назидание остальным, – кивнул Квинтилл.

– Полагаю, славный центурион Макрон уже доложил тебе, что я недавно попробовал применить эту меру. Вышло не очень удачно.

– Может быть, потому, царь, что ты избавился от недостаточного количества врагов?

– А может быть, потому, что избавился от слишком многих? Может быть, мне вообще не стоило от них избавляться? Так считает Кадминий, хотя и не решается заявить о том вслух.

Начальник царской стражи, молчаливо сидевший поодаль, опустил глаза. Квинтилл, словно этого не заметив, подался к царю:

– Это выглядело бы слабостью, царь, а значит, могло бы придать смелости тем, кто втайне мечтает о твоем устранении. В конечном счете терпимость всегда оборачивается слабостью. А слабость ведет к поражению.

– Похоже, римлянин, для тебя все просто, – покачал головой Верика. – Есть только черное или белое, без каких-то оттенков. Одно решение для любых обстоятельств: править железной рукой.

– Это работает, царь. Везде работает и сработает здесь. На нас и на наше дальнейшее совместное процветание.

– На нас? Сколько тебе лет, трибун?

– Двадцать четыре года, царь. Почти. Исполнится через месяц.

– Двадцать четыре…

Царь атребатов заглянул римлянину в глаза:

– Каллева – не Рим, Квинтилл. Постарайся понять. При моем положении мне надо взвешивать каждый шаг. Если я убиваю слишком многих врагов, восстают те, кто негодует на меня за жестокость. Если убиваю слишком мало, восстают возмущенные моей бесхребетностью. Найти золотую середину непросто. Ты понимаешь, в чем трудность? Я спрашиваю тебя, скольких подданных следует уничтожить, чтобы добиться желаемого, не провоцируя недовольства?

Ответа у Квинтилла не было, и он злился на себя за то, что угодил в очевидную риторическую ловушку. Будучи учеником лучших ораторов, каких только мог сыскать в Риме отец, трибун чувствовал себя задетым. Проклятый царь Верика! Каверзный старикашка! Такие, как он, вечно все запутывают и портят, а разбираться и исправлять приходится Риму. Всегда только Риму.

– Царь, – наконец ответил он, – я признаю, что управление целой страной сродни искусству, где мало что значат заранее заготовленные рецепты или какие-то общепринятые приемы. Но у тебя есть проблема. Твой народ разделен, и часть его настроена против Рима. Что делает эту проблему не только твоей, но и нашей. Тебе, ради блага твоего племени, следует поскорее найти удовлетворительное решение.

– Или?

– Или Рим решит эту проблему сам.

Повисло молчание. От трибуна не укрылось, как напрягся Кадминий, рука которого непроизвольно сжалась в кулак. Верика на другом конце стола откинулся в кресле и поднес кончики пальцев к губам, изучая Квинтилла темными щелками, в которые превратились его мигом прищурившиеся глаза.

– Ты мне угрожаешь?

– Нет, царь. Никоим образом. Но позволь мне обрисовать возможные перспективы. Так, как я их вижу.

– Что ж, продолжай.

– Атребатам необходимо остаться союзниками империи. Нам нужна твердая уверенность в беспрепятственном продвижении наших обозов по всей вашей стране. Обеспечивая их безопасность, вы, в свой черед, можете твердо рассчитывать на нашу поддержку, благодарность и дружбу. И до тех пор, пока это положение сохранится, Рим предоставит атребатам свободу решать свои внутренние дела. Если, разумеется, не возникнут вопросы, затрагивающие наши интересы.

– А если они возникнут, что тогда?

– Нам придется помочь тебе в управлении твоим царством.

– Ты хочешь сказать, отобрать его у меня? Превратить в провинцию?

– Царь, я очень надеюсь, что до этого никогда не дойдет.

Последовала напряженная пауза, потом Верика произнес:

– Понимаю. А если что-то пойдет не так?

– Тогда мы будем вынуждены сокрушить любые действующие против нас силы. Все оружие тут же изымут. Земли, твои и тех твоих знатных соплеменников, что осмелятся создавать нам проблемы, конфискуют, всех пленников продадут в рабство. Такова участь каждого племени, не оправдавшего доверия Рима.

Некоторое время Верика молча смотрел на трибуна, потом его взгляд обратился к начальнику стражи. Кадминий еле сдерживал ярость, вызванную неслыханной дерзостью римского офицера, посмевшего угрожать его господину.

– Похоже, Рим не оставляет ни мне, ни моему народу особого выбора, а?

– Не оставляет, царь. Никакого.

Глава 20

Спустя два дня после прибытия трибуна Квинтилла Верика изъявил желание поохотиться. Один из лесов в нескольких милях от Каллевы числился царским, и окрестным жителям запрещалось не только добывать в нем какую-то дичь, но и даже бывать там.

День, предшествующий развлечению, выдался знойным. Солнце палило нещадно, и улочки Каллевы словно вымерли – все искали укрытия от жары. А вот двор перед царским чертогом, напротив, походил на разворошенный муравейник: слуги и рабы хлопотливо сновали повсюду, занятые нескончаемой подготовкой к отъезду. Царева охота была большим делом, мало вязавшимся с романтическим образом рыщущего по лесам одиночки, чей ум и ловкость вступают в противоборство с первозданной силой и хитростью дикого зверя. Древки охотничьих копий подвергались придирчивому осмотру, не завелась ли на них от долгого хранения плесень, их наконечники на точильных камнях доводились до немыслимой остроты, и челядь с великими предосторожностями укладывала весь этот арсенал в толстые кожаные футляры. Так же основательно проверялись и лошади: отбракованных отгоняли в конюшни, чтобы вернуть в круговерть повседневных работ. Сбруя чистилась, смазывалась и старательно подгонялась к животным, которым предназначалось носить царских гостей. Потные рабы сгибались под грудами мехов для походных постелей, их охапками сваливали на выстроившиеся вереницей повозки. Озабоченные управители громкими криками подгоняли с ног сбивавшихся слуг, таскавших из темных подземных кладовых мешки с хлебом, окорока, кувшины с вином и пивом и горы прочего провианта, тоже находившего себе место на тех же телегах. Тем временем начальник царской стражи, сидя за грубым дощатым столом, отбирал из выстроившейся у ворот длинной очереди самых крепких, годных в загонщики горожан. С едой в Каллеве было уже совсем плохо, и приглянувшиеся Кадминию счастливчики рассчитывали поживиться объедками, что останутся после трапез племенной знати на приволье в холмах.

– Можно подумать, будто эта орава тоже решила куда-нибудь вторгнуться, – ворчал Макрон, вместе с Катоном проталкиваясь сквозь суматошную толчею. – Трудно поверить, что дело всего-то в какой-то охотничьей вылазке.

– Для тебя вылазка, а для кого-то ничего нет важней, – улыбнулся Катон.

Кто-кто, а уж он-то хорошо это знал, ибо сам видел, что творилось в таких случаях в римском дворце. Если Клавдий по своей прихоти вдруг решал, что ему не худо бы «навестить Остию» или просто «проветриться», спасаясь от страшной духоты римского лета, именно отец Катона отвечал за организацию этого путешествия, спешно собирая в дорогу кучу всяческого добра, дабы повелитель великой державы ни в чем не испытывал никаких неудобств.

«Калигула был куда хуже», – подумал, оглядываясь на былое, Катон. Причуды безумного императора постоянно испытывали пределы возможного, повергая в отчаяние его приближенных. Так, например, ему как-то взбрело в голову прогуляться пешком через Мессинский пролив. Отговорить его от этой затеи нечего было и думать: в конце концов, он считался богом, а богам все должно быть доступно, им перечить нельзя. Себе дороже. И в результате сотни механиков и мастеровых соорудили невиданный понтонный мост, настелив доски поверх палуб тысяч рыбачьих и каботажных суденышек. И пока император со свитой прохаживался над водной гладью, оставшиеся без заработка рыбаки и торговцы вынуждены были глазеть на эту бессмысленную прогулку, причем отнюдь не из праздного любопытства, а под угрозой преторианских мечей. Катон был там, видел хмурое, вытянутое лицо обычно спокойного и улыбчивого отца, а потому окружающая суета, связанная с царским выездом на охоту, ничуть его не изумляла.

Макрон продолжал озираться, неодобрительно хмурясь:

– Я думал, тут всего и делов, что прихватить с собой пару копий да загнать в лесу нескольких диких боровов. А у них пыль столбом, хрен знает что, как на войну собираются. И где нам теперь искать этого долбаного трибуна?

Чуть ранее, пополудни, им передали приказ явиться к Квинтиллу, и они, оставив Вепрей и Волков на плацу под присмотром помощников, побрели по грязным улочкам Каллевы к царской усадьбе. В своих толстых туниках оба изнывали от жары, колючая шерсть липла к телу, и Катон ежился всякий раз, когда очередные струйки пота, выскальзывая из-под мышек, орошали его распаренные бока.

– Ты его видишь? – ворчал Макрон, вытягивая шею и вертя головой, что, впрочем, мало чему помогало, ибо он был приземист, а сновавшие вокруг рослые кельты полностью перекрывали ему обзор.

Правда, недостаток роста у бравого ветерана с лихвой окупался крепостью мускулов и шириной плеч, и Катон чувствовал, что его приятеля так и подмывает сорвать на ком-нибудь раздражение, пустив эти преимущества в ход.

– Нет.

– Тогда спроси кого-нибудь, олух!

Катон покосился на Макрона, едва сдерживая желание огрызнуться. В конце концов, изучил бы язык да и спрашивал сам.

– Ладно.

Он огляделся и поймал взгляд царского стража, стоявшего, привалившись к колесу одной из повозок и засунув большие пальцы огромных ручищ за пояс, удерживавший его пестрые штаны на объемистом волосатом животе. Катон поманил к себе парня, но бритт в ответ лишь ухмыльнулся, продолжая лениво вести наблюдение за хлопочущими рабами. Пришлось подойти к нему.

– Эй, приятель!

Воин с той же ленцой оглядел римлян.

– Ты не видел трибуна?

Катон знал, что говорит разборчиво, однако страж смотрел на него непонимающим взглядом.

– ТРИБУН? Римлянин, прибывший четыре дня назад. Он здесь?

– Са, – ответил страж, сопровождая ответ кивком.

– Где?

Бритт кивком указал на чертог.

– Внутри?

– Но! Упражняется.

Катон повернулся к Макрону:

– Он здесь. За чертогом.

– Хорошо, – буркнул Макрон, вперив суровый взгляд в кельта. – А ты, гляжу, шибко разговорчивый малый. Да?

Кельт, впрочем, латыни не понимал и потому промолчал, но глаз не отвел и опять ухмыльнулся.

– Пойдем, – сказал другу Катон. – Трибун ждет. Оставь это на потом, когда будет время.

Оба центуриона протолкались сквозь толпу к входу в чертог. Двое стражников у дверей знали их достаточно хорошо, чтобы пропустить без вопросов. Внутри помещения было прохладно и так темно, что потребовалось какое-то время, чтобы после яркого солнца глаза вошедших приспособились к полумраку. Затем Катон разглядел нескольких знатных бриттов, развалившихся на скамьях, тянувшихся вдоль стен зала. Широкие деревянные столы были уставлены чашами и деревянными блюдами с остатками недоеденной пищи. На полу, вперемешку с пьяными атребатами, лежали собаки, одна сука вылизывала припавших к соскам щенков. Мрак разгоняли редкие лучики света, пробивавшиеся сквозь рыхлую солому кровли над головой.

– Ну, тут все умаялись вмертвую, – буркнул Макрон и добавил, когда через заднюю дальнюю дверь в зал проник лязг мечей: – А кто-то, похоже, выгоняет хмель с потом.

Они вышли через черный ход из чертога и прищурились, оказавшись на залитом солнцем дворе, примыкавшем к ограде усадьбы и представлявшем собой что-то вроде площадки для тренировок, о чем говорили стойки с мечами и копьями, расставленные по углам. В тени, под стеной здания, сидела кучка царских телохранителей, а перед ними разыгрывалось настоящее представление, одним из героев какового являлся столь долго разыскиваемый друзьями трибун. Выставив перед собой короткий меч, он с видимой легкостью отражал наскоки наседавшего на него здоровенного бритта. У Катона перехватило дыхание: в боевой стойке Квинтилл был великолепен. Обнаженный по пояс, омытый солнечными лучами, этот отпрыск старинного римского рода сейчас выглядел как профессионал-гладиатор: под умащенной дорогими маслами кожей перекатывались рельефные мускулы, дыхание было свободным, ритмичным, движения плавными.

Бритт орудовал куда более длинным и тяжелым мечом, однако, похоже, и доставалось ему куда больше. На одном плече воина красовался глубокий кровоточащий порез, он тяжело дышал и с трудом удерживал свое оружие, однако это не помешало ему, набрав воздуху в грудь, с ревом кинуться на трибуна. Квинтилл стремительно метнулся вперед и в замахе, еще даже не успев набрать скорость, отбил в сторону длинный клинок, а затем, завершая выпад, ударил соперника рукоятью меча, угодив ему прямо в висок. Бритт охнул и рухнул наземь. Сидевшие в тени телохранители разразились одобрительными возгласами, посмеиваясь над своим невезучим товарищем. Квинтилл небрежно вонзил меч в землю и помог сопернику подняться на ноги.

– Ну вот и все. Никто особо не пострадал. Благодарю за разминку.

Бритт тупо посмотрел на трибуна и одурело мотнул головой.

– Я бы на твоем месте чуток посидел, отдышался… что-нибудь в этом роде.

Заметив обоих центурионов, Квинтил воззрился на них исподлобья, но спустя миг на его лице расцвела приветливая улыбка.

– А, наконец-то. А я уж гадал, куда вы подевались.

Он выпрямился и отпустил бритта, который пошатнулся и снова опустился на землю.

– Явились, как только смогли, командир! – доложил Макрон, салютуя.

– Да, хорошо… прекрасно. Но в другой раз будьте чуть-чуть поусерднее, ладно?

– Будем стараться, командир!

– Надеюсь, – улыбнулся опять Квинтилл. – Ладно, перейдем к делу. Я слышал, царь Верика пригласил вас на охоту?

– Так точно, командир.

– В связи с этим возникают некоторые вопросы, касающиеся этикета.

– Разве?

– О да! Несомненно. – Квинтилл поднял брови, удивляясь невежеству центуриона. – Видишь ли, я тоже приглашен.

– Я и представить себе не мог, чтобы Верика обошел тебя приглашением.

Теперь удивление офицера перешло в раздражение.

– Да уж, конечно! Но вопрос в том, могу ли я участвовать в этом выезде вместе с людьми более низкого звания? Нет ли в этом ущемления моего достоинства, понимаешь? Я ведь, в конце концов, прокуратор, представляющий особу самого императора.

– Да, командир, – терпеливо ответил Макрон. – Припоминаю. Ты говорил нам.

– Превосходно, – кивнул Квинтилл. – Тогда пойми, что вам нужно принести царю Верике извинения.

– Извинения?

Последовала заминка, потом Квинтилл рассмеялся и похлопал Макрона по плечу:

– Ну, центурион, нельзя же быть таким непонятливым. Ступай и скажи старику, что вы не можете ехать.

– Не можем?

– Ну, придумай какое-нибудь оправдание, срочные дела или что-то такое. Сошлись на загруженность, намекни, что у вас совершено нет времени ни на что остальное.

Катон чувствовал, что Макрон вот-вот лопнет от распирающего его гнева, и поспешил вмешаться, пока товарищ не наломал кучу дров.

– Командир, проблема в том, что мы уже приняли приглашение. Если мы откажемся от него теперь, это могут счесть оскорблением. Кельты, они очень чувствительны к таким вещам.

– И все же…

– А мы не можем позволить себе сердить атребатов. Во всяком случае, сейчас, командир.

– Ну… – Трибун Квинтилл почесал подбородок, обдумывая ситуацию. – Полагаю, из дипломатических соображений, ради сохранения добрых отношений можно и пренебречь общепринятыми в таких случаях правилами.

– Думаю, командир, это было бы мудро.

– Ну-ну.

Хлыщ и не думал скрывать своего недовольства от нижних чинов, и Катон, бросив быстрый взгляд на Макрона, увидел, что тот сердито покусывает губу.

Трибун Квинтилл вытащил из-за пояса шелковую тряпицу и промокнул ею лоб.

– Ну хорошо. С этим решили. А случалось ли вам охотиться раньше? Как тебе эта забава, Макрон?

– Забава? – нахмурился Макрон. – Охотиться, командир, мне случалось. На военной службе без этого не обходится. Но я охотился, чтобы пополнить паек.

– Замечательно. По-моему, охота ради пропитания не слишком отличается от охоты для развлечения. И там и там техника та же.

– Техника та же, – повторил Макрон. – Понятно. Вот оно, значит, как.

– А с копьем ты охотился?

– Раз или два, командир. Но не с охотничьим, а с боевым, легионным. – В тоне Макрона улавливалась ирония.

– Что ж, для начала и это неплохо. Давай посмотрим, на что ты способен, а потом я, может быть, покажу пару приемов, чтобы мы, римляне, не выглядели на царской охоте полными дураками.

Квинтилл прошел к стойке с охотничьими копьями, взял одно и бросил Макрону. Катон в испуге едва не зажмурился, но Макрон легко поймал оружие на лету, подбросил и перехватил поудобней. Где-то локтях в тридцати от него были расставлены грубо сплетенные подобия человеческих фигур. Макрон присмотрелся к ним из-под левой ладони, отвел правую руку назад и метнул копье в центральное чучело. Копье по низкой дуге пронеслось над площадкой и поразило мишень на уровне бедер. Макрон, стараясь сдержать довольство, повернулся к трибуну.

– Неплохо, центурион. А как ты, Катон? Ну-ка попробуй!

Катон неловко, обеими руками поймал брошенное ему копье.

– Постарайся не выглядеть слишком уж неуклюжим перед бриттами! – прошипел Макрон.

– Виноват.

Катон взвесил копье в руке, пригляделся к уже пораженной мишени, глубоко вдохнул, до предела отвел руку за голову и совершил бросок. Копье взвилось в воздух, пролетело над самым чучелом, но не задело его и вошло в землю. Трибун Квинтилл хмыкнул, воины Верики рассмеялись, Катон покраснел.

– Может быть, ты, командир, покажешь, как это делается? – спросил Макрон, обращаясь к Квинтиллу.

– Конечно! Почему бы и нет?

Трибун выбрал одно из копий, прицелился в ту же мишень и метнул оружие. Сила его могучих мышц послала копье почти по прямой, и оно глубоко вонзилось прямо сердце плетеной фигуры.

– Славный бросок! – восхищенно воскликнул Катон.

Царские стражи тоже обменялись одобрительными репликами.

– Ну что, видел? – обернулся Квинтилл к Макрону. – Всего лишь немного практики.

– Думаю, как раз практиковался ты много.

– Вовсе нет. – Трибун поджал губы. – Важен прием. И это относится к любому виду оружия.

– Неужели? – невозмутимо отозвался Макрон.

– Именно так.

– Существует разница между копьем и мечом. Так же как между поражением учебного чучела и живого врага, командир. Очень большая разница.

– Чепуха! Все дело в технике, центурион.

– Нет, командир, все дело в опыте.

– Понятно. – Трибун Квинтилл скрестил руки и оценивающе оглядел Макрона. – Может, проведем испытание?

– Ты хочешь сразиться со мной, командир? – улыбнулся Макрон.

– Сразиться? Нет, я имею в виду просто тренировочный поединок. Возможность продемонстрировать мастерство, показать, кто чего стоит.

– Прошу прощения, командир, – деликатно вмешался Катон, – но мне кажется, это не послужит укреплению авторитета империи, если римские командиры вдруг начнут выяснять отношения с мечами в руках, да еще на глазах у местных жителей.

– Как я сказал, речь идет не о выяснении отношений, а об учебном поединке. Ну так как, центурион Макрон?

Макрон медлил с ответом, и от Катона не укрылось, как сжались вдруг его челюсти. На сердце у молодого центуриона потяжелело, ибо он счел, что рассерженный ветеран закусил удила и уже не способен отклонить вызов самонадеянного трибуна. Однако Макрон сумел удивить его.

– Мне это не с руки, командир.

– Да ну? Не веришь в свои силы, приятель?

– Нет, не в том дело. Ясно, что ты годами оттачивал мастерство под руководством лучших наставников в Риме, а у меня такой возможности не имелось. Я владею мечом, командир, лишь в той мере, в какой это необходимо для битвы: усвоил главное, а в остальном полагаюсь на голову и на руки. Вряд ли я смог бы сейчас тебя чем-то пронять. Но ежели б нам довелось повстречаться в бою, наши шансы тут же бы поменялись.

– Ты так думаешь?

– Я это знаю.

– Слова меня не убеждают. Будем драться, центурион?

– Это приказ, командир?

Квинтилл открыл было рот для утвердительного ответа, но замялся, задумался и покачал головой:

– Наверное, нет. Это было бы слишком.

– Что-нибудь еще, командир?

– Просто следите, чтобы завтра все шло как надо. Никаких оплошностей, помните это оба. И держитесь от меня на почтительном расстоянии. Ясно?

– Так точно, командир!

– Свободны.

Когда оба центуриона снова шли через зал, Катон повернулся к Макрону:

– Знаешь, мне на какой-то момент показалось, что ты собираешься его проучить. В смысле, схватиться с ним.

– Так и было. Но разумный человек должен сам выбирать, с кем, когда и как ему драться. Он это знает, я тоже. Так какого рожна нам с ним сейчас выяснять?

– Никакого, – с удовлетворением кивнул Катон.

Он был доволен. В кои-то веки в Макроне над твердолобостью возобладал здравый смысл. Более того, неожиданное хладнокровие, выказанное ветераном, вдруг аккуратно оттенило и выдвинуло на передний план неумеренную чванливость трибуна.

– Мы с честью вышли из ситуации?

– Да я таких говнюков на завтрак ем.

– И что, каша вкуснее становится?

Макрон взглянул на юнца и вдруг в голос заржал, да так, что одна из спящих собак вскинулась, навострила уши и рванулась к центурионам. Псарь поднял голову, одарил римлян угрюмым взглядом и отвесил псине пинок.

Ветеран хлопнул приятеля по спине:

– Ну ты и шутник, сынок!

В большом дворе все еще шла подготовка к охоте, слуги, нагруженные всякой всячиной, продолжали бегать туда-сюда, порой скапливаясь возле повозок, и двое пробивавшихся к воротам римлян опять было потерялись в их суетливой толпе, но тут Катон услышал, что его окликают.

Он оглянулся на крик и увидел Тинкоммия. Принц атребатов с крайне встревоженным видом отчаянно махал рукой, чтобы привлечь к себе его внимание, и яростно проталкивался к центурионам. Катон дернул Макрона за руку:

– Смотри!

– А?

Макрон привстал на носки, пытаясь взглянуть поверх голов суетившихся вокруг него людей, но тут перед ними возник Тинкоммий, встревоженный, запыхавшийся, мокрый от пота.

– Командир, пойдем в лагерь! Прошу, поскорее!

– Что за притча? – буркнул Макрон. – Доложи как положено.

– Бедриак, командир! Он тяжело ранен!

Глава 21

– Как это вышло?

– Пойдем, командир! – беспрестанно повторял Тинкоммий.

– Да скажи же, в чем дело? – сердился Макрон.

– Сам не знаю: я нашел его в штабном корпусе, на полу в коридоре. Всюду кровь!

– Он еще жив?

– Да, командир. Но он умирает.

– Кто с ним остался?

– Артакс. Он появился, когда я наткнулся на Бедриака.

Катон схватил Тинкоммия за руку:

– Артакс с ним один?

– Так точно, командир, – кивнул Тинкоммий. – Я послал за лекарем, а сам со всех ног помчался сюда.

– С чего бы такая спешка?

Тинкоммий огляделся и придвинулся к римлянам:

– Он бредил. Звал центуриона Катона и твердил, что царю угрожает опасность.

– Верике? – изумился Макрон. – А что это за опасность?

– Тише! – шикнул на друга Катон, бросив взгляд на привлеченных громким восклицанием атребатов. – Хочешь, чтобы все нас услышали?

Макрон примолк, пораженный властностью тона юноши. Катон между тем повернулся к Тинкоммию и тихо спросил:

– Что именно сказал Бедриак?

– Он звал тебя. Хотел сообщить что-то важное. О царе… об убийстве царя. Он где-то что-то подслушал. Какой-то разговор, но тут нас нашел Артакс, и с той поры Бедриак не сказал больше ни слова.

– А Артакс слышал, что он говорил тебе раньше?

– Да. И послал меня за тобой, – кивнул Тинкоммий.

Катон переглянулся с Макроном.

– Похоже, чем скорей мы вернемся на базу, тем лучше.

– Ты прав.

– Он что-нибудь сказал? – с порога бросил Тинкоммий, когда все трое, задыхаясь от бега, влетели в штабной корпус.

Возле распростертого на полу тела сидел на корточках лекарь. Стоявший напротив него на коленях Артакс оглянулся:

– Но…

Лужица крови поблескивала в свете, падавшем из верхнего небольшого окошка. Еще больше крови впиталось в утоптанный земляной пол, и алые брызги пятнали побелку на стенах по обе стороны от дверных косяков.

Глянув на Бедриака, Катон резко вздохнул. Лицо охотника было белее снега, с восковым оттенком, глаза то широко распахивались, то закрывались, челюсть отвисла, но язык все еще немощно шевелился над дрожащей нижней губой. Снятая со знаменосца красная воинская туника лежала рядом с ним, темная и промокшая. Охотник остался в одной набедренной повязке, и размазанная по бледной коже кровь делала его похожим на освежеванное жертвенное животное.

– Как он?

– Как он? – Макрон поднял глаза, а потом покосился на лекаря. – Сам, что ли, не видишь? Отходит. Не нужно быть знахарем, чтобы это понять.

– Тише, командир, – подал голос лекарь. – Ему нужен покой.

Катон пересек комнату и опустился возле раненого на колени.

– Артакс, он тебе что-нибудь сказал?

Артакс поднял косматую голову и посмотрел на Катона. Его лицо не выражало никаких чувств.

– Он что-нибудь говорил, пока ты был с ним?

Артакс замешкался, потом медленно покачал головой.

– Ничего? Совсем ничего?

– Ничего, что имело бы смысл, римлянин.

Оба долго смотрели друг другу в глаза, потом Катон мягко продолжил:

– Мне трудно в это поверить.

Артакс пожал плечами, но ничего не ответил. Прежде чем Катон успел собраться с мыслями и опять обратиться к нему, Бедриак издал долгий стон. Его глаза широко открылись, взгляд заметался по склоненным над ним лицам и остановился на одном из них.

– Командир…

– Бедриак, кто это сделал? Ты его видел?

– Сюда… ближе…

Катон наклонился, его глаза не отрывались от глаз Бедриака. Охотник поднял левую руку и вцепился в тунику римлянина в области шеи. Юноша инстинктивно попытался высвободиться, но хватка умирающего оказалась удивительно сильной, и он подтянул Катона к себе. Молодой центурион уже ощущал несвежее дыхание знаменосца и острый приторный запах его крови.

– Царь… в большой опасности…

– Знаю… Ты сейчас просто скажи…

Дыхание умирающего стало мелким, прерывистым, полный отчаяния взгляд вперился в зрачки Катона. Центурион зажал лицо охотника между ладонями и встряхнул его.

– Какого хрена ты делаешь? – спросил лекарь.

– Тихо! – рявкнул Катон. – Бедриак! Бедриак! Кто это? Скажи! Скажи, пока можешь!

Бедриак, собрав крохи последних сил, попытался ответить. Его взгляд качнулся к Тинкоммию, снова перебежал на Катона, с губ сорвался слабый шепот:

– Он рос… на моих глазах…

Тинкоммий мягко оттеснил Катона, положил ладонь на чело Бедриака и нараспев произнес:

– Засыпай. Спи спокойно, Бедриак, охотившийся на зверей. Да убаюкают тебя…

– Прекрати! – выпалил Катон. – Помолчи, дурень, ведь нам надо узнать…

Тинкоммий поднял на него гневный взгляд:

– Он умирает.

– Тут я бессилен. Помочь ему я ничем не могу… и никто не может. Но мы должны выяснить, с чем он шел: ты же слышал, кто-то замыслил убить вашего государя. Прочь, дай мне его расспросить!

– Слишком поздно, – пробормотал Артакс. – Смотри, он умер.

Катон отвернулся от Тинкоммия и посмотрел на Бедриака. Охотник был неподвижен, невидящие глаза уставились в потолок, челюсть отвисла, дыхание, доселе хриплое, стихло. Лекарь, пытаясь обнаружить признаки жизни, наклонился, приложил ухо к груди знаменосца, но спустя несколько мгновений выпрямился и убрал с его раны насквозь промокший тампон. Катон увидел колотое отверстие, похожее на темный, жаждущий насыщения зев, но эта иллюзия тут же была разрушена выплеснувшейся из него кровью, которая стала растекаться по коже, капая на пол.

– Он мертв, – заявил лекарь.

– Ладно, раз теперь это признано официально, составь подобающий документ, – промолвил Макрон, поднимаясь на ноги. – Что с телом-то делать? Его, наверное, надо куда-нибудь отнести?

Лекарь кивнул в сторону двух бриттов, так и сидевших около Бедриака.

– Спроси у них, командир. Я не знаю местных обычаев.

– Прощай, Бедриак, – тихо промолвил Артакс.

Катон поднял глаза и приметил в уголках губ знатного бритта намек на усмешку.

– Счастливого пути в иной мир.

Катон быстро шагнул к двери и кликнул гарнизонный караул. Послышались шаги пересекавших двор легионеров, а молодой центурион снова воззрился на остававшихся возле покойного соплеменников. Макрон подошел к нему:

– Что дальше? Зачем было звать караульных, разве тело бы не убрали без них? Впрочем, пусть тогда заодно вымоют помещение.

– Этим можно заняться потом, – отозвался Катон. – А сейчас первым делом нужно отправить Артакса в надежное место. В тихое и спокойное, где мы могли бы без помех побеседовать с ним.

– Что тут происходит? – гневно выкрикнул с порога Квинтилл, входя в комнату. – Меня отрывают от занятий, зачем-то зовут сюда!

Затем он увидел лежащее на полу тело. Катон набросил на него плащ, но часть ткани сдвинулась, обнажая оскаленные зубы.

– Кто этот весельчак?

– Весельчак, командир? – Катон посмотрел на трибуна. – Вообще-то, это местный боец. Мой знаменосец, Бедриак.

– Он никак мертв?

– Точно подмечено, командир, – усмехнулся Макрон. – Рад видеть, что армия по-прежнему привлекает в свои ряды самых наблюдательных и сообразительных римлян.

Квинтилл проигнорировал эти слова и обернулся к Катону:

– Как он умер?

– Колотая рана, командир.

– Несчастный случай?

– Нет.

– Да, вижу. – Квинтилл задумчиво кивнул, прикидывая, что могло тут случиться. – Сработал кто-то из местных задир, не иначе. Дай этим кельтам волю – и они сами друг друга перебьют. Избавят нас от лишней работы. Преступник схвачен?

– Никак нет, командир, – ответил Макрон.

– Почему? – Макрон бросил взгляд на Катона, однако Квинтилл не нуждался в ответе. Он тут же продолжил: – Если вы не поймали убийцу, то зачем посылали за мной? Зачем отвлекли меня от важных дел? Я ведь за вас работать не стану. Надеюсь, хоть это вам ясно?

– Мы пока не можем с определенностью сказать, кто убил Бедриака, – произнес Катон извиняющимся тоном. – Но дело не в том, командир, тут все сложнее.

– Сложнее? – усмехнулся Квинтилл. – Да что же может быть сложного в стычке местных головорезов?

– Это не простая стычка, командир. Во всяком случае, не похоже на то. Тинкоммий нашел умирающего в коридоре.

– Тинкоммий? – Трибун нахмурился, припоминая, потом его лицо прояснилось. – А, один из тех паяцев, которые вечно отираются возле царя? Его-то как сюда занесло?

– Он служит в одной из наших когорт, командир, – пояснил Макрон. – Как и многие из местной знати.

– Они оказывают нам честь, командир, – торопливо добавил Катон. – Из них получаются настоящие воины.

– Да-да, конечно… – Квинтилл повернулся к Катону. – Так при чем тут Тинкоммий?

– Как я уже сказал, командир, он нашел Бедриака, а тот шел ко мне.

– Кто шел к тебе, Тинкоммий или Бедриак?

– Бедриак! – рявкнул Макрон.

Катон бросил на него предостерегающий взгляд.

– Именно так, командир. Бедриак шел ко мне. Хотел рассказать о подслушанном разговоре. Очень важном, касавшемся заговора против царя Верики.

– Заговора? – рассмеялся Квинтилл. – Где ты такого нахватался, центурион? На дешевых представлениях в театре Помпея?

– Никогда не был в театре Помпея, командир, поэтому не берусь о нем судить, – отозвался Катон, борясь с нахлынувшим негодованием.

– Ты немногое потерял. Но звучит это, как в дурной драме. Может, кто-нибудь просто пытается нас разыграть?

– Разыграть! – Макрон указал пальцем на труп. – Тут лежит мертвец, командир. Ничего себе шуточки!

– Центурион, если бы ты только знал, что порой позволяют себе молодые римские лоботрясы… Впрочем, возможно, здесь за всем этим стоит нечто большее. Продолжай, Катон. Что там с заговором?

– Ничего, командир. Это все, что мы успели услышать от Бедриака перед тем, как он умер.

– И ему не удалось сообщить вам, кто на него напал?

– Нет, командир, – признал Катон.

– Так, продолжай. Пока все смехотворно. Нет ли чего еще?

– Кое-что, командир. К Тинкоммию, прежде чем он отправился звать нас, присоединился еще один человек.

– И кто этот человек? Позволь мне догадаться… еще кто-нибудь из ближнего круга Верики, да?

– Да, командир. Так уж вышло, но это как раз тот человек, у кого гораздо меньше причин любить Рим, чем у его товарищей по оружию.

– Надо же, как все складно!

– И мне трудно поверить, – пожал плечами Катон, – что он просто прогуливался по штабным коридорам, когда Тинкоммий нашел Бедриака умирающим прямо около моей комнаты. Не раньше, не позже, а в тот самый момент, когда Бедриак собирался сообщить мне что-то жизненно важное. Слишком странное совпадение, не правда ли, командир?

– Возможно-возможно. Однако исключать, что Артакс оказался там совершенно случайно, тоже нельзя. Есть у тебя еще доказательства его причастности к этому делу?

На лице Катона появилось озадаченное выражение, но прежде, чем он успел что-то ответить, в разговор встрял Макрон:

– Этот Артакс вообще сомнительный малый. Заносчивый тип, косо посматривавший на нас с самого нашего появления в гарнизоне.

– Но при этом продолжающий служить в ваших когортах, – заметил Квинтилл.

– Ну да… Но это лучший способ следить за нами.

– Нет, – покачал головой трибун. – Сомневаюсь, чтобы он состоял в каком-либо заговоре. Заговорщики стараются не высовываться, чтобы не оказаться под подозрением.

– Знаешь это по своему опыту, командир?

– Прислушиваюсь к голосу здравого смысла, центурион…

Некоторые люди просто не могут не цапаться, решил Катон, глядя на двоих римлян, сердито евших друг друга глазами. Но это ничего не меняло. Артакс сидел под надежным запором в дальнем закутке командного корпуса и, по глубокому убеждению юноши, знал что-то если уж не о заговоре, упомянутом Бедриаком, то хотя бы о нападении на охотника. Его нужно допросить, и как можно скорее.

– Командир, нам следует допросить Артакса. Он что-то скрывает от нас. Я в этом уверен.

– Ты в этом уверен? – саркастически переспросил трибун. – А на каком основании? Нутром, что ли, чуешь? Или задницей?

На это, чтобы не выказать себя дурнем, Катону сказать было нечего. Ведь и вправду, серьезных улик против Артакса у него не имелось, а все подозрения в причастности того к преступлению основывались на наблюдениях последних дней, странностях в поведении, диковинных совпадениях, но больше всего… чего уж греха таить, Катон и впрямь «чуял это нутром».

– Ага, значит, я прав? – На лице трибуна появилась легкая торжествующая улыбка. – Так, центурион?

Катон кивнул.

– Так вот, этот Артакс, насколько он близок к царю?

– Очень близок. Кровный родственник – и состоял в ближней свите, пока не вступил в когорту.

– Понятно. Похоже, из него может выйти просто образцовый союзник, и он занимает достаточно высокое положение, чтобы иметь право на уважительное обращение. Так?

– О да, командир.

– В таком случае предлагаю освободить его, и чем скорее, тем лучше, пока он не пересмотрел свое отношение к Риму. Учитывая деликатность ситуации, я не думаю, что мы вправе без крайней необходимости бросаться такими людьми.

– Командир, полезней сначала хотя бы переговорить с ним…

– Нет! Хватит, и без того вы уже натворили тут дел! Я приказываю освободить его, причем сейчас же, немедленно! Смотрите у меня, я проверю.

Квинтилл направился к выходу, но задержался в дверном проеме, который почти заполнил собой, обернулся к центурионам и с нажимом изрек:

– Если до меня вдруг дойдет, что вы попытались тянуть с выполнением полученного приказа, оба будете разжалованы в рядовые. Понятно?

– Так точно, командир.

– Я хочу, чтобы завтра, когда мы отправимся на охоту, этот Артакс сопровождал царя. И если на нем окажется хоть царапина, я использую ваши яйца вместо пресс-папье.

Когда шаги в коридоре затихли, Макрон хватил себя кулаком по ладони:

– Выродок! Ну прямо сущий выродок! Ишь, заявился, учит нас, что да как! Кем он себя, на хрен, мнит? Юлием Цезарем, не иначе. Слышишь, Катон? Я говорю, кем он мнит себя? Эй, да что с тобой, парень? Очнись!

– Прости. Я задумался.

Макрон закатил глаза:

– Он задумался, а? Трибун приказывает освободить того, кого мы подозреваем, лишает нас единственного шанса хоть что-то понять во всей этой истории, а он, видишь ли, грезит! Ну-ка по-быстрому соберись. Тут действовать надо, а не думать.

Катон кивнул, но вид у него был отсутствующий.

– Ты не находишь это несколько странным?

– Странным? Как раз странным – нет. Ничего странного, типичное поведение для трибуна, вечно сующего во все нос.

– Да нет, я не о том.

Катон нахмурился.

– Тогда о чем?

– Да о том, что трибун знал о причастности к этому делу Артакса еще до того, как мы назвали ему его имя…

Глава 22

Лишь несколько сот жителей Каллевы выбрались за ворота, чтобы проводить царя на охоту, да и те пребывали отнюдь не в праздничном настроении, обычно сопутствовавшем подобным событиям. Горожане выстроились по обе стороны от дороги, многие с детьми на руках, и Катону с Макроном не мог не бросаться в глаза их изможденный, изголодавшийся вид. Впрочем, в самой изможденности не было ничего из ряда вон выходящего: даже в Риме, с его изобильным продуктовым снабжением и раздачей плебеям бесплатного хлеба, можно встретить на улицах толпы бродяг и нищих с признаками постоянного недоедания.

По настоянию трибуна Квинтилла оба центуриона ехали чуть впереди царских рабов и вереницы повозок, на которых везли дорожный припас и все необходимое для охоты. Перед ними на конских спинах покачивались представители мелкой племенной знати в свободных цветастых туниках и длинных штанах. Несмотря на утренний час, некоторые из них уже прикладывались к рогам для питья, громко переговаривались и смеялись, не обращая внимания на голодные глаза и впалые щеки угрюмо наблюдавших за ними людей. Во главе охотничьего отряда ехал сам Верика с родичами и свитой в окружении телохранителей, готовых мгновенно отреагировать на любую угрозу. Они бдительно озирали толпу на обочинах, не убирая рук с рукоятей мечей. Но приближаться к царю никто не дерзал, а кое-кто даже его и приветствовал, хотя такие возгласы звучали недружно и слабо. Люди молча смотрели на двигавшихся мимо разряженных всадников и встрепенулись только тогда, когда с ними поравнялись повозки, нагруженные окороками, закупоренными кувшинами и корзинами, полными хлеба и фруктов.

Приглушенный жалобный ропот постепенно перерос в общий стон, а потом в него стали вплетаться и гневные выкрики. Катон обернулся и увидел мужчину, поднявшего высоко над собой грязного, тощего как скелет ребенка с выпученными глазами. Мужчина что-то кричал, но захлебывался от возбуждения, и Катон не мог разобрать ни слова. Правда, в этом не было и нужды. Тусклый, летаргически неподвижный взгляд малыша и страшная мука в голосе его отца говорили за себя сами. Крики ярости звучали все громче, и толпа медленно качнулась к подводам.

Слуги, правившие повозками, вскочили на ноги, крича и размахивая руками, чтобы отогнать горожан. Но их усилия пропадали даром: голодный народ рвался к грузу. Кто-то уже уцепился за бортик головной фуры, но возница пустил в ход кнут: раздался резкий свист и громкий вопль. Катон увидел, как человек схватился за рассеченное ударом лицо: между его пальцами проступила кровь. Толпа на мгновение замерла, потом все словно бы разом вздохнули и с негодующим воем сомкнулись вокруг повозок и яростно отбивавшихся кнутами возниц.

– Бей их! – услышал Катон возглас Квинтилла.

Трибун скакал от головы колонны назад с обнаженным мечом. За ним, сметая с обочин зазевавшийся люд, неслись царские телохранители.

– Макрон! – закричал Катон. – Помоги мне!

Молодой центурион развернул коня и поскакал к ближайшей повозке, крича по-кельтски:

– Назад, дурачье! Назад!

Затем он увидел Макрона, тот с другой стороны обоза, следуя примеру товарища, разгонял гневно голосивший народ. Толпа шарахнулась от пары всадников, и этой заминки хватило, чтобы к ним с мечами наголо подоспели царские стражи, возглавляемые возбужденным трибуном. Орущие люди отхлынули от повозок, убираясь подальше от конских копыт и сверкающих клинков личных воинов Верики.

– Бей их! – орал Квинтилл, тыча мечом в сторону горожан.

– Ни с места! – выкрикнул Катон по-кельтски и, боясь, что телохранители ослушаются его, повторил: – Ни с места, я сказал! Все в порядке! Обозу ничто уже не угрожает.

Телохранители осадили коней и опустили мечи. Квинтилл воззрился на всадников с недоумением, которое тут же сменилось яростью.

– Эй, что случилось? А ну вперед! Бейте их! Бейте!

Всадники смотрели на него без всякого выражения, с непонимающим видом, и трибун обернулся к Катону:

– Ты владеешь их варварской тарабарщиной. Скажи, чтобы они разогнали толпу. Да побыстрее, пока не поздно.

– Не поздно для чего, командир?

– Что?

Глаза Квинтилла вспыхнули бешенством.

– А ну переводи! Чего ты ждешь, центурион?

На глазах у Катона толпа таяла, многие горожане бежали к воротам.

– В этом нет надобности, командир.

– Не сметь спорить со мной! Переводи! – сорвался на крик Квинтилл. – Я приказываю!

– Есть, командир! Сейчас, командир! – отсалютовал Катон и повернулся к царским телохранителям. – Вот только вспомню, как это говорится.

От лица трибуна отлила кровь, губы сжались в тонкую линию. Макрону пришлось отвернуться, чтобы не расхохотаться, и он сделал вид, будто поправляет ремни. А потом услышал, как Катон щелкнул пальцами.

– Ну конечно! Я вспомнил! Эй, ну куда же вы?

Трибун Квинтилл смерил Катона долгим взглядом, и Макрон забеспокоился, не заступил ли его юный друг за черту, но опустившие оружие телохранители Верики рысцой поскакали обратно и уже удалялись, а Квинтилл резко вбил меч в ножны и медленно кивнул Катону:

– Очень хорошо, центурион. Пусть будет так. На сей раз что вышло, то вышло, но предупреждаю: еще один случай непочтительности или неповиновения с твоей стороны, и я позабочусь о том, чтобы твоей военной карьере пришел конец. В лучшем случае ты будешь разжалован в рядовые, чтобы до конца службы перелопачивать дерьмо в нужниках.

– Перелопачивать дерьмо? Буду рад, командир. Если ты так считаешь.

Трибун Квинтилл сердито стиснул зубы, резко развернул коня, ударил его каблуками в бока и галопом умчался к царю и его свите. Оба центуриона проводили его взглядами. Макрон почесал щетину на подбородке и медленно покачал головой:

– Знаешь, Катон, я бы на твоем месте не стал так уж вот заедаться с трибунами. Они, видишь ли, частенько выходят в легаты, а вдруг ты попадешь в легион, которым будет командовать этот хлюст? Что тогда?

– Тогда и посмотрим, что гадать раньше времени? – пожал плечами Катон. – Но если уродам вроде него будут доверять командование легионами, то не проще ли сразу взять да и отдать империю варварам?

– Не принимай это так близко к сердцу, – рассмеялся Макрон. – Он просто видит в тебе человека, способного перехватить у него толику славы, которая, он мнит, причитается лишь ему. Ничего личного.

– Да ну? – проворчал Катон. – А по-моему, тут много личного. Напрямую касающегося меня.

– Чушь собачья! – Макрон протянул руку и хлопнул Катона по плечу. – Наплюй на это. Все равно тебе до него не добраться. Нечего и пробовать его в чем-либо обвинить: охота, так поищи кого-нибудь, кто тебе по плечу. А лучше – забудь и выброси все это из головы.

Царский охотничий отряд оставил Каллеву с ее переполошившимся населением позади. Скоро столица атребатов скрылась за поворотом дороги, а колонна из всадников, повозок и пеших слуг продолжила свое неспешное продвижение по зеленой холмистой местности мимо раскинувшихся вокруг сельских угодий, перемежавшихся рощицами и купами стройных деревьев. Несмотря на страх перед Каратаком и дуротригами, то и дело вторгавшимися во владения атребатов, не все усадьбы были заброшены. То здесь, то там попадались поля ячменя и пшеницы: тяжелые золотые колосья волновались под дуновением легкого ветерка, гнавшего по лазурному небу клочья постоянно меняющих очертания белых облаков.

По мере удаления от тесноты городских улиц настроение Катона постепенно улучшалось. Трибун Квинтилл затерялся среди всадников, окружавших царя, и молодой центурион скоро вовсе забыл о нем, любуясь открывавшимся его взору привольем. Конечно, пейзаж тут был не таким броским, а земля не такой возделанной и ухоженной, как в окрестностях Рима, но зато от нее так и веяло ничем еще не испорченной первозданностью, и свежие, чистые, природные ароматы радовали обоняние.

– Прекрасное местечко, где можно было бы поселиться, выйдя в отставку, – промолвил Макрон, догадавшись о мыслях приятеля по выражению его лица. – Конечно, после того, как мы надаем врагам таких пинков, что они никогда сюда больше не сунутся.

– А долго тебе еще служить? – спросил Катон с ноткой тревоги, ибо плохо представлял себе Второй легион без центуриона Макрона.

– Одиннадцать лет, если, конечно, по истечении этого срока я получу обещанное обеспечение.

– А ты опасаешься, что не получишь?

– Как знать? После разгрома Вара отслуживших полный срок ветеранов удерживали на службе, пока они не то что сражаться, а и жевать-то толком уже не могли. Кое-кому из этих ребят пришлось цапнуть Германика за руку своими беззубыми челюстями, чтобы он понял, что их пора распустить по домам.

– Да ну?

– Можешь мне верить. Когда я поступил на службу, такие еще оставались в строю. Бедняги. Знай германцы, что в Рейнских легионах служат старики, едва способные поднять меч, они бы прошли через всю Галлию, как дерьмо сквозь гуся.

– Хорошо сказано.

– Главное, верно. Нас, солдат, всегда держат в дерьме, в то время как в Риме долбаные политики сваливают вину за это один на другого. Мерзавцы!

– Подожди, нынче же все иначе, – возразил Катон. – Отслужившие полный срок ветераны выходят в отставку, как и положено, с полным обеспечением. Кажется, это им гарантирует сам император.

– Так оно и есть. И думаю, старина Клавдий своих слов не нарушит, да только он ведь не вечен, – печально промолвил Макрон. – А ждать, что ему на смену придет порядочный человек, не приходится. Наверняка власть захватит кто-нибудь вроде Калигулы, а зная наше везение, можно предположить, что и хуже того – например, вроде Вителлия.

Катон покачал головой и криво усмехнулся:

– Вителлия? Ох, не выдумывай! Любому ясно, что это пустышка. Вителлий – и вдруг император? Нет, не смеши меня. Это не лезет ни в какие ворота.

– Ты так считаешь? – Макрон стал серьезным. – А вот я бы поставил на него хорошие деньги.

– И распростился бы с ними.

– Я знаю такой тип людей, их амбициям нет предела. – Макрон махнул рукой в сторону головы колонны. – Яркий пример тому – наш приятель Квинтилл.

Катон посмотрел туда, где свободным порядком, кучками по двое, по трое ехали спутники царя, среди чьих одеяний взгляд юноши мигом выхватил алый плащ. Рядом с трибуном в седле покачивался широкоплечий атребат с ворохом черных косичек на голове, и молодой центурион не мог с удивлением не спросить себя, о чем это так оживленно беседуют римский офицер и Артакс.

Глава 23

В сумерках встали на привал у ручья, журчавшего на выстеленном галькой ложе близ опушки леса, в котором должна была состояться охота. Огромное заходящее солнце, низко нависшее над западным горизонтом, окрашивало редкие, тонкие облака в оранжевый и багровый цвета. Длинные тени ложились на росшую по берегам речушки траву, основательно объеденную овцами с соседнего хуторка, чудом обойденного вниманием дуротригов. Кучка крытых соломой и обнесенных общим шатким частоколом хижин была видна и на другом берегу, примерно в полумиле от бивака. Окно самого большого строения светилось, свидетельствуя о пылавшем внутри его очаге, над прочими кровлями тоже струились дымки.

Царь при виде овечьего стада захотел отведать баранины. Управляющий царской кухней тут же зарезал, освежевал и разделал лучшее животное, в то время как царские рабы разложили и разожгли костер. Когда дрова прогорели, рабы разгребли раскаленные угли и стали на них жарить мясо. Скоро в огонь с шипением потек жир, а в воздухе распространился дразнящий аппетит аромат.

– Ну и запах! – повел носом Макрон. – Ничего не может быть лучше.

– Это в тебе говорит пустой желудок.

– Я и не спорю, но все равно, ты только нюхни!

Катону, напротив, запах жаркого не нравился никогда. Нет, само мясо он ел, и с большим удовольствием, но вот запах напоминал ему о погребальных кострах.

– Ммм! – закатил глаза Макрон. – Я просто не выдержу.

От костра вдруг пахнуло таким едким чадом, что у них заслезились глаза. Не сговариваясь, оба разом встали и потащились к ручью. Вода выглядела кристально чистой, и Катон, черпая ее пригоршнями, принялся с жадностью пить: после проведенного в седле дня у него в горле совсем пересохло. Впрочем, время это не прошло даром, позволив ему поразмыслить о многом.

– Макрон, так как же нам быть с убийством моего знаменосца?

– А что мы тут можем поделать? Хренов трибун встрял и освободил единственного подозреваемого. Бьюсь об заклад, Артакс сейчас потешается, на нас глядя.

Макрон покосился через плечо на отсыпавшихся перед ужином атребатов. Бодрствовали лишь немногие, Артакс и Тинкоммий в их числе. Потягивая пиво из позолоченных рогов, они тихо о чем-то беседовали. Верика, поддавшись усталости, по-стариковски храпел с разинутым ртом, уронив голову на овчинную скатку. Рядом на корточках сидели телохранители: сна ни в одном глазу, оружие наготове.

Макрон снова перевел взгляд на Артакса, вполуха слушая неугомонного друга. Тот между тем гнул свое:

– Вопрос в том, почему он позволил Бедриаку истечь кровью и умереть? Было бы ведь разумней покончить с ним еще одним хорошим ударом.

Макрон зевнул:

– Думаю, он просто, подражая тебе, решил заговорить беднягу до смерти.

Катон шутку проигнорировал:

– Ты прав лишь в одном. Дело действительно в разговоре.

– Знаешь, – вздохнул Макрон, – мне так и казалось, что в тебе все это будет свербеть. Вижу, что не отвяжешься. Ну валяй, объясни мне, что ты имеешь в виду, какой разговор?

– Слушай, все просто. Бедриак хотел поговорить с нами, о чем-то нас предупредить, так? На него напали, чтобы этот разговор не состоялся, так? И подозрение в первую очередь падает на Артакса.

– Да. И что?

– Тогда почему Артакс не прикончил его, когда Тинкоммий отправился искать нас?

– Не знаю, – пожал плечами Макрон. – Может быть, лекарь пришел слишком быстро.

– Много ли времени нужно, чтобы нанести еще одну, смертельную рану? Или попросту придушить неспособного к сопротивлению человека? Нет, времени у него было в достатке. Он должен был непременно попытаться прикончить Бедриака, чтобы тот ничего нам не сообщил.

– Допустим. Но если так, почему же действительно он не убил Бедриака, когда представилась такая возможность?

– То-то и оно, что не знаю, – покачал головой Катон. – Не знаю.

– Тогда, может, он и вправду шел себе мимо по своим делам, как считает Тинкоммий?

Катон повернулся и посмотрел другу в глаза:

– Ты и впрямь в это веришь?

– Нет. Думаю, он по макушку замаран, хотя и прикидывается ни в чем не повинным. Ну и ловкий же проходимец! Прямо сестру бы ему доверил, а?

Артакс тем временем продолжал совещаться с Тинкоммием. Они склонились один к другому, почти сведя лбы, и говорили так тихо, что с того места, где находились центурионы, ничего было не разобрать.

Прежде чем Катон успел что-то ответить товарищу, над лагерем прокатился звук рога, возвещавшего о том, что ужин готов. Оба центуриона поднялись на ноги и побрели от речушки туда, где уже собирались стряхнувшие с себя сон знатные атребаты. Трибун Квинтилл лежал возле царского костра, развалившись, закинув ногу на ногу и поглядывая на закат. По второму сигналу рога он приподнялся, сел и, увидев приближавшихся центурионов, движением головы дал понять, что здесь им не место. Они поняли жест и повернули туда, где рассаживался люд поскромнее.

– Смотри-ка, он так и льнет к тем, кто побогаче да повлиятельнее, – проворчал Макрон. – Не знаю, правда, стоит ли столь утруждаться, ведь он вряд ли их понимает. Что ему там ловить?

– Некоторые царские родичи понимают латынь. Пусть не блестяще, но сносно. Достаточно, чтобы поддерживать разговор.

– Это только половина загадки, – рассмеялся Макрон. – Хотелось бы знать, какие у них могут быть общие темы для этого самого разговора? Последние римские моды? Или что носят в этом сезоне триновантские матроны? Что-то сомневаюсь.

– Насчет моды не скажу, не знаток, но думаю, что родовитым хлыщам, пусть и собранным со всех частей света, не составило бы труда столковаться между собой, ибо в известном смысле все они говорят на одном языке. Аристократы всюду аристократы, проблем с общением у них не бывает.

Не возникло проблем и здесь. Едва сгустилась тьма, пир пошел горой. Скоро Квинтилл и его новые приятели уже горланили пьяные песни и, хватаясь за бока, гоготали над грубыми шутками, жадно вгрызаясь в куски жареной баранины и обильно запивая ее вином. Царь снисходительно поглядывал на буйство молодой поросли, но сам ел мало, а вина пил и того меньше, причем обильно разбавленного водой. Взошедшая сияющая луна затмила на небе все звезды, кроме самых ярких из них, набросив на сонный ландшафт тонкую пелену голубоватого свечения. Наконец хмель взял свое, и большую часть царских спутников стала одолевать дремота: один за другим они разбредались по сторонам, закутывались в приготовленные для них слугами теплые шкуры и засыпали. Макрон с Катоном допивали свой эль, тоже собираясь на боковую, когда к ним, выступив из теней, с поклоном приблизился царский управитель.

– Царь желает видеть вас у своего костра, – спокойно произнес управитель на своем языке, после чего, не дожидаясь ответа, повернулся и направился к своему господину.

– Чего ему надо? – сонно спросил Макрон.

– Верика хочет с нами поговорить.

– Что, прямо сейчас?

– Видимо.

– О чем?

– Слуга не сказал.

– Вот незадача! Я только настроился хорошенько всхрапнуть. Впрочем, надеюсь, старикан нас не задержит.

– Боюсь, может и задержать, – отозвался Катон. – Скорее всего, разговор у него важный, с чего бы еще он стал ждать, когда все уснут. Идем.

Макрон лениво ругнулся, неуверенно поднялся на ноги и поплелся за своим товарищем мимо спящих вповалку людей к угасающему костру, разложенному чуть в стороне от основного становища. Царь Верика восседал на дубовом кресле, по обе стороны от него стояли телохранители. Оранжевые отблески огня играли на морщинистом лице старца и на его седой бороде, рука рассеянно вертела стоявший на колене кубок. Он поднял глаза на приближавшихся центурионов и со слабой улыбкой жестом пригласил их устраиваться у огня. Остальные уже сидели: Тинкоммий, трибун Квинтилл и Артакс. Увидев последнего, Катон замешкался, но потом сел на теплую землю напротив трибуна, теперь отделенного от него всего лишь глухо потрескивавшими поленьями и россыпью раскаленных угольев. Макрон тяжело опустился рядом. Неожиданно в юноше ворохнулось какое-то нехорошее, тревожное чувство. Чего ради эта троица собралась здесь и зачем позвали его и Макрона? Какую же тайну хочет открыть в столь поздний час Верика своим близким родичам и римским командирам? Царь между тем подозвал управителя и вручил ему пустой кубок. Тот что-то пробормотал, но Верика покачал головой:

– Нет. Больше не надо. Проследи, чтобы нас не беспокоили. Никто не должен подойти к нам так близко, чтобы слышать, о чем мы здесь говорим.

– Будет исполнено, государь.

Когда управитель удалился, царь молча поднял глаза к бледной луне, а потом со смертельной усталостью в голосе обратился к своим гостям:

– Я буду говорить в основном на родном языке, ибо то, что хочу сказать, касается моего родственника Артакса более, чем всех прочих. Центурионы Макрон и Катон находятся здесь потому, что оба заслужили мою признательность и, что еще важнее, мое доверие. Трибун Квинтилл присутствует в качестве представителя командующего римских войск Плавта. Центурион Катон, ты достаточно хорошо знаешь наш язык, чтобы переводить мои слова своим соотечественникам?

– Думаю, да, государь.

Верика нахмурился:

– Ты должен быть точно в этом уверен. Мне нужно полное понимание. Сегодня все здесь сидящие станут свидетелями моего волеизъявления, и я хочу, чтобы впоследствии мои слова не толковались как-нибудь по-иному. Ты понимаешь меня, центурион?

– Да, царь. А если возникнут какие-либо сомнения, мне всегда сможет помочь Тинкоммий.

– Вот и прекрасно. А теперь перескажи это своим товарищам.

После того как Катон перевел сказанное, Макрон склонился к нему поближе и тихо спросил:

– Сынок, к чему старик клонит?

– Понятия не имею.

Верика опустил голову, разглядывая свои колени.

– В последние дни меня томит странное чувство. Ощущение приближающегося конца. Я даже видел сон: Луд явился за мной… на охоте.

Верика поднял глаза на слушателей, словно в ожидании отклика, но такового не последовало. Да и что можно ответить царю, вслух заявившему о своей скорой смерти? Для Катона, повидавшего и даже пережившего двоих из трех императоров, наделенных божественным статусом, в словах Верики слышалось нечто трогательное. Вероятно, переход в иной мир пугал власть предержащих правителей ничуть не меньше, чем прочих людей. Да и вообще было бы несправедливо и глупо требовать, чтобы монарх бестрепетно встречал смерть, хотя в Риме чуть ли не каждый сенатор считал своим долгом публично и громогласно возглашать, что правящий цезарь пребудет с народом вечно.

– Иногда сон – это только сон, царь, – промолвил Квинтилл успокаивающим тоном. – Я уверен, что боги благословят атребатов еще долгими годами твоего правления.

– Какие боги, трибун? Полагаю, в последние месяцы я сделал немало, чтобы умилостивить великого Юпитера, но чего это стоило богам моего народа?

– Царь, пока существует Юпитер, тебе нечего бояться никаких других богов.

– Правда, трибун?

– Разумеется. Готов ручаться своей головой.

– Будем надеяться, – улыбнулся Верика, – что в ближайшее время ни от тебя, ни от двоих этих центурионов не потребуется такой жертвы.

Квинтилл обиженно поджал губы, и Катон вдруг подумал, что для человека, который только что неумеренно пил, он на удивление строг и подтянут. Затем до него дошло, что трибун просто разыгрывал из себя пьяного перед атребатской знатью, и, видимо, неспроста. Молодой центурион усмехнулся: этот хитрец, как всегда, себе на уме. Известно ведь, что вино развязывает языки, и порой даже лучше, чем интриги и пытки.

– Царь, неужели же твои подданные что-нибудь против нас замышляют? – спросил Катон. – Неужели в опасности и ты сам?

– Нет! – негодующе возразил Тинкоммий. – Твои люди почитают тебя, государь.

Верика добродушно улыбнулся племяннику:

– Наверное, ты испытываешь ко мне добрые чувства, так же как и Артакс, но вы не можете говорить за весь народ.

– Народ чувствует то же самое, что и я.

– Возможно, но хотелось бы верить, что, в отличие от тебя, он не только чувствует, но и дает себе труд подумать.

Тинкоммий, ошарашенный такой отповедью, открыл было рот, но, вместо того чтобы возразить, пристыженно опустил глаза. Верика печально покачал головой:

– Тинкоммий… мальчик мой… не сердись на старика. Поверь, я ценю твою верность, но она не должна быть слепой. Нужно держать глаза открытыми и видеть мир таким, каков он есть. Я прекрасно знаю, что некоторые из наших вождей не одобряют моего союза с Римом. Знаю, кое-кто из них поговаривает о том, что мне не следовало возвращаться на трон. Знаю, что они с радостью предались бы Каратаку и вступили в войну против Рима. Я все это знаю точно так же, как всякий в Каллеве, у кого есть глаза и уши. Но это глупость самого худшего толка! – Верика вновь возвел очи к небу и продолжил: – Мы малый народ, зажатый между двумя могучими силами. Ты помнишь, как я был изгнан из своего царства?

– Я был мал, государь, но помню. Это случилось, когда катувеллауны хлынули через Тамесис?

– Айе. Воистину алчное племя. Сначала они прибрали к рукам триновантов, следом кантиев, а потом потребовали от нас клятвы верности, грозя вообще отобрать наши земли. В результате мне пришлось покинуть Каллеву, оставив царство ставленнику Каратака. Выбора не было. Я должен был принять позорное, постыдное изгнание, дабы избавить народ от куда худшей участи сдаться катувеллаунам и пропасть навсегда. Видишь ли, таково бремя царей. Власть дается тебе ради твоего народа, а не ради тебя самого. Это понятно?

– Да, государь.

– Хорошо. Тогда узнай также, что стыд мой только усугубился, когда легионы высадились на острове и мое царство было возвращено мне на остриях римских мечей. Кто бы ни правил в Каллеве, я ли, другой ли, мы царствуем лишь по прихоти силы куда более могущественной, чем атребаты. Все, что мы можем, – это стараться любым способом уцелеть, а это значит отдаться на милость того, кто сильнее.

– Но царь, – возразил Катон, – ты союзник Рима, а не его подданный!

– Правда? А какая, по большому счету, разница? Спроси своего трибуна. Спроси, что будет с нами, когда Рим наконец разделается с Каратаком?

Катон перевел слова старца, мысленно молясь о том, чтобы трибун хорошенько обдумал ответ. Но Квинтилл ответил сразу и без намека на свою обычную любезность:

– Царь Верика, я думал, что ты испытываешь бо́льшую благодарность по отношению к нашему императору, ведь, если бы не он, ты так и оставался бы изгнанником и одним из просителей, обивавших пороги наместника Рима в Лютеции. Ты всем обязан Риму, и, пока верен ему, тебе нечего нас опасаться.

– И вы позволите нам существовать? – уточнил Верика по-латыни. – Оставите нам возможность жить своим умом, по своим обычаям?

– Конечно! До тех пор, пока это целесообразно. – Квинтилл выпрямился. – Даю тебе в том свое слово!

– Твое слово?

Верика склонил голову набок, словно бы удивляясь, а потом повернулся к Тинкоммию:

– Видишь, Тинкоммий. Перед нами опять всего две перспективы: либо попасть под пяту Каратака, либо превратиться в провинцию Рима.

– Этого может никогда не произойти, – заметил Катон.

– Это уже происходит, центурион. Мне в полной мере известны полномочия прибывшего к нам трибуна, так же как, уверен, тебе и центуриону Макрону. Пришло время сказать о том и другим.

Катон заставил себя не смотреть на Артакса и бросил предостерегающий взгляд на Макрона, но беспокоился он напрасно. Старший центурион боролся с зевотой, сонно тараща сами собой закрывающиеся глаза.

– Трибун, – продолжил Верика, – почему бы тебе самому не сообщить о цели твоего визита в Каллеву? С какими инструкциями ты прибыл? Что обсуждал со мной два дня назад?

– Царь, но это строгий секрет.

– Сохранить его в тайне все равно невозможно. Может быть, тебе придется раскрыть себя уже через пару недель, и неизвестно, буду ли я тогда жив. Моим ближайшим родичам, Тинкоммию и Артаксу, необходимо знать правду заранее. Так что говори.

Трибун Квинтилл поджал губы, обдумывая лучший ответ, но под конец вообще пошел на попятный.

– Не могу. Мне было приказано передать это лично тебе и только тебе. А я солдат и не могу нарушить приказ.

– Очень достойно с твоей стороны, – язвительно произнес Верика. – Ну что ж, тогда обо всем скажу я. Командующий римскими силами Плавт опасается, как бы наш народ не нарушил договор, заключенный мной с Римом. Поэтому он, как бы это сказать… предлагает?.. да, он предлагает мне быть готовым распустить когорты по первому его слову.

Катон перевел, что сказал царь. Макрон резко выпрямился, широко раскрыв глаза; вид у него был удивленный и рассерженный. Тинкоммий с Артаксом явно были потрясены.

– Есть и худшая весть, гораздо более худшая, – продолжил Верика. – Помимо роспуска нашего войска командующий настаивает на том, чтобы все воины-атребаты сдали оружие и оно… было помещено туда, где им не смогут воспользоваться. Да, кажется, именно таково точное выражение его мысли.

– Нет! – взревел Артакс. – Нет, государь, это невозможно! Скажи, что это не так!

Такой яростный протест со стороны долго молчавшего Артакса ошеломил всех. Знатные бритты вскочили на ноги, Верика простер к старшему племяннику руку:

– Артакс, прошу тебя.

– Нет! Я не сдам оружия! И никто из нас не сдаст. Мы лучше умрем!

Катон перевел его слова римлянам.

– Уверен, все это подстроил наш миляга-трибун, – шепнул Макрон на ухо другу, в то время как Артакс на своем языке продолжал пылко изливать свои чувства. – Он рад разделаться с нашими когортами.

– Тише, пожалуйста, командир… – похлопал товарища по руке Катон.

Верика поднялся со своего места, подошел к Артаксу и положил ему руки на плечи:

– Думай о том, что ты говоришь, Артакс! Как следует думай! Таков приказ римского командующего. Если я воспротивлюсь ему, с нами будет покончено. Нас раздавят, как яичную скорлупу. Мы должны будем разоружить наших людей. Мы распустим когорты. Да, это бесчестье. Но бесчестье лучше, чем смерть.

– Не для воинов! – выкрикнул Артакс.

– Речь идет не о воинах. Речь идет о нашем народе. Или ты думаешь, легионеры будут разбираться, кого они убивают, воинов или нет? Как ты себе это представляешь? – Верика встряхнул родича. – Ну?

– Нет, разбирать они точно не будут, – признал Артакс.

– Тогда у нас нет выбора… верней, у тебя.

– У меня? – Артакс воззрился на Верику. – Что ты имеешь в виду, государь?

– По той ли причине, по иной ли, но довольно скоро я умру. И мне угодно, чтобы ты стал царем. Призываю всех присутствующих стать свидетелями моего волеизъявления. Теперь тебе ясно, почему именно ты будешь обязан исполнить приказ генерала?

Все в изумлении уставились на царя. Катон обвел взглядом собравшихся и увидел, что Тинкоммий впал в шок, хотя и пытается скрыть свое потрясение. Трибун Квинтилл, поначалу весьма удивленный, удовлетворенно заулыбался. Верика выглядел как человек, сбросивший с плеч тяжкое бремя. А вот Макрон, судя по его хмурой физиономии, был страшно зол.

– Я? – растерянно покачал головой Артакс. – Почему я?

– Да, – тихо промолвил Тинкоммий, – почему он, дядя? Почему не я? Сына у тебя нет, а я сын твоего родного брата. Так почему же не я?

– Тинкоммий, с тех пор как ты лишился отца, я относился к тебе как к сыну. Любимому сыну. Но ты слишком молод, слишком неопытен и, боюсь, способен поддаться влиянию тех, кто и во сне ищет способы разорвать союз с Римом. Будь ты постарше, наверное, тебе было бы легче противостоять таким людям. Кроме того, ты, как и я, совсем недавно вернулся из изгнания, и многие соплеменники, чье мнение имеет вес в нашем царстве, тебя просто не знают. Артакса знают и уважают все. В том числе и те, что боятся или ненавидят римлян. Он человек чести, и у меня нет сомнений в его преданности интересам народа. Прости, племянник, но я сделал выбор, и больше тут не о чем говорить. – Лицо Тинкоммия исказила гримаса горечи и разочарования, тогда как царь снова повернулся к Артаксу. – Разумеется, мое решение еще предстоит обсудить на совете, но сомневаюсь, чтобы там не согласились со мной. Когда станешь царем, Артакс, ты тоже научишься видеть все ясно, насквозь, как и я. И сам будешь знать, что следует делать.

Артакс медленно кивнул. Вокруг костра воцарилось длительное молчание. Затем внимательно наблюдавший за Артаксом Катон заметил, как в уголках рта того появилась улыбка.

– Разумеется, государь. Твое предпочтение – для меня высокая честь, и, думаю, я уже вижу, что нужно делать.

Глава 24

На следующее утро погода переменилась. Еще перед рассветом зарядил моросящий дождик, и царским рабам пришлось повозиться, чтобы разжечь сырые дрова и приготовить завтрак. Верика и его свита собрались вокруг костра, где немолчно шипели падающие сверху капли. Вместо обычного оранжевого свечения, предвосхищавшего появление солнца, над восточной линией горизонта прорезалась бледная, грязновато-желтая полоса, и, по мере того как она ширилась, небо все плотнее затягивали серые облака.

– Чудный денек, ничего не скажешь, – проворчал Макрон, затягивая кожаные ремни.

Катон прищурился, глядя на морось:

– Может, потом прояснеет?

– Ага, когда у свиней вырастут крылья.

– Ну, этого, я надеюсь, не произойдет, – улыбнулся Катон. – По мне, и бескрылые кабаны способны нагнать на всех страху.

Молодой центурион, уже одетый для вылазки в лес, стоял, опираясь на длинное охотничье копье. В отличие от солдатских метательных копий оно имело широкий зазубренный наконечник, при обратном рывке выдиравший из раны изрядные клочья плоти. Это копье, правда, тоже можно было метать, но из-за тяжести лишь на короткое расстояние. Слишком короткое, на взгляд Катона.

– А ты хоть видал их вблизи, кабанов-то? – полюбопытствовал, выпрямляясь, Макрон.

– Ну да, как тебя вот, – ответил Катон.

Макрон недоверчиво хмыкнул.

– Я имел в виду, на арене, в одном из римских цирков, – пояснил Катон.

– Арена и лес – это разные вещи, – деликатно заметил Макрон.

– Все равно жуть берет.

– Это точно. Они ведь смертельно опасны, особенно если стоишь у подобного борова на пути, а он прет на тебя со своими клыками. Я сам видел, как один такой хряк полоснул охотника. Убить, правда, не убил, но у него на клыках оказалась какая-то там зараза, и бедняга испустил дух в страшных мучениях через несколько дней.

– Вот спасибо, утешил. Знаешь, мне как-то враз полегчало.

– С тобой все будет в порядке, – рассмеялся Макрон. – Просто держись поближе ко мне и почаще поглядывай за спину.

– Кое-кому тоже не повредило бы поберечь свою спину, – пробормотал Катон, кивая в сторону царя и знатных бриттов, провозглашавших у костра здравицы и поднимающих чаши.

Артакс стоял рядом с царем, но, как приметил Катон, в отличие от всех прочих не пил, и вид у него был растерянный. Катон задумался. Верика стар. Пройдет несколько месяцев, а то и недель, и Артакс станет правителем атребатов. Приходилось только гадать, насколько такое превращение способно изменить этого человека. Останется ли царь Артакс столь же вспыльчивым и колючим, как раньше, и если так, то есть ли надежда на продолжение тех отношений, которые сложились у атребатов и римлян при Верике? Или все-таки Верика прав? Он ведь достаточно пожил на свете, умен, проницателен и понимает, что, выбирая наследника, желательно задеть как можно меньшее число людей, и в этом смысле, возможно, избрание Артакса – самое мудрое из решений. Но мудр ли сам избранник настолько, чтобы видеть, в чем истинная судьба его народа?

– Теперь, прибрав к рукам и умаслив Артакса, Верика, можно сказать, надежно прикрыл себе тыл, – проворчал, заметив его взгляд, Макрон.

– Да, может быть… Только я все равно ему не доверяю. Что-то он затевает.

– Ты начинаешь шарахаться от теней.

– Тени не убивают людей.

– В этом ты прав.

Макрон поднял глаза к небу и огляделся:

– Да, дождичек зарядил основательно. Ни теплее, ни суше уже, похоже, не станет.

Только они успели разжиться холодной бараниной и парой хлебцев, как Кадминий затрубил в рог, созывая всех на охоту. С набитыми ртами, дожевывая на ходу мясо, центурионы попрятали недоеденную снедь в торбы и поспешили к коновязям. Знатные атребаты вскарабкивались на коней и получали от рабов припасенные специально для них отменно сбалансированные охотничьи копья. Верике по старости лет было уже трудненько взбираться на лошадь, и Артакс, грубо оттолкнув кинувшегося к царю конюха, сам подсадил государя в седло. Повозившись на конской спине, Верика тепло улыбнулся, наклонился и потрепал своего старшего племянника по плечу.

– До чего трогательно, а? – буркнул Макрон. – Ничто так не улучшает манеры, как шанс заполучить целое царство.

У коновязи появился Тинкоммий и, заметив центурионов, повернул к ним коня.

– Доброе утро, – приветствовал его Катон.

– Доброе? Да что в нем доброго? – кисло отозвался Тинкоммий.

– Парню вожжа под хвост попала, – шепнул Макрон на ухо другу, а когда принц подъехал вплотную, широко улыбнулся. – Не унывай, старина. Тут и отлить не успеешь, как начнется потеха. Этот лес просто кишит кабанами, как говорит ваш Артакс.

– Артакс? О, уж он-то все знает!

Центурионы переглянулись, и Макрон дружеским тоном продолжил:

– Я так понимаю, что ты не в восторге от того, кого Верика выбрал в наследники?

Тинкоммий повернулся к нему с холодным негодованием на лице:

– Да, не в восторге. А ты?

– Если все это на благо Рима, чего мне желать?

– А ты, Катон… что ты думаешь?

– Не знаю. Просто надеюсь, что Верика проживет еще какое-то время. Чтобы все устоялось и утряслось.

– Утряслось? – негромко рассмеялся Тинкоммий. – Вот как ты это называешь? Нет, ничего у нас не утрясется. И не устоится, все просто ждут, когда старик умрет. Главное начнется потом. Ты правда считаешь, что Артаксу под силу сохранить царство целым?

Катон внимательно присмотрелся к Тинкоммию, а потом задал встречный вопрос:

– А ты, значит, полагаешь, что кто-то другой справился бы с этим получше?

– Возможно.

– Ты, например?

– Я? – с напускным удивлением покачал головой Тинкоммий.

– А почему нет? Ты самый близкий родственник Верики. Имеешь некоторое влияние при дворе. Ты можешь убедить племенной совет избрать тебя вместо Артакса.

– Катон! – прорычал Макрон. – Не хрен тебе совать нос не в свое дело. Заткнись.

– Да я тут вдруг прикинул…

– Нет. Ни хрена ты, сынок, не прикидывал. Ты лучше думай, что говоришь. – Макрон постучал себя по лбу. – Ты разворотишь кучу дерьма, а что дальше? Нам не положено лезть в племенную политику.

– Но, Макрон, ты тоже пойми, что такой редкой возможности нам уже более никогда не представится. А мы должны смотреть вперед, думать о будущем. И Тинкоммий должен думать о будущем. Для нашего общего блага.

Тинкоммий, посмотрев на Катона, кивнул, но Макрон покачал головой:

– Оставь это, бритт. И ты, Катон, тоже. Мы солдаты, а не дипломаты. Наше дело – защищать Каллеву и готовить Волков с Вепрями к новым боям. Это все, Катон. Остальным пусть занимаются такие ухари, как Квинтилл.

Катон поднял руку в знак того, что сдается, но тут снова прозвучал рог, застучали копыта, и охотничий отряд стал сбиваться в колонну позади царя Верики. На короткое время коня Катона вытеснили из строя, а потом прижали к лошади Тинкоммия. Глаза молодых людей встретились.

– Подумай о том, что я сказал, – шепнул Катон.

Тинкоммий кивнул и перевел взгляд на согбенную фигуру перед колонной. Потом он щелкнул языком и двинул коня вперед.

– Что за долбаную игру ты затеял? – прошептал Макрон. – Зачем дуришь парню башку?

– Просто я не доверяю Артаксу, – ответил Катон.

– Я не доверяю никому, – приглушив голос, сердито ответил Макрон. – Ни Артаксу, ни тому же Тинкоммию, и в особенности нашему изворотливому трибуну. С таким только поведись: мигом будешь в дерьме, а то потеряешь и жизнь.

Когда охотничий отряд достиг опушки, всадники развернулись в линию вдоль деревьев. Кадминий нашел Макрона с Катоном и попросил их занять места близ царя, наряду с ним самим, Тинкоммием и Артаксом.

– Почему? – спросил Макрон.

– Царь хочет, чтобы рядом находились надежные люди, – спокойно ответил Кадминий.

– А как насчет них? – Макрон кивнул в сторону царских телохранителей, которые, держась на порядочном удалении от охотников, образовали что-то вроде заслона.

– Они слишком шумные. Им в засаду нельзя. Всех кабанов распугают.

– А царь не думает, что это несколько рискованно? – спросил Катон.

– Ты ведь сам видел, каков он в последнее время, – устало покачал головой Кадминий. – Он одряхлел, чувствует это и хочет извлечь из оставшихся ему дней все, что возможно. Ты не можешь его в том винить.

– Я – нет, но его люди – могут.

– Мы его люди, центурион. Царь поступает, как ему нравится, – поворачивая коня, пожал плечами Кадминий.

Распределившись по местам, охотники ждали первого сигнала загонщиков. Лошади опустили морды к мокрой траве, тогда как всадники расслабились в седлах, держа копья поперек колен. Непрестанно моросил дождь, капли стекали с листвы, и одежда затаившихся на опушке людей вскоре промокла. Мало того что кудри Катона начали раздражающе липнуть ко лбу, так еще и с носа его заструилась вода. С приглушенным ругательством юноша извлек из заплечной торбы кусок холодной баранины, нахлобучил себе пустой мешок на голову и принялся грызть волокнистое мясо, размышляя о том, мудро ли было ставить Артакса в непосредственной близости от царя. Он, конечно, официальный наследник, с этим теперь не поспоришь, но, учитывая его порывистость и нетерпеливость, невольно задумаешься: а захочется ли ему ждать, пока трон тихо-мирно освободится? Хорошо еще, что дружище Макрон да Кадминий с Тинкоммием будут неподалеку. Сам же Катон решил в ходе охоты по мере возможности тоже приглядывать за царем.

– Катон! – окликнул Макрон с расстояния в двадцать шагов и указал в глубину леса. – Слушай!

Катон наклонил голову и прислушался. Поначалу ему удалось уловить лишь равномерный шум стучащего по листве дождя, но затем он разобрал и протяжный, звучащий на одной ноте и едва различимый зов далекого кельтского рога. Остальные охотники, тоже услышав его, встрепенулись, перехватили покрепче копья и приготовились тронуться с места. Царь Верика повернул голову и кивнул начальнику стражи. Кадминий поднял рог, набрал в легкие воздуху и выдул одну громкую ноту. Цепочка всадников въехала в лес и скрылась за деревьями, мигом исчезнув из поля обзора царских телохранителей и кучки рабов-копьеносцев.

В лесу, под плотным, гасившим дневной свет навесом листвы, царил полумрак, и Катону, чтобы лучше видеть, приходилось щуриться. Слева от него сквозь высокие папоротники в густой подлесок въезжал Макрон, справа – Тинкоммий, еще правей – царь, уже почти терявшийся в зелени, а еще дальше за ним находился Артакс. Впрочем, очень скоро густые заросли вообще разделили охотников, так что они пропали друг у друга из виду. Правда, до слуха Катона постоянно доносился хруст сучьев, а порой и ругательства всадников, продиравшихся через сплошную чащобу. По мере углубления в дебри рога загонщиков звучали громче, чуть позже Катон уже стал различать и их возгласы, разносившиеся там и сям вдоль цепи. Где-то между загонщиками и охотниками находилась добыча, ради которой и затевалось масштабное действо. В роли ее могли оказаться не только лесные свиньи, но и олени, а то и стая волков, переполошенных поднятым в лесу страшным шумом, однако Катона пуще всего волновали лишь кабаны. Не считая кровавого представления в царском чертоге, ему доводилось видеть этих зверей еще в Риме – на играх. Их доставляли с Сардинии, то были подлинные страшилища, длиннорылые, покрытые жесткой бурой щетиной, с острыми кривыми клыками. Причем клыки эти не являлись единственным их оружием: острые как бритва зубы легко рвали плоть приговоренных к ужасной смерти людей. На глазах у Катона кабан вцепился женщине в руку и тряс головой, пока не оторвал ее. Воспоминание заставило его поежиться, и он мысленно обратился к Диане с мольбой сделать так, чтобы британские вепри оказались не столь свирепыми, как их сардинские родичи.

Треск лесной мелкой поросли впереди заставил Катона натянуть поводья: он опустил острие своего охотничьего копья и вгляделся в чащу. Спустя мгновение громкий шелест папоротников недвусмысленно указал на приближение какого-то зверя. Катон стиснул зубы и покрепче перехватил древко. Из зарослей на ковер палой листвы выскочила лисица. Завидев лошадь и всадника, она замерла, на миг припав к земле, а затем, прежде чем юноша успел сообразить, стоит ли эта добыча броска копья, метнулась в сторону и исчезла. Он рассмеялся, сбрасывая напряжение, и, ударив пятками в бока лошади, послал ее влево. Оттуда донесся возбужденный крик, будто охотник ринулся к желанной цели, потом послышались звуки возни, пронзительное ржание и, наконец, отчаянный визг раненого кабана.

– Катон! – окликнул Макрон. – Ты это слышал?

– Слышал. Похоже, кому-то улыбнулась удача.

Когда зверь проломился к молодому центуриону, голова того все еще была повернута в сторону друга. Кабана он не видел, но, услышав звук, инстинктивно дернул поводья. Лошадь, испуганная внезапным появлением вепря и все же попытавшаяся повиноваться рывку, резко осела на задние ноги. Катона мотнуло вперед, и он, чтобы не свалиться, ухватился за конскую шею. В тот же миг кабан проскочил под лошадиное брюхо и нанес клыками удар животному в пах.

Дико заржав от страшной боли, лошадь попятилась, валясь на бок. Катон, увидев стремительно приближающуюся к нему землю, каким-то чудом успел скатиться с седла. Его не придавило, хотя падение едва не вышибло из него дух. Несчастная лошадь с оглушительным ржанием молотила воздух копытами, тогда как лесное страшилище, отбежав и на повороте взрыв короткими мощными ногами толстый слой палой листвы, опять нацелилось ударить ей в брюхо. Катон с трудом приподнялся, пытаясь восстановить дыхание и одновременно нашарить в густом папоротнике копье. Он вскинул голову и открыл рот, чтобы позвать на помощь, но его легкие смогли вытолкнуть через горло только сдавленный хрип. Затем в глаза ему бросился поблескивающий наконечник копья, он потянулся к нему и, схватив древко, развернулся к лошади. Та, лежа на боку, все еще била ногами, но лишь передними: задние были недвижны, и юноша понял, что у животного сломан хребет. Кабан, громко хрюкнув, рванул клыками конскую плоть, а Катон скрючился за поверженной жертвой, выставив перед собою копье.

– Катон! – В голосе Макрона звучало беспокойство. – Что происходит?

А происходило вот что: на глазах у Катона кабан вспорол бивнями лошадиное брюхо, а когда отдернул окровавленное рыло, то вытащил с ним из раны зацепившуюся за клык кишку. Потом налитые кровью кабаньи глазки уловили движение: зверь мигом повернулся и бросился к человеку.

– Дерьмо! – выдохнул Катон, перелезая через лошадиный круп.

Рассерженный вепрь подскочил к тому месту, где только что был его враг, но не смутился, а с храпом подпрыгнул и вновь устремился к Катону. Тот, в страхе оглядываясь и сжимая копье, уже бежал через чащу туда, где в подлеске виднелись просветы. Разъяренный кабан несся за ним, как таран: в любой миг он мог настичь беглеца и располосовать ему спину.

Внезапно путь юноше преградил толстый ствол давно упавшего дуба, покрытый теперь зеленым, поблескивающим под дождем мхом. Без лишних раздумий Катон с маху перепрыгнул через него, но не удержался и грохнулся наземь. Теперь бежать было поздно. Перекатившись на четвереньки и быстро вскочив, он упер древко копья в какую-то кочку и выставил наконечник перед собой – над древесным стволом.

Вепрь шумно проломился к преграде, изготовился к броску и взметнулся ввысь – страшный, огромный, с окровавленным рылом и торчащими из открытой пасти клыками. Он стремился сбить врага с ног и потому всем своим весом сам напоролся на широкий зазубренный наконечник косо поставленного охотничьего копья. Острие пробило кабану грудь, проникнув вглубь, к жизненно важным органам зверя. Сила толчка вырвала древко из рук охотника за долю мгновения до того, как оно с треском переломилось.

Кабан, хрюкнув, свалился и отчаянно завизжал, пытаясь вскочить. Копье хрустнуло около наконечника, и из раны в щетинистой шее торчал лишь короткий обломок. Зверь бился, стараясь избавиться от него, разбрызгивая кровь по папоротникам и мху. Катон подхватил с земли древко и с силой вогнал его кабану в бок, налегая всем телом. Зверь завизжал еще громче и забил копытцами, попадая юноше по ногам. Тот, игнорируя боль, наваливался на свое оружие, вращая его из стороны в сторону и проталкивая все глубже. Животное теряло кровь, а с нею и силы, тогда как охотник, напротив, давил все сильнее, цедя сквозь стиснутые зубы:

– Подыхай, скотина! Подыхай!

Мощные ноги больше не дергались и не бились, они обмякли и замерли. Последовало еще несколько хриплых, свистящих вздохов, и кабан с последним содроганием испустил дух.

Катон медленно разжал побелевшие от напряжения пальцы и привстал на колени, дрожа от облегчения и возбуждения. Он сделал это – убил кабана, а сам жив и даже не ранен! Просто не верится. Юноша посмотрел на добычу, и ему показалось, что мертвый зверь выглядит меньше, чем во время схватки. Не намного, правда, но все-таки. Вот ведь обида! Потом, приглядевшись, Катон заметил торчавшие из полураскрытой окровавленной пасти клыки и вываленный между ними язык и вздрогнул.

– Катон!

Голос Макрона звучал в отдалении, со стороны смертельно раненной лошади, и в нем безошибочно угадывалась тревога.

– Я здесь!

– Держись, парень! Я иду к тебе.

Катон поднялся на ноги и услышал еще один возглас – уже оттуда, где находился царь. Он затаил дыхание и навострил уши. Крик повторился:

– На помощь! Убивают! На помощь!

Теперь Катон узнал голос Верики и сам, обернувшись, закричал во весь голос:

– Макрон! Сюда! Скорее!

Ноги путались в густом папоротнике, ветви хлестали по лицу, когда он, не разбирая дороги, несся на царский голос. Позади Макрон выкликал его имя.

– Сюда! – крикнул Катон через плечо, за что-то запнулся, но при падении успел инстинктивно выставить вперед руки, извернулся и тут же снова вскочил.

Как оказалось, запнулся он о Тинкоммия. Тот валялся во мху, схватившись за голову. Между пальцев сочилась кровь, глаза были затуманены. Его копье лежало у него на груди.

– Тинкоммий, где царь?

– Что? – Бритт потряс головой, явно плохо соображая.

– Царь?

Глаза Тинкоммия прояснились: он перекатился на бок и указал на узкую тропку:

– Туда! Быстрее! Артакс напал на него!

– Артакс?

– Скорей! Помоги! Спеши! Я сейчас встану… Артакс!

Не дослушав, Катон устремился по тропе, помеченной темно-красными пятнами на палой листве и папоротниках. Внезапно тропа вывернула на маленькую поляну, где локтях в семи от нее, под стволом старого дуба неподвижно лежал старый Верика с кровоточащей раной на голове. Над ним с увесистой корягой в руке возвышался Артакс. Когда центурион выбежал из подлеска, бритт поднял глаза и злобно оскалился:

– Катон! Прекрасно. Иди-ка сюда!

– Брось палицу! – крикнул Катон. – Брось сейчас же!

– Хватит с меня твоих приказов, – прорычал Артакс и уже было шагнул навстречу римлянину, но остановился и настороженно огляделся. – А где Тинкоммий?

Катон, воспользовавшись заминкой, бросился на него, и оба они, едва не грохнувшись на неподвижное тело царя, покатились по мокрой земле. Катон вскочил на ноги первым, успев лягнуть бритта подкованным каблуком сапога, угодив ему прямо в лицо. За хрустом переносицы раздался громкий крик боли, что, впрочем, не помешало Артаксу тоже вскочить на ноги и замахнуться дубинкой. Катон нырком ушел от удара и присел, готовясь к атаке.

Где же, и впрямь, этот хренов Тинкоммий? И не менее хренов Макрон?

– Ты заплатишь за это, римлянин! – прорычал сквозь зубы Артакс. – Предупреждаю, лучше не суйся!

Катон прыгнул вперед, но на сей раз Артакс был готов к нападению. Он отступил в сторону и огрел дубинкой противника по лопаткам. Центурион, из которого удар вышиб дыхание, рухнул наземь. Он видел, как кельт удовлетворенно кивнул, и ждал, что сейчас тот добьет его, сокрушив череп. Этого не произошло: Артакс повернулся к царю. Но не успел ничего предпринять: послышался тупой звук – и знатный атребат вскрикнул, пронзенный охотничьим копьем своего царственного кузена. Отброшенный силой удара в сторону, он упал, темное древко косо поднялось к небу. Тинкоммий, шатаясь, подошел к телу, схватился за копье, уперся ногой в ребра около раны и с поворотом вырвал зазубренный наконечник из груди Артакса. Потоком хлынула кровь, тело Артакса напряглось и дернулось, будто он силился встать. Тинкоммий каблуком припечатал кузена к земле, и тот на последнем издыхании протянул руку и вцепился в тунику Верики:

– Царь… царь…

Катон все еще лежал на земле. Воздух пока не шел в его легкие, а руки и плечи после удара совсем онемели, отказываясь повиноваться, и ему оставалось только смотреть, как Тинкоммий опускается на колени возле царя, выискивая в нем признаки жизни.

Затрещали ветви, и на поляну из лесной чащи вывалился Макрон, потрясая копьем, которое он готов был метнуть в любого, кто встанет у него на дороге. Растерянно оглядевшись, ветеран осадил коня, соскочил с седла, подбежал к Катону и перевернул его на спину:

– Ты в порядке?

– Сейчас отдышусь.

Макрон кивнул, потом взглянул на поверженного Артакса, так и сжимавшего в мертвой руке складку царской туники. Тинкоммий повернулся и холодно встретил его взгляд.

– Что тут происходит?

– Артакс… – пробормотал Катон. – Он пытался убить Верику.

– Как царь? – крикнул Макрон Тинкоммию. – Жив?

– Жив. Пока, – кивнул Тинкоммий.

– Ну ни хрена себе! – выдохнул Макрон. – Что же теперь будет?

Глава 25

– Как старик? – сразу спросил Макрон. – Есть улучшения?

Катон, присев на скамью рядом с другом, покачал головой. Он только что вышел из царской спальни, где римский медик ухаживал за царем под бдительным присмотром Кадминия. Макрон пил местное пиво и старался хоть чуточку обсушиться возле тлеющих углей жаровни. День сегодня выдался долгим и трудным во всех отношениях.

Назад в Каллеву охотничий отряд с раненым государем спешил под проливным дождем. До города добрались к сумеркам, промокшие и дрожащие. Трибун Квинтилл приказал Катону и телохранителям отнести Верику в царские покои, тогда как Макрон стремглав помчался на базу за лекарем. Квинтилл велел ему также поднять по тревоге когорту Волков и усилить охрану римского лагеря, а заодно и всего периметра Каллевы – на тот случай, если кто-нибудь из недоброжелателей Верики решит воспользоваться весьма удобным моментом для смуты. Как только воины с наспех зажженными факелами разошлись по постам в ожидании новых вестей о царе, Макрон счел за лучшее присоединиться к Катону.

Пиршественный зал был заполнен людьми, толпившимися небольшими группами возле дощатых столов. Несколько телохранителей Верики несли караул у его личных покоев, обнажив мечи и пребывая в полной готовности отразить любую угрозу. Помещение полнилось шепотками и приглушенными голосами, все взоры то и дело обращались к входу в царскую спальню. Весть о ранении государя уже вышла за пределы его обиталища, распространилась по грязным городским переулкам, и все менее знатные жители Каллевы, вне зависимости от рода занятий и званий, тоже встревоженно ожидали каких-нибудь новостей.

Катон, в то время находившийся у царя, наблюдал, как медик удаляет кровь и грязь с раны на голове старика. Покончив с этим, лекарь шумно вздохнул, мягко прикоснулся к обесцвеченной коже под редкими волосами, а потом снова сел и кивнул командиру:

– Пока он жив и какое-то время протянет.

– А поправится ли? Каковы его шансы?

– Кто знает? С таким ранением он может с равным успехом или встать через несколько дней, или сойти в могилу.

– Понимаю, – пробормотал Катон. – Что ж, делай что можешь.

Царь лежал в постели, из-под наложенной на рану повязки выглядывало совсем бледное обострившееся лицо. Старик дышал, но грудь колыхалась так слабо, что он казался мертвее покойника.

– При любом изменении немедленно дай мне знать, – сказал Катон лекарю.

– Разумеется, командир.

Катон отступил от кровати, собираясь направиться к двери, выводящей в большой зал, но перед тем, как покинуть спальню, помедлил. Дверь в противоположной стене вела в палату приемов, и оттуда неслись разгоряченные голоса: там шло нестихающее обсуждение неслыханного доселе события и мер, какие до́лжно принять в связи с ним. Затем Квинтилл громогласно призвал всех к молчанию. Юношу так и подмывало подойти ближе, чтобы хоть что-то расслышать, но присутствие лекаря остановило его. Выйдя в большой зал, он увидел сидевшего на ближней лавке Макрона и поспешил подсесть к другу.

– Никаких, значит, улучшений? А что говорит хренов медик?

– Немногое, – ответил Катон, сознающий, что его появление из царской спальни приковало все взоры. – Артакс сильно ранил царя. Тот потерял много крови, но череп цел. Он может выжить.

– Лучше бы ему так и сделать, – буркнул Макрон, оглядывая помещение. – А то у меня есть ощущение, что кое-кто из собравшихся был бы лишь рад смене власти. Далеко не все нас тут жалуют.

– Ничего странного, – пожал плечами Катон. – Но думаю, они просто растеряны.

– Растеряны?

От удивления Макрон повысил голос, и многие лица, освещенные пляшущим пламенем развешанных по стенам факелов, повернулись к нему. Центурион придвинулся ближе к товарищу:

– Шайка растерянных кельтов? Ну надо же! Вот уж не чаял такого увидеть.

– Вряд ли их можно за это винить. Если царь умрет, они одним махом лишатся и его, и того наследника, которого он мог бы назвать. Взамен Артакса. Все может случиться, а имя преемника неизвестно. Советники Верики избирают кандидата в правители. Будем надеяться, что Квинтилл убедит их поддержать лояльного к римлянам человека.

– А где, кстати, он, наш лощеный трибун?

– Сейчас на совете, в палате приемов.

– Надо думать, распускает там перья?

– Вряд ли, – пробормотал Катон. – Перьями тут не возьмешь. Надеюсь, он не настолько туп, чтобы не понимать, чем чреваты последствия изменения отношений здешних жителей с Римом, и нагонит на атребатов достаточно страху, чтобы они проявили благоразумие. Для нашего и для общего блага.

Макрон помолчал, потом тихо спросил:

– Как думаешь, у него это выйдет?

– Кто знает?

– Есть ли соображения, кого они выберут?

– Тинкоммий, кажется, – кандидат очевидный, – ответил Катон после краткого размышления. – Или он, или Кадминий. Если совет склонится к миру с Римом.

– Я думаю так же, – кивнул Макрон. – Но, по мне, Кадминий получше.

– Кадминий? Не уверен, что мы хорошо его знаем.

– А ты считаешь, будто Тинкоммия видишь насквозь? – Макрон с вызовом покосился на друга. – Настолько, чтобы доверить ему свою жизнь? По мне, так нам вообще опрометчиво всецело полагаться тут на кого-то.

– По мне, тоже. – Катон запустил грязную пятерню в волосы и нахмурился. – Но мне все же кажется, если кому-то из них и можно верить, так только Тинкоммию.

– Нет. Я не согласен.

– Почему?

– Трудно сказать, – пожал плечами Макрон. – Просто есть чувство, что во всей этой заварухе с Артаксом что-то не так.

– С Артаксом? – фыркнул Катон. – Мне, например, всегда казалось, будто он что-то затевает, особенно после того, как я отделал его на плацу. Никогда ему не доверял… ни на кончик мизинца. И оказался, как видишь, прав.

– Здесь не поспоришь.

– Я, кстати, вообще понятия не имею, о чем думал Верика, когда провозгласил его своим наследником. Это было все равно что приговорить себя к смертной казни.

– Погоди, Катон, – покачал головой Макрон. – Ты сначала подумай. То, что совершил Артакс, совершенно бессмысленно. Верика стар, вряд ли он долго бы протянул. Почему бы Артаксу было просто не подождать своего часа?

– О, Макрон, ты ведь знаешь, каковы эти люди, – неприметным кивком указал Катон на расхаживавших по залу атребатов. – Они опрометчивы, нетерпеливы. Бьюсь об заклад: когда Артакс во время охоты заметил, что царь остался один, ему вдруг вошло в голову, что путь к трону можно и сократить. Нам повезло, что там оказался Тинкоммий.

– Ну… раз ты так считаешь.

– Пойми, во главе Каллевы Риму напрочь не нужен кто-нибудь вроде Артакса. У нас довольно хлопот с Каратаком, который никак не уймется, и нам теперь не хватает только беречь свои спины от изменивших свои симпатии атребатов. Нам в этом случае придется туго. Для нас Тинкоммий – замечательный выход. Но впрочем, с другой стороны…

– Ну?

– Не могу отделаться от ощущения, будто все закручено круче, чем мы представляем. Кажется, дело далеко не закончено.

– Ой, да брось ты, Катон! – Макрон ткнул приятеля в плечо кулаком. – Ну когда тебе наконец перестанет во всем мерещиться только дурное? Сколько нас помню, у тебя на языке лишь одно: самое худшее еще впереди! Да кому это надо? Честно советую, возьми себя в руки, малыш. А лучше – возьми этот рог. Давай я налью. Ничто так не радует истинного мужчину, как дно осушенной им до капли посудины.

На миг Катона кольнула обида: ну сколько, в конце концов, можно называть его «малышом»? Ладно еще – полгода назад. Это, положим, было в чем-то и справедливо, но уж теперь-то он как-никак не простой оптион, а отнюдь не случайно представленный к своему званию центурион Второго прославленного в боях легиона. Но свою вспышку негодования юноша в то же мгновение подавил: нельзя, чтобы два римских командира демонстрировали хоть малейшие разногласия, да еще на глазах у сборища возбужденных бриттов. Поэтому он заставил себя осушить наполненный боевым товарищем рог, а потом, процедив сквозь зубы обычную для местного пива скапливавшуюся внизу жижу, поставил опустошенный сосуд возле готовно приподнятого Макроном кувшина.

– Вот так-то лучше, – улыбнулся в ответ ветеран. – Раз уж нам все равно надо бы подождать тут трибуна, так давай извлечем из этого побольше пользы.

Они сидели за дощатым столом и пили пиво, подставляя промокшее облачение восхитительному теплу, исходящему от жаровни, и постепенно над складками ткани стали струиться вверх тонкие завитки пара. Катон, куда менее крепкий на хмельное, чем друг, через какое-то время совсем разомлел и откинулся на стену, сонно моргающие глаза его вдруг закрылись, а спустя миг на грудь упал подбородок. Молодой центурион заснул.

Макрон удивленно разглядывал юного дуралея, но тормошить его не стал. По правде сказать, он испытывал при виде этого проявления слабости своего рода удовлетворение. Конечно, он совсем недавно от всего сердца поздравил Катона с новым званием, однако внутри себя все же считал, что его собственный опыт стоит намного большего, чем, пусть даже ярко выраженные, способности еще мало чего повидавшего человека. Нет, парень, разумеется, прослужил пару лет под Орлами, он, безусловно, смел и находчив – и, кстати, проявил это в самых отчаянных обстоятельствах, но ему ведь при всем при том еще не стукнуло и двадцати.

Даже в колышущемся оранжевом свете лицо юноши было безукоризненно гладким, не то что обветренные, задубелые, покрытые шрамами и морщинами физиономии старых служак, и недалеко ушедший от них в этом смысле Макрон испытал что-то вроде отцовской нежности, прежде чем запил это чувство добрым глотком пива, а после еще раз обвел помещение взглядом. Тревога и напряжение буквально висели в воздухе, а знатные бритты уже разбились на две примерно равные группы, прячущиеся в дальних, затененных углах просторного зала.

«А ведь не исключено, что парень прав, – угрюмо подумал Макрон. – Возможно, худшее еще впереди».

– Подъем! Просыпайся, центурион! Хватит дрыхнуть!

– Что? Что случилось?

Катон встрепенулся, когда чья-то рука резко встряхнула его за плечо. Глаза разлепились, он вскинулся и увидел склонившегося над ним трибуна Квинтилла. Макрон позевывал с заспанным видом, но он уже был на ногах, хотя зал за ним представлял собой сонное царство. Пламя в жаровнях почти угасло, и лишь от едва тлеющих угольков исходило красноватое слабенькое свечение, позволявшее различить на раскиданных всюду охапках соломы темные фигуры спящих людей.

– Проснулся, Катон? – спросил Квинтилл.

– Так точно, командир. Да. – Катон потер глаза. – Долго я спал?

– Скоро рассвет.

– Рассвет?

Вся сонливость мигом слетела с Катона, сменившись злостью на собственную расхлябанность. Макрон, увидев, как сердито наморщился лоб паренька, ухмыльнулся. Квинтилл выпрямился и устало почесал щетину на подбородке:

– Нам надо поговорить. Ступайте за мной.

Трибун резко повернулся и зашагал к царской спальне. Катон вскочил и вместе с Макроном поспешил следом. Телохранители расступились, пропуская в покои Верики римлян, и снова сомкнулись, едва дверь закрылась. Оказавшись в опочивальне, все трое непроизвольно воззрились на лежавшего под покрывалами старика. Он не шевелился, было лишь слышно слабое, хриплое, но размеренное дыхание.

– Что нового? – спросил Квинтилл.

Лекарь, сидевший на табурете рядом с кроватью, покачал головой:

– Он не приходил в сознание, командир.

– Как только в его состоянии произойдет перемена, к лучшему или к худшему – все равно, тут же мне доложи. Понял?

– Так точно, командир.

Квинтилл махнул центурионам рукой и направился в зал для приемов. Не считая большого стола, скамеек и резного деревянного трона, там было пусто.

– Садитесь, – распорядился Квинтилл, потом прошел к трону и без малейших колебаний уселся.

Макрон переглянулся с Катоном и поднял брови. Квинтилл оперся на стол локтями и свел пальцы домиком:

– Кажется, я убедил совет провозгласить Тинкоммия новым наследником Верики.

– Но разумеется, мы все надеемся, что Верика выживет, – пробормотал Макрон, не убежденный в верности принятого решения.

– Это вне всяких сомнений, – кивнул трибун. – Он лучшая гарантия мира между Римом и атребатами.

– С Тинкоммием, командир, тоже все будет как надо, – заметил Катон.

– Надеюсь. – Квинтилл сжал ладони. – Но если случится худшее и Верика все же умрет, нам нужно будет действовать молниеносно. Всех, кто попытается выступить против нового государя, следует взять под стражу и запереть в нашем лагере, пока Тинкоммий не утвердится во власти.

– Ты полагаешь, командир, что за Артаксом стоят еще люди? – спросил Катон.

– Не знаю, что и сказать. Вот уж никак не думал, что он так поступит.

– Правда? – удивился Катон. – Почему же?

– Да потому, что он был на жалованье у Плавта, и я сомневаюсь, чтобы командующего порадовало известие о ненадежности его вложений.

– Артакс – наш агент? – изумился Макрон. – То есть он, конечно же, негодяй и все прочее, однако с виду всегда казался прямым человеком.

– Очевидно, это поверхностное впечатление, центурион. Факты говорят, что он был даже и не агентом, а коварным двурушником, – уточнил Квинтилл. – Или, по крайней мере, стал таковым под давлением обстоятельств. А возможно, то, что его объявили наследником Верики, просто ударило ему в голову, и он стал действовать сам по себе.

– Не исключено, командир, – пожал плечами Катон. – Лично я ему никогда не доверял. И боюсь, он не последний из бриттов, которых нам следует опасаться. Думаю, с уходом со сцены Верики можно ожидать определенного брожения в городе, касающегося наследования престола. Наверняка кто-то заявит, что Тинкоммий еще слишком молод и неопытен для управления целой страной. А кто-то, надо думать, и сам поглядывает на трон.

– Некоторые знатные атребаты могут воспротивиться воле совета, – согласился Квинтилл. – А кое-кто даже, если Верика уйдет в иной мир, возможно, решится поднять оружие против нового государя. Но с такими быстро разделаются ваши когорты. – Губы трибуна изогнулись в усмешке. – Ваши… э-э… Волки и Вепри.

Катон насмешку проигнорировал, слишком ошеломленный сутью обрисованной перспективы. Холодок нехорошего предчувствия пополз вверх по его шее к затылку.

– В нынешней ситуации, командир, это так просто не пройдет. Ты сам видишь, как тут все складывается: племя практически начинает раскалываться пополам. Наше вмешательство может усугубить положение.

– Не драматизируй, центурион. У тебя под рукой не какой-нибудь сброд, а солдаты. И они сделают то, что им скажут. Или, может быть, ты боишься, что не сумеешь призвать их к порядку? Что ж, это можно понять. Командование – удел настоящих мужчин, ты же пока еще почти мальчик. А с тобой что, Макрон? Твои-то люди тебе подчинятся?

– Так точно, командир, подчинятся. Поскольку знают, что мне лучше не перечить.

– Вот это по-боевому! – удовлетворенно кивнул трибун. – Рад слышать, что здесь все-таки есть командир, на которого можно положиться.

Катон во все глаза смотрел на трибуна, силясь подавить в себе гнев и пытаясь понять: оскорбили его или походя щелкнули по носу. В конце концов он решил хранить ледяное спокойствие, необходимое в схватке с врагами, раз уж трибун держит себя с ним как враг.

– Командир, меня и мою когорту тоже не стоит списывать со счетов.

Трибун смерил юношу взглядом:

– Надеюсь, Катон, надеюсь… Но на данный момент это только гипотетические прикидки. Верика жив, и, пока он жив, мы должны прилагать все усилия к тому, чтобы отношения между Римом и атребатами оставались такими, какими и были.

– Да, командир, – кивнул Катон. – В том числе нам не мешало бы позаботиться и о сохранении мира среди самих атребатов.

– Это само собой, центурион, – снисходительно улыбнулся трибун Квинтилл.

– Подонок! – ворчал Катон, возвращаясь с Макроном на базу.

Восходящее солнце еще не выглянуло из-за крыш обступавших кривую улочку хижин, воздух был сырым и промозглым, но даже в свете раннего утра юноша наконец мог оглядеть себя и воочию убедиться, насколько он грязен и как нуждается в смене одежды и в хорошем мытье. Но куда пуще грязи его бесил оскорбительный выпад трибуна. Эту обиду ничем нельзя было смыть.

– Да не переживай ты так, – рассмеялся Макрон. – Разнюнился, понимаешь, как брошенная невеста.

– Ты же сам слышал, что он говорил. Командование – удел настоящих мужчин! – повторил Катон, передразнивая Квинтилла. – Подонок! Самодовольный патрицианский выродок! Ничего, я ему еще покажу!

– Ну конечно, покажешь, а он посмотрит, – хмыкнул Макрон, но был удостоен такого испепеляющего взгляда, что тут же поднял вверх обе руки. – Прости, приятель! Это я просто сболтнул. Подумай лучше о чем-либо хорошем.

– Хотелось бы знать, где ты это хорошее видел?

Макрон никак не отреагировал на подковырку.

– А вот послушай – может, что-то поймешь. Верика пока с нами, а если он и протянет ноги, его есть кем заменить. Пусть я и не в восторге от твоего Тинкоммия, но он, по крайней мере, нас не предаст, как Артакс. Все могло обернуться хуже.

– Если могло, значит еще обернется.

Для Макрона это было уже чересчур. Как бы ни нравился ему Катон, но постоянная мрачноватость этого малого действовала угнетающе на его жизнерадостную натуру. Он ускорил шаг и, преградив юнцу дорогу, сказал:

– Может, ты бросишь наконец свое пораженческое слюнтяйство? Мне оно начинает надоедать.

– Виноват, командир. Должно быть, нервы.

Макрон на мгновение напрягся и сжал свои волосатые лапищи в кулаки: его так и подмывало привести дурня в разум парой увесистых тумаков. Верное средство от нервов и от хандры. Но тут ему в голову пришла новая мысль. Центурион разжал кулаки, подбоченился и нарочито отчетливо произнес с неприкрытой издевкой:

– Знаешь, возможно, в конце концов, трибун прав. Если ты так переживаешь из-за пары грубых словечек, может, тебе и впрямь рановато командовать взрослыми мужчинами?

Прежде чем Катон успел что-то сообразить, его кулак сам собой врезался Макрону в челюсть. Ветеран покачнулся, но на ногах удержался и, восстановив равновесие, потрогал подбородок, а потом поднял брови, увидев на руке кровь, сочившуюся из разбитой губы. В глазах его полыхнул холодный огонь.

– Ты хорошенько подумал, на что нарываешься, парень?

– Я… извини, Макрон. Не знаю, как это получилось. Что меня дернуло, не понимаю, но я совсем не хотел…

– Но ведь полегчало? – криво улыбнулся Макрон.

– Что?

– Ну, чувствуешь себя теперь лучше?

– Лучше? Да я ужасно себя чувствую. Просто отвратительно. А с тобой все в порядке?

– Со мной все прекрасно. Болит, правда, хрен знает как, но бывало и хуже. Зато мы хоть на минутку забыли о нашем славном трибуне. Я прав?

– Ну, наверное, – пробормотал Катон, все еще пребывая в смятении. – Э-э… еще раз прости.

– Ладно, чего там, – отмахнулся Макрон. – Давай лучше вернемся на базу. Забудем трибуна, забудем все козни дикарского племени и найдем что-нибудь подходящее, чтобы поднять себе дух.

– Да-да…

Катон так и стоял столбом на дороге, но смотрел он сейчас не на Макрона, а куда-то вдаль, и вид у него был озабоченный.

– Расслабься, – хмыкнул Макрон. – Когда-нибудь, может, я тоже… Эй, что с тобой?

– Смотри!

Катон указал на восточную часть небосклона, сплошь позолоченную солнечными лучами.

Макрон повернулся, чтобы понять, куда смотрит юнец, и увидел на расстоянии нескольких миль пятнающие рассветное небо клубы черного дыма.

Глава 26

– Никак обоз, – пробормотал Катон.

– Похоже на то.

– Что-то я не припомню его в расписании.

– Я тоже.

Макрон схватил его за руку:

– Давай! Быстрее!

Оба центуриона побежали на базу. Едва оказавшись за воротами лагеря, Макрон послал одного из караульных оповестить трибуна и Тинкоммия, а когда тот умчался по улочке, ведущей к царской усадьбе, повернулся к Катону:

– Собирай Волков, пусть строятся у главных ворот. Я подниму Вепрей и сразу же присоединюсь к вам.

– Есть, командир.

Припустив со всех ног к штабному корпусу лагеря, Катон влетел внутрь и, увидев набор сигнальных труб гарнизона, крикнул дежурному трубачу, чтобы тот, прихватив одну из них, бежал за ним к главным воротам атребатской столицы. Малый взбежал на вал, запыхавшись, изнемогая под весом тяжеленной изогнутой медной трубы, и ему поначалу пришлось отдышаться, отплеваться и продуть мундштук инструмента, после чего над городом разнесся резкий сигнал сбора, а бойцы когорты Волков тут же поспешили на звук.

Над базой прозвучал еще один сигнал, и, взглянув в сторону лагеря, Катон увидел, как воины когорты Вепрей выбегают из палаток и строятся на плацу. Перед зданием штаба появилась коренастая фигура Макрона: шлем, увенчанный алым поперечным гребнем, сверкал на его голове в лучах восходящего солнца. Бравый вояка был в полном вооружении, хоть сейчас в бой, и юноша ощутил укол недовольства собой: его доспехи остались на базе. Пришлось подозвать ближайшего бойца и отправить его за ними.

Ворота под караульным настилом со стоном распахнулись, и за городские пределы выступил первый солдат. Катон перегнулся через ограду, чтобы крикнуть Фигулу:

– Строй когорту снаружи!

Пока римские инструкторы расталкивали людей по местам и формировали маршевую колонну, Катон смотрел на столбы дыма, поднимавшиеся к уже совсем светлому небу милях в четырех-пяти от него. Над округой царило безветрие, и оно позволяло определить число источников возгорания. Судя по всему, решил юноша, горели подводы.

Когда последний из Волков занял свое место в строю, на валу, задыхаясь, появился бритт, которого Катон послал за своим снаряжением. Молодой центурион нахмурился, увидав, что ему не принесли на замену тунику, но тут уж ничего было поделать нельзя. Он надел через голову стеганый подкольчужник и потянулся за тяжелой кольчугой.

– Будет драка, центурион? – спросил боец, застегивая пряжку пояса.

– Если мы их перехватим, – ответил по-кельтски Катон. – Надеюсь, что будет.

Он заметил, что, услышав его слова, атребат улыбнулся, и подумал, что этому малому, видно, не терпится сразиться с врагом. Впрочем, центурион и сам вполне разделял его желание сокрушить сейчас хоть кого-то, однако после недолгого размышления нашел свои помыслы эгоистичными, продиктованными всего лишь стремлением доказать что-то щеголеватому и вконец допекшему его трибуну.

Как только была застегнута последняя пряжка, Катон нахлобучил на макушку войлочный подшлемник и надел поверх него центурионский шлем, поспешно затягивая ремешки щитков, прикрывавших щеки.

– Отлично! Дуй вниз! – бросил он воину. – Беги к своим.

Бросив быстрый взгляд в сторону ворот базы, он с удовлетворением увидел вытекавшую из ее ворот колонну, возглавляемую Макроном, после чего спустился по лестнице с вала, выскочил за городские ворота и побежал вдоль строя Волков.

– Фигул! Фигул! Ко мне!

Молодой галл подбежал к нему с пылающим от возбуждения лицом.

– Пусть пошевеливаются, – велел Катон, указывая на отдаленные столбы дыма, уже понемногу рассеивавшиеся по мере того, как спадала ярость огня. – Веди всех туда и готовь к быстрому маршу. Я вас догоню, как только переговорю с центурионом Макроном и трибуном Квинтиллом.

– Есть, командир!

Фигул отсалютовал и побежал к голове колонны, призывая людей к вниманию, а затем прокричал:

– Шагом марш!

Бритты уже привыкли к латинским командам, перевода им не потребовалось, а потому они разом тронулись с места и размеренно зашагали туда, где вдали что-то дымилось. Катон какое-то время смотрел, как они идут мимо, а потом устремился обратно к воротам. Послышался стук копыт: со стороны царской усадьбы галопом примчались Квинтилл и Тинкоммий. Оба в полном боевом вооружении. Они выскочили за ворота и осадили коней.

– Что происходит? – рявкнул трибун. – Докладывай!

– Дым, командир! – сообщил Катон, указывая на восток. – Похоже на захват одного из наших обозов.

Трибун бросил взгляд на уходящую по дороге когорту:

– А где Макрон?

– Выводит свою когорту из лагеря, командир.

– Хорошо. – Квинтилл потер руки. – Мы можем захватить разбойников со всей их добычей. Надо поторопиться.

– Командир, а не лучше ли сначала выслать разведчиков?

– Мы потеряем время! – взволнованно крикнул Тинкоммий. – Надо ударить по ним без заминок!

Квинтилл кивнул:

– Какая разведка, центурион, когда нам все ясно! Время дорого!

– Но… как быть с Каллевой? Мы ведь не можем оставить город без охраны, командир, да еще в нынешних обстоятельствах.

– Ну… а зачем нам тогда гарнизон? На базе есть люди. Пусть подежурят возле ворот. Пошли за ними. А нам пора двигаться!

Отмахнувшись от пытавшегося сказать ему что-то юнца, трибун картинно ударил пятками в конские бока и поскакал по дороге. За ним, не отставая, несся Тинкоммий.

Катон приказал ближайшему караульному бежать на базу и направить всех боеспособных гарнизонных служак на охрану главных городских ворот, а сам бегом полетел вдоль колонны и притормозил только возле штандарта, вздымавшегося впереди когорты Волков. Квинтилл и Тинкоммий уже ускакали к рассветному горизонту, их маленькие фигурки почти сливались со струями дальнего дыма.

Катон подстроился к шагу своих людей и пригляделся к новому знаменосцу. Вроде юнец, как и он сам, но отменно силен. Не жилист, как Бедриак, однако весьма мускулистый. Гора мышц, да и только.

– Тебя ведь Мандраксом звать?

– Так точно, командир.

– Так вот, Мандракс, держи древко прямо, чтобы штандарт был виден всюду, береги его как зеницу ока, и все будет прекрасно.

– Есть, командир.

Катон оглянулся и увидел появившуюся из ворот Каллевы голову когорты Макрона. Вепри почти бежали, чтобы догнать Волков, и перешли на размеренный маршевый шаг, лишь пристроившись к людям Катона. Макрон, обогнав всех, примкнул к приятелю.

– Где наш трибун?

– Он с Тинкоммием поскакал вперед посмотреть, что там.

– Надеюсь, они будут осторожны. Не хватает только, чтобы нас обнаружили.

– А заодно лишили еще одного наследника Верики.

– Вот уж верно.

– Слушай, Макрон, а, по-твоему, это умно?

– Что?

– Вывести из Каллевы сразу обе когорты?

– Мы уже их выводили. И у нас есть приказ Веспасиана: нападать на врага везде, где это только возможно, отгоняя его от линий снабжения.

– Да, но сейчас мы вроде бы припозднились, – буркнул Катон, кивая в сторону дыма.

– Не спорю. Но если мы накроем бандитов на месте и всех перебьем, врагов у нас в этом мире останется меньше. Уж эти, во всяком случае, точно не станут грабить наши обозы. По мне, так все польза.

Катон пожал плечами, решив держать свои соображения при себе.

Волки и Вепри продолжили движение по дороге, направляясь к редевшим дымкам. По прикидкам Катона, они отшагали примерно три мили, когда вернулись трибун и Тинкоммий. Макрон остановил всю колонну, а спустя миг оба всадника придержали коней и соскользнули на землю, запыхавшиеся и возбужденные.

– За следующим холмом… – прерывисто хватая ртом воздух, заговорил Квинтилл, – маленький обоз… Все перебиты… повозки горят. Налетчики еще там, мародерствуют. Мы их перехватим! Макрон, пошли разведчиков и две свои центурии в обход холма, чтобы перекрыть им пути к отступлению. Остальные построятся у подножия. Затем мы выступим вперед и возьмем их в клещи. Понятно?

– Так точно, командир.

– А ты, Тинкоммий, оставайся здесь с когортами и постарайся не лезть на рожон.

– Конечно, трибун, – усмехнулся Тинкоммий. – Постараюсь.

– Надеюсь. Теперь я отвечаю за то, чтобы ты, когда придет час, благополучно утвердился на троне. Дашь себя убить, а с меня будет спрос.

Тинкоммий нервно хихикнул. Трибун повернулся к Катону и ворчливо сказал:

– Приглядывай за ним. Не позволяй ему рисковать. Возлагаю ответственность за его безопасность лично на тебя, центурион.

– Понял, командир.

– Прекрасно.

– Командир! – окликнул Катон, когда Квинтилл уже повернулся к лошади.

– Что?

– Я о врагах, командир. Сколько их там?

Квинтилл мысленно подсчитал:

– Сотни две… может быть, с половиной. Не больше. А что? Для тебя это многовато?

– Никак нет, командир, – невыразительным тоном ответил Катон. – Просто удивляюсь, почему они до сих пор еще не убрались. Особенно при своей малочисленности. Должны же они понимать, что мы вышлем войска. Зачем им такой риск?

– Кто знает, центурион? Да и какая, собственно, разница? Значение имеет только то, что они здесь и у нас есть возможность накрыть их. Ну, инструкции ты получил. Давай действуй.

– Есть, командир! – отсалютовал Катон.

Макрон ринулся отдавать приказы, и вскоре две центурии Вепрей отделились от основного строя и пошагали наискосок через поле к отрогу указанного Квинтиллом холма. Сам трибун галопом поскакал прямо к склону и стал подниматься к вершине. Пока Катон готовил людей, Квинтилл спешился и, оставив на месте стреноженного коня, с осторожностью двинулся дальше, низко пригибаясь и втягивая в плечи голову, чтобы та не высовывалась из высокой травы.

– По крайней мере, хоть что-то он делает правильно, – пробормотал Катон.

– Он не очень-то тебе нравится, да? – спросил Тинкоммий.

– Не очень. Ему почти не приходится утруждаться, чтобы урвать ту славу, к которой он так стремится.

– Я думал, для вас плохи только кельты.

Катон повернулся к знатному атребату и посмотрел ему прямо в глаза:

– Видно, ты вообще нас не знаешь. В любом случае ты слышал, что сказал трибун. Сегодня держись от драки подальше. Никакого героизма! Это приказ!

– Не беспокойся, – улыбнулся Тинкоммий. – Я помню свой долг.

– Хорошо.

Командиры центурий прошлись вдоль подразделений, повторяя приказы непривычно тихими голосами. Волки выстроились двойной шеренгой слева от дороги, оставшиеся четыре центурии Вепрей сформировали правое крыло фронта. Перед Катоном вздымался крутой склон холма, скрывая разгромленный обоз и налетчиков. Немного везения – и дуротриги попадут в клещи, им останется только попытаться прорубить себе путь сквозь ряды атребатов. Походило на то, что Квинтилл и вправду отхватит сегодня изрядный кус славы.

Как только обе когорты вышли на заданные позиции, Макрон извлек меч и махнул им вперед. Волки и Вепри зашагали по высокой траве, еще влажной от утренней серебристо поблескивавшей росы. Прижимая к плечам древки метательных копий, они подошли вплотную к холму и начали огибать его. Макрон с первой центурией Вепрей, сформированной из отборных бойцов, готовых скорей умереть, чем отступить хоть на шаг, занимал самое уязвимое место на краю правого фланга.

Катон перебежал налево, чтобы, как только откроется перспектива, первым увидеть, что находится впереди. Две центурии, посланные, чтобы замкнуть ловушку, уже давно пропали из виду. Чуть-чуть удачи – и они окажутся там, откуда им до́лжно выступить, чтобы принудить неприятеля сдаться. Завидев их, грабители мигом поймут, что выхода у них нет. Правда, если атребаты не расправятся с ними на месте, лучшее, что может ждать пленных, – это пожизненное рабство, а недавний опыт столкновений с дуротригами подсказывал Катону, что, скорее всего, они будут стоять до конца. Дуротригов воодушевляли на борьбу с римлянами друиды, уверявшие варваров, что все погибшие противники Рима в загробной жизни будут щедро вознаграждены.

Когда строй обошел холм, Катон увидел обоз, точнее, то, что от него осталось. По большей части это были черные, обугленные остовы фур и телег, хотя некоторые повозки еще догорали. На земле тут и там валялись тела в красных туниках. Здесь же копошились налетчики. Небольшая толпа их сгоняла в стадо обозных тягловых животных. Один здоровенный малый сидел, подпирая косо поставленное змеевидное знамя, прочие расползлись по ложбине, обирая мертвецов. Казалось, никто из них не замечал двигавшуюся к ним когорту Волков, и Катон поначалу даже подумал, что скоропалительный план трибуна, может быть, и сработает. Однако не странно ли, что налетчики в упор не видят приближающихся атребатов? Перепились они, что ли? Трудно поверить, чтобы дуротриги даже не потрудились выставить хоть каких-нибудь наблюдателей, способных предупредить об опасности мародерствующий отряд.

Две когорты почти перекрыли горловину долины, когда грабители наконец встрепенулись. Катон, увидев, как резко выпрямилось змеевидное знамя, криком дал знать о том своим бойцам. Налетчики тут же схватились за оружие и повернулись навстречу Волкам и Вепрям.

– Ну, тут особой драки не будет, – пробормотал шедший рядом с Катоном Фигул. – Нас пятеро, а то и шестеро на одного: мы их задавим.

– Надеюсь, ты прав.

Но дуротриги изготовились к схватке с врагом: выстроившись глубоким полумесяцем, они подняли щиты и угрожающе потрясли копьями. Внимание Катона привлекло движение в стороне, справа, и он увидел Квинтилла, галопом скакавшего вниз по склону холма. Трибун догнал наступающие когорты и занял позицию позади центра строя, размахивая мечом и подбадривая бойцов громкими криками.

– Зря надрывается, – буркнул Фигул. – Они не понимают латыни.

– Они – нет, но ему, надо думать, приятно.

Расстояние между враждебными сторонами быстро сокращалось, однако дуротриги попятились и стали отходить от сгоревших повозок к дальнему концу долины, перекрыв который им было бы много проще держать оборону, чем здесь – на открытом пространстве, где атребаты легко одолели бы их благодаря одному лишь численному превосходству.

– Ох они и завертятся, когда парни Макрона шуганут их оттуда.

– Фигул!

– Да, командир?

– Заткнись на время, а? Мне не нужны ничьи комментарии.

– Есть, командир.

Две когорты продолжали гнать врага вглубь долины и теперь двигались мимо сожженных подвод. Катон быстро оглядел обгорелые остовы и нахмурился. Что-то в них казалось неправильным и задевало его. Оси, где уцелели, были слишком тонкими, как, кстати, и колеса, да и плетеные бортики как-то мало вязались с привычной для глаза монументальностью провиантских воинских фур. А подойдя ближе к телам, он тут же учуял сладковатый, приторный запах тления. Первый покойник оказался весь в трупных пятнах, второй – тоже. От страшного сомнения кровь в жилах Катона заледенела, и он с тревогой оглядел поросшие деревьями склоны обступавших долину холмов. Юноша поискал взглядом трибуна, но тот был полностью сосредоточен на удиравших врагах и громкими криками подгонял не понимающих его слов атребатов. Молодой центурион набрал полную грудь воздуху и вскинул вверх руку:

– Когорта – стой!

Волки остановились не сразу: кто-то не понял приказа, кто-то не расслышал, кто-то расслышал, однако не отреагировал в тот же миг. Соответственно, линия рассекавшего долину надвое фронта заколебалась, стала неровной, но все же атребаты наконец встали. Спустя момент Макрон эхом повторил приказ и, отделившись от замерших Вепрей, помчался к Катону за объяснениями.

– Выровнять ряды! – приказал Катон, и командиры центурий тут же забегали среди бойцов, сноровисто восстанавливая порядок. Топот копыт возвестил о появлении трибуна.

– Проклятье, центурион, что ты делаешь? Немедленно пошли своих обалдуев вперед!

– Командир, здесь что-то не так.

– Вперед! Это приказ! Или ты хочешь, чтобы дуротриги удрали?

– Командир, но… повозки! Взгляни на них.

– Повозки? – В глазах Квинтилла полыхнул гнев. – Что за чушь? Какие повозки?

Он угрожающе двинул мечом, направив его острие на ослушника:

– Вперед, я сказал!

– Это не повозки! – стоял на своем Катон. – Да взгляни ты на них, это же колесницы!

– Колесницы? Что еще за вздор?

– Колесницы, скрепленные вместе, чтобы издали походили на повозки, – пояснил Катон. – А валяющиеся на земле люди были мертвы задолго до того, как этот хлам подожгли.

Подбежал Макрон, запыхавшийся, лопающийся от злости.

– Что происходит? Какого хрена ты крикнул «Стой!»?

Прежде чем Катон успел ответить, вдалеке взревели боевые рога. Только что отступавшие варвары, уже достигшие конца долины, увидев, что их преследователи остановились, неожиданно развернулись и, издавая безумные вопли, устремились к врагам.

– Глазам не верю, – изумился Квинтилл. – Они нас атакуют.

Катон отвернулся от надвигавшегося противника и опять оглядел склоны холмов.

– Вот! Вот она, причина! – с горечью вымолвил он, указывая рукой на гребень левого, поросшего лесом кряжа.

Оттуда, выскакивая из укрытий, валом валили дуротриги, сбиваясь всего в сотне шагов от Волков в плотную массу.

– А вот и еще!

Катон повернулся к правому кряжу.

Как только трибун уразумел, в каком положении оказались по его вине две когорты, от его самодовольства не осталось следа.

– Ох, дерьмо…

– Волки! – крикнул Катон, повернувшись к своим людям и приложив руки ко рту. – Четвертой, Пятой и Шестой центуриям – прикрыть левый фланг!

В то время как Макрон бежал к своим людям, три центурии на левом крыле замершего в ожидании фронта перестроились, чтобы дать отпор дуротригам, скапливавшимся выше них на холме. В отличие от бойцов когорт Каллевы многие из этих варваров были тяжело вооружены, тела некоторых из них защищали кольчуги. И это при том, что теперь атребаты значительно уступали неприятелю в численности. Счастье сегодня явно им изменило. Им и римлянам, их командирам.

Катон невольно, хотя и с большой неохотой отдал врагу дань восхищения, потом повернулся к Тинкоммию и сказал по-латыни:

– Уходи отсюда! Возвращайся в Каллеву, и чем быстрее, тем лучше. Нам тут долго не продержаться.

– Нет, – возразил Тинкоммий. – Ни за что. Я останусь здесь.

– Нет, ты вернешься.

Тинкоммий покачал головой, и Катон обернулся к трибуну:

– Командир, разберись с ним! Уговори или уведи.

Квинтилл поспешно кивнул и потянулся, чтобы взять наследника Верики за руку, но Тинкоммий снова покачал головой, отступил на шаг и обнажил меч.

– Быстрее, глупец! – крикнул Квинтилл. – Нынче не время для героизма. Слышал центуриона? Дай же мне руку!

– Нет!

На миг все трое замерли, сердито глядя друг на друга. Затем трибун махнул рукой и взялся за поводья:

– Ладно. Ты сам сделал свой выбор. Центурион, держись. Я еду за помощью.

– За помощью?

Катон сердито повернулся к трибуну, но Квинтилл, не обращая уже на него никакого внимания, торопливо развернул коня, ударил пятками в его бока и умчался назад в Каллеву, предоставив центуриону изумленно смотреть ему вслед, скрежеща зубами от гнева.

– За помощью? За какой?

– Он что, на хрен, не понимает, что у нас каждый человек на счету? – фыркнул Фигул.

Прежде чем Катон успел что-то сказать, слева взревели боевые рога – на что тут же откликнулись рога справа. С торжествующим ревом дуротриги ринулись с двух сторон вниз по склонам к ровным шеренгам Волков и Вепрей. Оглянувшись, Катон увидел, что некоторые из его бойцов непроизвольно попятились. Их следовало срочно привести в чувство, иначе строй будет смят.

– Держать позицию! – рявкнул он на ближайшего, подавшегося назад солдата, и тот с виноватым видом вернулся на место. Затем Катон приложил ладони ко рту. – Копья – готовь!

Вторая шеренга строя отступила на шаг, в то время как бойцы первой шеренги перехватили древки и приняли стойку, изготовившись метнуть копья в гущу устремляющихся к ним врагов. Катон бросил взгляд налево, затем посмотрел на долину. Отряд дуротригов, за каким поначалу гнались атребаты, уже подбегал к воинам Верики и, соответственно, первым должен был и напасть.

– Первая, Вторая, Третья центурии – бросай!

С общим напряженным выдохом бойцы метнули копья. Бросок, как отметил Катон, получился не очень-то слаженным, до легионеров малотренированным кельтам было еще далеко, однако он все равно привел к желаемому результату. Темные древки взвились в воздух, пошли по дуге и обрушились на дуротригов. Те инстинктивно пытались укрыться, но тщетно. Легкие варварские щиты, которые, кстати, не у всех и имелись, стальные наконечники пробивали насквозь, не говоря уж о человеческой плоти. Копья ложились так густо, что, когда смертоносный град прекратился, лишь половина из атакующих продолжала нестись к Волкам, оставив в высокой траве за собой убитых и раненых соплеменников. Справиться с уцелевшими не составляло большого труда, и Катон временно переключил внимание на куда более многочисленную толпу, катившуюся вниз по склону к трем остальным его центуриям.

– Копья… – От нервного напряжения голос Катона чуть не сорвался. – Бросай!

Передние ряды дуротригов смешались: одни варвары попадали наземь, сраженные копьями, другие – споткнувшись на бегу об их тела. Однако остальные, перепрыгнув или обежав мертвых и раненых сотоварищей, по-прежнему рвались к стене из овальных щитов.

– Мечи – к бою! – выкрикнул Катон и потянул из ножен клинок.

Рубчатая рукоять из слоновой кости удобно легла в ладонь, и он продвинулся во вторую шеренгу центурии Фигула.

– Поднять щиты! Держать строй!

Град метательных копий сделал свое дело, проредив передние ряды атакующих. Первая волна дуротригов в попытке прорвать линию вражеской обороны моментально полегла под колющими ударами коротких мечей, однако когда со стеной атребатов с разбегу, всей плотной массой сшиблись основные силы противника, когорта не выдержала, дрогнула и подалась назад. Катон оказался перед могучим бриттом, который с искаженным яростью лицом бросился на него, занеся меч для смертельного удара. Но такой возможности молодой центурион ему не предоставил: он поднырнул под вражеский клинок и вогнал собственный противнику в горло. Поток чужой жаркой крови обдал юноше руку, враг рухнул на колени, пытаясь зажать ладонями страшную рану, но центуриону уже было не до него: следующим его противником стал седовласый варвар с копьем в руках.

Старый воин сделал обманный выпад, а когда Катон попытался отбить его, изменил направление удара, и копье проскочило под клинком римлянина, уже почти входя ему в грудь. Только стремительный уклон в сторону спас центуриона, но даже пришедшийся вскользь удар развернул его и вышиб воздух из легких. Пожилой кельт быстро отдернул копье, чтобы ударить еще раз, но получил ребром щита в висок и рухнул замертво.

– Командир! – крикнул Фигул, рискнувший бросить взгляд на своего центуриона. – Ты ранен?

– Нет! – выдохнул в ответ Катон, подбирая щит одного из бойцов, упавшего мертвым к его ногам после того, как удар топора раскроил надвое его шлем вместе с черепом.

Подняв щит, юноша огляделся по сторонам и увидел, что фронт когорты Волков распался. На многих его участках началась беспорядочная свалка, переходящая в общую мешанину разящих копий, топоров и мечей. Его слух теперь полнился глухим стуком клинков, обрушивавшихся на щиты, лязгом металла, криками и воплями умирающих. Катон попятился и оглянулся. Люди Макрона тоже не выдержали яростного натиска дуротригов, и если на фланге все еще шла отчаянная резня, то три центральные центурии Вепрей, принявшие на себя основную тяжесть первого удара, не удержав строя, рассыпались, и теперь их бойцы, побросав оружие, с криками бежали назад, надеясь укрыться за стенами Каллевы.

– О нет…

Неожиданный крик Фигула спас Катона: он обернулся как раз в тот миг, чтобы увидеть воздетый над ним топор и успеть пригнуться: лезвие просвистело над его головой, срезав со шлема красный султан из конского волоса. Ответная отмашка мечом разрубила врагу коленную чашечку, навсегда лишив того возможности с кем-либо и когда-либо сражаться. Катон это понял, когда упавший противник попробовал встать.

– Командир упал! – послышался рядом громкий испуганный крик. – Центурион убит!

– Нет! – рявкнул Катон.

Но было поздно. Крик подхватили со всех сторон, и остатки когорты дрогнули. Катон и Фигул еще стояли, щит к щиту, мечи наготове, однако дуротриги уже к ним не подступались, обрушиваясь всей мощью на тех, кто поворачивался, подставляя им спину в попытке спастись от резни. Это был опрометчивый шаг, худший из всего, что могли предпринять атребаты, ибо ничто так не делает в битве бойца уязвимым, как бегство. Воин, готовый отразить вражеский натиск, находится в куда большей безопасности, чем тот, кто пускается наутек. Но увы, первой жертвой паники всегда становится здравый смысл. Бежать без оглядки людей заставляет животный страх, лишающий их рассудка.

– Давай-ка отсюда выбираться, – сказал Катон. – Прикрой меня, парень.

Двое римлян принялись пробиваться в людской толчее к ближнему краю долины. Они держались настороже, но дуротриги пока их не трогали, выискивая добычу полегче. Однако Катон знал, что, как только толпа поредеет, враги обратят на них внимание.

– Фигул.

– Да, командир.

– Надо уносить ноги. По моей команде бросай щит и беги за мной. Но меча не бросай. Ни в коем случае. Понял?

– Есть, командир.

Спустя мгновение путь прямо перед ними расчистился, позволив увидеть вдали беспорядочное скопление соломенных крыш главного города атребатов. Катон последний раз огляделся и крикнул:

– Вперед!

Двое римлян, бросив щиты, со всех ног припустили следом за теми, кто уже мчался к Каллеве, надеясь найти там спасение. Дуротриги с дикими победными воплями преследовали беглецов, а слишком медлительных или парализованных паникой беспощадно рубили. Катон с Фигулом бежали, пригнувшись и чуть в стороне, поэтому привлекли к себе взоры лишь немногих опьяненных торжеством дикарей, а желающих настичь их оказалось и того меньше. Но легко расправлявшихся с безоружными одиночками варваров ждал сюрприз. Римляне были вооружены и прикрывали друг друга, так что все рискнувшие к ним приблизиться дуротриги валились наземь, находя свою смерть.

Отбившись от них, они пробежали где-то около мили, когда Фигул неожиданно потянул Катона за руку:

– Эй!

– Что?

Катон обернулся, тяжело дыша. Бросок на такое расстояние в плотном подкольчужнике и кольчуге дался ему нелегко. Вокруг врассыпную неслись к Каллеве уцелевшие бойцы обеих когорт. Дуротриги на поле боя обирали павших и добивали раненых атребатов.

– Смотри!

Фигул указал в сторону обгоревших, все еще слабо дымящихся колесниц.

– Там, наверху!

На гребень холма, за которым ранее укрывались ударные силы дуротригов, галопом вылетели всадники. Они помчались вниз и, достигнув долины, развернулись широкой цепью, погоняя коней и преследуя удиравших по травянистой равнине Волков и Вепрей.

– Дерьмо! – Все еще задыхаясь, Катон расстегнул пряжку. – Бежать! Бежать не останавливаясь, во все лопатки!

Пока он ослаблял ремешки и стаскивал через голову увесистую кольчугу, неподалеку зазвучали страшные крики настигнутых всадниками в высокой траве беглецов. Бросив на землю обременительное снаряжение и зажав в руке меч, он устремился следом за уже вырвавшимся вперед Фигулом. Однако примерно на полпути к Каллеве давно уже не беспокоившая его рана в боку вновь напомнила о себе.

Вопреки утверждениям лекарей, она замечательно подживала, но сейчас из-за колоссального напряжения битвы и бегства под его ребрами вдруг полыхнула такая острая боль, что каждый вздох для него стал мучением. Сердце бешено колотилось, этот стук отдавался в ушах, почти заглушая все прочие звуки, включая вопли умирающих, ликующие крики дуротригов и топот конских копыт. Вражеские всадники неутомимо охотились за убегающими от них атребатами.

Катон заставлял себя двигаться, зная, что любая заминка навлечет на него верную смерть. Меч тяжело оттягивал его руку, но он на бегу только крепче сжимал рукоять. Он бежал, не разбирая дороги, и, когда в миле от ворот Каллевы путь ему пересекла петлявшая по равнине речушка, ничего не заметив, ввалился в нее. Подмытые берега ручья нависали над руслом, и Катон понял, что происходит, лишь когда земля ушла из-под ног, а сам он шлепнулся в воду. Она оказалась ледяной, и это встряхнуло его. С огромным усилием Катон привстал на колени и огляделся, ища выроненный при падении меч. Клинок поблескивал под гладкой водной поверхностью всего в нескольких локтях от него, и центурион уже было потянулся к нему, но тут услышал близкий стук конских копыт.

На том берегу смутно заколебалась тень всадника, едущего на лошади, и Катон, снова скорчившись, попятился к берегу, вжимаясь под нависающую земляную губу. Спустя миг прямо над ним простучали копыта. В воду посыпались комья глины и мелкие камни. Тень замерла, и Катон затаил дыхание. И тут случайный блик солнца сверкнул над клинком, а тот ответно сверкнул в его свете.

Мгновенной вспышки оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание дуротрига. Всадник соскочил с конской спины и прыгнул в речушку, обдав римлянина фонтаном брызг. Он пошагал по мелководью к мечу, и Катон понял, что враг сейчас подхватит оружие и повернется. Размышлять было некогда: едва дуротриг наклонился, центурион бросился ему на спину.

От толчка они оба упали, но центурион был наверху и попытался использовать преимущество, потянувшись руками к горлу врага. Он нащупал его и что было силы сжал пальцами мускулистую шею. Всадник распрямился, поднявшись с каскадом брызг из воды, и, закинув руки за голову, попробовал освободиться от хватки. Поскольку ему это не удалось, он продвинул свои руки дальше с явным намерением выдавить глаза напавшему на него человеку. Но прежде чем это произошло, Катон двинул варвара в поясницу коленом и с одновременным боковым мощным рывком снова втолкнул врага в воду, навалившись сверху всем весом.

Однако бритт был слишком сильным, и ему хватило одного судорожного усилия, чтобы положение поменялось. Теперь римлянин лежал под водой, а противник на нем, лицом к ясному небу. Падение ошеломило Катона. Придавленный тяжестью чужого тела, он едва успел закрыть рот, сознавая, что счет его жизни пошел на мгновения. Горящие легкие жаждали воздуха, но, чтобы глотнуть его, требовалось отпустить дикаря, а это конец, причем скорый и неминучий. Впрочем, конец был уже близок и так, но тут, почти теряя сознание, боковым зрением юноша уловил, как в воде что-то блеснуло.

Меч! Катон повернул голову и увидел, что вполне может дотянуться до клинка, мирно лежавшего на галечном ложе. Он разжал хватку на вражеском горле и левой рукой зажал противнику рот. Правая его рука с плеском погрузилась в воду и нашарила рукоять. Катон перехватил меч и, напрягая последние силы, вогнал его снизу варвару в спину.

Противник конвульсивно дернулся, потом дернулся снова в попытке избавиться от клинка, но Катон все давил на него, то ослабляя нажим, то опять с яростью отчаяния проталкивая сталь в тело. Сопротивление ослабевало, и в конце концов центурион вывернулся из-под вражеской туши и сел прямо в расплывавшемся по ручью алом облаке, глухо кашляя и пытаясь вздохнуть. Он посмотрел на врага. Тот так и лежал на спине, а из груди его торчало острие римского меча, пронзившего ему сердце. Кровь толчками выбивалась из раны и медленно смешивалась с неспешным потоком. Голова убитого запрокинулась, погрузившись в воду, открытые глаза уставились прямо в небо, волосы, увлекаемые вниз по течению, змеились, подобно полоскам росшей у берега тины. Как только Катон смог набрать в легкие воздуху, он перевалил врага на бок, уперся в его спину сапогом и, потянув за рукоять, высвободил меч. Клинок вышел наружу, открыв путь струе крови, а Катон тут же бросился к берегу и пополз вдоль него прочь от места схватки. Наверняка дуротриги заметят оставшуюся без всадника лошадь и, надо думать, захотят выяснить, почему это так. Мелькнула мысль, а не стоит ли самому сесть верхом и попробовать ускакать, но Катон решил не рисковать понапрасну. Наездник он был, что говорить, еще тот, а вот дуротриги – напротив. Скачка с ними наперегонки наверняка закончилась бы для него задолго до желанного финиша.

Исходя из этих соображений, он пробирался вниз по течению прочь от врагов и вроде бы в правильном направлении, поторапливаясь, насколько возможно, и в то же время навострив слух, чтобы расслышать, когда наткнувшиеся на труп соплеменника дуротриги понесутся в погоню. Однако все было тихо, но, одолев с четверть мили и почувствовав дрожь в конечностях, Катон понял, что слишком измотан и больше не выдержит гонки. Нужно куда-то спрятаться, передохнуть, набраться сил, а уж потом поискать способ пробраться в город, где наконец можно будет ощутить себя в безопасности.

В безопасности? В Каллеве? Что за вздор? Катон мысленно выбранил себя и потер подбородок. Обе когорты наголову разбиты. Единственно как-то противостоять дуротригам в городе сейчас может лишь горстка гарнизонных служак да отряд личных телохранителей Верики. Стоит врагу понять это – и Каллева обречена.

Затем он подумал о Макроне и Тинкоммии. Пережил ли весь этот кошмар хоть один из них, или они оба погибли, и их тела валяются сейчас где-то в высокой траве, суля пир стервятникам, уже кружившим над полем боя в лучах поднимающегося к зениту светила.

Осторожно огибая речную излучину, Катон перебрался через поваленный наземь ствол. Дерево было вывернуто с корнями, под их узловатым сплетением, судя по выбросам грунта, вырыли нору барсуки. Молодой центурион втиснулся в маленькую берлогу и торопливо разворошил мечом землю над лазом. Почва осыпалась, ее комки почти завалили нору, а заодно и ее нового обитателя. Конечно, вздумай кто-то проверить, нет ли кого под корнями, беглеца мигом бы обнаружили, но лучшего убежища все равно не предвиделось. Римлянин лежал неподвижно, прислушиваясь к доносившемуся через крошечное отверстие журчанию воды, и ждал, когда же закончится этот неимоверно долгий и жаркий день.

Глава 27

Он пришел в себя резко, как от толчка, потревожив посыпавшуюся сверху землю, сквозь слой которой что-то пофыркивало и принюхивалось к его лицу. Когда центурион шевельнулся, неведомая тварь взвизгнула и исчезла, а спустя мгновение Катон с ужасающей отчетливостью вспомнил все, что произошло накануне. Досадуя, что позволил себе заснуть, он некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь, нет ли снаружи какого-либо движения, однако единственным звуком, до него долетавшим, было журчание протекавшего по мелкому, каменистому ложу ручья. Над головой, сквозь переплетение мертвых корней, в просветах между серебристыми облаками были видны редкие звезды. Катон нащупал свой меч и лишь после этого осторожно стряхнул с себя землю.

Помедлив, чтобы понять, не привлек ли он нежелательного внимания, молодой центурион осторожно выбрался из барсучьего логова. Стелясь над землей, он подобрался к речушке и опасливо высунул голову из прибрежной осоки. Все вокруг тонуло во мраке, позволявшем безошибочно различить только силуэты деревьев.

Но за ними, на расстоянии не более мили, находилась Каллева. Валы были освещены горящими фашинами, сбрасываемыми защитниками города вниз, чтобы лишить врага возможности незаметно подобраться вплотную. Прямо на глазах у Катона крохотные темные фигурки подняли над частоколом на вилах несколько подожженных вязанок хвороста, которые огненными дугами прочертили ночь и, рассыпая искры, врезались в землю.

Местоположение неприятеля выдавала цепочка костров, их было особенно много напротив главных городских ворот. То здесь, то там в воздух взмывала зажигательная стрела, переносила огонь за валы и падала среди хижин. Багровое зарево, освещавшее небосклон, указывало на то, что в городе уже занялись пожары.

Положение казалось отчаянным, и Катон задумался, как ему быть. Второй легион находился самое меньшее в двух днях пути. Слишком далеко, чтобы поспеть туда вовремя для спасения Каллевы и римской складской базы. В дневном переходе в другую сторону – за Тамесис – находилась когорта, охранявшая форт, но силами одной когорты дела ведь не поправишь. Кроме того, передвигаться по территории, кишевшей врагами, можно было только тайком, а это удлинило бы время пути не меньше чем вдвое.

Вывод был прост – выбора нет. Катон обязан пробраться в Каллеву, а там сделать все возможное для организации ее обороны. Если Макрон погиб, командование уцелевшими бойцами обеих когорт ему надлежит принять на себя. А если еще мертв и Тинкоммий, а Верика, как известно всем, при смерти, то… у атребатов совсем нет вождя. Да, он обязан вернуться в город, причем как можно скорее.

Низко пригибаясь и держа меч наготове, он осторожно двинулся к главным воротам осажденного города. Легкий ветерок шевелил траву и листву невысоких кустов. Напряженно всматриваясь и вслушиваясь во тьму, чтобы не пропустить даже слабого звука и быть готовым встретить любую опасность, Катон прошагал примерно полмили, после чего позволил себе переждать. Предстояло самое сложное дело, ибо между ним и городскими воротами дуротриги образовали настоящий заслон, чтобы лишить уцелевших в сражении атребатов малейшей возможности пробраться в город под покровом ночной темноты. Они перекрывали все подступы, но Катон из-за куста вдруг увидел, как один из дуротригов покинул свое место в цепи и подошел к товарищу. Послышались грубые голоса, хриплый смех. Центурион не упустил открывшейся благоприятной возможности: низко пригнувшись, он метнулся в обнаруженную им брешь, проскочил и огляделся по сторонам. Никто не всполошился, не поднял тревогу – его не заметили. Теперь между ним и городом была лишь одна преграда – маленький походный костер, вокруг которого темнели фигуры лежащих и сидящих людей. Воины, кутаясь в плащи, отдыхали, набираясь сил перед завтрашним штурмом. Один варвар с копьем на плече, видимо караульный, стоял возле огня.

Городской вал отбрасывал тень, но разрываемую светом фашин, и Катон хорошо понимал, что, пытаясь пробраться по ее кромке, он непременно обнаружит себя, а раз так, не все ли равно, как это сделать? Обдумав пришедшую ему в голову мысль, он решил двинуться напрямик. Ворота находились всего в паре сотен шагов от костра, риск был оправдан. Еще раз оглядевшись и удостоверившись, что до сего момента его присутствие никем не замечено, молодой центурион выпрыгнул из травы и со всех ног помчался вперед, развив возле костра наивысшую скорость. Он с разбегу перескочил через одного спящего дуротрига, потом через другого и бросился прямо к воину, топтавшемуся у костра. Обернувшись через плечо на неожиданный шум, тот остолбенел, увидев налетающего на него со зверским выражением лица невесть откуда взявшегося римлянина. Спустя миг дуротриг опомнился и вскинул копье, но напрасно. Развернуться навстречу врагу он не успел, а Катон с разбегу врезался ему в спину и опрокинул зазевавшегося идиота в огонь. Сам центурион при столкновении тоже упал, но перекатился на четвереньки, вскочил на ноги и побежал дальше. Сбитый с ног воин оглушительно заорал. Спавшие у костра дуротриги повскакивали со своих мест и бросились к соплеменнику.

А Катон, не оглядываясь, несся к воротам. По мере того как в стане врага разрасталась тревога, позади него все громче звучали гневные крики. Но они мало занимали центуриона. Ибо гораздо большее беспокойство ему внушали темные тени, мчавшиеся со всех сторон и грозившие перехватить его у самых ворот. Суматоха, поднявшаяся внизу, не осталась незамеченной и на городских стенах. Катон увидел, как над частоколом поднимаются вглядывающиеся во мрак лица. Кто-то из лучников, не теряя времени, оттянул тетиву и на всякий случай пустил стрелу навстречу приближающейся фигуре. Катон метнулся в сторону, но предупредительный выстрел едва не снес ему ухо.

– Не стреляйте! – закричал он по-латыни, потом вспомнил пароль. – Спаржа! Вареная спаржа! Не стрелять!

Возле уха просвистела еще одна стрела, на сей раз пущенная сзади, и Катон, вздрогнув, постарался выжать из мышц усталых ног все, что возможно.

– Откройте ворота! – выкрикнул он, подбегая к опоясывавшему город рву.

– Да это вроде бы центурион! – прозвучал голос сверху. – Отворяйте скорей, пока его не убили.

Катон подбежал к воротам и изо всех сил ударил рукоятью меча по крепким доскам.

– Откройте! Откройте! – вопил он.

За воротами послышался низкий скрежещущий звук: запорный брус выволокли из гнезда. Катон оглянулся и с ужасом увидел, как на освещенное сваленными со стен горящими охапками соломы пространство выскочило несколько дуротригов. Один из них, когда до римлянина оставалось всего шагов двадцать, внезапно остановился и метнул копье. Возможно, он поспешил, но бросок был хорош, и, обернись юноша на долю мгновения позже, копье прошило бы его насквозь. Но Катон успел броситься наземь, а наконечник варварского оружия впился в дубовую доску. Древко еще дрожало, а Катон уже вновь вскочил на ноги и забарабанил в ворота.

– Открывайте, хрен вам всем в глотку!

Ворота со скрипом стали уходить внутрь. Катон отчаянно рванулся к расширявшейся щели, но вдруг, движимый каким-то шестым чувством, опять оглянулся через плечо. Прямо позади него, всего локтях в четырех, возник дуротриг, готовый всадить ему копье в спину. С кривящихся в злобной усмешке губ уже срывался торжествующий рык.

Затем неожиданно что-то хлопнуло. Потом последовал глухой удар. Дуротриг замер, и Катон увидел торчащее из его макушки оперенное древко стрелы. Бритт повалился на бок, а молодой центурион метнулся в узкую щель между тяжелыми створками приоткрывшихся ворот и рухнул по ту сторону от них наземь. В тот же миг караульные налегли на дубовые балки, чтобы закрыть доступ в город. Дуротриги попытались было этому воспрепятствовать, однако сил у них не хватило, и спустя пару мгновений запорный брус встал на место, а ворота снова надежно и накрепко затворились.

Катон стоял на четвереньках, свесив голову, и судорожно глотал воздух. Над ним склонилась чья-то тень.

– Ну и видок у тебя, парень, – хмыкнул Макрон. – Хотелось бы знать, где это ты полдня проболтался?

Катону пришлось сделать глубокий вздох, прежде чем он смог отозваться.

– Рад тебя видеть… Где Тинкоммий?

– О нем ни слуху ни духу. Погоди, дай подсоблю.

Макрон подхватил Катона под мышки и помог ему встать. В пляшущем свете ближнего факела Катон увидел, что ветеран столь же грязен, как и он сам, а на бедре его вдобавок красуется окровавленная повязка.

– Эй, с тобой все в порядке?

Озабоченное выражение лица молодого центуриона тронуло Макрона.

– Ничего страшного. Один хренов пидор, чтобы раздразнить, ранил меня в ногу.

– Сильно?

– Ты бы посмотрел на него, – рассмеялся Макрон. – Что ему теперь светит, без головы-то? Но вообще ты вернулся сюда не в самое подходящее время.

– А еще кто-то вернулся?

– Из легионеров – большинство. Первым притопал Фигул.

– А из когорт?

– С ними хуже, – покачал головой Макрон. – К настоящему моменту едва наберется две сотни. Может, еще кто подтянется, но вряд ли это изменит картину. Они почти все бежали, побросав, на хрен, оружие. Кроме, кстати, твоего знаменосца.

– Мандракса?

– Ну да! Он явился незадолго до тебя при полном вооружении, да и штандарт ваш сберег. Таких, как он, совсем мало. Ну да ладно, я приказал Сильве взять все необходимое из арсенала и вооружить заново всех уцелевших парней. Он здесь, возле своей интендантской повозки. Советую к нему наведаться: мне почему-то кажется, что тебе это не повредит. Я буду наверху, у частокола.

Макрон зашагал к взбегавшему на вал пандусу, а Катон огляделся, оценивая обстановку. Многие дома, расположенные близ вала, горели, и кучки горожан суетились, сбивая или заливая огонь, чтобы не дать ему распространиться по всей столице. Ветеран службы в римских войсках Сильва, ответственный за снаряжение легионеров, а также набранных в помощь Риму бойцов из местных жителей, стоял в окружении спасшихся Волков и Вепрей, занимаясь привычной работой. Заметив Катона, он приветственно помахал ему рукой:

– Рад видеть тебя, командир, а то уже поговаривали, будто ты занял первое место в списке!

– В списке? В каком это?

– В списке центурионов, чья карьера оказалась самой короткой.

– Очень смешно. Мне нужно снарядиться.

– Что именно тебе требуется?

– Да все подряд. Кроме меча.

– А как насчет возвращения «со щитом или на щите»? – пробормотал Сильва.

– Иногда важней для начала просто остаться в живых, чтобы позже попробовать отыграться.

Катон заглянул в повозку и увидел, что она чуть ли не доверху загружена шлемами, мечами, кинжалами, ремнями, копьями и щитами. Короче, всем, что необходимо легионеру.

– Кольчуги есть?

– Прошу прощения. Все розданы. Осталось лишь это.

Сильва показал на новенький пластинчатый панцирь, какие только начали поставлять легионам.

– Хочешь бери, командир, хочешь нет.

– Ладно, годится.

Катон взял панцирь и накинул его поверх грязной туники. Сильва засуетился, помогая затянуть ремешки, в то время как молодой центурион намотал на шею тряпицу взамен ворота брошенного подкольчужника.

– Вот так… – Сильва отступил на шаг. – Ты, командир, раньше носил такой панцирь?

– Нет, никогда.

– Думаю, ты найдешь его очень удобным. Единственный недостаток: копье в нем как следует не метнуть, но зато он легче кольчуги, да и, кстати, дешевле. Я запишу его на твой счет, командир. Вместе с остальным снаряжением.

Катон уставился на интенданта.

– Ты шутишь?

– Никак нет, командир. Во всем должен быть учет и порядок.

– Ну… это правильно.

Катон затянул поясной ремень, вытащил из болтавшихся на нем ножен гладиус и бросил в повозку, вогнав в них свой куда более дорогой, а главное, памятный ему клинок.

– Смотри запиши на меня только ножны.

Прихватив щит и шлем, Катон отошел от повозки, в то время как Сильва торопливо отмечал на восковой табличке все полученные центурионом предметы воинской амуниции.

Взбежав к частоколу, Катон поискал взглядом Макрона. На надвратной караульной площадке толпился народ, готовясь сбросить очередную фашину. В то время как четверо дюжих малых поднимали ее на вилах, пятый подносил факел. Хворост взялся мгновенно, а как только он разгорелся, фашину вытолкнули наружу. Горящая вязанка рухнула вниз и откатилась на какое-то расстояние, осветив отряд вражеских лучников.

– Ага, вот они! – воскликнул кто-то из атребатов, и со стены во врагов полетели стрелы, копья и пущенные из пращей камни.

Несколько дуротригов упали на землю: они вопили и корчились в сполохах оранжевого огня.

– Хорошая работа! – выкрикнул Макрон, подкрепляя свою похвалу взмахом огромного кулака с оттопыренным вверх большим пальцем.

Завидев Катона, он кивнул ему:

– Ты бы перевел им это, а? По-кельтски они небось поймут лучше.

– Уверен, ребята и так все поняли, – улыбнулся Катон. – Как наши дела?

– Пока все в порядке. Я расставил вдоль стены наблюдательные посты на случай приступа, но дуротриги пока не пытаются штурмовать вал и даже прекратили забрасывать нас зажигательными стрелами. Хрен знает почему, ведь из-за них нам приходилось носиться по всему городу и тушить пожары.

– А трибуна кто-нибудь видел?

– А как же! – хохотнул Макрон. – Он подскакал к воротам, прежде чем унестись от них прочь. Задержался ровно настолько, чтобы крикнуть, что едет за подмогой. А после взял с места в карьер. Знаешь, кто мне доложил о том? Сильва!

– Думаешь, он и впрямь отправился искать помощь?

– Во всяком случае, он точно отправился искать то местечко, где безопасней, чем здесь.

– А таких мест теперь много.

– Да уж, что говорить.

– Как по-твоему, удержим мы город? – тихо спросил Катон.

Макрон ненадолго задумался, потом покачал головой:

– Нет. Нас недостаточно, чтобы оборонять стену по всей длине, а значит, враг где-нибудь да найдет слабину. И на горожан рассчитывать не приходится, они не годятся для боя.

– В таком случае… – Катон мысленно представил себе карту Каллевы. – В таком случае, когда припечет, нам придется укрыться на базе. Или там, или в царской усадьбе.

– Усадьба нам не подходит, – возразил ветеран. – Ее обступают лачуги. Враг может подобраться вплотную совсем неприметно для нас. Кроме того, на базе собраны все наши припасы. В них главная наша надежда.

– Пожалуй, ты прав…

– Катон! Макрон! – донеслось из темноты за стеной. Оба центуриона обеспокоенно вгляделись во мрак.

– Это еще что за хрень?

Макрон повернулся к лучникам, прячущимся под частоколом, и дал им знак наложить стрелы на тетивы.

– Всем быть наготове!

Голос раздался опять, уже ближе.

– Не нравится мне это, – проворчал Макрон. – Похоже, варвары что-то затеяли. Ну да ладно, нас на мякине не проведешь.

Катон напряженно сверлил взглядом тьму. Оклик послышался снова, он звучал громче, ясней, и на сей раз сомнений у юноши не осталось.

– Это Тинкоммий!

– Тинкоммий? – Макрон покачал головой. – Быть не может. Тут какая-то хитрость?

– Да говорю же тебе – Тинкоммий. Вон там, посмотри!

В красном колеблющемся свете догоравшей вязанки хвороста обрисовались очертания человека, тоже дрожащие и мерцающие в плавящемся от жары ночном воздухе.

– Катон! Макрон!

– Выйди на свет, чтобы мы могли тебя видеть, – крикнул Макрон. – Медленно. И никаких фокусов, а то умрешь, не успев повернуться.

– Хорошо. Никаких фокусов, – прозвучало в ответ. – Я выхожу.

Человек обошел пылающую фашину и медленно приблизился к валу, подняв правую руку, чтобы показать, что в ней нет оружия. В левой руке он держал овальный щит воина вспомогательных когорт. Шагах в тридцати от ворот человек остановился.

– Макрон! Это я, Тинкоммий.

– Ну и ну! – прошептал Макрон. – Вот хрень так хрень!

Глава 28

Игра, которую вел Каратак, вконец издергала Плавта. Неделю за неделей его легионы перемещались по северному берегу реки Тамесис, пытаясь сблизиться с бриттами, но стоило римской армии двинуться, как Каратак попросту отходил, бросая одну оборонительную позицию за другой и не оставляя римлянам ничего, кроме еще горячего пепла своих бивачных костров. И все это время расстояние между силами генерала и действовавшим самостоятельно легионом Веспасиана угрожающе увеличивалось, словно приглашая врага вклиниться в этот проем и нанести внезапный удар. Плавт пытался вынудить Каратака на решающий бой, для чего приказал своим войскам предавать огню и мечу все городки и поселения, встречавшиеся у них на пути, и даже истреблять всех домашних животных. В живых оставляли лишь немногих селян, в расчете на то, что их горестные стенания достигнут ушей мятежных вождей, которые уговорят Каратака положить конец опустошению британских земель, повернуть вспять и обрушиться на легионы.

Казалось, наконец это сработало.

Плавт смотрел через неглубокую долину на укрепления, возведенные Каратаком на гребне хребта: мелкий ров, а за ним невысокий земляной вал с грубым частоколом, не представлявший серьезной проблемы для ударных отрядов, строившихся сейчас на склоне перед римским лагерем. Позади них готовились к обстрелу несколько подразделений мощных передвижных баллист, увесистые стальные стрелы которых должны были разнести в щепки бревна неприятельского ограждения, поражая тех варваров, что возымели глупость укрываться за ними.

– К вечеру все закончим? – усмехнулся закаленный в боях префект Четырнадцатого легиона, которому Плавт доверил возглавить штурм.

– Думаю – да, Пракс. Ударь как следует, чтобы покончить с ними раз и навсегда.

– Насчет моих парней, командир, не беспокойся. Они свое дело знают. Но пленных сегодня, судя по всему, будет немного…

В голосе ветерана явственно прозвучало неодобрение, и Плавту пришлось сдержать всколыхнувшийся гнев. На кон сейчас было поставлено куда большее, чем шанс какого-то там префекта набить кошель на безбедную жизнь после отставки.

А все этот долбаный императорский подлипала Нарцисс. Именно он раструбил всему Риму, что прошлогодний шестнадцатидневный визит Клавдия на покрытый туманами остров фактически завершил завоевание доселе не покоренной Британии. По этому поводу был устроен триумф, и Клавдий пожертвовал свои трофеи храму Мира.

Однако в действительности и теперь, год спустя, римская армия продолжала вести войну с тем же самым врагом, который решительно игнорировал факт, что, согласно всем историческим хроникам, он давно уж повержен. Неудивительно, что высшее военное командование в Риме было отнюдь не в восторге от неприятного расхождения между официальной версией складывавшейся за морем обстановки и реальным положением дел. Ведь в том же Риме семьи молодых командиров, служащих в армии Плавта, получали из Британии сбивающие с толку письма. В них повествовалось о бесконечных набегах врагов, выматывающих рейдах по своим же тылам и бесплодных попытках навязать Каратаку сражение. Ветераны и инвалиды, возвращавшиеся с дальнего фронта, в своих рассказах тоже все это подтверждали, и по улицам Рима поползли нелицеприятные для правительства шепотки. Соответственно, и тон депеш, получаемых Плавтом из императорского дворца, делался все более нетерпеливым. Наконец Нарцисс прислал ему краткое и беспощадное уведомление. Или генерал покончит этим летом с врагом, или будет покончено с его карьерой. Со всеми вытекающими последствиями.

Четырнадцатый легион закончил развертывание, и десять когорт тяжелой пехоты образовали две линии, ожидая приказа. Каратак за долиной особой активности пока что не проявлял: перед его позициями не вертелись конные патрули и маленькие отряды смельчаков не вырывались вперед, чтобы затевать, по местному обыкновению, предшествующие бою стычки и поединки. Все бритты, очевидно, засели за частоколом, ожидая атаки римлян. То здесь, то там вдали вверх взмывали медленно покачивавшиеся из стороны в сторону племенные штандарты, да над округой далеко разносилось, вызывая у генерала улыбку, резкое завывание боевых рогов.

«Очень хорошо, – думал он, – если Каратаку угодно, чтобы мы пришли и взяли его, быть посему!» Не в последнюю очередь хорошее настроение Плавта объяснялось знанием того факта, что два отряда вспомогательной кавалерии и полновесный Двадцатый легион завершали обходной маневр с намерением, зайдя противнику в тыл, отрезать ему пути к отступлению. Один местный вождь вызвался провести римлян через болота, которые, как считал Каратак, надежно прикрывали его левый фланг. Побудила кельта к этому шагу отнюдь не любовь к Риму, а обещание щедрой награды и то обстоятельство, что его семья была схвачена римлянами и удерживалась в заложниках. Командующий не сомневался, что совокупность этих факторов обеспечит верность бритта.

– Командир, прошу разрешения начать обстрел, – произнес Пракс.

Плавт кивнул, и сигнальщик поднял красный флажок. Легионер помедлил, ожидая, когда сигнальщики у баллист вскинут такие же флажки, обозначая готовность орудий.

Затем флаг резко опустился. В тот же момент воздух наполнился резкими щелчками спусковых рычагов, и над головами бойцов Четырнадцатого легиона в сторону врага понеслись тяжелые металлические штыри. Тут же в возведенном бриттами частоколе появились проломы. На некоторых участках бревна обваливались все разом – прямо, надо думать, на головы скрывавшихся за ними воинов.

– Проклятье! А варвары хороши.

Пракс покачал головой:

– Заняли позицию и даже при таком обстреле не дергаются. Никогда не видел столь дисциплинированных дикарей.

– Н-да, – буркнул Плавт. – Но им все равно далеко до наших парней. А тебе, думаю, лучше отправиться на позицию. Поскольку твой легат сегодня надеется извлечь из твоего опыта наибольшую пользу.

– Есть, командир, – ответил Пракс с кривой улыбкой.

Увы, не все легаты римской армии что-то смыслили в воинском деле, а потому обязанности некоторых из них практически полностью перекладывались на подчиненных им опытных командиров. Впрочем, подобные политические выдвиженцы обычно в действующих войсках не задерживались, и Плавт небезосновательно полагал, что нынешнего командира Четырнадцатого легиона вскоре отзовут в Рим, подыскав ему там почетную, но не столь хлопотную должность.

Пракс отсалютовал и, проверяя на ходу застежки шлема, зашагал вниз по склону холма, чтобы присоединиться к своему знаменному отделению. Плавт проводил его взглядом и обернулся к штандартам Девятого легиона, выступавшего из лагеря и готовящегося представить собой вторую волну наступления. Когда мимо пронесли знамя с изображением императора, генерал склонил голову, но подумал при этом, что портретов Клавдия везде слишком много, не говоря уж о том, что приданное ему на них благородство имеет мало общего с подлинным обликом припадочного глупца, какого всего-то три года назад судьба взметнула на трон. Глядя на стройные ряды Первой когорты Девятого легиона, генерал машинально вскинул руку в салюте и тут же вновь сосредоточил внимание на дальних вражеских укреплениях.

Как только частокол был изрядно порушен, а кое-где и разметан, Плавт приказал орудийным расчетам прекратить обстрел. В воздух взмыл последний снаряд, и наступила непривычная тишина, а потом трубы на командном пункте грянули наступление. Двойной строй Четырнадцатого легиона пришел в движение: солнце сияло на бронзе шлемов без малого пяти тысяч солдат, спустившихся вниз в долину, пересекших ее и принявшихся всходить на другой склон.

– Сейчас, вот сейчас… – бормотал себе под нос Плавт, однако никакой реакции со стороны бриттов не наблюдалось.

Ни ливня стрел, ни града камней, выпускаемых из пращей, – ничего.

«Судя по всему, – подумал командующий, – Каратак сумел-таки вышколить своих бойцов».

Во всех прежних битвах кельты начинали обстрел, как только римляне приближались к ним на дистанцию поражения, теряя при этом попусту огромное количество метательных снарядов, а заодно и возможность обрушить смертоносный, сметающий врагов залп с короткого расстояния.

Передняя шеренга легионеров достигла рва и скатилась в него. На валу римлян невозмутимо поджидали бритты, и Плавт с напряжением ожидал, когда те и другие наконец-то сойдутся в смертельном бою. Первая цепь атакующих выбралась из рва, взбежала на вал, и солдаты кинулись к брешам, проломленным в частоколе. Порыв был таким, что все пять когорт без малейшей задержки ворвались во вражеский лагерь.

Затем воцарилась мертвая тишина. Ни боевых кличей. Ни рева кельтских военных рогов. Ни лязга оружия. Ничего.

– Коня! – закричал Плавт, когда в его сознании ворохнулось первое ужасающее подозрение.

Что, если Каратак прознал о приготовленной ему римлянами ловушке и опять отступил? Но его ретирады всегда проходили открыто. А вдруг он внушил своим людям, что Рим – чудовище, не щадящее никого? В конце концов, земли, по которым шел Плавт, безжалостно разорялись.

Генерала слегка замутило. Не зашел ли он чересчур далеко в своей политике устрашения? Не убедил ли тем самым вождя бриттов в том, что единственным способом противостоять Риму является массовое самоубийство?

– Где, на хрен, мой конь?

Сбиваясь с ног, к нему уже мчался раб, ведя за собой великолепно ухоженного вороного жеребца. Генерал схватил поводья, ступил сапогом на услужливо сцепленные руки раба, быстрым взмахом перебросил ногу через конскую спину и, оказавшись в седле, с места галопом погнал скакуна вниз по склону. Солдаты задних рядов Девятого легиона увидели мчащегося прямо к ним всадника и закричали, предупреждая товарищей. Плотная масса легионеров в один миг раздалась, давая генералу дорогу, и Плавт поскакал к вражеским укреплениям, с каждым ударом сердца все сильней ощущая разрастающийся в нем ужас. Погоняя коня, он пронесся сквозь тыловые когорты Четырнадцатого легиона, взлетел вверх, натянув поводья у самого рва, спрыгнул на развороченную землю, сбежал в ров, выбрался из него с другой стороны и спешно поднялся на вал.

– Прочь с дороги! – крикнул он легионерам, заполнявшим пролом в частоколе. – Живей!

Бойцы торопливо расступились, открыв вид на становище бриттов. Там еще дымились кострища, но нигде не было видно ни единого человека. Взгляд Плавта скользнул вдоль разбитого частокола, пробежал по распластанным на земле грубым соломенным чучелам, видимо сбитым обстрелом, а после затоптанным первой ударной волной пехотинцев.

– Где враг? – громогласно вопросил он, но солдаты, потупясь, отмалчивались.

Им это было известно не лучше чем генералу.

Затем послышался шум, и на вал поднялся Пракс, таща за собой какого-то варвара. Тот, явно вдребезги пьяный, свалился к ногам командующего.

– Единственный, кого мне удалось найти. Правда, когда мы вступили в лагерь, я приметил маленькую шайку, скакавшую вдали к реке.

Пракс махнул рукой в сторону змеевидного знамени, одиноко торчащего над частоколом.

– Должно быть, это они трубили в рога и размахивали тут флагами.

– Да, – тихо отозвался Плавт, – в этом есть что-то. Вопрос в том, куда они делись. Где Каратак и вся его армия?

В наступившей на миг тишине Плавт воззрился на реку. Но чары мгновения тут же разрушил бритт, вдруг затянувший разудалую песню.

– Выслать разведчиков, командир? – спросил Пракс.

– Да. Возвращайся на командный пункт и тут же отдай им приказ. Пусть рыщут во всех направлениях. Врага нужно разыскать как можно скорее.

– Есть, командир. А что делать с этим? Допросить его?

Генерал посмотрел на пленника. Бритт ответил ему стеклянным взглядом и оскорбительным жестом. Плавт и без того чувствовал себя безмерно униженным: в нем кипела ярость, но излить ее было не на кого. Каратак провел его как последнего идиота, выставил дурнем перед собственными войсками, а как только весть о случившемся достигнет Рима, над ним примутся потешаться и там.

– Хм? – отозвался он. – Похоже, из этого бурдюка мы ничего полезного не нацедим. Проткнуть его, да и дело с концом.

Пока Пракс инструктировал караул, как поступить с пленным, генерал снова устремил взор на юг. Где-то там, вдали, за рекой и затянутым серым дымком горизонтом, находился Второй легион. Если Каратак устремился туда, то, выходит, на Веспасиана надвигается вся вражеская армия, о чем он, конечно, нимало не подозревает.

Глава 29

– Откройте ворота! – крикнул Катон.

– Нет!

Макрон схватил приятеля за руку и, перегнувшись через барьер, рявкнул караульным внизу:

– Не открывать!

Катон вырвал руку:

– Ты что, командир? Хочешь, чтобы парня убили?

– Нет. Что-то тут явно не так, Катон. Подумай, как он пробрался через вражеские позиции?

– Я же пробрался.

– Да ты еле до ворот дотянул. А посмотри на него. Он со щитом и даже не запыхался. Просто взял и решил наведаться к нам. А дуротриги его пропустили.

– Пропустили? – нахмурился Катон. – Как это?

– Скоро узнаем, – буркнул Макрон, перегибаясь через частокол. – Лично мне этот выродок никогда не был по нраву.

Тинкоммий стоял в тридцати шагах от ворот, и, похоже, присутствие сотен таившихся в окружающей тьме дуротригов и впрямь ничуть его не тревожило.

– Макрон, открой ворота. Нам надо поговорить, – выкрикнул он по-латыни.

– Ну так говори.

– Есть вещи, которые лучше прилюдно не обсуждать, – улыбнулся племянник Верики. – Открой ворота и выйди.

– Он что, думает, мы тут спятили? – рассмеялся Макрон, обращаясь к Катону. – Стоит нам высунуться – и мы покойники.

– Я гарантирую вам безопасность, – заверил Тинкоммий.

Макрон выругался.

– А ну подойди сам к воротам. Один.

– А ты гарантируешь мою безопасность? – насмешливо осведомился Тинкоммий.

– Лучше не зли меня, парень.

– Тинкоммий, подойди ближе!

Катон властным жестом указал вниз, на площадку перед воротами. После недолгого размышления Тинкоммий медленно двинулся вперед. Оба центуриона мигом спустились со стены, и, пока Макрон приказывал отворить ворота, Катон собрал с внутренней стороны два отделения легионеров на случай, если дуротриги попытаются прорваться в Каллеву. Когда тяжелые створки со скрипом разошлись ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек, Катон увидел стоявшего в ожидании принца атребатов и непроизвольно потянулся к факелу, который держал один из дежурных.

– Брось это! – рыкнул Макрон. – Хочешь нас сделать мишенью.

Катон опустил руку.

– Теперь идем, парень. Посмотрим, что там затеял Тинкоммий.

Макрон первым протиснулся в щель и отступил в сторону, пропуская Катона и в то же время внимательно наблюдая за поджидающим их человеком. Затем римляне сделали пару шагов и остановились на расстоянии хорошего фехтовального выпада от темной фигуры.

– Чего тебе надо? – прорычал Макрон.

– А сам ты как думаешь? – с тонкой усмешкой отозвался Тинкоммий.

– Я слишком устал… и плевать хотел на все игры. Выкладывай прямо.

– Мы хотим, чтобы вы сдались.

– Мы? Кто это мы?

– Я и мои союзники. Они там, – ткнул Тинкоммий большим пальцем назад, за плечо, а потом кивнул в сторону ворот Каллевы. – И там тоже.

– Быстро же ты продал нас, – спокойно произнес Катон. – Сколько времени потребовалось тебе, чтобы стать перебежчиком, трус?

– Стать перебежчиком? – Тинкоммий дугой выгнул брови. – Но я никуда не перебегал, центурион. Я всегда был на стороне тех, кто ненавидит все римское, и очень долго ждал этого часа. Упорно, чем мог, приближал его наступление. И вот он настал: вы сдадите мне Каллеву и я по праву займу принадлежащий мне трон.

Макрон уставился на молодого знатного бритта, потом с хриплым смешком обратился к Катону:

– Он что, шутит?

– Нет, не шутит.

Катон чувствовал себя так ужасно, как только может чувствовать себя человек, обманутый в своих лучших чаяниях. Ему внезапно открылось, каким непроходимым дурнем он был. В свете горевших наверху факелов юноша посмотрел кельту в глаза.

– И ты таил все это в себе, пока мы вместе формировали когорты, а потом бились с налетчиками?

– Дольше. Гораздо дольше, римлянин.

– Но… почему?

– Почему? – фыркнул Макрон. – Нашел что спросить! Этому парнишке охота поцарствовать. Но вся проблема в том, что у твоего племени уже есть царь, а, предатель?

– Сейчас еще это, может, и так, – пожал плечами Тинкоммий. – Но долго Верика не протянет. После него царем стану я. И подыму свой народ на борьбу с вами плечом к плечу с Каратаком.

– Ты сумасшедший, – покачал головой Макрон. – Как только командующий услышит об этом, атребатов размелют в муку.

– Боюсь, ты недооцениваешь всю тяжесть вашего положения, Макрон. Через наши владения пролегают пути снабжения ваших войск, и, чтобы подрезать поджилки вашим доблестным легионам, нам потребуется всего несколько дней. Уверяю тебя, вам еще повезет, если вы сможете унести с нашего острова ноги. Не так ли, Катон?

Катон не ответил. Стратегическая ситуация вроде бы складывалась именно так, как обрисовал ее принц. Здесь, в Каллеве, умонастроения горожан постепенно охватывала неприязнь к царю Верике и к римлянам, с которыми он был прочно связан, а значит, Тинкоммий мог рассчитывать на достаточно широкую поддержку своего призыва выступить против Рима. Прав он был и в оценке возможного результата такого восстания. Короче, сейчас, как никогда, судьба кампании по захвату Британии балансировала на опасной грани.

Неожиданно его поразила другая страшная мысль.

– Верика… Это ты напал на него?

– Конечно, а кто же еще? – спокойно ответил Тинкоммий, знавший, что никто, кроме двух центурионов, его не слышит. – Его требовалось убрать с дороги. На что было, кстати, не так-то просто решиться. Ведь он, в конце концов, мой близкий родич.

– Хочешь нас растрогать?

– Но он должен был умереть во благо всех островных кельтских племен. Что значит смерть одного человека в сравнении с освобождением целых народов?

– Ага, значит, принять решение было не так уж и трудно? – тихо спросил Катон, в то время как внутри его нарастал ужас понимания своей самой главной ошибки. Насчет Артакса. – И ты бы убил его… если бы не Артакс.

– Да. Бедный Артакс… не будем забывать и бедного Бедриака. Общая беда моих соплеменников в том, что принципов у них куда больше, чем мозгов. Я пытался открыть Артаксу глаза, втолковывал исподволь, в чем заключаются его истинные интересы, но он мне не внял. И встал у меня на пути как раз тогда, когда я был готов прикончить старого дуралея. С ног меня сбил. Я ничего не мог с ним поделать. Царя он забрал от греха подальше, но тут появился Катон. – Тинкоммий рассмеялся. – Право же, мне боязно было поверить в свою удачу, когда он помчался вслед за Артаксом. И уж конечно, мне следовало удостовериться, что тот умрет раньше, чем успеет хоть что-то сболтнуть. – Племянник Верики опять рассмеялся и обратился к Макрону: – А если бы не твое неуместное появление, я бы убил и царя, и твоего глубоко уважаемого мной друга.

– Ах ты, хренов выродок…

Макрон схватился за рукоять меча, но Катон придержал его руку, не позволяя вынуть оружие.

– Уймись, Макрон! – резко вымолвил он, сердито глядя ветерану в глаза. – Остынь. Сначала нам нужно выслушать его, узнать, что он предлагает.

– Вот это правильно, центурион. – Тинкоммий взглянул на Макрона и усмехнулся. – Лучше попридержи-ка свой нрав, если хочешь жить. А не то сильно навредишь и себе, и своим людям.

В какой-то момент Катон испугался, что сейчас римский воитель взорвется и не успокоится, пока не порвет оскорбителя на куски, однако Макрон, хотя ноздри его раздувались, сделал глубокий вздох и кивнул:

– Хорошо… Ладно, говори.

– Очень любезно с твоей стороны. Так вот, я хочу, чтобы вы и все ваши люди покинули Каллеву и воссоединились со Вторым легионом. Оружие можете взять с собой, я гарантирую вам безопасный проход… до римских позиций.

– А какова цена твоему вонючему слову, ты, кучка дерьма? – презрительно фыркнул Макрон.

– Тише! – вмешался Катон. – А с чего бы нам уходить?

– Да с того, что с горсткой легионеров и жалкими остатками двух когорт вам все равно не под силу оборонять эти стены. Если вы решите сопротивляться, то все умрете, и многие жители Каллевы умрут вместе с вами. Я даю вам возможность всего этого избежать. Спасти и себя, и немалое число прочего люда. Выбирайте же: жизнь или смерть?

– А что произойдет после нашего ухода? – спросил Катон.

– А тебе-то какая разница? Впрочем, могу сказать: я объявлю о смерти Верики, и совет племени незамедлительно провозгласит меня царем. Все вожди, сбитые с толку настолько, что продолжат стоять за связь с Римом и противиться политике примирения с Каратаком, будут низложены. Ну а потом мы клочка не оставим от всех ваших линий снабжения.

– В таком случае, как ты сам понимаешь, мы сдать город не можем.

– Я так и знал, что ты это скажешь. Ладно, не будем спешить. Даю вам время до рассвета пораскинуть мозгами. К тому времени останется не так уж много атребатов, желающих воевать под вашим началом. После того как я скажу им, что вы убили царя.

– А что заставляет тебя полагать, будто ты проживешь достаточно долго, чтобы суметь это сделать? – осведомился Макрон.

Тинкоммий нервно усмехнулся и отступил на шаг. Макрон не выдержал, сбросил руку Катона и выхватил меч:

– Ах ты, паскудник! Сейчас я задам тебе жару!

Тинкоммий повернулся и бросился прочь, в окружающий Каллеву мрак. Макрон с бессвязным яростным криком метнулся за ним. Действуя по наитию, молодой центурион нырнул другу под ноги и сшиб его наземь, а когда они оба встали, Тинкоммий уже растворился во тьме.

Разъяренный Макрон обернулся к Катону:

– Какого хрена ты это сделал?

– Внутрь, за ворота! – крикнул Катон. – Живо! Не мешкай!

Макрон ничего не понял и угрожающе поднял клинок. Внезапно совсем рядом с его головой в ворота вонзилась стрела. За ней из ночи прилетели другие, жужжа и расщепляя старые доски. Не сказав больше ни слова, Макрон нырнул за приятелем в узкую щель, и ворота поспешно захлопнули перед носом невидимого врага.

– Чуть было меня не продырявили! – Макрон покачал головой и повернулся к другу. – Спасибо тебе.

– Оставь это на потом, – пожал плечами Катон. – Сначала давай выберемся из этой заварушки.

И тут в ночи зазвучал взывающий голос Тинкоммия. Говорил принц по-кельтски.

– Что он там вякает? – спросил Макрон.

– Призывает жителей Каллевы не поддерживать нас… Говорит, что если уцелевшие Волки и Вепри бросят своих господ-римлян, то снова станут свободными и независимыми людьми.

– Ох ты, как стелет. Слушай, он, часом, не из судейских говорунов? Впрочем, заткнуть его все равно не мешает.

Макрон направился назад на вал, Катон побрел следом. Он подметил, как некоторые бритты по их приближении виновато отводят глаза, и с немалым страхом подумал, что угроза Тинкоммия не являлась пустой, его призывы делали свое дело. Есть вероятность, что многие из этих бойцов уйдут еще до рассвета, ускользнут под покровом тьмы и присягнут на верность новому государю. Другие останутся – из чувства долга перед старым Верикой, перед своими товарищами и близкими, а может, даже и перед командирами, на которых они давно уж привыкли поглядывать с завистливым восхищением. Вообще-то, Катон не слишком одобрял проявления подобной восторженности со стороны подчиненных, но не сегодня. Сегодня он готов был всей душой приветствовать их. Однако Тинкоммий все продолжал взывать к соплеменникам, обещая им после общей победы над хлынувшими на остров Орлами всенародную благодарность и честь по праву прослыть в памяти будущих поколений чуть ли не величайшими из всех кельтских воителей.

– Ты его видишь? – спросил Макрон, всматриваясь в окружавшую валы тьму.

– Нет. Голос доносится… вроде оттуда. – Катон указал откуда.

Макрон кивнул группе легионеров, вооруженных луками и пращами.

– Эй, ребята. Попробуйте его заткнуть. Стреляйте на звук.

Конечно, рассчитывать на успех особо не приходилось. Попасть в Тинкоммия в темноте было труднее, чем угодить камушком в горлышко амфоры с двадцати шагов и с завязанными глазами. Однако имелась надежда на то, что слепой обстрел сгонит Тинкоммия с места или хотя бы прервет его попытки забивать головы простодушных в своей сущности атребатов идиотскими и несбыточными посулами.

В ночную темень полетели стрелы и камни, но Тинкоммий, расчетливо маневрируя, продолжал обрабатывать соплеменников. Макрон повернулся в сторону города и крикнул вниз старшему интенданту, все еще топтавшемуся возле своей повозки:

– Сильва! Дуй на склад, доставь сюда трубы!

– Пусть поторопится, – пробормотал Катон. – Этот негодяй говорит им, что именно ты напал на Верику.

– Вот негодяй!

– А сейчас он утверждает, будто мы удерживаем царя в плену, прячем от его собственного народа. А все потому, что Верика понял бесплодность и вредоносность союза с Римом… Поэтому, мол, мы решили от него избавиться.

– И что, он считает, что этому поганому бреду могут поверить?

– Если мы его не заткнем, почему бы и нет?

Макрон приложил ладони ко рту:

– Эй, тащите живей эти дудки! – Он торопливо оглядел слушавших своего принца атребатов и снова повернулся к Катону. – Парень, надо бы тебе с ними поговорить.

– Мне?

– Ага, а кому же? Скажи им что-нибудь.

– Да что?

– Почем мне знать? Пошевели мозгами, ты ведь у нас хренов умник и слов ихних знаешь прорву. Ори, что придет на ум, главное – громче, чем этот тип.

Катон встал около частокола и, торопливо припоминая речи великих ораторов, что он читал еще в детстве, заговорил, а точней, заорал во весь голос. Конечно, переводить обороты риториков Рима на кельтский язык было делом нелегким. Юноша то и дело запинался, подыскивая нужные слова или целые фразы, которые были бы поняты атребатами и убедили их не верить предателю-принцу, а сохранять верность царю, которого именно этот предатель и пытался убить. Тинкоммий громогласно отозвался из темноты, совершенно бездоказательно, но с большим пылом опровергая все сказанное Катоном. Молодой центурион усмехнулся и повысил тон голоса, уже не пытаясь ни в чем подражать классикам древности и их приемам, усвоенным им под руководством наставников-греков. Теперь он выкрикивал все, что, как ему казалось, могло заинтересовать атребатов и помешать этим простым парням внимать своему знатному соплеменнику, который ревел как бык, пытаясь заглушить слова римлянина, и имел шансы преуспеть в этом, ибо юноша довольно быстро устал и вряд ли мог дольше держаться. Молодой центурион хорошо это понимал, понимали и атребаты, и не появись наконец на валу Сильва, доставивший со склада охапку труб, кто знает, скольких еще из них смутили бы лживые увещевания принца.

– Ну, еле успели, – прохрипел севшим голосом Катон, когда Макрон рассовывал инструменты оторопевшим легионерам.

– Погоди, дело еще не сделано, – отозвался Макрон, впихивая трубу в руки одному из солдат.

Тот глядел на нее испуганно, словно на ядовитую диковинную змею.

– Не хрен таращиться! – рявкнул Макрон. – Набери в грудь больше воздуха и дуй в эту дырку изо всех своих сил. И не вздумай лениться: иначе я эту штуковину тебе в глотку забью. Или дуй, или, на хрен, проглотишь ее целиком. Дошло?

– Так точно, командир!

– Молодец. Теперь дуди.

Легионеры не в лад принялись оглашать ночь дикой какофонией трубных звуков, в которых, однако, полностью потонули крики Тинкоммия.

– То, что надо! – кивнул, подбоченясь, Макрон. – Продолжайте какое-то время в том же духе, потом можно будет передохнуть. Но ежели враг снова примется гавкать, опять начинайте. Всем понятно? Все, выполнять! – Он подался к Катону поближе, чтобы тот его смог расслышать сквозь шум. – Убери атребатов со стены. Вели им отдохнуть. Утром этим парням потребуются все их силенки.

Глава 30

Едва рассвело, Макрон приказал проверить боеготовность всех находящихся в городе сил. Катону было велено присоединить уцелевших Вепрей к Волкам, а сам ветеран вывел с базы гарнизонных легионеров и собрал возле ворот, возлагая на них роль резерва. Молодой центурион послал человека в чертог, призывая выйти на вал и царских телохранителей. Пока Макрон наставлял своих воинов, он совершил полный обход оборонительного периметра Каллевы. Призывы Тинкоммия, не прекращавшиеся всю ночь, возымели действие, и к тому времени, когда Катон вернулся к воротам, стало ясно, что более трех десятков бойцов перебрались через частокол и примкнули к врагу.

Пелена тумана помогла им сбежать, и даже сейчас молочно-серая дымка окутывала округу. Катона порадовало лишь то, что очень немногие из дезертиров принадлежали к Волкам. Все же его стремление общаться с кельтами на родном им наречии и старание больше узнать об их жизни привело к неплохим результатам. И жаль, промелькнуло у него в голове, что политики Рима редко, если вообще это случается, учатся на подобных примерах. А ведь во многих непростых ситуациях такое сближение римлян с местными жителями наверняка позволило бы избежать лишней крови и обеспечило бы империи на ее дальних окраинах неисчерпаемый приток новобранцев.

– Сколько у нас парней? – спросил Макрон, когда Катон взобрался на сторожевую башню.

– Не считая восьмидесяти боеспособных легионеров, у нас осталось сто десять Волков и шестьдесят пять Вепрей из твоей когорты. Есть еще царские телохранители – человек пятьдесят.

– Можем мы на них положиться?

– Они верны Верике. Кровью клялись защищать его, – кивнул Катон.

Губы Макрона скривились в усмешке.

– Тинкоммию, похоже, эта клятва не больно-то помешала. Можно ли доверять Кадминию?

– Думаю, да.

– И где же он в таком случае?

– Не желает покидать царский двор. И людям своим не позволяет.

– Это еще почему?

– Он говорит, они должны охранять царя.

– Охранять царя?

Макрон обрушил кулак на брус ограждения:

– Здесь они сделали бы куда больше для его безопасности.

Катон помолчал, потом тихо сказал:

– Я пытался довести это до Кадминия, но он не пошевелился.

Макрон обежал быстрым взглядом вал, обозревая редкие фигуры бойцов, распределенные вдоль частокола.

– Едва наберется половина когорты. Недостаточно… далеко недостаточно.

Катон присмотрелся к вражеским приготовлениям:

– Похоже, там их тысячи.

– А будет и того больше. Тут и конница подвалила, пока тебя не было. Подскакала с северо-запада.

– Спасибо, утешил. Они нас раздавят.

– Прекрати пораженческие разговоры!

Катон усилием воли справился с накатившей волной раздражения. Макрон, без сомнения, прав. Подобные мысли следует держать при себе, особенно командирам. Ни слова о поражении. Это Макрон внушил ему еще два года назад, когда они только знакомились. Поэтому молодой центурион глубоко вдохнул утренний воздух и, невзирая на холодок в животе, заявил:

– Я к тому, что нам следует поднапрячься, чтобы выстоять до прибытия помощи. К концу дня Квинтилл должен добраться до легиона. Ну и им, конечно, потребуется некоторое время, чтобы дойти до нас. Продержаться – вот наша задача.

Макрон повернулся и всмотрелся в лицо юнца:

– Ну да, тут ты прав. Продержаться. И ничего другого. Для нас это просто работа.

– Еще, правда, та.

– А то как же. Однако она не так уж плоха. Хорошая плата, недурное жилье, славная доля в добыче и возможность орать что заблагорассудится. Можно ли желать большего?

Юноша против воли заулыбался, искренне радуясь тому, что Макрон находится рядом. Казалось, этого человека не проймет ничто и никто.

«Кроме женщин», – напомнил себе Катон и улыбнулся опять.

– Что тебя, на хрен, развеселило?

– Ничего. Правда-правда.

– Тогда убери с физиономии эту идиотскую ухмылку. Тинкоммий с его шайкой вот-вот нападут, и тут ни хрена веселого нет. Скажи нашим парням, чтобы стояли намертво. Потом отправляйся, скажи то же самое своим бриттам, а сам после чуток отдохни. На тебя смотреть уже больно.

Катон задержался у лестницы, спускавшейся с башни:

– А сам-то ты как?

– Я отдохну, когда все закончится.

– А когда, по-твоему, они нападут?

– Если бы знать! – Макрон обвел взглядом вражеские позиции. – Но в любом случае они обрушатся с нескольких направлений одновременно. Большей частью эти атаки будут ложными, рассчитанными на то, чтобы распылить наши силы, прежде чем начнется настоящий приступ. За этим надо следить повнимательней.

Макрон снова обозрел долину – место вчерашнего бедствия. Холмы, ее обступавшие, выглядывали из тумана, словно жемчужные сказочные острова. Счастье еще, что вся эта пелена не позволяла разглядеть валявшихся на земле атребатов, скрывая столь горестную картину от людей на валах, чей боевой дух и без того был не слишком высок. Когда туман развеется, они увидят, как много их павших соплеменников разбросано по равнине. Кроме того, они смогут воочию оценить мощь противника, и центурион хорошо понимал, что, когда атребаты получат возможность взвесить все шансы, не обойдется без дополнительных дезертирств. Между тем бойцов и так было маловато.

Он повернулся и окинул взглядом соломенные крыши хижин, сгрудившихся в пределах обегающих городок стен. Ни одна живая душа не высовывалась на улицы. Каллева замерла и притихла.

– Печально, что никто из горожан не решается выйти на валы и сражаться.

– Можно ли их в том винить? – отозвался Катон. – Они ведь не глупцы и понимают, чем это чревато. На нас пока что надежда невелика.

Молодой центурион вдруг осознал, что его ощутимо потряхивает. Должно быть, от утреннего холодка, подумал юноша, потом вспомнил, что не ел с прошлого утра, а толком не отдыхал уже несколько дней. Он обхватил себя скрещенными руками и стал растирать плечи.

Макрон взглянул на него с любопытством:

– Боишься?

В первый момент Катон едва возмущенно не вскинулся, но тут же сообразил, что Макрона не проведешь, и кивнул. Макрон устало улыбнулся:

– Я тоже.

После этого взаимного признания последовало неловкое молчание, и Катон поспешил нарушить его:

– Как по-твоему, есть надежда, что подмога не запоздает?

– Есть. Ежели, разумеется, мы продержимся до нее.

– А мы продержимся?

– Нет, – ответил Макрон, понижая голос, чтобы его не могли слышать солдаты. – Когда они возьмут штурмом стены, а они их возьмут, тут нечего говорить, мы отступим на базу и будем там отбиваться. Ну а уж если они прорвутся туда, тогда… все будет кончено. Одна надежда, что до того я все же успею посчитаться с этим выродком. С Тинкоммием…

Мстительные размышления Макрона были прерваны громким урчанием в его животе.

– А вот и сигнал о том, что я голоден. Но ничего страшного, я послал Сильву на склад за пайками. Скоро он должен вернуться.

– Сомневаюсь, чтобы мне сейчас что-нибудь в рот полезло.

– Должно полезть, еще как должно! – заявил Макрон, причем очень серьезно. – Нужно, чтобы люди видели, с каким спокойствием насыщаются их командиры. Если они заметят, что ты нервничаешь, многие из них лишаться остатков отваги. Так что ты съешь все, что тебе выдаст Сильва, и с удовольствием. Дошло?

– А вдруг меня вывернет? – спросил Катон, со стыдом и ужасом представив себе, как он, весь зеленый, блюет перед строем своих солдат.

Глаза Макрона сузились.

– Попробуй только стравить при бойцах, и я вышвырну тебя за вал. Это не шутка.

Катон не сразу поверил в искренность сказанного, но по холодной суровости глаз приятеля понял: все будет именно так. Прежде чем он нашелся с ответом, жалобный скрип тяжело нагруженных тележных осей возвестил о прибытии Сильвы с привезенной со склада едой. В фуру была впряжена пара приземистых крепких мулов, и интендант направил их прямиком к дожидавшимся у ворот легионерам. Увидев у заднего борта повозки кувшины с вином и свиные окорока, Макрон облизнулся.

– Давай, – подтолкнул он Катона. – Пойдем подкрепимся.

Оба центуриона примкнули к толпе собравшихся вокруг повозки солдат, а Сильва тем временем уже проталкивался к кувшинам с вином.

– Эй, полегче, ребята. Не напирайте, тут на всех хватит.

– А как насчет моих парней? – спросил Катон.

– Атребатов? – скривился Сильва. – Пусть приходят потом, когда наши закончат.

– Они получат, что им положено, прямо сейчас. Выдели наряд, чтобы тот тут же о них позаботился.

На лице Сильвы промелькнуло выражение неудовольствия, но потом он неохотно кивнул:

– Да, командир.

Пока Сильва выполнял приказание, Макрон перегнулся через бортик повозки и двумя взмахами поясного ножа отхватил два куска копченой свинины. Один он бросил Катону, и молодой центурион еле сумел его поймать. Макрон рассмеялся, зубами оторвал от своей доли полосу мяса и начал жадно жевать.

– Давай, центурион Катон! – пробурчал он вполголоса. – Набивай свой живот. Может быть, это последняя трапеза в твоей жизни.

Желудок юноши, и без того судорожно сжимавшийся от одного вида холодного мяса, возмутился так, что желчь подступила к горлу его чересчур чувствительного владельца. Катон скривился, но Макрон кинул на него предостерегающий взгляд, и молодой центурион сделал вид, что наслаждается запахом брошенного ему угощения.

Где-то за валом прозвучал медный голос трубы, тут же подхваченный завываниями рогов. Макрон швырнул свой шмат мяса в повозку и выплюнул на землю все, что было во рту.

– По местам! – взревел он. – Они начинают!

Глава 31

– Командир! – крикнул со сторожевой башни Фигул, увидев взбегающего на вал Макрона. – Неприятель пришел в движение.

Поднявшись к частоколу, Катон надел шлем и застегнул ремень. Макрон, щурясь, искал взглядом врагов в распадающемся на отдельные клочья тумане.

– Фигул! Что они там затевают, а?

– Похоже, лобовую атаку, командир. Прямиком на ворота.

По приближении дуротригов Катон протер усталые глаза. Варвары двигались, укрывшись за приминавшими траву огромными плетеными щитами. Оглядевшись, центурион не обнаружил вокруг остального периметра Каллевы ничего подозрительного.

– Прислать Волков к воротам на подкрепление?

Макрон вслед за Катоном обозрел пространства за валом и почесал подбородок – грязные ногти произвели легкий скрежещущий звук, – после чего покачал головой.

– Наша линия все равно слишком редка, что так, что этак. Нет уж, я с моими парнями разберусь здесь сам, а твои пусть стоят где стоят. Ступай к своему штандарту.

– Позволь хоть мне-то остаться с тобой?

– Нет.

Катон хотел было возразить, но кивнул. Макрон мыслил здраво. Один лишний римлянин у ворот все равно не изменит соотношения сил, а ему, как ни крути, куда правильней все-таки находиться с атребатами, чтобы поддерживать их, когда дуротриги решат выкинуть что-то еще в дополнение к предпринимаемому ими маневру. Другое дело, что лично он сейчас, пожалуй, ничего более так не желал бы, как вступить в бой и бить врагов, а может быть, даже и умереть плечом к плечу с ребятами из Второго.

Катон улыбнулся, вдруг осознав, что легион стал для него настоящей семьей или, по крайней мере, чем-то гораздо более дорогим, чем все прочее в мире, и мысль об отъединении от сотоварищей перед неумолимо близящимся концом казалась ему теперь просто невыносимой. Однако его звал воинский долг, он видел устремленные на него взгляды бойцов когорты Волков, часть из которых группировалась вокруг Мандракса и сбереженного им боевого штандарта.

– До встречи, Макрон, – пробормотал юноша.

Макрон кивнул, не отрывая взгляда от приближающихся дуротригов, и Катон зашагал по караульной дорожке к своим людям. Голова у него болела, к мучительной пульсации в ней добавлялась тошнота, в глотке першило, и он неустанно корил себя за то, что, спеша наверх, на валы, не удосужился прихватить из фуры Сильвы хотя бы фляжку с водой. Язык казался высохшим и распухшим, и это ощущение усугубляло рвотные спазмы. Катон закусил губу и велел себе думать о чем-нибудь другом. О чем угодно. Вот, например…

– Макрон! – прозвучал громкий оклик, и молодой римлянин остановился, чтобы обернуться к воротам.

Дуротриги замерли у незримой черты, недосягаемой для метательных копий, в центре их строя образовался проем, и вперед осторожно вышел Тинкоммий. Он поднес ладони ко рту и вновь окликнул Макрона.

– Чего ты хочешь? – выкрикнул в ответ центурион. – Пришел сдаваться?

В тоне Макрона слышалась такая смешанная с презрением издевка, что Катон улыбнулся. Тинкоммий, явно опешив, опустил голову, и даже на порядочном удалении было видно, что он раздосадован и смущен.

Через миг принц атребатов снова поднял глаза и прокричал по-латыни:

– Ты прекрасно знаешь, что тебе долго не продержаться. Боюсь, у меня есть для тебя и другие плохие новости. Сюда, к Каллеве, со всей своей армией направляется сам Каратак. Он должен прибыть со дня на день. И уж тогда город точно не устоит.

– Если так, то с чего тебе вдруг приспичило захватить нас сейчас? Куда ты торопишься? Боишься упустить свою толику славы или просто хочешь преподнести что-то на блюде своему новому господину?

– Не валяй дурака, центурион, – покачал головой Тинкоммий. – Ты, твои легионеры и те заблудшие мои соплеменники, которые имеют глупость сохранять тебе верность, все вы обречены на смерть… если, конечно, не захотите решить дело мирно.

– Тебе нужен город? Так приди и возьми его, хренодер!

Макрон приложил ладони ко рту и издал громкий звук, считавшийся крайне оскорбительным во всех частях света и не оставивший ни у дуротригов, ни у переметнувшихся к ним атребатов сомнений в том, что он думает на сей счет. Легионеры за частоколом расхохотались.

Какое-то время Тинкоммий слушал их смех, потом махнул рукой и отступил назад, под защиту плетеных щитов. Те тут же сомкнулись, прозвучал приказ, и вражеский строй пришел снова в движение.

Катон отвернулся от ворот и поспешил к своей когорте.

– Чего хочет предатель, командир? – спросил Мандракс.

– Уговаривал нас сдаться. Обещал отпустить римлян целыми и невредимыми, если мы передадим ему Каллеву.

– А что ответил центурион Макрон?

– Сам небось слышал.

Катон повторил непристойный звук, и бойцы вокруг покатились со смеху. Один забылся настолько, что даже хлопнул молодого центуриона по спине. Катон предпочел оставить это нарушение субординации без внимания: пусть лучше люди выслушают его распоряжения в приподнятом настроении.

Он быстро обежал взглядом разбросанные по периметру кучки людей и произвел мысленные подсчеты.

– Нам надо распределиться более равномерно, по человеку на каждые тридцать шагов. Макрон хочет, чтобы мы удерживали позиции здесь. Но если главные ворота падут, всем надлежит возвратиться на базу, где мы и будем держать оборону.

– Там и поляжем? – спросил один из воинов, постарше годами. Свадебный браслет на запястье показывал, что у него есть семья.

– Надеюсь, что нет. Трибун отправился за подмогой. Нам нужно продержаться всего пару дней до прибытия подкрепления.

Катон для вящей убедительности помолчал, потом произнес:

– Мы выстоим. Нам это по силам.

Боец ответил неуверенной улыбкой, опустил глаза и легонько погладил браслет.

Катон задержал на нем взгляд: этот непроизвольный жест его тронул.

– Не узнаю тебя. Кажется, ты из Вепрей. Как тебя зовут?

– Вераг, командир.

– Ты не хочешь сражаться, Вераг?

Бритт обвел взглядом соплеменников, высматривая, нет ли в их глазах осуждения, и медленно кивнул. Катон мягко положил руку ему на плечо. Конечно, он позарез нуждался в каждом человеке, способном держать оружие, но еще больше ему нужна была уверенность в том, что его люди будут стоять до конца, а не разбегутся.

– Раз так, хорошо, ступай к своим близким. Здесь нет места для тех, кто не считает битву за Каллеву своим личным делом. Мы все можем умереть еще до исхода дня, и я не хочу лишней крови. Мандракс!

– Командир?

– Передай приказ. Остаются одни добровольцы. Остальные, как Вераг, могут сложить оружие и доспехи, а сами вернуться к своим семьям. Скажи, что я разрешаю им это и желаю удачи. Она им потребуется, когда Тинкоммий воссядет на трон.

Мандракс побежал вдоль вала, передавая соплеменникам слова римского командира, а взоры стоявших вокруг бойцов вновь устремились на покидавшего их товарища. Повисло неловкое молчание. Вераг, стараясь сдержать слезы стыда, протянул Катону руку. Центурион принял ее и крепко пожал.

– Все в порядке, – сказал Катон. – Я тебя понимаю. Ступай. Используй хорошенько то время, которое у тебя еще есть.

Вераг кивнул, разжал пальцы, положил к ногам щит и копье, а потом, расстегнув ремешок, добавил к полученному всего день назад снаряжению еще и шлем. Бросив на оружие последний взгляд, он кивнул Катону, повернулся, спустился с вала и, перейдя на трусцу, затерялся средь хижин.

Катон оглядел оставшихся воинов:

– Кто-нибудь еще?

Никто не двинулся.

– Прекрасно. Тогда пошли по когорте. Мандракс, ты со мной!

Следя за тем, как его люди распределяются вдоль по валу, центурион слышал голос Макрона, выкрикивавшего приказы. Оглянувшись, Катон увидел, что легионеры мечут копья в толпу врагов, пытающихся прорваться в Каллеву. Потом ко всем прочим шумам битвы добавился грохот тарана, орудуя которым под прикрытием плетеных щитов дуротриги намеревались проломить себе путь.

Глава 32

Неожиданно на частокол над воротами обрушился мощный, несущий смерть град камней. Пущенные из пращей камни с резким стуком отскакивали от бревен, вторя хрусткому чмоканью вонзавшихся в дерево стрел. Но отнюдь не все вражеские боеприпасы растрачивались впустую: судя по раздававшимся здесь и там крикам, некоторые из них поражали бойцов маленького отряда Макрона.

Когда он огляделся, на караульной дорожке валялось уже шесть человек. Их товарищи продолжали метать копья вниз, в огромную черепаху, панцирь которой сплошь состоял из прямоугольных плетеных чешуек, отчаянно пытаясь пробить щиты, прикрывающие врагов, или, по крайней мере, ударами с силой пущенных копий вышибить их у дуротригов из рук. Но толку от этого не было никакого. Макрон нахмурился, когда еще один боец на валу упал, схватившись за торчащее из правого плеча древко стрелы.

– Укрыться! – выкрикнул он. – Всем сесть!

Легионеры мигом выполнили приказ, скорчившись под частоколом. Сильва и его писари взбежали на вал и, пригибаясь, потащили вниз раненых. Как только цели пропали из виду, вражеский обстрел прекратился, но стоило Макрону привстать, чтобы поглядеть за стену, на это отреагировали мгновенно. Он едва успел убрать голову, как в том месте, где она находилась, пронеслось с полдюжины стрел, чтобы исчезнуть в соломенном хаосе городских крыш. Оставалось одно: не высовываться и сидеть пока смирно. Вопрос, однако, состоял в том, как защитить проход, когда рухнут ворота. А в том, что это произойдет, сомневаться не приходилось: после каждого мощного удара тарана доски трещали, частокол на валу содрогался, клубилась пыль, осыпалась земля.

– Первые два отделения остаются здесь! Все остальные за мной!

Макрон пригнулся, сбежал вниз и, сопровождаемый остатками своего воинства, направился к открытой площадке перед воротами. Когда он добрался до места, грохнул новый удар – и между створками появилась узкая щель, а сыпавшаяся сверху пыль заплясала в пробившемся через нее столбике света.

– Сильва! – взревел Макрон.

– Командир?

– Ты и твои ребята, живо с повозки!

– Командир, но там раненые!

Сильва указал на лежавших вповалку людей.

– Сними их. Вели отнести на базу. Да пошевеливайся!

Как только раненых сгрузили, Макрон приказал своим людям положить щиты наземь и упереться руками и плечами в толстые деревянные спицы колес. Сам центурион с еще парой солдат встал к дышлу и потянул его.

– Ну-ка навались! Налегай, сукины дети!

Люди напряглись, борясь с огромным весом тяжелой обозной повозки, кто-то стискивал зубы, кто-то хватал воздух ртом. Потом фура дрогнула и, надсадно заскрипев, двинулась с места.

– Катить, не останавливая! – натужно прокричал Макрон.

Сам он, изо всех сил упираясь ногами, направлял дышло к воротам.

– Налегай!

Грохнул еще один удар, и щель расширилась так, что через нее стал виден торец тарана, который враги отводили для нового удара. В следующий миг Макрон кивнул паре солдат, и они втроем, налегая на дышло, резко завели его в сторону, сшибив ненароком маленькую жаровню, дымившуюся еще с ночи. Грузно громыхающая повозка развернулась поперек проема ворот, надежно перекрыв проход в Каллеву.

– Очистить фуру! Убрать из нее все, кроме копий! А снизу напихать соломы! Живей!

Легионеры бросились выполнять распоряжения командира, в то время как таран, расщепляя при каждом ударе доски, продолжал молотить в ворота. На глазах у Макрона после очередного удара запорный брус задрожал, соскочил со скобы и один его конец уперся в землю между воротами и повозкой.

– Слушай меня! – воскликнул Макрон, хватая щит и проверяя, на месте ли меч. – Ближнее отделение, со мной на телегу. Фигул – твое отделение остается внизу! Всех, кто попытается обойти фуру или пролезть под ней, убивать без разбору!

– Есть, командир.

– Остальные… и вы там, на валу! Живо на базу, организуйте ее оборону. Мы продержимся здесь какое-то время, а потом тоже рванем туда. Выполнять!

В то время как большая часть легионеров понеслась к римской базе, Макрон с оставшимся при нем заслоном приготовился к неравному бою. Центурион взобрался на повозку и подхватил с ее дна копье. Пять уцелевших бойцов отделения заняли позиции по обе стороны от него, прикрывшись щитами, и тоже вскинули копья, чтобы, как только враги прорвутся, беспощадно разить их.

Таран ударил опять, и, поскольку запорный брус уже ничего не удерживал, створки ворот с протестующим скрежетом разошлись, причем нижний конец дубовой балки взрыл землю, проведя в ней короткую борозду. В тот же миг дуротриги торжествующе взревели, бросили таран и, похватав щиты и оружие, устремились в пролом.

Однако первые из них совершенно неожиданно для себя напоролись на острые концы перешибленных досок, косо торчавших из остатков ворот. Раздались жуткие крики, кого-то из нападавших полностью насадили на эти обломки их же товарищи, напиравшие сзади. Когда первый ряд дуротригов перебрался через соплеменников, корчившихся на окровавленных деревяшках, Макрон нацелил копье и ударил подбегавшего к нему бритта в лицо. Воин завалился на сторону и упал под повозку. Макрон тут же забыл о нем, обратившись к следующему противнику. Он угодил тому в плечо, вырвал, не мешкая, копье из раны и ударил снова, уже наугад, благо искаженные дикой яростью физиономии дуротригов теснились всюду и промахнуться тут было нельзя. Остальные стоявшие на телеге легионеры укрывались от мечей и копий врага за широкими, плотно сдвинутыми щитами и из-за них отбивали наскоки упорно наседающих дикарей.

На лицах солдат, вынужденных сдерживать напор несравненно более многочисленного противника, застыла отчаянная решимость. За борт повозки ухватилась чья-то рука, но Макрон мгновенно метнул копье в сплошную массу людей, валом валивших через разрушенные ворота, выхватил меч и ударил по этой руке, перерубив ее. Варвар с криком свалился на землю, прижимая к груди окровавленную культю. Однако враги напирали уже со всех сторон, порываясь проскочить под копьями и запрыгнуть в повозку.

– Мечи наголо! Мечи наголо!

Солдаты метнули вниз копья, с лязгом выдернули из ножен клинки, и кучка легионеров вплотную схватилась с кельтами, подступившими теперь так близко, что особый, присущий только им запах забивал римлянам ноздри. Стоявший позади фуры Фигул держал вторую линию обороны. Его люди, как и он сам, кололи копьями всех, кто пробовал пробраться вдоль стен проема или пролезть под телегой.

Легионеры, бившиеся под началом Макрона, вдруг в ужасе вскрикнули, и он, бросив быстрый взгляд, увидел, что одного из них тащат с повозки. Солдат грохнулся наземь и был тут же изрублен в куски вражескими мечами. Макрон, подавшись вперед, всадил клинок в глотку ближайшего варвара, потом вырвал его и через плечо громко рявкнул:

– Фигул!

– Слушаю, командир.

– Подожги там солому. Потом забирай свое отделение и уматывай.

Сам он неистово дрался, удерживая свою позицию, и с нарастающим исступлением неустанно рубил и колол. Лицо центуриона искажала гримаса ярости, но внутренне он ощущал удивительное спокойствие и постоянный приток странным образом окрыляющих его сил. Именно ради этого он и жил. Именно на это больше всего и годился. Вот единственная непреложная истина, какую ему довелось наконец-то познать. Он был рожден для боя, а потому даже теперь, перед казавшейся неминуемой смертью, чувствовал себя удовлетворенным и совершенно счастливым.

– Ну вы, хренососы, давайте! – выкрикнул он, обводя пылающим взглядом десятки повернутых к нему запрокинутых лиц. – Это лучшее, на что вы способны? Ну, недоноски! Вперед!

Ближний легионер бросил на центуриона встревоженный взгляд.

– Чего уставился? – проревел Макрон, разваливая, как перезрелый арбуз, голову подвернувшегося под его меч дуротрига. – Проникай в природу вещей!

– Командир!

Легионер отпрянул от неприятеля.

– Смотри! Мы горим!

Из-под дощатого днища повозки появились щупальца дыма, оттуда уже пробивались и красноватые язычки. Дыма, клубящегося вокруг фуры, становилось все больше, и солдат перекинул ногу через задний борт.

– Стоять! – рыкнул Макрон. – Никому без команды не прыгать!

Провинившийся легионер поспешно вернулся на место, успев поразить взбиравшегося на телегу врага. Внизу, под днищем, с треском разгоралась сухая солома, пламя быстро распространялась, пахнуло гарью, воздух стал едким. Глаза Макрона вдруг заслезились так сильно, что он зажмурился и лишь с усилием смог их открыть.

Невероятно, но дуротриги продолжали рваться вперед, прямо в пламя, уже стеной поднимавшееся от колес и лизавшее борта фуры. Они даже пытались орать свои кличи, но вскоре бросили, задыхаясь от кашля. Дымом, подсвеченным красными отблесками, заволокло все вокруг, превратив римлян, защищающих проход в Каллеву, в тени, пляшущие среди языков бьющего отовсюду огня. Неожиданно Макрону обожгло ноги. Он бросил взгляд вниз и увидел, что дно повозки уже начало прогорать.

– Убирайтесь! Бегом на базу! Живей!

Легионеры повиновались, перебрались через груду копий и попрыгали с дальнего борта телеги на улицу. Макрон переместился на пятачок, где огонь еще не был силен, и огляделся, желая убедиться, что враг не прорвется сквозь полыхающую преграду. Затем он повернулся, бросил на землю свой меч и щит, а сам прыгнул следом, но не устоял на ногах, грохнулся и неуклюже перекатился на четвереньки. Падение выбило из него воздух, так что мгновение он не мог даже вздохнуть, а когда попытался, то глотнул порцию едкого дыма. Горло перехватило. Он скорчился, борясь с приступом тошноты, но тут кто-то схватил его за руку и помог встать. Центурион сморгнул слезы и увидел Фигула.

– Уходим, командир!

Всунув меч и щит в руки центуриона, Фигул потащил его от пылающей фуры.

– Парень… тебе положено быть со своими людьми, – еле выговорил, давясь кашлем, Макрон.

– С ними все в порядке, командир. Я послал их вперед.

– Погоди!

Макрон оглянулся на ворота. Повозка полыхала вовсю, яркие, жаркие языки пламени с ревом и треском взметались ввысь, поджаривая и настил, и осыпающиеся стены. Центурион удовлетворенно кивнул: проход в город для врага был закрыт, во всяком случае на какое-то время, однако, чтобы взобраться на вал, дуротригам потребуется не так уж и много времени. Как ни крути, а Макрон обеспечил защитникам Каллевы только краткую передышку.

– Уходим.

Едва услышав, как таран проломил ворота, Катон отдал приказ отступать. Мандракс поднял штандарт над головой и стал медленно размахивать им из стороны в сторону. Бойцы когорты Волков, увидев сигнал, побросали свои посты, спустились с валов и понеслись через город к базе. Удостоверившись напоследок, что знак был замечен всеми, Катон поманил Мандракса. Оказавшись внизу – на неширокой, не более десяти шагов в поперечнике, полосе, образованной валом и стенами хижин, которая вилась вдоль всего оборонительного периметра Каллевы, они устремились в просвет между нагромождениями лачуг. Узкая, извилистая улочка уводила вглубь города, и на бегу Катон видел встревоженные лица людей, взиравших на удиравших солдат из дверей, мимо которых они проносились. Молодой центурион понимал, что очень скоро горожанам придется несладко, но сейчас он ничего не мог для них сделать, не мог даже ничего прокричать в утешение, а потому, слыша за собой топот Мандракса, просто мчался и мчался вперед, спеша к последнему оборонительному рубежу. Укрепившись на базе, и римляне, и атребаты будут отбивать атаки врага сколько смогут, а потом умрут.

Катон все последнее время непрестанно дивился тому, с каким спокойствием он воспринял перспективу неминуемой гибели: ему казалось, что страх в таких ситуациях должен быть главным из всех человеческих чувств. Раньше он всегда очень боялся, что ужас парализует его, лишит мужества и не даст встретить свою смерть достойно, однако теперь юношу странным образом больше всего заботило не то, как сберечь жизнь, а как выгодней ею распорядиться, чтобы подольше продержаться против Тинкоммия и дуротригов.

Неожиданно щель между хижинами расширилась, и Катон понял, что он выскочил на главную улицу, ведущую к царской усадьбе. Несколько человек из местной когорты бежали по ней, и они с Мандраксом с ними смешались. Далее в сторону базы отходил широкий проулок, но он оказался совершенно запруженным легионерами и бойцами когорт, тоже устремившимися к римскому лагерю.

Катон с гордостью отметил, что почти никто из атребатов не бросил оружия. Хотя сегодняшнее общее отступление скорее выглядело повальным бегством, люди сжимали в руках щиты и мечи, а значит, заняв новый рубеж, они могли снова встретить врага – и, может быть, с большим успехом. Среди бегущих он углядел нескольких легионеров, возвращавшихся от ворот Каллевы.

– Видел ли кто-нибудь Макрона? – воззвал Катон.

Один из солдат обернулся, и Катон ткнул в него пальцем:

– Эй ты, где Макрон?

– Не могу знать, командир! Последний раз, когда я его видел, он с несколькими парнями защищал ворота.

– И ты бросил его там?

– Он сам приказал, командир! – сердито буркнул легионер. – Сказал, что догонит.

– Ладно… Марш внутрь и становись в строй!

Катон бросил взгляд вдоль улицы, ведущей к главным городским воротам, и увидал за сотню шагов от себя, как из-за хижин атребатов выбежали две фигуры. Фигул, более высокий и худощавый, чуть опережал коренастого ветерана, все же проворно работавшего ногами, чтобы от него не отстать. Спустя мгновение они поравнялись с Катоном и остановились, пытаясь отдышаться.

– Ты в порядке? – спросил Катон.

Макрон поднял взгляд. Грудь его вздымалась и опадала, лицо почернело, руки и ноги были опалены. В воздухе висел такой густой запах жженого волоса, что Катон сморщился.

– Ты лучше о других беспокойся, – буркнул Макрон и вдруг сложился пополам в приступе неуемного кашля, а когда выпрямился, уставился на Фигула:

– Чуть не забыл: ты, приятель, нарушил воинскую дисциплину. Еще раз ослушаешься приказа, заработаешь порку.

– Да, командир, но ведь я…

Их разговор прервали громкие крики за воротами базы. На лагерной территории что-то было не так. Оттуда к воротам устремилась толпа людей, стремившихся выбраться в город, и два противоположных потока, столкнувшись, устроили несусветную толкотню, полностью перекрыв проход. Все громче звучали крики ярости и отчаяния.

– Молчать! Всем заткнуться! – заорал Катон, проталкиваясь вперед.

Многие, завидев центуриона, действительно закрыли рты.

– Что происходит? Может кто-нибудь доложить?

– Они внутри! – выкрикнул кто-то. – Враги ворвались на базу!

Поверх людской массы, блокировавшей ворота, Катон бросил взгляд в глубину лагеря, туда, где за складскими строениями располагалась зерновая площадка. Поток дуротригов перехлестывал через находившийся за ней вал: у частокола валялось несколько тел в красных туниках, а горстку других смельчаков, пытавшихся остановить натиск, порубили прямо у него на глазах. Некоторые, самые робкие нестроевые солдаты побросали оружие и побежали сломя голову, удирая от бурного потока врагов, уже растекавшегося по территории базы и устремлявшегося к последним ее защитникам, сгрудившимся у ворот.

Глава 33

– Если не хочешь неприятностей, немедленно пропусти меня к легату!

Невесть откуда взявшийся незнакомец сердито смотрел на оптиона, стоявшего перед ним с двумя легионерами по бокам. Те выглядели видавшими виды вояками, при встрече с какими даже отпетые римские головорезы предпочитали переходить на другую сторону улицы.

Неудивительно, что, имея такую поддержку, еще довольно молодой оптион выказал мало почтения к замызганному, хотя и рослому пришлецу в грязной тунике, объявившемуся в вечерних сумерках перед лагерными воротами. Если что в бродяге и настораживало, то лишь его странный, патрицианский выговор. Такое произношение указывало на человека образованного, а следовательно, состоятельного, хотя, конечно, он мог быть и актером.

– Да кто ты вообще такой, приятель? – спросил оптион.

– Я уже сказал – трибун Гай Квинтилл, – подавляя раздражение, ответил прибывший.

– Что-то не больно ты похож на трибуна.

– Это потому, что я скакал без отдыха весь нынешний день и предыдущую ночь.

– Зачем?

– Да затем, что Каллева в опасности.

– Да ну?

– Вот тебе и ну. Гарнизон подвергся нападению, и, сдается мне, легат должен узнать, что ему не помешало бы послать помощь центуриону Макрону.

– Макрону? О, ну тогда другое дело. Если Макрон в беде, то тебе лучше поспешить.

Оптион кликнул легионера и велел отвести трибуна к легату.

Поджав губы, Квинтилл вступил в ворота походного лагеря Второго легиона и проследовал за караульным к штабному шатру.

Впрочем, решил он на ходу, времени для того, чтобы поставить на место ничтожного оптиона, будет достаточно и потом. Сейчас, пока еще остается возможность спасти столицу атребатов, Квинтилл должен предупредить Веспасиана о нависшей над ней угрозе. И будет только справедливо, если это деяние принесет ему определенный политический капитал. В конце-то концов, разве он не рисковал жизнью, спеша со столь важной вестью к легату? Правда, в своей отчаянной скачке за помощью он так и не нарвался на врага, но ведь мог же! Еще как мог! «Храбрость, – напомнил себе Квинтилл, – состоит в том, чтобы действовать, зная о возможной опасности». Он о ней знал, действовал и, стало быть, заслуживает награды.

Эта мысль мигом улучшила его настроение, и, подходя к командному пункту, трибун уже нежился в теплых волнах привычного самодовольства, на какое-то время совсем было покинувшего его.

– Ты кто, на хрен, такой? – осведомился Веспасиан при появлении визитера.

Легат сидел за столом и в слабом угасающем свете солнца готовил приказы для следующего этапа кампании. В ближайшие два дня Второму легиону предстояло продвинуться еще дальше на запад, дабы разрушить цепь вражеских укреплений на самом северном рубеже земель дуротригов. После этого легион ударит на юг и, сметая все на своем пути, выйдет к побережью. Дуротриги придут просить мира, и у Каратака останется на одно племя сторонников меньше.

Веспасиан только что закончил читать отчет о состоянии приданных его войскам катапульт и решил, прежде чем вернуться к работе, слегка подкрепиться вином и холодным цыпленком. Он продолжал жевать, когда незваный гость представился:

– Трибун Гай Квинтилл из личного штата командующего Авла Плавта.

– Никогда о тебе не слышал.

– Я прибыл в Британию всего месяц назад, командир. С пополнением.

– Хм, вот как. Что-то, однако, далековато ты забрался от главного штаба. Только не говори мне, что выехал поохотиться и заблудился.

– Никак нет, командир.

– Ну и как в таком случае ты здесь оказался?

– Командующий послал меня оценить положение в Каллеве, командир.

– Понимаю.

Веспасиан окинул собеседника задумчивым взглядом. Уже одно то, что Авл Плавт озаботился состоянием населенного пункта, находившегося в зоне действий Второго легиона, ему не понравилось, и легат сразу спросил себя, что он там проглядел. Насколько ему помнилось, центурион Макрон ни о каком брожении среди атребатов не сообщал, однако вдруг невесть откуда объявляется этот малый, именующий себя трибуном и утверждающий, что генерал счел нужным направить его в главный город дружественной Риму страны для выяснения обстановки. Что-то, значит, пошло не так, и Веспасиан решил исподволь вызнать причину озабоченности командующего. Он слегка улыбнулся трибуну:

– Надеюсь, твоя оценка тамошнего положения удовлетворит генерала.

– Едва ли. – Квинтилл выглядел измотанным. – Когда я покидал город, дуротриги готовились к осаде. Командир, если мы не начнем действовать незамедлительно, Каллева может оказаться в руках врага.

Веспасиан потянулся было к вину, но рука его замерла над столом.

– Что ты сказал?

– Каллева в осаде, командир. Или, во всяком случае, должна быть в осаде, учитывая вчерашние события.

Веспасиан убрал руку и откинулся на походном стуле, призвав на помощь всю свою сдержанность.

– И что же за события имели место вчера?

Трибун Квинтилл кратко сообщил о разгроме двух когорт атребатов, поведал о своей важной роли в организации городской обороны и с напускной скромностью описал, как он принял решение лично прорваться сквозь вражеские ряды, добраться до позиций Второго легиона и привести к остаткам удерживающего Каллеву гарнизона спасительную подмогу.

Закончив, Квинтилл словно бы между делом потер глаза и прикрыл зевок тыльной стороной ладони.

– Спасибо за содержательный доклад, – спокойно промолвил Веспасиан. – Ты, я вижу, совсем вымотался. Я велю принести тебе еды, а потом можешь отдохнуть.

– Да, командир. Но гарнизон… мы должны немедленно что-то сделать.

– Безусловно, раз Верика в нас нуждается.

– Верика? Но он ранен. Тяжело ранен. Когда я его видел в последний раз, он был очень плох.

– Ты что, допустил, чтобы царь участвовал в схватке? – осведомился Веспасиан ледяным тоном.

– Никак нет, командир, – торопливо ответил Квинтилл. – На него напал один из знатных соплеменников.

Веспасиан еле совладал с нараставшим в нем гневом. С каждым разом, когда молодой трибун открывал рот, ситуация выглядела все хуже. Трибун покачал головой и указал на придвинутый к столу стул:

– Могу я сеть, командир?

– Что? О да. Конечно.

Пока трибун с осторожностью опускал свой натертый седлом зад на сиденье, мысли Веспасиана вертелись вокруг полученных новостей, ибо несчастье касалось не только людей в Каллеве, но и его собственного легиона. Случившееся грозило сорвать западную кампанию.

– Как велики силы противника?

– Тысяча… от силы две, – прикинул Квинтилл.

– Но не больше?

– Никак нет, командир.

Настроение Веспасиана слегка улучшилось.

– Ладно, с этим мы справиться в состоянии. Конечно, происшествие досадное, из-за него задерживается мое наступление, но тут уже ничего не поделаешь. Сначала разберемся с налетчиками в тылу.

– Ах… – Квинтилл поднял глаза с весьма озабоченным видом. – Боюсь, командир, тут имеют место некоторые затруднения.

Веспасиан на миг поджал губы, сдерживая порыв устроить трибуну хороший разнос, и лишь потом невозмутимо осведомился:

– О каких затруднениях идет речь, трибун?

– Среди атребатов имеются заговорщики, желающие объединиться с врагом и перетянуть на его сторону всех остальных соплеменников. Именно они стоят за нападением на царя.

– Понимаю.

Ситуация была хуже некуда. Даже в случае захвата Каллевы дуротригами Веспасиан мог надеяться силами своего легиона быстро их выбить оттуда и стабилизировать обстановку. Но если против Рима восстанет все племя, в смертельной опасности окажется не только он сам, но и генерал Плавт с основными войсками вторжения.

Август пережил потерю Вара и трех легионов, но Август крепко удерживал бразды правления и римской армией, и империей в своих руках. Клавдий подобным авторитетом не обладает, и военное поражение вполне может обернуться для него потерей власти. А что в таком случае ждет в Риме ставленников низложенного императора? У Веспасиана на этот счет имелись самые невеселые предположения.

Внезапно он осознал, что последние слова трибуна пролетели мимо его ушей.

– Прошу прощения, что ты сказал?

– Я сказал, командир, что нам следует подавить в корне мятежные настроения.

– Несомненно, – кивнул Веспасиан. – А если Верика умрет, кто тогда станет его преемником?

– Это еще одна проблема, командир.

Веспасиан, не в силах больше сдерживать раздражение, хлопнул ладонью по столу и воззрился на Квинтилла, нетерпеливо поигрывая фалангами пальцев, но совладал с собой и, усилием воли восстановив хладнокровие, кивнул:

– Продолжай.

– Знатный варвар, напавший на него… Артакс… он и был наследником Верики.

– Так этот Артакс захватил трон?

– Никак нет, командир. Центурионы Макрон и Катон раскрыли его злодеяние. Он был убит на месте преступления.

– Значит, вопрос о преемнике Верики остается открытым? И кто, с твоей точки зрения, подходит тут лучше всего?

– Тинкоммий, царский племянник, – не колеблясь, ответил трибун. – Я убедил совет племени объявить его наследником, когда убили Артакса.

– Что ты можешь о нем мне сказать? Каков он, по-твоему, этот Тинкоммий?

– Молод, но смышлен. Он понимает, что мы победим, и поэтому на него можно положиться. Он будет верен Риму.

– Это в его интересах и в интересах его народа. Если он не сумеет удерживать своих людей под контролем, пока я решаю насущные воинские задачи, я, в свою очередь, не смогу долее подвергать опасности пути снабжения легионов. Царству атребатов придет конец. Мне ничего не останется, как именем Рима аннексировать его, разоружить племя и разместить в Каллеве постоянный гарнизон.

Квинтилл улыбнулся: легат играл ему на руку, невольно способствуя тому, чтобы трибун смог пустить имеющиеся у него полномочия прокуратора в ход.

– Такой образ действий, командир, представляется наиболее верным.

Веспасиан откинулся на спинку стула, кликнул старшего писаря, и спустя момент тот появился в шатре с восковой табличкой в руках.

– Старших командиров – ко мне!

– Всех, командир?

– До единого. Подожди…

Веспасиан быстро пролистал документы, нашел последние отчеты по личному составу, пробежал их глазами и продолжил:

– Поднять и подготовить к выступлению следующие когорты: Лабеона, Гениалия, Педия, Поллия, Виентона и Гортензия… этого будет достаточно. Предстоит длительный переход в полном вооружении, с собой взять воду и облегченный паек. Больше ничего, понял? Предполагается форсированный марш-бросок, и если командиры когорт сомневаются в чьей-то способности его выдержать, лучше оставить слабого здесь, чтобы не потерять его по дороге. Отстающих быть не должно!

Писец, получив столь грозные распоряжения, не смог скрыть удивления и тревоги, однако Веспасиан вовсе не собирался что-то ему объяснять. Не пристало легату растолковывать суть своих планов каждому, кого они вдруг смутят. А уж канцелярскую братию он и подавно старался держать на подобающем расстоянии. Это не всегда было просто, зато позволяло избежать неприятных моментов, о которых потом приходилось бы сожалеть.

– Что-нибудь еще, командир? – спросил писарь.

– Все. Выполняй!

Тонкий серп полумесяца проступил на небосклоне, стоило скрыться за горизонтом последнему отблеску умирающего закатного солнца. Наступил тот короткий период суток, когда глаза еще только приспосабливаются к бледному лунному свету, делающему одноцветным лоскутный пейзаж из полей, рощиц и поросших лесом пологих холмов. В этот сумрачный час по извилистой дороге на Каллеву, до которой было миль тридцать, двигалась выступившая из восточных ворот лагеря длинная воинская колонна. Около трех тысяч легионеров шли свободным, походным порядком. Лязг их оружия почти заглушался тяжелым топотом подбитых железом сапог. Сам Веспасиан ехал впереди Первой когорты в сопровождении небольшой свиты, где был и Квинтилл.

Легат рассчитал, что, если не давать солдатам поблажек и заставить их полностью выложиться, они доберутся до Каллевы к концу нового дня. Конечно, усталым людям будет нелегко тут же ринуться в битву, но это ведь римские легионеры, закаленные и обученные преодолевать трудности. Как бы они ни вымотались, нескольким тысячам дуротригов против них не устоять.

Глава 34

– Ну мы и влипли! – пробормотал Катон.

– Теперь уже все равно! – отрезал Макрон. – Нам нужно убраться отсюда.

– Убраться отсюда? – в изумлении переспросил Катон. – И куда же мы двинемся?

– В царский чертог. Это последнее, что нам осталось.

– Но как быть с нашими ранеными? – Катон махнул рукой в сторону госпиталя. – Не можем же мы их бросить?

– Для этих ребят мы ничего сделать не можем, – твердо заявил Макрон. – Ничего! Давай строй свою когорту. Сомкните ряды и следуйте сразу за моими парнями.

Макрон отправил юношу к его бойцам, а сам обратился к легионерам:

– Напротив ворот, в колонну по четыре – становись! Пошевеливайтесь!

В то время как солдаты поспешно, четверками, занимали места друг за другом, Катон выкрикивал приказы по-кельтски. Вскоре оба подразделения построились на площадке перед воротами базы и соединились в сплошную колонну, огражденную по фронту и слева сомкнутыми щитами.

Макрон огляделся и, увидев Фигула, сказал:

– Оптион! Коли уж ты такой хренов мастер болтаться в хвосте, будешь командовать тыловым заслоном. Бери два отделения. Строй держать крепко, и смотри, чтоб у меня ни один выродок не проскочил!

– Есть, командир! – отчеканил Фигул, повернулся и побежал исполнять приказание.

Как только люди полностью разобрались, Макрон протиснулся в первую шеренгу.

– Колонна, слушай мою команду… – выкрикнул он и сделал паузу, чтобы Катон повторил его слова по-кельтски. – Шагом марш!

Щиты, шлемы и острия копий качнулись вперед, и топот подбитых железом сапог гулко разнесся под надвратной башней, когда легионеры пришли в движение. Следом двинулись Волки, легче вооруженные и еще не настолько обученные, чтобы идти, не сбиваясь с ноги, под стать римлянам, возглавлявшим колонну.

Катон, державшийся позади своих людей, видел, как дуротриги толпой набегают на солдат тылового заслона, перекрывших щитами проем ворот базы. Приказа метать копья не потребовалось: бойцы сами сделали это, едва враг пересек черту досягаемости, и варвары в передних рядах попадали наземь, пронзенные тяжелыми железными остриями. Правда, они тут же пропали из виду: их захлестнула катившаяся за ними волна соплеменников, стремившихся нагнать небольшую колонну, уходившую маршем вглубь Каллевы к царской усадьбе.

– Развернуться поперек дороги! – проревел находящийся в голове строя Макрон, размахивая мечом, чтобы люди поживей это сделали, и вскоре стена щитов сплошь перекрыла улицу, по которой тащилась колонна.

Прежде чем тыловое прикрытие успело выпростаться из-под надвратной арки, дуротриги обрушились на заслон, отчаянно молотя длинными мечами по прямоугольным щитам.

И те и другие дрались в молчании: варвары потому, что сбили дыхание, пробегая через римский лагерь, римляне – в силу мрачности положения, в каком они оказались. Стук оружия о щиты да лязг клинков вполне было бы можно принять за шумы массовой тренировочной схватки, а не кровопролитного боя, если бы не вопли раненых да то исступленное ожесточение, с которым бились и дикари, и легионеры. Однако тыловой заслон знал свое дело и продвигался назад, преимущественно отражая удары и нанося свои лишь тогда, когда просто нельзя было не наказать врага, зарвавшегося в своем безрассудстве, и с этой задачей лучше всех прочих справлялся рослый и подвижный Фигул.

А путь Макрону заступили те дуротриги, что сумели перебраться через валы по обе стороны от пылающих городских ворот. Они теперь запрудили всю улицу, издавая оглушительные боевые кличи и ударяя копьями по щитам.

– Держать строй! – прогремел над всем этим шумом голос центуриона, вскинувшего щит и поверх его кромки внимательно наблюдавшего за врагами.

Обнаженный меч он держал на уровне пояса, отведя руку для первого колющего удара. Дистанция между колонной и ревущей толпой дуротригов неуклонно сходила на нет; и когда она сократилась до десятка локтей, шедшие впереди варвары подняли копья и бросились к римлянам. Остальные, проревев боевой клич, последовали за ними.

– Не останавливаться! – закричал Макрон, когда солдат слева споткнулся. – Двигаться ходом! Несмотря ни на что!

Колонна встретила дикарей узким фронтом, тесное пространство улицы не давало врагам полноценно использовать численное превосходство. Макрон и остальные бойцы первой шеренги слаженно выбрасывали перед собой щиты, вминая их в орущую людскую массу, потом вбивали туда же мечи и, сделав шаг назад, повторяли все снова и снова в отработанном механическом ритме. Дуротриги атаковали яростно и отважно, но мало что могли противопоставить дисциплине и выучке римлян. Они или пятились, или падали, а колонна продолжала свой марш по телам.

Правда, то здесь, то там вражеские мечи или копья находили в стене щитов щель и порой поражали кого-нибудь из солдат. Легионеры, которым тяжесть полученных ран уже не позволяла держаться в строю, опускались на землю, а их места тут же заполнялись товарищами из задних шеренг, чтобы ударная линия римлян по-прежнему оставалась сплошной.

Раненых оттаскивали к лачугам, и проходящие воины молча косились на них, а те в ответ слали прощальные взгляды. Когда мимо начинал продвигаться заслон, несчастные прикрывались щитами и выставляли мечи, готовясь по мере своих угасающих сил драться до скорой и неотвратимой кончины.

«Это безжалостно! – с горечью думал Катон. – Просто бесчеловечно бросать их вот так, без всякой защиты!»

Однако он знал, что и ему, упав наземь, не пришлось бы рассчитывать на чью-либо помощь. Отдавать свою жизнь ради чьего-то спасения было бессмысленно. Ведь умереть в конечном счете предстояло им всем.

Тыловое прикрытие отходило под нажимом врагов, захвативших римскую базу и теперь наседавших на хвост колонны в отчаянном стремлении прорвать стену щитов и затем разметать небольшой римский отряд, разодрать его в клочья. Фигул, здоровенный широкоплечий детина, держался в середине шеренги, ухитряясь одновременно отдавать приказы, отбивать щитом удары противника и неустанной работой меча охлаждать пыл напирающих дуротригов.

Шаг за шагом легионеры и Волки продвигались по узкой улице к перекрестку, одно из ответвлений которого вело прямо к царской усадьбе. Утоптанная земля под солдатскими сапогами быстро размокла и сделалась скользкой от крови павших, запах которой мешался в воздухе с запахом растревоженной почвы. Со своего места в середине колонны Катон уже видел край широкой улицы, проходившей через центр Каллевы и теперь, судя по всему, забитой врагами.

– Катон! Катон!

Голос Макрона возвысился над шумом битвы.

– Командир?

– Как только мы займем перекресток, бери своих людей и расчищай путь к царскому логову.

– Есть, командир!

Легионеры медленно пробивали себе дорогу сквозь толчею вопящих варваров, пока не рассекли главную улицу Каллевы надвое, отрезав часть дуротригов от основной, словно опешившей и даже как-то притихшей орды.

– Катон, давай! – выкрикнул Макрон.

– За мной! – воззвал Катон к своим воинам и устремился вперед, к ответвлению, в конце которого должен был находиться еще скрытый от глаз, но уже манящий своей явной близостью царский чертог.

Лишь немногие отделенные от своих соплеменников, но сохранившие хладнокровие дуротриги попытались встать у него на пути, однако они были быстро смяты и перебиты. Остальные рассыпались и, показав гнавшимся за ними Волкам пятки, позорно бежали, ныряя в боковые проулки, чтобы затеряться среди хижин.

По окончании скоротечной стычки Катон выпрямился и оглядел расширенными глазами округу. Он почему-то не мог отдышаться, пока не догадался разжать стиснутые в волнении зубы. Мандракс стоял чуть позади него со штандартом в одной руке и окровавленным мечом в другой. Воин ухмыльнулся центуриону, вонзил штандарт в землю, потом схватил сбитого Катоном с ног врага за волосы, отдернул назад его голову и занес клинок, чтобы ее отсечь.

– Нет! – крикнул Катон. – Не сейчас! Оставь это на другой раз, слышишь?!

Мандракс с видимой неохотой отшвырнул пинком мертвое тело и взялся за свой штандарт. И тут Катон заметил, что некоторые его бойцы уже держат жуткие трофеи в руках, а другие с немалой рьяностью пытаются обрести их.

– Прекратить! – приказал центурион. – Бросить все! Кому сказано? Все, на хрен, выбросить и построиться!

Бойцы угрюмо повиновались и сбились вдоль улицы в плотный прямоугольник. Как только они это сделали, Катон велел им отойти на тридцать шагов, остановиться и ждать дальнейших распоряжений. Насколько он видел, оставшиеся легионеры довольно легко сдерживали напор врагов, подступавших со стороны главных ворот атребатской столицы.

Неожиданно в поле его зрения появился протиснувшийся сквозь задние ряды своих легионеров Макрон. Завидев Катона, он мрачно кивнул:

– Неплохая работа… Ступай вперед, и пусть твои парни проследят, чтобы проход к чертогу оставался открытым.

– Хорошо, проследим.

– Когда моя команда приблизится, заводи свою внутрь. Будь готов закрыть ворота сразу после того, как во двор проскочит последний из римлян.

– Это, случайно, не ты будешь, а? – усмехнулся Катон.

– Выполняй!

– Есть, командир.

Катон отбежал к своим людям и скомандовал «кругом, марш». Отряд развернулся и довольно уверенно двинулся с места. Дуротриги, отрезанные от своих основных сил, больше сопротивления не оказывали и при виде Волков скоренько убирались с дороги. Потом улица расширилась, и за поворотом открылся последний отрезок пути к царской усадьбе. Ворота были открыты, по обе стороны от них в полном вооружении несли караул царские телохранители. Стоявший в проходе Кадминий поманил Катона к себе, и тот подбежал к нему.

– Макрон со своими парнями уже совсем рядом. Мы должны придержать ворота для них.

– Придержать?

Кадминий покачал головой:

– Я не могу так рисковать. Заводи своих людей, а уж с Макроном – как выйдет.

– Нет! – непреклонно заявил Катон. – Ворота останутся открытыми до моего приказа.

Кадминий было вскинулся, чтобы возразить, но глаза молодого центуриона сверкнули так, что гигант отвел взгляд и кивнул:

– Ладно… В конце концов, для защиты царя нам потребуется каждый клинок.

– Совершенно верно, – спокойно отозвался Катон и, повернувшись к своим людям, приказал:

– Все внутрь. Сразу за воротами – строиться!

Как только Волки вошли во двор, центурион указал, куда встать Мандраксу, и атребаты начали боевым порядком выстраиваться под штандартом, лицом к улице, откуда доносился шум схватки. Появления легионеров долго ждать не пришлось. Они шаг за шагом отходили назад под напором орущей вражеской массы, отчаянно пытавшейся разорвать или опрокинуть стену сдерживавших ее натиск щитов.

– Передать все копья вперед! – приказал Катон своим людям, и немногие остававшиеся у воинов копья отправились по рядам к бойцам первой шеренги, быстро вложившим свои мечи в ножны.

– Копьями только колоть! – распорядился Катон. – Первая шеренга, сомкнись! Прикрыться щитами! Два шага вперед – бить поверх кромки!

Воины со стуком сомкнули щиты и изготовились к бою, крепко сжимая вскинутые вверх древки копий. Копья были гораздо длинней, чем мечи, а выпады поверх кромки щитов ничего хорошего противнику не сулили, ибо посланные вперед острия в первую очередь поражали глаза. Подобравшись, бойцы замерли в ожидании, глядя сквозь распахнутые ворота, с какой слаженностью отступают к ним римляне. Сам Катон вышел вперед, к Кадминию и его караульным, чтобы захлопнуть тяжелые створки, когда придет время.

Слышно было, как Макрон приказал двум тыловым шеренгам покинуть строй и без промедления «дуть к частоколу». Солдаты проворно повиновались, вбежали во двор и, обогнув Волков с флангов, приготовились разить врагов с караульной дорожки, рассредоточившись по ней в обе стороны от ворот. Римский строй теперь утончился, полчищам дуротригов стало легче теснить его, и Катон боялся теперь, как бы он не рассыпался прежде, чем Макрон и другие легионеры доберутся до позиции, защищаемой возбужденно напрягшимися Волками. Враги тоже увидели открывшуюся перед ними возможность и с удвоенной яростью устремились вперед.

Когда легионеры добрались до усадьбы, их строй распался, и они нестройной толпой ввалились в ворота. Солдаты тяжело дышали, еле держались на ногах, но в проходе не падали, сознавая необходимость не создавать трудностей для все еще бьющихся с дикарями товарищей. Последним, сопровождая каждый свой выпад площадной бранью, к проему пятился в окружении терявших последние силы соратников вконец измотанный, но по-прежнему грозный Макрон.

Быстрый взгляд назад позволил ему оценить ситуацию, и, после того как смолк очередной дикий варварский вопль, он скомандовал остававшимся с ним людям:

– Все назад! Бегом!

Римляне вбежали в ворота, и Катон дал своим копейщикам знак.

Те выступили вперед, и дуротриги, увидев опасные жала копий над внезапно выросшей перед ними новой стеной из овальных щитов, непроизвольно отпрянули.

– Закрыть ворота! – крикнул Катон, налегая плечом на доски.

Кадминий и его люди присоединились к нему, и обе тяжелые створки ворот, заскрипев, снялись с места. Они уже почти было сошлись в середине проема, но внезапно дрогнули и снова начали подаваться назад. Дуротриги опомнились и теперь навалились на них со своей стороны.

– На помощь! Сюда, на помощь! – выкрикнул Катон, и Волки бросились вперед, добавляя инерцию своих тел к отчаянным усилиям тех, кто пытался закрыть доступ в усадьбу.

Какое-то время ни одна из сторон не могла одержать верх, и ворота замерли без движения, затем Катон ощутил, что он снова пятится.

– Налегай! Сильнее, парни! Жми со всей мочи!

Тут с внутренней стороны к воротам подоспели легионеры, включая Макрона, и створки вновь замерли, не подаваясь ни туда ни сюда, хотя до возможности задвинуть засов между ними оставалась все-таки щель, правда небольшая – шириной всего в локоть. Макрон отскочил назад и закричал людям наверху:

– Эй, вы, там, мечите кинжалы! Швыряйте в них все, что только можно! Если надо, даже свои долбаные мечи!

Когда в плотную, сгрудившуюся у ворот вражью массу полетели кинжалы, это вызвало среди атакующих замешательство и позволило выиграть несколько жизненно важных мгновений. Воспользовавшись ими, защитники царской обители закрыли-таки ворота и задвинули запорный брус.

В то время как многие из солдат попадали, где стояли, на землю или сложились пополам, ловя ртами воздух, Катон заставил себя преодолеть охватившую его слабость. Подобрав щит, он протолкался среди воинов к небольшому подобию вала и по короткой лестнице поднялся к частоколу. Прикрывшись щитом, он посмотрел вниз и увидел, что дуротриги уже откатываются от усадьбы. Вскоре от них осталась лишь горстка, упорно продолжавшая молотить в ворота мечами и древками копий.

– Задайте им жару! – велел находившимся рядом легионерам Катон, а потом повернулся и крикнул толпившимся во дворе людям: – Копья на стену! Все копья, сколько найдете, – сюда!

Как только вниз полетели отточенные копья, даже самые отчаянные дуротриги сообразили, что их ярость бессмысленна. Они рассыпались и побежали прочь от ворот, за черту досягаемости. Катон удовлетворенно кивнул и сошел вниз поискать Макрона. Его друг сидел на земле с непокрытой головой и то рассматривал вмятину на своем шлеме, то пробегал пальцами по шраму на голове.

– Макрон, ты в порядке?

Центурион кивнул и моргнул:

– Все будет нормально, только башка идет кругом. Какой-то гад залепил мне прямо по старой ране… Дай-ка руку.

Катон протянул руку, помог ветерану подняться и обвел взглядом усталые лица людей:

– А где Фигул?

– Он упал, его сбили с ног.

– Погиб?

– Не видел, не знаю.

Катон покачал головой, потом повернулся к воротам.

– Наши друзья ненадолго оставили нас.

Теперь головой качнул Макрон, он поднял глаза к небу. Близился закат, и над горизонтом распространялось яркое оранжевое свечение.

– Скоро стемнеет, – промолвил Макрон, переводя взгляд на Катона. – Надо бы зажечь факелы. Боюсь, Тинкоммий и его приспешники не дадут нам провести ночь спокойно.

Глава 35

С наступлением ночи на Каллеву опустилась странная тишина. В царской усадьбе Макрон приказал большинству людей отдыхать. После того как враг отступил, центурион для начала бросил всех на сооружение перед входом в чертог последнего укрепленного рубежа обороны.

Все обнаруженные телеги, возки или фуры были составлены вместе, образуя маленький полукруг, подпиравший крепкие каменные стены чертога. Под их днища, между колес, чтобы никто не мог пролезть снизу, а также для прочности, затолкали корзины с землей, а из столов и скамей, вынесенных из зала, сколотили парапет, за которым можно было бы прятаться, отражая атаки врага. Если наружные стены усадьбы падут, что представлялось весьма вероятным, ибо их возводили скорее для красоты, чем для обороны, все уцелевшие защитники Каллевы отступят в этот редут, а когда не устоит и он, им останется только драться в большом зале чертога, перед входом в личные покои царя.

По завершении работ Макрон распустил бойцов, и они улеглись прямо во дворе, кто где мог; их оружие поблескивало в свете факелов, размещенных вдоль частокола. Домашним рабам Верики велели принести усталым людям еды и питья с царской кухни. Одним лишь телохранителям повелителя атребатов было поручено нести стражу – на случай внезапного появления дуротригов.

Но за пределами усадьбы, среди крытых соломой хижин, царило безмолвие: ни пьяного гомона, ни торжествующих криков, ни воплей жертв. Ничего такого, что обычно сопутствует захвату любого, пусть даже совсем маленького, населенного пункта, а Каллева как-никак была хоть и плохоньким, но городком. Макрон сидел, напряженно прислушиваясь к ночным звукам, но из-за частокола до него доносился лишь лай собак, да порой раздавались какие-то возгласы, весьма похожие на перекличку скучающих часовых.

Через какое-то время Макрон не выдержал и ткнул локтем только что задремавшего друга:

– Эй, ты что-нибудь слышишь?

Катон вскинулся, сонно моргая:

– Что? Где? Они идут?

– Слышишь что-нибудь?

Катон сел и прислушался, но вокруг было тихо.

– Нет, ничего.

– Вот и я о том, – сказал Макрон. – Маловато шума. Они захватили город и вроде бы должны радоваться добыче.

Катон покачал головой:

– Они пытаются склонить атребатов на свою сторону. Сомневаюсь, чтобы Тинкоммий допустил насилие или грабежи. Уж на это у него смекалки хватит.

Макрон взглянул на Катона, его черты во тьме были едва различимы.

– Ты вроде как восхищаешься им?

– Нет. Вовсе нет. Он дурак. В какую бы сторону он ни повел атребатов, для них это обернется бедой. Такой царь народу не нужен.

– Это точно… – Макрон отвел взгляд. – Но меня еще кое-что беспокоит.

– Что?

– Тинкоммий говорил, что сюда идет Каратак.

– Да. И что? – Катон потер глаза. – Не вижу особой разницы. Мы его вряд ли дождемся.

– Да уж. Но вдруг наш Квинтилл все же добрался до легиона?

– Сомневаюсь, что это ему удалось. Больше шансов, что его изловили.

– А что, если нет? Вдруг он проскочил через выставленные кордоны и Веспасиан послал нам подкрепление?

– Мы можем лишь надеяться, что этого не случилось, – ответил, помолчав, Катон. – Лучше потерять несколько сот воинов, чем несколько тысяч.

– Верно. Мы видим опасность, но не Веспасиан. Он-то считает, что никого тут не встретит, кроме той шайки, что нас осадила, а ее даже такой трус, как Квинтилл, не посчитает серьезной угрозой. И если Веспасиан сюда явится с какой-то, по его мнению, достаточной частью нашего легиона, то он вместе с ней окажется просто подарком для главных сил Каратака.

Катон помолчал, обдумывая эту ужасную перспективу, и взглянул на Макрона:

– Тогда, если Тинкоммий нам не соврал, мы обязаны предостеречь легата.

– Каким образом? – кисло скривился Макрон. – Мы окружены. Тех, кто попытается прорваться, убьют на месте… если им повезет.

– Кто-то должен попробовать, – не сдавался Катон. – Раз существует возможность, что легат придет к нам на выручку.

– Нет, это бессмысленно. Тем более что все бойцы у нас считаные.

– Какая разница? – настаивал Катон. – Все равно ведь всем умирать. Разреши мне пойти.

– Нет. Ты останешься. Мне только не хватало дурацких, бессмысленных самоубийств. Как я уже сказал, выхода у нас нет. Все, что остается, – это держаться тут до последнего и забрать с собой столько хреновых поганцев, сколько получится.

– Или сдаться, вдруг это даст нам шанс?

– Даст шанс! – хрипло рассмеялся Макрон. – Возможно, они оставят в живых местных парней и даже дадут Верике спокойно помереть от ран, но нас ни за что не отпустят. Для нас у них приготовлено что-то особенное. Уж в этом ты можешь не сомневаться, сынок.

– Ладно, с этим все ясно, – пошел на уступку Катон. – Но они могут пощадить Волков и Кадминия с его ребятами. Мы могли бы договориться с ними насчет сдачи атребатов и потом сразиться только своими силами.

Макрон воззрился на него, но в темноте Катон не мог разобрать, с каким выражением, и потому храбро продолжил излагать свои доводы:

– Нет смысла терять больше жизней, чем надо. Если Волки и царские стражи спасутся благодаря нам, это в долгосрочном плане может принести пользу, вызвав у атребатов определенные симпатии к Риму.

– Может, да. А может, и нет. Если они погибнут вместе с нами, сородичи будут винить в их смерти одних дуротригов. Более того, этого выродка Тинкоммия.

– Об этом я не подумал, – тихо признался Катон, немного помолчал, а потом спросил: – Не обсудить ли нам это с Кадминием?

– Нет, – твердо заявил Макрон. – Катон, ты добрый малый, но твоя затея плохо отозвалась бы на наших парнях. Она лишила бы их боевого задора. Поразмысли об этом. Представь себе, что они почувствуют при виде бриттов, уходящих отсюда, оставляя нас умирать. Не лучший способ добиться, чтоб у них хрен стоял на противника, а? И потом, какие у тебя гарантии, что эти выродки действительно оставят атребатов в живых? Ты поверишь Тинкоммию на слово? Да он мигом насадит головы Волков на колья.

– Что пошло бы нам только на пользу, убедив атребатов, что надеяться можно только на Рим.

– Ну ты и жох! – рассмеялся Макрон и хлопнул приятеля по плечу.

Катон улыбнулся:

– Но ты прав. Мы не можем доверить Тинкоммию ничьи жизни. Думаю, всем атребатам, находящимся здесь, придется разделить судьбу с нами. И сомневаюсь, что они станут протестовать. Царские стражи вообще от Тинкоммия не в восторге, даже те, которые думают, будто мы как-то причастны к нападению на старика.

– Они всерьез в это верят?

– Трудно сказать, – пожал плечами Катон. – Я слышал некоторое ворчание на сей счет и видел косые взгляды. Похоже, слова Тинкоммия заронили в них определенные подозрения. И единственный, кому дано их развеять, – это сам царь.

– Ты интересовался его состоянием?

– Нет еще, но подумывал. Если он оправится и сможет подтвердить, что на него напал Тинкоммий, это нам сильно поможет.

– Ладно, тогда иди и узнай, как там и что. Но долго не задерживайся, вдруг наши друзья зашевелятся.

– Ты впрямь опасаешься ночной атаки?

– Ну… На самом деле эти хреновы дуротриги измочалены не меньше, чем мы. Им нужен отдых, а спешить, как я понимаю, некуда. Мы здесь закупорены без малейшей возможности выбраться, а к ним на подмогу идет Каратак со всем своим долбаным войском. Думаю, они дождутся рассвета, прежде чем что-нибудь предпринять.

– Надеюсь!

Катон широко зевнул, поднимаясь на ноги. Казалось, после краткого отдыха усталость ощущалась еще сильнее, чем раньше. Каждый мускул болел, все тело затекло и вдобавок окоченело от не по-летнему холодного ветерка, свободно гулявшего по двору царской усадьбы. Голова ныла, глаза слипались, и на миг его взору предстала теплая гарнизонная койка. Иллюзия был столь сильна, что юношу словно бы затопила волна невероятного, немыслимого блаженства. Она мягко качнула его…

– Эй, следи за собой! – Макрон поддержал Катона под локоть. – Ты чуть было на меня не свалился.

– Прости.

Катон встряхнулся, стыдясь своей слабости. Не оплошать бы еще раз. Он расправил плечи и отошел умыться. Снял шлем, стряхнул прилипшую солому, прежде чем окунуть в бочку лицо и поводить им туда-сюда, чтобы наконец-то очнуться. Холодная вода мигом привела его в чувство. Катон выпрямился, ничуть не досадуя на крупные капли, стекающие на доспехи и тунику, снова потянулся, протер глаза и направился к сооруженному накануне редуту. Протиснувшись в щель между стеной и одной из повозок, он попал к входу в чертог.

Кадминий и кучка царских телохранителей, сидя снаружи у маленького костра, тихо переговаривались и пили вино. Завидев идущего к ним центуриона, они подняли головы. Катон нахмурился, поманил Кадминия за собой и вошел в двери. Начальнику царской стражи потребовалось некоторое время, чтобы осушить до дна свою чашу, после чего он медленно встал и последовал за центурионом.

– Пьете? А мудро ли это? Завтра вы все, и ты в том числе, будете не в том состоянии, чтобы как должно защищать вашего государя.

– Римлянин, мы всегда пьем. Таков наш обычай.

– Прекрасно, но это может лишить вас возможности умереть достойно. Разве тебе хочется встретить завтра свою смерть ничтожной пьяной развалиной, неспособной нанести хороший удар и забрать с собой хоть одного дуротрига?

Кадминий сжал огромный кулак, и Катону на миг показалось, что сейчас тот врежется в его челюсть, однако воин лишь оглядел самой природой вверенный ему молот и добродушно пробормотал:

– Не беспокойся, все будет как надо. Даю тебе слово.

– Полагаюсь на тебя. А сейчас мне нужно взглянуть на царя.

– Нет смысла. Он такой, каким был.

– Не важно. Я должен его увидеть. Макрон приказал мне доложить о его состоянии.

Не дав Кадминию шанса придумать новую отговорку, центурион повернулся и направился прямиком к двери в царскую спальню.

Единственный несший караул страж оттолкнулся от стены и потянулся за копьем, но Кадминий махнул ему рукой, и он молча посторонился.

В царской спальне ярко горели факелы, пахло дымом. Немногие знатные атребаты, сидевшие и стоявшие возле стола, обменивались негромкими фразами. Верика лежал, укрытый до подбородка, его волосы белой волной ниспадали на пурпурный валик. Кожа царя под стать волосам казалась почти столь же белой, а хриплое, прерывистое дыхание было слышно от самой двери. Лекарь поднял глаза на вошедшего и слегка улыбнулся:

– Царь пошевелился, совсем недавно.

– Он пришел в сознание? – спросил Катон, придвигаясь к постели и глядя на изможденного старика.

– Не вполне. Открыл глаза, пробормотал несколько слов и снова впал в беспамятство.

– Несколько слов? Каких же?

– Ничего нельзя было разобрать, кроме имени Тинкоммия. Но похоже, царь волновался.

– Это все? Больше ничего?

Лекарь покачал головой, и Катон поджал губы:

– При любом изменении в его состоянии, к лучшему или к худшему, немедленно сообщи. Понял?

– Так точно, командир.

Катон бросил последний взгляд на царя и уже поворачивался, чтобы уйти, когда лекарь схватил его за рукав:

– Спасся кто-нибудь из лечебницы?

– Нет.

– Понятно.

Лекарь заглянул Катону в глаза:

– Каковы наши шансы, командир?

– Хорошего мало. Делай свое дело, пока можешь.

– А потом, когда все кончится?

– Защищай царя до последнего вздоха. Это все.

Памятуя об опасениях Макрона, Катон совершил быстрый обход постов вдоль частокола, желая убедиться, что дежурные телохранители бодрствуют и не проворонят врага. При столь небольшом числе защитников царской усадьбы небрежение одного часового могло стоить жизни всем. Затем, убедившись, что вокруг тихо, а сам он сделал все от него зависевшее, молодой центурион выбрал местечко поближе к воротам, сел, прислонившись спиной к опорному столбу, и почти мгновенно провалился в глубокий сон. Его не пробудила даже смена расхаживавших над ним караульных и привела в себя ближе к утру только тянущая боль в паху, призывавшая облегчиться. Быстро прогнав остатки сна и ощутив укол страха, не проспал ли он слишком долго, Катон, преодолевая сопротивление затекших мышц и гнет никуда не девавшейся застарелой усталости, с превеликим трудом поднялся на ноги и застонал, заставляя себя распрямиться.

Хотя небо над головой оставалось темным и мрачным, над восточным горизонтом уже проступало жемчужное свечение близившегося рассвета. Холод усилился, и спавшие вповалку во дворе люди выдыхали тонкие облачка пара. Воздух был как-то особенно неподвижен, а сгущавшиеся над головой тучи сулили дождь, скорей всего мелкий и моросящий, обычный для этой вконец отсыревшей страны. Катона вдруг огорчило то, что драма его кончины разыграется на фоне таких сереньких декораций. Как ни крути, а ему предстояло погибнуть в пустяковой стычке, среди скопища безобразных лачуг, которое язык не поворачивается назвать городом, а не то что столицей! Но именно здесь он, Макрон, Сильва и их сотоварищи отойдут в иной мир. В дикой, захолустной, никому не ведомой Каллеве. Историки о них не напишут.

Справив нужду и все еще поводя затекшими плечами, Катон прошел к маленькому костру в центре двора. Макрон надзирал за группой кухонных поварят, деливших на порции приготовленную свинью. Аромат жареной свинины на сей раз не всколыхнул в юноше никаких неприятных воспоминаний, а, напротив, пробудил в нем зверское чувство голода. Он схватил кусок мяса, впился в него зубами и лишь потом приветственно кивнул Макрону.

– Смотри не подавись, – усмехнулся Макрон.

– Что толку от жизни, если нет возможности ею наслаждаться? – отозвался Катон. – Хлеб есть?

– Вон там, в корзине.

Катон присел у огня и приступил к насыщению. После первых торопливых, давших работу желудку глотков он стал жевать очень медленно, смакуя вкус каждого кусочка свинины и каждого ломтика превосходного царского хлеба. Молодой человек уже отвык получать от еды удовольствие, и само это ощущение казалось ему теперь странным, поскольку нормальным в последнее время для него сделался перекус на бегу в круговерти бесконечных забот и обязанностей. А вот сегодня, как по заказу, спешить было некуда, что давало ему полное право посвятить трапезе столько времени, сколько захочется или, по крайней мере, сколько отпустят его дуротриги.

Велев рабам разбудить бойцов и подать им еду, Макрон присел рядом с Катоном и сам удовлетворенно зачавкал, обгрызая какую-то косточку. Оба завтракали в молчании. Вокруг, в еще бледном, но усиливающемся свете, подтягивались к костру пробудившиеся от глубокого сна бритты и легионеры. У многих аппетит был отменный, и стараниям поваров с царской кухни они уделили подобающее внимание, но иные были измотаны или подавлены так, что отрешенно сидели, уставясь в огонь, не притрагиваясь к остывающему жаркому.

Впрочем, это продолжалось недолго. Часовой от ворот позвал Макрона, и оба центуриона, встревоженные озабоченностью в его голосе, бегом пересекли двор и взлетели по лестнице.

– Докладывай, – приказал Макрон.

– Командир, там, внизу… – Легионер указал где. – Там двое туземцев выскочили из-за угла, быстро глянули на ворота и шмыгнули тут же обратно.

– Вот как? И из-за этого ты не дал мне поесть?

– Виноват, командир. Но ты сам сказал…

– Спасибо, я помню. Ты поступил правильно, сынок. Молодец, так и действуй. А мы здесь теперь чуток подождем и посмотрим, может, что и произойдет.

– Уже происходит, – сказал Катон. – Смотри.

Из проулка в глубине улицы, шагах в пятидесяти от ворот, дерзко вывернулась чья-то фигура. Рослый человек остановился на безопасном расстоянии от стен усадьбы и поднес ладони ко рту.

– Ага, значит, вы оба живы, – выкрикнул Тинкоммий. – Меня это радует.

– Его это радует, – буркнул Макрон и переглянулся с Катоном. – Не могу высказать, как я тронут.

– Я пришел к вам все с тем же предложением сдаться и спасти как себя, так и тех заблудших моих соплеменников, которые по недомыслию пошли в прислужники Рима.

– На каких условиях? – крикнул Макрон.

– На прежних. Свободный выход для твоих людей.

– Меня это не устраивает.

– Я так и думал, что ты это скажешь.

Катон готов был поклясться, что на лице племянника Верики промелькнуло довольство. Затем принц атребатов повернулся и что-то выкрикнул. Послышались болезненные стоны и жалобные стенания, а потом из-за изгиба улицы показалась колонна пленников, едва волочивших ноги. Всех в изобилии пятнала кровь, запекшаяся или свежая, все казались не способными ни к малейшему сопротивлению, но люди в туниках римских легионеров все равно были связаны между собой крепкими сыромятными ремнями. Шедшие по сторонам стражники кололи копьями каждого, кто, по их мнению, ковылял слишком медленно. Некоторых несчастных Катон узнал даже издали. Нескольких атребатов из когорт Волков и Вепрей, а также пару-тройку греческих и римских купцов, возжелавших разбогатеть на торговле с бриттами.

Тинкоммий отдал приказ, и колонна остановилась. Первого пленника отвязали от остальных, оставив руки его крепко скрученными, и вытолкали вперед. Стражник подсек несчастного под колени, и римлянин с криком грохнулся наземь. Он лежал на боку и стонал, пока подскочивший Тинкоммий не пнул его в лицо. Римлянин обхватил голову руками, подтянул к ней колени и замер.

Тинкоммий снова повернулся к воротам и, указав на лежащего на земле человека, возгласил:

– Или вы сейчас же сдадитесь, или ваш товарищ умрет. А за ним и все остальные.

Глава 36

– Ладно. Предлагаю воочию убедиться, что я не шучу.

Тинкоммий кивнул стоявшему возле колонны воину, вооруженному, в отличие от прочих кельтов, тяжелой дубинкой. Тот выступил вперед и навис над распростертым на земле римлянином, расставив для упора ноги.

Затем он размахнулся своей палицей и обрушил ее римлянину на голень. Катон с Макроном даже на столь порядочном удалении – в полсотни шагов – ясно расслышали треск ломающейся кости, а уж последовавший затем вопль жертвы разнесся повсюду. Когда несчастному сломали вторую кость, он издал и вовсе нечеловеческий вой, от которого кровь стыла в жилах. Римлянин корчился на земле с перешибленными ногами, испытывая жесточайшие муки, до тех пор, пока болевой шок не лишил его чувств.

Тинкоммий выдержал в наступившей тишине эффектную паузу и, обращаясь к защитникам царской усадьбы, продолжил:

– Это первое вразумление. Последуют и другие, до тех пор, пока вы не одумаетесь и не сдадитесь. Уцелевших сможете забрать с собой, когда покинете Каллеву. Решение за тобой, Макрон. Ты можешь положить этому конец, когда только пожелаешь.

Макрон вцепился в рукоять своего меча с такой силой, что костяшки пальцев его побелели, а сухожилия на запястье вздулись и затвердели под кожей, словно стальные штыри. Катон же, в отличие от товарища, испытывал не столько ярость, сколько жуткую тошноту. Зрелище вызвало в нем сильный рвотный позыв, и теперь и жареная свинина, и вкуснейший хлеб, с таким удовольствием им поглощенный, просились наружу.

– Выродок, – процедил Макрон сквозь стиснутые зубы. – Выродок! ВЫРОДОК!

Вырвавшийся у него яростный крик пролетел над улицей, и Тинкоммий улыбнулся, довольный тем, что вывел римлянина из себя.

– Долбаный выродок! Я убью тебя! Клянусь, я тебя убью!

– Центурион, рад буду, если ты спустишься сюда и попробуешь это сделать. Бьюсь об заклад, у тебя духу не хватит.

– Командир. – Катон положил руку Макрону на плечо. – Ты не должен…

Макрон гневно оборотился:

– Сам знаю! Ты думаешь, я дурак?

– Нет, просто… ты в гневе. В гневе бессилия. – Катон кивнул на солдат, сгрудившихся у частокола и с ужасом и яростью взирающих на происходящее. – Как и все мы.

Макрон медленно повернулся в указанном направлении и с изумлением узрел, что на караульную дорожку вскарабкались не только все оставшиеся легионеры, но и Волки, а также некоторые из телохранителей Верики. Он сбросил с плеча руку Катона и заорал:

– Какого хрена вы сюда приперлись, цирк вам тут, что ли? Охота поглазеть на это долбаное представление? А кто-нибудь подумал, что, пока вы будете торчать тут, разинув рты, эти уроды где-нибудь сиганут через стену? Все немедленно вон, кроме часовых! Убирайтесь!

Легионеры отпрянули от частокола и с виноватым видом заторопились вниз. За ними, не дожидаясь, пока Катон переведет сказанное, потянулись и Волки. Макрон проводил их сердитым взглядом и вновь обернулся к Тинкоммию. Увидев, что он снова привлек внимание центуриона, Тинкоммий крикнул:

– Макрон, ну что, ты сдаешься? Отвечай же!

Центурион стоял молча, с каменным лицом, поджав губы. Внутри у него все бурлило и клокотало от неистовой ярости и бессилия, но он ничем не проявлял своих чувств и не удостаивал врага ни одним словом.

– Молчишь? Тогда повторим!

Тинкоммий дал знак привести еще одного пленного.

Незнакомый Катону воин из племени атребатов выбрал на этот раз юношу, чуть ли не мальчишку, в котором молодой центурион узнал одного из погонщиков мулов с базы. Тот упирался и мотал головой, но кельт схватил его за волосы, распустил узел ремня, привязывавшего его к остальным пленникам, рывком выхватил из колонны и поволок вопящего и взывающего о пощаде подростка туда, где уже распростерлось тело первой жертвы. Макрон стоял неподвижно, а вот Катон дал слабину. Он отвернулся, поспешил к лестнице и торопливо спустился во двор. Но в тот миг, когда нога его ступила на землю, раздался звук удара и последовавший за ним страшный вопль паренька, разрезавший воздух как нож и словно надвое располосовавший Катона.

Этот кошмар длился и длился, и число искалеченных жертв все росло. Не прекращаясь, звучали истошные вопли римлян, которых с переломанными костями бросали умирать в страшных муках. Макрон неколебимо и твердо стоял над воротами, никак не реагируя на повторяющиеся требования Тинкоммия сдаться. Всякий раз, когда он отказывался отвечать, вперед, чтобы было видно защитникам царской усадьбы, выволакивали очередного пленника и били его по ногам, пока их не перешибали. Чтобы добавить трагизма происходящему, Тинкоммий приказал малому с палицей ломать также и руки, и теперь тот дробил несчастным не только голени, но и локтевые суставы.

Катон находился на основательном удалении от ворот, однако и там не находил спасения от леденящих кровь непрекращающихся воплей. От них во дворе царской усадьбы не мог укрыться никто. Люди по большей части молча сидели, уставившись в землю и вздрагивая всякий раз, когда к жутким стенаниям добавлялся крик новой жертвы. Некоторые воины исступленно точили мечи, однако скрежет точильных камней не заглушал доносившихся из-за стены страшных звуков. Наконец Катон не выдержал и поднялся наверх к Макрону. Тот стоял неподвижно, как каменный, и при появлении юноши лишь покосился.

– Чего тебе?

– Я беспокоюсь, сколько еще наши люди, – кивнул Катон в сторону обороняемой территории, – смогут все это вытерпеть. Они на пределе.

– Хочешь сказать, что это ты на пределе, – фыркнул Макрон. – Только вот, раз уж ты такой неженка, какого хрена ты носишь доспехи?

– Командир! – воскликнул Катон, потрясенный проницательностью Макрона. – Я… я…

– Что ты? Валяй говори.

Катон попытался ответить, но его всегда стремившемуся к предельной честности существу уже претили бесплодные поиски обеляющих себя резонов. Интуитивно юноша чувствовал, что Макрон прав: он, Катон, сейчас больше заботился о себе, а не о состоянии подчиненных. Эта мысль заставила его виновато потупиться:

– Мне этого не снести.

Старший товарищ посмотрел на него в упор, в глазах его блеснула горечь. Лицо ветерана было застывшим, подергивалась лишь щека, и Катон испугался, что Макрон сейчас взорвется. Наорет на него перед строем, а этого он боялся пуще всего. Публичного позора, подразумевающего обвинение в несостоятельности. Но взгляд Макрона сместился ниже, устремившись на обращенные к обоим центурионам лица солдат: он резко выдохнул через нос, словно бы ослабляя сжимающее его напряжение.

– Нет уж, давай-ка выноси это, парень, – тихо сказал Макрон. – Да, все хреново, хуже, кажется, некуда. Но ты, когда ничего невозможно поделать, должен сохранять спокойствие, держать себя в руках и не поддаваться. Во всяком случае, хотя бы пытаться.

Макрон был вынужден добавить последнюю фразу, ибо вспомнил, какая неуемная ярость всколыхнулась в нем после первой расправы.

– Но… разве ничего поделать нельзя?

Макрон пожал плечами:

– А что ты предлагаешь?

– Не знаю. Может быть, решиться на вылазку и отбить наших людей.

– Катон, они так и так мертвы. Ну отобьем мы их, а что дальше? Они проживут на несколько часов дольше, пока не падет царский чертог. А если попытка их отбить не удастся, все умрут раньше.

– Ну и… какая тогда, к хрену, разница?

– Небольшая, – признал Макрон. – Однако наш долг в том, чтобы защищать царя атребатов и держаться до последней возможности.

– Позволяя нашим врагам творить что угодно?

– А что мы еще можем сделать?

Катон открыл было рот, но… закрыл. Несмотря на его отчаянное желание как-то вмешаться в происходящее, тут действительно ничего нельзя было поделать. Он являлся всего лишь беспомощным зрителем какого-то страшного представления.

– Но… мы можем хотя бы попробовать проучить их, – сказал он наконец.

– Нет! Это бессмысленная затея. Увидев, что мы открываем ворота, они сразу же перебьют пленников. Тут ничего не поделать, Катон. Понял меня? Ничего!

Катон кивнул. Макрон потрепал его по плечу и снова повернулся к врагам. Желая как-то отвлечь друга от безрадостных мыслей, он указал на охранявших пленников воинов:

– Ты заметил, что Тинкоммий взял с собой лишь атребатов.

Катон оглядел бриттов:

– Да, вижу… Это умно с его стороны.

– Умно?

– Ну да. Дуротриги вроде бы тут вообще получаются ни при чем. Потому они сейчас и посиживают себе тихо, пока атребаты пытаются принудить нас сдаться. Думаю, Тинкоммий хочет представить все это дело чем-то вроде обычной внутриплеменной ссоры, мелкой размолвки, которую легко разрешить.

– И что, хоть кто-нибудь на это купится?

– Ну, полагаю, какого-то эффекта Тинкоммий достигнет…

Катон осекся, глаза его расширились при виде следующего пленника, которого выводили вперед, заставляя переступать через искалеченные тела.

– О нет…

– Что такое? – Макрон сузил глаза. – Кто это?

– Фигул.

– Фигул? Дело худо!

Когда Тинкоммий подозвал к себе воинов, вытащивших здоровенного малого из изрядно поредевшей колонны пленных, Катон оглянулся и крикнул по-кельтски атребатам, толпящимся во дворе:

– Там Фигул! Они захватили Фигула!

Волки разом взревели: все они уважали и любили римского оптиона, знавшего их язык и всегда хорошо с ними обращавшегося. Катон замахал руками, призывая атребатов наверх:

– Они хотят убить его! Сюда! Сюда! Живо!

– Какого хрена ты затеваешь? – буркнул Макрон.

– Хочу выгадать время, чтобы переиграть Тинкоммия в его же игре.

– Что?

– Некогда объяснять. Ты просто смотри.

Волки, мигом взлетевшие к частоколу, принялись громкими криками убеждать своих соплеменников не трогать Фигула.

Оптион, брошенный на колени, ожидал своей участи. Малый с палицей стоял рядом с римлянином, поглядывая то на него, то на Тинкоммия, то на своих товарищей, охраняющих пленных, то на мало чем отличающихся от них возбужденных сородичей, чуть не выпрыгивавших из-за частокола царской усадьбы. Тинкоммий что-то сердито кричал, указывая на Фигула, а тот, совершенно растерявшись, молчал. Один из воинов, служивший ранее в атребатских когортах, выбежал вперед и заговорил с принцем. Тот, судя по всему, наорал на него. Воин посмотрел на Фигула и покачал головой.

– Это выглядит обнадеживающе, – улыбнулся Макрон.

Катон почувствовал, как кто-то дергает его за рукав, и, обернувшись, увидел взволнованного лекаря.

– Командир! Царь! – Чтобы перекрыть шум, медику приходилось кричать. – Он пришел в сознание.

– Когда?

– Только что.

– Как он?

– Слаб, но держится. Кадминий сообщил ему о сложившейся обстановке. Царь хочет вас видеть. Вас обоих.

Макрон покачал головой:

– Передай ему, что мы пока заняты.

– Нет! – возбужденно вскрикнул Катон. – Скажи, Верику перемещать сейчас можно?

– Думаю, при необходимости – да. Я бы сказал, хуже ему от этого уже не станет.

– Отлично! – Катон хлопнул лекаря по плечу. – Тогда доставь его сюда. Сейчас же доставь.

– Ну, я не знаю, насколько это возможно… – растерянно покачал головой лекарь.

– Прекрасно, сейчас я помогу тебе это взвесить.

Катон извлек из ножен меч и приставил его к подбородку гарнизонного медика:

– Приказываю тебе доставить его сюда. Немедленно. Этого хватит?

– Э-э… да, командир.

– Тогда давай!

Лекарь вприпрыжку понесся за своим пациентом, а Макрон рассмеялся:

– Вот уж да, так да. Ты наконец показал себя настоящим центурионом. Поставил на место мелкого знахаря!

Катон, не слушая, смотрел на улицу за пределами частокола. Тинкоммий стоял там в окружении своих людей и что-то горячо говорил им, подкрепляя свои слова энергичными жестами. Однако воинов, похоже, его речь не убеждала: они возражали ему в столь же возбужденной манере. Поставленный на колени Фигул слушал весь этот спор молча, боясь шевельнуться и привлечь к себе внимание. Прямо над ним возвышался, ожидая принятия решения, малый с увесистой дубинкой.

– Если нам повезет, – пробормотал Макрон, – эти ребята передерутся.

– Сомневаюсь, – ответил Катон, знавший Тинкоммия и хорошо понимавший, что этот себялюбивый хитрец более чем способен поставить с ног на голову все, что угодно.

Однажды его уже недооценили, и нельзя было допустить, чтобы все это повторялось опять и опять. Катон оглянулся:

– Где хренов лекарь?

Ожидание затянулось, а Тинкоммий не терял времени зря. Большинство воинов уже повесило головы, молча внимая его пылкой риторике.

– Несут наконец, – сказал Макрон, и Катон, повернувшись, увидел шедшего через двор лекаря, за которым стражи тащили носилки.

Рядом с носилками вышагивал Кадминий, с тревогой поглядывавший на бледное лицо лежавшего на мягких подушках старца.

– Скорее! – поторопил Катон. – Сюда! Наверх! Как можно скорее!

Маленький отряд ускорил шаг, стараясь, однако, не растрясти государя. Потом могучие телохранители осторожно передали ручки носилок товарищам наверху, и Верику бережно подняли на надвратную смотровую площадку. Катон посмотрел туда, где шел спор между Тинкоммием и его соплеменниками. Было видно, что принц решил действовать. Он, расталкивая атребатов, обнажил меч с явным намерением прикончить Фигула.

– Стойте! – закричал по-кельтски Катон. – Остановите его.

Тинкоммий бросил быстрый взгляд в его сторону и вновь устремился к ожидающему своей участи оптиону, но, прежде чем он успел нанести смертельный удар, перед ним, укоризненно покачивая головой, встал воин с дубинкой.

– С дороги!

Гневный рев Тинкоммия не смог заглушить даже донесшийся со стены шквал приветственных криков, когда Кадминий помог царю подняться с носилок и тот, опираясь на своего верного стража, нетвердо шагнул к частоколу. Завидев его, толпившиеся на улице атребаты замерли, раскрыв в немом изумлении рты.

– Царь, Тинкоммий сказал им, что ты умер, – воскликнул Катон. – Еще он сказал, что это мы, римляне, убили тебя.

Верика с несколько отрешенным и растерянным видом, болезненно вздрагивая, повернул голову к Тинкоммию. Крики людей, собравшихся на стене, сразу смолкли, все воззрились на старого царя. Единственными нарушавшими тишину звуками теперь были стоны и стенания валявшихся на земле израненных римлян.

Верику пробрала дрожь.

– Царь?

Кадминий покрепче обхватил своего господина за пояс.

– Со мной все хорошо… хорошо.

Катон подался к старику и тихо, но быстро заговорил:

– Царь, ты должен сказать им, кто напал на тебя. Ты должен открыть им, что Тинкоммий – предатель.

– Предатель? – повторил царь со страданием на лице.

– Царь, прошу тебя! От твоих слов сейчас зависит жизнь моего боевого товарища.

Катон указал на Фигула.

Некоторое время Верика молча взирал на коленопреклоненного римлянина, потом перевел взгляд на племянника и вдруг зашелся в приступе жуткого, мучительного, надсадного кашля, оставившего его почти без дыхания. Царь схватился за голову, моргая от боли, но затем заставил себя, насколько это было возможно, выпрямиться и, собравшись с силами, крикнул стоящим в глубине улицы людям:

– Это Тинкоммий… Тинкоммий напал на меня.

– Это был Артакс! – закричал Тинкоммий. – Артакс виноват! Я спас тебя, государь!

Верика печально покачал головой.

– Он лжет! – в отчаянии заорал Тинкоммий. – Проклятые римляне заставляют царя лгать! Видите, они трутся рядом? Они принуждают его!

– Нет! – возразил Верика старческим, дрожащим от напряжения голосом. – Это сделал ты, мой племянник. Именно ты!

Воины-атребаты, находившиеся на улице, услышав эти слова, как по команде, обернулись к принцу. Сомнение, зароненное в их души всего миг назад, сменилось негодованием и презрением.

– Говорю вам, он лжет!

Катон оторвал взгляд от разворачивающейся драмы и позвал:

– Мандракс!

– Я здесь, центурион!

– Возьми два десятка парней и будь готов забрать пленников, как только распахнутся ворота.

– Что ты задумал? – спросил Макрон.

– Я собираюсь, если получится, захватить Тинкоммия. И вернуться.

– Ты спятил! – заключил Макрон, но этим заявлением и ограничился, не попытавшись остановить друга, когда тот спустился с насыпи вниз, взял свой шлем и щит и сказал стоявшим на страже легионерам:

– По моему приказу открывайте ворота – и поживей.

Сердце Катона возбужденно стучало от предвкушения рискованной вылазки, все чувства его обострились, а от недавнего изнеможения не осталось следа. Как только Мандракс со своими людьми приготовился, юноша набрал в грудь воздуха и приказал:

– Открыть ворота!

Легионеры сдвинули в сторону брус и открыли проход.

– За мной! – крикнул Катон через плечо, выбежал на улицу и поспешил прямо к окружавшим Тинкоммия атребатам.

Его так и подмывало выхватить меч, но он подавил свой порыв: сейчас важно было показать этим парням, что он не собирается на них нападать. Тинкоммий, завидев бегущий отряд, указал рукой на Катона:

– Взять его!

– Волки! Вепри! – воззвал Катон. – Держите изменника! Держите предателя, покушавшегося на жизнь вашего государя!

Люди Тинкоммия обернулись к центуриону, которому в тот страшный миг показалось, что они вот-вот кинутся на него, ибо лица их были мрачны. Но атребаты просто остались стоять где стояли, глядя, как отряд соплеменников приближается к ним. Тинкоммий обвел их злобным, затравленным взглядом, повернулся и бросился прочь.

– Остановите его! – взревел Катон, но было поздно.

Тинкоммий прорвался сквозь кольцо своих воинов и мчался к спасительному повороту дороги, за которым, судя по всему, находились его союзники-дуротриги. Принц бежал быстро и наверняка бы ушел, если бы один из бойцов не догадался швырнуть ему вслед дубинку. Та угодила бегущему в ногу, он споткнулся и полетел кубарем прямо в группу истомленных ужасным ожиданием пленных. С диким криками они набросились на виновника своих мучений, яростно молотя его связанными руками. Катон остановился возле толпы взиравших на него настороженно атребатов, заметил мечи в их руках, но демонстративно не обратил на это никакого внимания и, повернувшись к лежащим на улице раненым, приказал:

– Уцелевших в усадьбу! Живо! Дуротриги могут нагрянуть в любой момент.

Непререкаемость его тона и властность оказали требуемое воздействие. Воины бросились к лежавшим на земле римлянам и, не обращая в спешке внимания на крики и стоны своих недавних врагов, потащили их к царской усадьбе.

Катон резко обернулся к Мандраксу:

– Забери остальных пленников! И возьми свору Тинкоммия под свой пригляд. Ответишь за каждого!

– Есть, командир, – ухмыльнулся Мандракс.

Оставив Волков выполнять приказание, Катон побежал дальше и свернул за поворот, откуда начиналась ведущая к главному въезду в Каллеву улица, что была много шире всех прочих. И замер на месте. Где-то шагах в тридцати от него всю эту улицу заполняли спокойно отдыхавшие дуротриги. Сотни вооруженных варваров привольно расположились между двумя рядами уходящих вдаль хижин. Стоило центуриону показаться из-за угла, как его тут же заметили. Послышался крик тревоги, и один из воинов, вскочив на ноги, устремился к Катону. Остальные тоже вскакивали и хватались за оружие.

Молодой центурион охнул, развернулся и припустил обратно. Вдогонку ему неслись яростные крики врагов. Снова свернув за угол, Катон увидел, что большая часть его людей, толкавших впереди себя ошарашенных пленников, а также атребаты, тащившие уцелевших жертв утреннего ужаса, уже почти добрались до ворот.

– Шевелитесь! – закричал он что было мочи. – Они идут!

Нараставшего рева, донесшегося из-за поворота, хватило, чтобы вся эта компания бешеным рывком преодолела оставшийся отрезок пути и ввалилась в ворота, нимало не думая о страданиях прихваченных с собой раненых. Снаружи теперь остался один лишь Катон, со всех ног мчавшийся к спасительному проему, который уже закрывался.

«Только не это!» – мелькнуло в его сознании.

Катон оглянулся через плечо и увидел, что дуротриги с яростными воплями топочут всего шагах в двадцати за спиной. Тяжесть доспехов тянула к земле, лишая надежды уйти от погони, и, отчаянно стремясь к все более сужавшемуся проему ворот, юноша бросил свой щит. Макрон и все остальные защитники царской усадьбы с замиранием сердца следили за происходящим, подбадривая товарища громкими криками.

Низко пригнув голову, Катон перепрыгивал через распростертые тела умерших от ран жертв расправы, его подбитые гвоздями сапоги молотили по твердой, утоптанной почве. Темная тень пролетела над его головой, и локтях в семи перед ним в землю вонзилось копье.

– Давай жми! – орал Макрон. – Они догоняют!

Катон вскинул глаза, увидел, что ворота уже совсем рядом, а затем, затылком почуяв опасность, бросился в сторону. Меч со свистом рассек воздух там, где он только что находился: клинок чиркнул землю, а его обладатель выдохнул проклятие. Катон, напрягая все силы, метнулся к щели, оставленной для него между массивными створками, и нырком вкатился во двор. Легионеры тут же налегли на тяжелые брусья, и преследователь, едва не сразивший Катона мечом, угодил между ними.

Череп его с тупым хрустом проломился, легионер пинком вытолкнул тело невезучего воина наружу, створки захлопнулись, и запор снова встал на место. Враги снаружи в бессильной ярости и досаде обрушили на ворота град грохочущих ударов, в то время как Катон, стоя на четвереньках, ловил ртом воздух.

– Катон! – крикнул Макрон ему. – Ты не ранен?

Катон помахал рукой.

– Отлично. Тогда тебе лучше подняться сюда и заняться осиным гнездом, которое вы там разворошили.

Глава 37

– Отнесите раненых в чертог, – велел Катон, поднимаясь по лестнице к Макрону.

Телохранители Верики уже сомкнулись перед царем, и Кадминий вновь бережно уложил старика на носилки.

– А с этим как быть, командир? – спросил Мандракс, кивнув в сторону окровавленного, избитого принца атребатов, валявшегося перед ним на земле, у подножия штандарта Волков.

Катон оглянулся через плечо:

– Отведи его туда же, в зал. Он должен быть связан, но доставлен в целости и сохранности. Невредимым, понял?

Мандракс с разочарованным видом ткнул Тинкоммия острием штандарта:

– Поднимайся, ты…

Катон выбросил предателя из головы и протиснулся мимо царских охранников к частоколу. Облепившие его легионеры и Волки швыряли всем, что подворачивалось им под руку, в сгрудившихся у ворот дуротригов. Ответных бросков или выстрелов производилось не много, в тесной толпе просто не было места, чтобы замахнуться дротиком или раскрутить пращу, так что под стеной число пострадавших росло куда скорее, чем наверху.

– Они никогда не учатся, – прокричал Макрон ему в ухо.

– Да уж, – хрипло отозвался Катон, еще не отдышавшийся после пробежки. Он вскинул руку. – Посмотри-ка туда.

Из лабиринта окружавших царскую усадьбу хижин на подводящую к воротам улицу выходило множество узких проулков. Дуротриги растекались по ним и пропадали из виду. Макрон повернулся к Катону:

– Я позабочусь о том, чтобы тут все шло как надо. А ты разберись, что это за проулки, и проверь, прикрыты ли все места возможных подступов к частоколу.

– Есть, командир!

Катон повернулся кругом и спросил ближайшего местного воина:

– Эти улочки, они где-нибудь выходят прямо к стене?

– Наверное, некоторые.

– Наверное? – Катон одарил его холодным взглядом, стараясь подавить раздражение. – Ладно, пусть все не занятые здесь ребята распределятся вдоль частокола. Равномерно. Нужно, чтобы нигде в нашей линии не было слабины. Понял?

– Думаю, да, командир, – неуверенно отозвался вконец измотанный боец.

Катон схватил Волка за плечи, встряхнул и проорал ему прямо в лицо:

– Ты меня понял?

– Так точно, командир.

– Вперед.

Воин помчался выполнять приказ, а Катон, повернувшись, медленно двинулся по дощатому настилу, проложенному поверх вала, но, отойдя от ворот, ускорил шаг. Несколькими часами ранее он уже обошел весь периметр царской усадьбы, чтобы хоть на короткое время отвлечься от разыгрываемого Тинкоммием жуткого представления и заодно проверить бдительность часовых. Тогда все было спокойно, а сейчас кое-где среди беспорядочного скопления крытых соломой лачуг группировались, готовясь к приступу, дуротриги.

Торопливо обследуя линию обороны, Катон пришел к выводу, что изначально между плохо оштукатуренными стенами хижин и обегавшим царское обиталище валом существовало ничем не занятое пространство шириной шагов, видимо, шесть. Но, как всегда это бывает, с течением лет установленные правила то здесь, то там нарушались, и новые постройки, равно как и всяческие сараюшки, теперь порой подступали к самому частоколу. Защитный ров был давно завален мусором: из дурно пахнущего верхнего слоя торчали кости и черепки. Многие хижины обзаводились собственными двориками, огороженными плетнями, где до начала затруднений с провизией, очевидно, держали домашних животных. В связи со всем этим дуротригам не составляло труда подобраться к ограждению, за каким высился царский чертог, и, где бы это ни произошло, немногочисленных его защитников ожидала нелегкая задача подоспеть вовремя к участку прорыва. А если враги начнут штурм в нескольких местах сразу, поспеть всюду, как понимал Катон, будет никак невозможно. Волна дуротригов перехлестнет через частокол и разольется по царской усадьбе, прежде чем легионеры и Волки сумеют хоть что-нибудь предпринять. Их просто изрубят в куски, если им не удастся откатиться к редуту, сооруженному возле чертога. Но дальше отступать уже будет некуда, там придется стоять до конца.

– Посторонись, командир!

Катон сделал шаг в сторону, и Мандракс с горсткой воинов пронесся мимо него. Знаменосец быстро поставил невдалеке караульного и опять повлек свой отряд за собой. Центурион еще раз обозрел весь периметр и заключил, что он укреплен слишком слабо, чтобы сдержать вражеский натиск. Правда, ворота Макрон и легионеры пока удерживали успешно. Дуротригам пришлось подтащить туда с полдюжины штурмовых лестниц. Катон видел, как их поднимали, как приставляли к стене, но римляне тут же яростно налегали на них и опрокидывали обратно.

– Вот они!

Катон обернулся и посмотрел туда, куда указывал караульный. Орава дуротригов, пробравшаяся по крыше свинарника к частоколу, явно намеревалась через него перелезть. Один здоровяк, подсаженный своими товарищами, уже ухватился за торцы верхних бревен, тогда как из-за ближних хижин вывалила целая толпа и тоже устремилась наверх.

– Волки, ко мне! – выкрикнул Катон, выхватывая меч и устремляясь по дощатой дорожке к одинокому часовому. С другой стороны по той же дорожке к нему тоже спешили бойцы. Здоровяк-дуротриг оседлал было частокол, но сумел перебросить через него лишь одну ногу. Часовой вонзил в его глотку копье, и тот полетел вниз, схватившись обеими руками за горло и поливая своих соплеменников алой кровью.

Отмщение последовало мгновенно. Снизу прилетело несколько дротиков. Часовой вскинул щит, прикрывая лицо, однако открыл при этом живот, и сразу два дротика поразили его, сбросив во двор усадьбы. Прежде чем Катон успел занять место убитого, другой вражеский воин перемахнул через частокол и спрыгнул со щитом и мечом в руках на обводную дорожку.

Посмотрев в обе стороны и убедившись, что атребаты еще далеко, а римлянин много ближе, он проревел боевой клич и бросился на центуриона. Когда дуротриг устремился к нему, Катону почудилось, будто время замедлило ход, и за какой-то коротенький миг он сумел хорошо разглядеть нападавшего. Тот был молод, могуч как бык, но, пожалуй, несколько грузен для своих лет и роста. Доски настила скрипели и прогибались под его тяжестью. Катон стиснул зубы и ускорил бег. Преимущество в весе и силе было явно на стороне дуротрига, и он злобно оскалился, рассчитывая при столкновении без труда сшибить чужеземного мозгляка с ног. Однако в последний момент Катон отскочил в сторону, прижался к частоколу и прикрылся щитом.

Не имея возможности остановиться или хотя бы изменить направление бега, дуротриг тяжело ударился о римский щит. Пролетев по инерции мимо, он зацепился ногой за край дощатой дорожки, покачнулся, взмахнул в воздухе сжимавшей меч рукой, чтобы восстановить равновесие, и получил удар в спину. В тот же миг центурион уперся сапогом в обнаженную, мускулистую плоть и, вырывая клинок, спихнул врага с вала. Это усилие сбило ему дыхание, а когда он, хватая ртом воздух, обернулся назад, то увидел, что через частокол перебрались еще двое врагов. Один из них повернулся к нему, другой – навстречу маленькой группе Волков, спешащих помочь своему командиру. Дальше за ними по всему валу разворачивались ожесточенные стычки, но атребатам пока удавалось копьями и мечами урезонивать дуротригов, дерзавших влезать на бревенчатую ограду.

Отметив это, центурион полностью сосредоточил внимание на новом противнике, смуглом кельте, более пожилом и, видимо, более осторожном, чем его опьяненный жаждой крови предшественник.

Он приближался к римлянину скользящими, выверенными шажками, слегка согнув колени и чутко балансируя на кончиках пальцев, а меч держал так, что мог с равным успехом послать его или в голову, или в корпус врага. Катон понял, что этого опытного бойца обхитрить невозможно, а потому, когда их разделяло всего шагов десять, он просто дико заорал и метнулся вперед.

Воин ожидал более сдержанной, прощупывающей атаки, и столь бешеный натиск застал его врасплох. Удар тяжелого щита сбил кельта с ног, а Катон, пробегая над ним, лягнул его каблуком в лицо и ткнул мечом в грудь. Неглубоко, но из этой схватки дуротриг был выведен. Получив клинок между ребер, он охнул и остался валяться, в то время как Катон уже с ходу атаковал следующего взбиравшегося на ограду врага. Тот еще тянулся за оставленным сзади копьем, и на лице его вспыхнуло неподдельное изумление, когда невесть откуда взявшийся римлянин вогнал короткий меч ему в глаз, пронзив мозг. В тот же миг центурион вырвал клинок из глазницы повалившегося назад дикаря, заметил ухватившиеся за край ограждения руки, бросился к пытавшемуся подтянуться воину и глубоко рассек ему плечо. Тот, с криком разжав хватку, упал, и на этом, кажется, штурм данного участка выдохся. Со стороны дуротригов понеслись дротики, и Катон, едва успев уклониться, присел под стеной.

Четверо Волков, пригнувшись, подбежали к нему.

– Этого прикончить!

Катон указал на врага, зажимавшего рану в груди. Сверкнувший меч рассек ему глотку, и дуротриг с булькающими звуками медленно опустился на землю, после чего несколько раз дернулся, пытаясь встать. Катон смотрел, как он умирает, теряя жизнь вместе с кровью. Враги продолжали забрасывать стену дротиками, делать пока было нечего.

– Командир!

– Что?

Центурион с виноватым видом оторвал взгляд от мертвеца. Один из Волков указывал ему за спину:

– Там, командир!

Катон обернулся и шагах в двадцати от себя увидел руку, а потом голову и плечи воина, перебиравшегося через частокол. Дуротриги в тех местах, где их остановили, подавили активность защитников царской усадьбы массированным обстрелом, а сами тем временем начали штурм других частей ограждения.

– За мной!

Пригнувшись, Катон бросился было вперед, чтобы разобраться с новой угрозой, но вскоре остановился. Быстрый взгляд показал ему, что враги переваливают через ограждение на всей его протяженности, вплоть до отряда Мандракса. Вот еще трое из них, попав на дорожку для караульных, тут же спрыгнули с нее вниз, во двор, а на смену им со стороны города лезли другие. Катон увидел, что с трех приставленных к стене лестниц постоянно извергается людской поток. Схватка за вал была проиграна. Он обернулся к своим людям, дернув ближайшего за плечо:

– Ты! Бегом к Макрону! Скажи ему… нет, просто покажи, пусть увидит, что здесь творится. Он сам сообразит, что делать.

– Есть, командир!

Воин бегом припустил вдоль частокола к воротам.

– Уходим, – велел Катон остальным и первым спрыгнул с караульной дорожки во двор усадьбы.

Волкам он приказал бежать к редуту. И пока они пересекали просторный двор царской усадьбы, сам Катон побежал к собиравшимся под стеной дуротригам. Один из них заметил центуриона и закричал, указывая на него товарищам. Катон, не обращая на это внимания, остановился и тоже закричал поверх их голов:

– Мандракс! Мандракс!

Мандракс оглянулся и увидел опасность.

– Уходи! – выкрикнул Катон, махнув мечом в сторону царского чертога.

Предупредив знаменосца, центурион повернулся и побежал, слыша за спиной торжествующий рев дуротригов. Бросив взгляд через плечо, он увидел во всей полноте ужасающую картину. Враги повсюду перебирались через частокол, а уцелевшие Волки улепетывали к редуту. Но в самой их гуще, над морем голов и наконечников копий сверкала золотом оскаленная волчья пасть. Дуротриги уже нагоняли некоторых раненых, не способных быстро бежать атребатов и добивали их. Макрон на своем левом фланге увидел, что тылы пали, еще до того, как до него добрался посланный Катоном гонец. Его легионеры, повинуясь приказу, бросили свои позиции и посыпались с вала.

Катон тоже бежал со всех ног, инстинктивно вжимая голову в плечи и даже пытаясь вообще втянуть ее внутрь новых пластинчатых доспехов, в то время как позади него, совсем близко, слышались завывания дуротригов. Впереди уже вздымалось наспех возведенное заграждение, в каком с одной стороны был оставлен проход. Он перекрывался тяжело нагруженной подводой, которую сейчас откатили, чтобы открыть доступ отступавшим. Многие уже устремлялись туда, бросая испуганные взгляды на наседавших преследователей. Оказавшись в задних рядах охваченных страхом людей, пробивавших себе путь локтями, в надежде спасти свои жизни, Катон возопил что есть мочи:

– Волки! Волки! Назад! Строиться под штандартом! Все под штандарт!

Его услышали. Некоторые бойцы развернулись на голос с поднятыми щитами и готовыми к бою мечами. Прочие, с расширенными от ужаса глазами, были слишком напуганы, чтобы думать о чем-либо, кроме бегства. Однако длинноногий и проворный Мандракс, добравшийся до редута раньше центуриона, в одно мгновение развернулся и вызывающе вонзил древко знамени в землю. Оно тотчас обросло набегавшими отовсюду Волками.

Люди поспешно выстроились по обе стороны от штандарта, и подбежавший Катон нашел небольшой, но готовый к бою отряд, образовавший заслон между дуротригами и остальными защитниками усадьбы, стремившимися к редуту. У самого же заслона шансов спастись практически не имелось. Было ясно, что, вздумай его составлявшие люди спраздновать труса, то есть повернуться и побежать, дуротриги сомнут их и перебьют, впрочем, стойкое сопротивление в результате сулило им то же. Однако последний вариант давал храбрецам возможность выиграть время для своих запаниковавших товарищей, спешивших укрыться за нагромождением фур и телег, огибая маленький строй.

Первые дуротриги, увидев перед собой сплошную стену щитов, заколебались и замерли, опасливо поглядывая на готовых дать им отпор атребатов и озираясь в поисках более легкой добычи. Привстав на цыпочки и вытянув шею, Катон попытался найти взглядом Макрона, и это ему удалось. Тесно сбившаяся группа легионеров, сомкнув щиты, продвигалась к чертогу. Гребень центурионского шлема покачивался и подпрыгивал в первой шеренге бойцов, прорубавшихся сквозь скопление бриттов. Макрон неустанно работал мечом, громкими криками приободряя солдат и понося дуротригов, совсем, по его словам, не умеющих драться, а только путающихся у него под ногами. С ним пока все было вроде в порядке, однако Катон увидел и то, что толпившиеся впереди дуротриги принялись себя взвинчивать, явно готовясь к атаке. От шеренги Волков их отделяло шагов двадцать. Они вдруг заколотили по своим щитам древками копий и издали такой дикий вопль, что Катон почувствовал, как его люди дрогнули и слегка попятились.

– Стоять! Ни шагу назад! – выкрикнул он охрипшим, сорванным за последние дни голосом. – Ни шагу, парни!

Он опять глянул на легионеров, прокладывавших себе путь через хаос, объявший уже чуть ли не всю территорию царской усадьбы. Дуротриги теперь, что называется, лезли из каждой щели, а некоторые из них, видимо более разумные, чем все прочие, возились возле ворот, пытаясь вытащить из скоб засовы. Наконец под напором налегавшей снаружи толпы тяжелые створки с грохотом распахнулись, и враги с торжествующим ревом устремились в открытый проем. Стало ясно: если Макрон не ускорит отход, эта орда настигнет и захлестнет римлян прежде, чем те доберутся до последнего рубежа обороны. Катон обернулся к Волкам:

– Стоять! Нам надо продержаться, ребята! Хотя бы какое-то время!

Из гущи дуротригов, толпившихся перед царским чертогом, вылетело копье, и Катон вскинул щит. Он успел закрыться от железного острия, но то нашло слабину в наслоениях металла и кожи, с дребезжанием прошло через них и на две трети вышло с другой стороны, чуть было не задев шлем. Дуротриги восторженно завопили, восхваляя воина, одним броском едва не сразившего римского центуриона. Между тем копье застряло в щите, и немалый вес древка теперь выворачивал руку. Катон проклял свое невезение: в ближнем бою щит столь же необходим, как и меч, но в таком виде толку от него никакого.

Центурион обернулся через плечо и крикнул:

– Подайте мне щит!

Дуротриги, находившиеся достаточно близко, чтобы услышать его слова, глумливо заулюлюкали, те из них, что дрались без доспехов, насмешливо шлепали себя ладонями по выставленным напоказ голым торсам. Это событие невероятно воодушевило и распалило их: было ясно, что еще немного – и они ринутся в бой.

– Командир!

Оклик донесся из-за спины, и Катон обернулся через плечо. Мандракс протягивал ему щит.

– Чей он?

– Одного из наших павших бойцов, командир.

– Тогда ладно.

Катон пробежал взглядом по передним рядам вражеской толпы: дуротриги ликовали, потрясая мечами и копьями.

Он швырнул свой пришедший в негодность щит наземь, повернулся и, выхватив у Мандракса другой, мгновенно вскинул его перед собой, прикрыв туловище. Макрон и прочие римляне, атакуемые со всех сторон, по-прежнему пробивались к редуту. Их продвижение сопровождалось грохотом отражаемых щитами ударов и лязгом сталкивающихся клинков. Дуротриги, толпившиеся перед чертогом, обернулись на эти звуки, их пронзительные вопли стихли.

Сердце молодого центуриона подпрыгнуло. «Это шанс», – решил он.

– Подготовиться к атаке! – распорядился он предельно тихо, чтобы его слышали только Волки. – И постарайтесь как следует нашуметь.

Молодой центурион выждал пару мгновений, давая людям собраться с духом, а потом скомандовал:

– Вперед!

Он издал дикий звериный вой, и тут же был оглушен гораздо более громкими кличами устремившихся в атаку Волков. Дуротриги, опрометчиво посчитавшие, что от этой кучки защитников царской усадьбы уже больше нечего ждать, в изумлении обернулись. На какой-то миг они замерли в полной растерянности, и тут на них обрушились атребаты. Нескольких вражеских воинов сразили на месте, лишив их возможности что-либо осознать. Катон налетел на тощего варвара и ударом щита вышиб у него из-под ребер весь воздух. Тот, тщетно пытаясь вздохнуть, рухнул наземь, а молодой римлянин, пнув его в лицо сапогом, уже кинулся к следующему врагу, занося меч для удара. Выпад в последний момент был отбит, но, нанося сильный парирующий удар, противник открылся, и сосед Катона по строю, воспользовавшись мгновением, вспорол ему живот, выпустив потроха.

С нестихающим оглушительным ревом, прикрываясь щитами и ловко орудуя короткими римскими мечами, атребаты вклинились в толпу дуротригов и, прежде чем те успели опомниться, прорубились к легионерам Макрона.

– Сомкнуть ряды! – крикнул Катон. – Мандракс, ко мне!

Когда два подразделения образовали единый строй, Макрон благодарно кивнул Катону, но тому было не до любезностей.

– Командир, нам надо убраться в редут, пока наши приятели не пришли в чувство.

– Верно.

Макрон обернулся и бросил взгляд в сторону ворот, от которых катилась свежая волна дуротригов. Центурион повернулся к солдатам:

– Все в укрепление… вперед!

Катон повторил приказ своим людям, оказавшимся в голове маленькой колонны, слаженно пошагавшей к чертогу. Ни Волки, ни легионеры не пытались атаковать ошеломленного неприятеля и лишь отражали удары самых рьяных и храбрых. Пока таких смельчаков набиралось немного, но от ворот несся яростный шум. Вливавшиеся в них бритты горели желанием поскорее расправиться с оставшимися защитниками Каллевы, и их настроение передалось дуротригам, уже находившимся на территории царской усадьбы, которых вновь охватило пламя угасшего было боевого азарта. Римляне и их союзники ускользали. Их требовалось уничтожить.

Волки, убравшиеся в укрытие раньше, криками призывали своих товарищей поспешить и отчаянно размахивали руками. Катона, шедшего впереди, так и подмывало ускорить шаг, но он знал, что стоит кому-то нарушить строй, как враг тут же воспрянет духом, налетит с новой силой и всех порубит в куски. Впрочем, чертог уже высился прямо над ним. Отступающая колонна приближалась к проходу, ведущему внутрь укрепления.

– Волки! – воззвал Катон, шагнув в сторону. – Ко мне!

Его люди тут же повторили маневр командира, пропуская мимо еле ползущих, задыхавшихся в своих ритмично позвякивавших тяжелых доспехах римлян. И тут сзади к ним все-таки подкатила волна мчавшихся от ворот дуротригов, обуреваемых бешеной жаждой нагнать и прикончить ненавистных им чужеземцев, а заодно и всех их подлипал. Легионерам, отступавшим последними, пришлось повернуться навстречу врагу, и теперь они торопливо пятились, прикрываясь от града ударов щитами.

Как только Волки сформировали заслон, Катон оглянулся и увидел, что почти все римляне втянулись в проход. Снаружи осталось лишь тыловое прикрытие: небольшая группа шаг за шагом теснимых, но все же сдерживавших вражеский натиск людей.

Катон прочистил горло:

– Стоять намертво! Ни шагу назад, пока последний легионер не скроется в укреплении!

Когда арьергард римлян поравнялся с арьергардом Волков, Катон выкрикнул приказ отходить, и теперь отступление прикрывал уже совместный заслон из легионеров и атребатов, непрестанно охлаждавших пыл напирающих дуротригов то вскинутыми щитами, то вбиваемыми в людскую массу мечами. Враги, почуяв, что добыча от них ускользает, взъярились, а потому обрушили на стену щитов всю свою мощь, пытаясь пробить ее всем имевшимся у них оружием, а также подобранными с земли камнями, кулаками, ногами и даже порой, в припадке полного боевого безумия, головами. Но фронт схватки неуклонно сужался, последние легионеры уже протиснулись в щель между повозками и стеной чертога, за ними последовали и Волки, так что вскоре снаружи остались только несколько атребатов, Катон и Мандракс.

– Занести штандарт внутрь! – прозвучала команда.

Мандракс отчаянно рубанул мечом наседавшего на него дуротрига, тот отпрянул, уходя от удара, и знаменосец, воспользовавшись этим, умчался прочь, тогда как Катон и еще один малый остались лицом к лицу с целой оравой врагов с угрожающе раскрашенными физиономиями и смазанными известью жесткими волосами. Сзади, с телег, донесся встревоженный голос Макрона:

– Катон! Не геройствуй. Беги!

Молодой центурион, отражая сыпавшиеся на него удары щитом, крикнул дравшемуся рядом с ним малому, чтобы тот удирал. Атребат, опьяненный битвой, не услышал приказа и, яростно бросившись на ближайшего врага, раскроил ему череп. Однако едва из его горла успел вырваться торжествующий крик, как он был оборван ударом копья, угодившего несчастному в рот и вынесшему, сбив с того шлем, страшное месиво крови, костей, мозга и волос на своем острие из затылка. Катон поднырнул под падавшее тело и припустил наутек.

– Закрыть проход! – проревел Макрон, и люди, ждавшие этой команды, налегли на борт груженой телеги, толкая ее изо всех сил.

Застонали от напряжения оси, крепкие колеса, придя в движение, загромыхали, и фура пошла на сближение с прочной каменной стеной здания. Один из дуротригов, успевший проскочить в брешь, споткнулся и, почуяв опасность, рванулся назад, но был сбит колесом и раздавлен за миг до того, как телега ударилась о каменную кладку и закрыла проем. Как только это произошло, под широкое днище повозки полетели плетеные корзины с землей, чтобы враги не смогли ни откатить ее, ни под ней проползти.

Однако, невзирая на то что большей части легионеров и их союзников удалось скрыться в убежище, бой еще далеко не закончился. Дуротриги яростно бросались на заграждение, пытаясь достать копьями и мечами разивших их сверху легионеров, защищенных как парапетом из столов и скамей, так и своими большими щитами. Самые упорные бритты норовили взобраться наверх, но с ними разделывались мгновенно, и они, мертвые или умирающие, падали на своих соплеменников, рвущихся занять их места.

Через какое-то время Макрон обвел взглядом людей, защищавших оборонительный полукруг, прикрывавший вход в большой зал чертога, и удовлетворенно кивнул. Они, по крайней мере пока, сумели отбросить врага, и у старшего центуриона появилась возможность обдумать сложившееся положение. Вокруг него сидели на корточках уцелевшие легионеры и парни Катона, измочаленные и в большинстве своем раненые: некоторые – легко, другие – серьезней, а состояние третьих вообще требовало срочного вмешательства медиков. Один, похоже, был совсем безнадежен. Копье вспороло ему живот, и он, бледный и потный, с искаженным гримасой боли лицом полулежал, зажимая рану руками, чтобы не дать внутренностям вывалиться наружу.

Макрон подошел к Катону, который, привалившись спиной к задней стенке повозки, пытался отдышаться.

– Ты еле успел, – проворчал он.

Катон поднял глаза и кивнул.

– И ты ранен, – осуждающе продолжил Макрон, указывая на ногу молодого центуриона.

Катон выставил ногу вперед и увидел, что у него рассечена икра.

Он вспомнил, что вроде бы ощутил тупой удар где-то ниже колена, когда бежал к бреши, однако только теперь заметил, что его сапог сзади весь залит кровью, и почувствовал жгучую боль.

– Ступай на перевязку! – велел Макрон. – Лекарь в зале, топай туда. Да, и скажи ему, чтобы выполз сюда осмотреть остальных.

– Есть.

Катон обвел взглядом фигуры защитников редута, отбивавших редкие наскоки самых неугомонных врагов.

Макрон, перехватив его взгляд, улыбнулся:

– Все в порядке, парень. Я обойдусь тут без тебя. По крайней мере, какое-то время. Ступай.

Молодой римлянин выпрямился и заковылял к входу в царский чертог, но на пороге остановился и оглянулся. Макрон повелительно ткнул пальцем в дверь, и Катон вступил в зал.

Контраст между сияющим снаружи солнцем и тусклым сумраком помещения, как и всегда, оказался разительным, и поначалу Катон почти ничего не видел: только какие-то смутные тени. Потом, когда его глаза приноровились к скудному освещению, центурион различил, что почти всюду на усыпанном тростником полу вповалку лежат раненые. За ними с помощью домашних рабов Верики присматривал все тот же лекарь. Правда, рабы мало что могли сделать: разве перевязать раны, подать воды или простыми сочувственными словами несколько облегчить кому-то переход в иной мир. Завидев центуриона, лекарь поспешил к нему.

– Командир, ты ранен?

– В ногу. Взгляни.

Лекарь опустился на колени и осторожно осмотрел рану.

– Довольно глубокая. Однако выглядит чисто. Сильно кровоточит. Ты чувствуешь слабость?

Катон не расслышал вопроса: вокруг было столько несчастных, искалеченных варварским костоломом, что его кольнул стыд. В первую очередь уход нужен им, а он отвлекает внимание медика на какой-то пустячный порез.

– Командир?

Обмотав икру Катона полоской полотна, отхваченной от извлеченного из сумки рулона, лекарь поднял глаза.

– Что?

– Как ты себя чувствуешь?

– Все будет хорошо, – ответил Катон, мысленно усмехаясь.

Какая разница, как он себя чувствует, если, в сущности, через час или два с ним будет покончено? Как и со всеми, кто здесь находится, а хренов медик все равно к ним относится так, словно у них есть надежда на полное выздоровление. Катону едва удалось подавить истерическое хихиканье, потом он понял, что лекарь что-то сказал и ожидает ответа. Юноша на всякий случай пожал плечами и сменил тему:

– Где царь?

– У себя в спальне. Я велел ему отдохнуть.

– Как он?

– Более или менее. Но лучше бы ему обойтись без всех этих волнений.

На сей раз Катон не сумел сдержаться и хмыкнул. Лекарь воззрился на него с озабоченным видом:

– По-моему, командир, тебе лучше присесть.

– Нет. Мне нужно увидеть Кадминия.

– Он там, командир.

Лекарь кивком указал на дальний конец зала, где несколько царских телохранителей несли дежурство у выхода на тренировочную площадку. Катон, лавируя между ранеными, побрел туда. Крепкая деревянная дверь была закрыта, заклинена и забита досками. С той стороны доносились размеренные звуки ударов.

– Как дела? – спросил Катон по-кельтски, стараясь придать своему тону куда больше бодрости и уверенности, чем в нем могло в этот миг наскрестись.

Кадминий резко обернулся:

– Пока ничего страшного, держимся. Без тарана им эту дверь не сломать.

– Надо думать, они нас сейчас слышат и кое-что мотают на ус?

– Пусть мотают… Могу вдобавок швырнуть им голову Тинкоммия, пусть попробуют выбить дверь его лбом.

– Кстати о Тинкоммии, где он?

– С ним все в порядке, – усмехнулся Кадминий. – Связан надежно, по рукам и ногам, больше он уже никому не опасен. Мне приказано, если эти выродки прорвутся в чертог, убить его на месте.

– Хорошо.

– Как дела на передовой?

– Пока мы их отбиваем.

– А что потом?

Катон рассмеялся и погрозил бритту пальцем, словно салонному острослову, отпустившему хорошую шутку.

– Увидимся позже, Кадминий.

Солнечный свет за пределами зала заставил его прищуриться. Враги по-прежнему дико завывали и выкрикивали проклятия, но от редута, похоже, отхлынули, а на повозках маячили настороженно наблюдавшие за ними легионеры. Кто-то нашел в хозяйстве Верики целый арсенал охотничьих копий, и теперь почти каждый римлянин сжимал в руке такое копье.

– Катон! Сюда! – крикнул Макрон с передней телеги, и молодой центурион, пробравшись между отдыхавшими на земле солдатами, вскарабкался на заграждение и встал рядом со старшим товарищем.

С высоты открывался более широкий обзор, и в броске копья от себя он увидел шевелящуюся людскую массу. Перед редутом громоздились тела павших бриттов, убитых или раненных в ходе неудачного штурма. Некоторые пытались отползти, кто-то кричал, корчась от страшной боли, другие лишь слабо стонали.

– Каковы наши потери? – тихо спросил Катон.

– Невелики. А вот им досталось куда крепче, и, похоже, куража у них поубавилось.

Катон устало оглядел дуротригов. Те то и дело выскакивали один за другим из первых рядов, выкрикивали в адрес защитников царской обители оскорбления и отбегали назад.

– Судя по всему, они готовятся к новой атаке.

– Мы найдем чем их встретить. Как твоя нога?

– Жить буду.

– Уже хорошо. Ну, давай действуй. Мне тоже сдается, что они вот-вот начнут. Твое место на той вон повозке, а своим парням скажи, чтобы были начеку. Все легионеры в строю, резерва нет, и места выбывших будут заполнять твои Волки.

– Есть, командир.

Катон спрыгнул на землю, взял свой щит и, построив Волков, посчитал их по головам. Тридцать четыре воина. Это все. Тридцать четыре бойца из двух полноценных когорт, обученных римскому воинскому мастерству им и Макроном. Уцелевшие атребаты смотрели прямо перед собой. Грязные, оборванные, с покрасневшими от усталости глазами, перепачканные своей и вражеской кровью, они напоминали бродяг и нищих, какие встречаются в трущобах Рима. Катон мальчишкой частенько их видел. «А ведь это было всего пару лет назад», – осознал он внезапно. Всего два года воинской службы составили целую новую жизнь, более яркую и содержательную, чем все годы, прожитые им раньше.

Да и люди, стоявшие, расправив плечи, позади Мандракса и своего боевого штандарта, вовсе не были нищими побродяжками. Нет, пройдя сквозь тяжкие испытания, эти крепкие бритты стали подлинными солдатами. И Катон даже не попытался пробудить в них еще большую доблесть, что, если верить историческим книгам, было принято у всех полководцев, а просто сказал, чтобы они заступали на место каждого, кто падет, защищая редут, отсалютовал и занял позицию на указанной Макроном повозке. Справа, невдалеке он приметил Фигула: оптион помахал ему, и Катон помахал в ответ.

– Они идут! – выкрикнул Макрон.

По толпе врагов словно пробежала рябь: из множества глоток вырвался яростный рев, и дуротриги устремились к редуту.

– Держать оборону! – проревел, перекрывая их вопли, Макрон. – Этих выродков нужно отбросить, и только.

Катон покрепче перехватил щит и упер его нижней кромкой в какую-то доску. Мгновения ожидания дали ему возможность пристальней глянуть на приближающихся врагов, но он увидел лишь море разрисованных тел и высоких фантастических причесок, сооруженных из выбеленных известкой волос. Дуротриги рвались к редуту прямо по телам соплеменников, павших в первой атаке, однако, когда они добежали до цели, поднявшиеся навстречу легионеры принялись разить их ударами сверху. Господствующее положение и длина копий Верики давали римлянам преимущество, и через миг с жизнью рассталось весьма значительное число дикарей. Катон, вооруженный лишь мечом, в схватке пока не участвовал, но ему не пришлось долго ждать.

Вражеский боец бросился вперед и схватился руками за борт повозки прямо под тем местом, где стоял Катон. Воин, находившийся позади, немедленно взобрался ему на спину и ринулся на Катона. Центурион двинул дуротрига в плечо расположенной в центре щита заостренной бронзовой шишкой и сбил с ног, но тот, падая, уцепился за древко копья стоящего рядом с центурионом легионера и вырвал его у римлянина из рук. Солдат схватился за меч, но слишком поздно, чтобы отбить вражеское копье, подлетавшее к нему снизу. Угодив в горло, оно пронзило насквозь его шею и отбросило назад уже безжизненное тело.

– Человека сюда, наверх! – крикнул Катон через плечо. – Живо!

Стоило в рядах защитников укрепления образоваться бреши, как враги бросилась к ней, чтобы использовать и развить преимущество. Катон оказался лицом к лицу сразу с тремя противниками, осыпавшими его рубящими и колющими ударами мечей и прикрывавшимися щитами. Буквально втиснувшись во внутренний изгиб собственного щита, он рубил и колол в ответ с яростью отчаяния, ничуть не заботясь и даже не помня о той продуманной технике боя, которой некогда обучали его легионные инструкторы. Ему повезло: один удар пришелся по костяшкам пальцев сжимавшей меч руки дикаря. Тот заорал и повалился назад, в гущу своих рвущихся к римлянам соплеменников. Но двое его товарищей оказались хитрее, и в то время, как один из них наседал на Катона, другой выжидал, когда римский командир, обороняясь, откроется и пропустит удар. Так и произошло: лишь прочность новых пластинчатых доспехов спасла Катона от бокового выпада в грудь. А через миг место павшего легионера занял подоспевший Вепрь, с ходу вонзивший меч в одного из атаковавших центуриона врагов.

Сколько все это продолжалось, Катон сказать бы не мог. Времени подумать о том, да и о чем-либо другом у него просто не было – им руководило воинское чутье и чувство самосохранения. Нанося и парируя удары мечом или прикрываясь щитом, Катон ухитрялся выкрикивать что-то ободряющее своим людям и посылать замену туда, где, как он видел, кто-либо падал, нарушая целостность строя. Но хотя на каждого павшего защитника укрепления приходилось по пять, а то и по шесть сброшенных вниз дуротригов, это не ослабляло их натиска. Кажется, даже наоборот: потери озлобляли бриттов, усугубляя в них яростное стремление уничтожить и ненавистных им римлян, и их презренных прихвостней-атребатов. Они рвались вперед и напирали с таким диким бешенством, что Катон чувствовал, как повозка под ним буквально подпрыгивает и трясется. А еще он чувствовал, что силы его истощились совсем; и одного отчаяния для того, чтобы продолжать драться, было теперь уже недостаточно. Только железная воля заставляла его левую руку удерживать щит, а правую – наносить удар за ударом. Однако стоило ему сбить с ног одного дикаря, как на его месте тут же вырастал другой, одержимый таким же неукротимым желанием сокрушить всех последних защитников каменного чертога.

Но вдруг, как ни странно, после очередного разящего выпада Катон не обнаружил перед собой никого, а когда по привычке с опаской выглянул из-за щита, унимая дрожь в отягощенной мечом руке, оказалось, что только что бушевавшее вокруг море искаженных неистовой злобой физиономий вдруг отхлынуло от редута. Быстро оглядевшись по сторонам, он понял: дуротриги откатываются.

Боевые кличи больше нигде не гремели, враги прямо на глазах у него и у прочих покидали занятую территорию, вытекая в ворота. Скоро на виду осталось лишь несколько воинов, да и те улепетывали со всех ног, догоняя соплеменников. Взору Катона открылось поле недавней схватки. Сотни сраженных дуротригов усеивали землю перед чертогом. Некоторые еще были живы, покрытые потом и кровью тела шевелились, поблескивая в убывающем вечернем свете. Катон бросил взгляд на замершего в отдалении Макрона: тот скривил губы и пожал плечами.

– Ну и где они, на хрен, теперь? – громко спросил Фигул.

Защитники редута оставались на своих местах, ожидая следующей атаки и не смея поверить в то, что враг уже не вернется. Однако удаляющееся бряцание оружия и доспехов убегающих дуротригов вскоре совсем затихло вдали, и теперь тишину нарушали лишь стоны раненых.

– Катон!

– Да, командир?

– Проверь наши силы, прямо сейчас!

Катон кивнул, соскочил наземь, пошатнулся, ибо уставшие ноги уже плохо держали его, и стал проводить перекличку уцелевших бойцов наверху и тех немногих, что оставались в резерве.

– Враг на подходе! – подал голос легионер, и Катон поспешил вскарабкаться на свою телегу.

В вечернем сумраке появились смутно очерченные фигуры воинов, приближающихся к воротам.

– Еще одно усилие, парни! – выкрикнул Макрон надтреснутым от напряжения голосом.

Каждый из бойцов покрепче перехватил щит и собрался с духом в ожидании последней схватки. И тут внезапно Катона пробил нервный смех: он опустил копье и подался вперед, опершись локтями на ребро стола, являвшего собой часть импровизированного ограждения.

В ворота входил широкоплечий мужчина в красном плаще. Последние лучи солнца играли на его высоком полированном шлеме, над которым вздымался ярко-алый султан. Он что-то крикнул, и его воины, развернувшись по флангам, стали осторожно продвигаться по двору царской усадьбы, направляясь к чертогу. По приближении маленького отряда зоркие глаза Катона первыми различили, кто вышагивает впереди.

– Да это Гортензий! – с облегчением рассмеялся Катон.

Гортензий шагал, никуда не сворачивая, к редуту, подбрасывая в свободной руке свой командирский жезл.

– Макрон и Катон, надо же! – прогудел он. – Мне следовало догадаться. Ну кто еще, кроме вас двоих, мог влипнуть в этакую заваруху?

Глава 38

– Нет, – решил Веспасиан, обозрев удлинявшиеся тени, что ложились на мертвые тела, разбросанные по двору царской усадьбы. – Нет никаких сомнений. Тут слишком многое нужно сделать. Мы остаемся.

Катон беспокойно переглянулся с Макроном: понимает ли легат всю опасность?

Едва отправив разведчиков удостовериться, что дуротригов вблизи Каллевы нет, Веспасиан повел своих людей сквозь обугленные обломки ее главных ворот в город и первым делом поспешил на территорию базы, где и от его резиденции, и от госпиталя остались лишь жуткие руины. Однако, хотя лагерные постройки дуротриги практически сровняли с землей, амбары и склады по большей части остались нетронутыми. Варвары намеревались съесть все, что смогут, а также унести все, что смогут, но неожиданное прибытие шести римских когорт ввергло их в панику, и они вынуждены были бежать из столицы страны атребатов с пустыми руками.

Веспасиан отдал приказ восстановить оборонительные сооружения базы, а затем вместе с трибуном Квинтиллом отправился в расположение когорты Гортензия, посланной им вперед, чтобы навести порядок в царской усадьбе. Завидев Макрона с Катоном, легат потребовал от них обстоятельного отчета.

– Командир, мы не можем здесь оставаться, – заявил Катон.

– Не можем? – повторил с презрительной усмешкой стоявший возле легата Квинтилл. – Центурион Катон, истина заключается в том, что если мы чего-нибудь и не можем, то это позволить себе убраться отсюда. Даже ты, конечно в меру своего разумения, должен понимать стратегическую обстановку. Верика скоро умрет. Почти все его воины уже погибли. Царство атребатов падет перед любым врагом, прошедшим в ворота, которые вы умудрились спалить. Теперь только Риму дано привести этот край в чувство.

Катон спрятал руку за спину и сжал кулак так, что ногти впились в ладонь. Он крайне устал, был страшно зол, но пытался держать себя в рамках.

– Трибун, если Рим потеряет здесь шесть когорт и легата, то ни о какой «стратегической обстановке» беспокоиться уже не придется. Это будет разгром.

– Неужели?

Квинтилл рассмеялся и повернулся к Веспасиану:

– Думаю, командир, этот молодой человек в последние дни всякого тут натерпелся. И вполне естественно, что он теперь полон страха.

Макрон насупился, пригнув бычью шею. Слова трибуна задели его за живое.

– Полон страха? Это Катон-то? Да таких храбрецов поискать! И кстати, по-моему, вовсе не он пустился наутек, когда враги за нас взялись…

Веспасиан шагнул вперед, поднял руку и тихо, но властно произнес:

– Довольно! Не хватает еще, чтобы мои командиры спорили на глазах у солдат.

– И все же, – заявил оскорбленно Квинтилл, – я никому не позволю обвинять меня в трусости. Я не сбежал, а поскакал за подмогой.

– Ну разумеется… – Макрон широко улыбнулся. – Но я ведь, кажется, и не назвал тебя трусом… командир.

– Довольно! – повторил Веспасиан. – Центурион Катон, я нахожу, что мы, зная теперь досконально, как тут все разворачивалось и чем обернулось, не можем принимать на веру голословную информацию, особенно исходящую из уст Тинкоммия. Ему ведь уже доводилось оставлять в дураках не только средней руки командиров, но и штабных офицеров. Так ведь?

Квинтилл поджал губы.

Не будь Катон так измотан, он, возможно, проявил бы в разговоре с легатом куда большую осторожность, но сейчас им владело лишь стремление во что бы то ни стало довести до Веспасиана суть своих опасений.

– Командир, все слышали, как Тинкоммий кричал перед штурмом, что Каратак во главе своей армии может прибыть сюда со дня на день. Есть вероятность, что он появится здесь уже завтра. И если мы к тому времени не уберемся на достаточное расстояние, то…

– Центурион, я сделал свой выбор. Мы остаемся. С первыми лучами рассвета вернутся разведчики. Они сообщат о любой возможной угрозе.

– Командир, может статься, что будет уже слишком поздно.

– Послушай, Катон, этот Тинкоммий, он ведь предатель и лжец? Он ведь провел тебя?

– Он провел всех, командир.

– Вот именно, но почему же тогда мы должны верить тому, что он болтает? Откуда нам знать, сколько в его словах правды и есть ли она в них вообще. Я лично сильно сомневаюсь в том, чтобы Каратак сумел переиграть командующего Плавта, это ведь не обозы по тылам грабить. У него куда больше оснований опасаться нас, чем у нас тревожиться на его счет. Нет, скорее всего, ваш Тинкоммий хитрит. Ну а ты, как всегда, его плутней не видишь.

Макрон опустил голову, досадуя на то, что его друга выставили простофилей.

– Но, командир, что, если все-таки он сказал правду? – упорствовал Катон. – Мы окажемся в западне. Нас изрубят в куски. Верику убьют, Тинкоммий взойдет на трон, и атребаты переметнутся к врагу.

Веспасиан одарил его ледяным взглядом:

– Командиру легиона не пристало руководствоваться истерическими догадками. Мне нужны доказательства.

Он присмотрелся к обоим центурионам:

– Ваши люди измучены, мои тоже, но вы оба нуждаетесь в отдыхе более, чем кто-либо. Отправляйтесь-ка спать, и немедленно. Это приказ.

Веспасиан недвусмысленно давал понять, что дебаты закончены, ибо он принял решение и пересматривать его не собирался. Однако, в то время как Макрон, отсалютовав, повернулся и зашагал прочь, Катон предпринял еще одну попытку:

– Командир, ценой нынешнего сна может оказаться завтрашнее поражение и гибель.

Веспасиан, сам не спавший уже двое суток, озлился.

– Центурион, – рявкнул он, – не твое дело совать во все нос! – Он грозно вскинул вверх палец. – Еще одно слово – и ты будешь разжалован в рядовые. А сейчас убирайся!

Катон отсалютовал, четко повернулся на каблуках и, догнав Макрона, устало побрел с ним к площадке, где расположились их люди. В большинстве своем они уже спали, завернувшись в плащи и подложив под головы руки.

– Не очень умно с твоей стороны, – заметил Макрон.

– Ты же слышал Тинкоммия… Почему ты меня не поддержал?

Макрон глубоко вздохнул, чтобы подавить раздражение:

– Слушай, когда легат принимает решение, ему не перечат.

– Почему?

– Да потому, на хрен, что не перечат! Дошло?

– Отвечу тебе завтра, в это же время.

Катон опустился на землю возле громко храпевшего Мандракса и привалился к древку штандарта, надежно вбитому в грунт. Макрон молча зашагал туда, где вповалку спала кучка легионеров. Это было все, что осталось от его собственного подразделения. За миг до того, как он лег на бок и провалился в сон, ему вдруг вспомнилось, с каким радостным ликованием в голосе Тинкоммий сообщал защитникам Каллевы о скором прибытии Каратака. Кто знает, может, туземный принц и не врал?

«В любом случае, – решил центурион, – это скоро выяснится. Нечего гадать, утро вечера мудренее».

Спустя несколько мгновений к общему хору посапываний и стонов присоединился его мощный храп.

– Эй ты, вставай!

Кадминий пнул сапогом фигуру, скрючившуюся в темном, самом удаленном от царских покоев углу зала для пиршеств. Уже стемнело, и, несмотря на потрескивания нескольких укрепленных в держателях факелов, помещение тонуло во мраке. От второго пинка Тинкоммий увернулся, и тогда начальник стражи подтянул к себе наброшенную на шею узника веревку.

– Дерьмо! – выругался Тинкоммий, вскидывая связанные руки к горлу. – Больно!

– Жаль, что ты не проживешь столько, чтобы привыкнуть к этому, – усмехнулся Кадминий. – А ну вставай! Царь желает поговорить с тобой – думаю, напоследок.

На веревке, словно собаку, начальник стражи потащил принца атребатов через зал мимо валявшихся на полу раненых воинов. Один боец с замотанной рваным куском полотна головой попытался привстать на локте и плюнуть в предателя, однако он был слишком слаб, и плевок упал ему же на грудь.

Тинкоммий остановился и рассмеялся:

– Как ты жалок! Это римляне сделали тебя таким? Конечно они, раз это все, что ты можешь.

Когда принц заговорил, Кадминий умерил шаг, но теперь опять грубо дернул веревку:

– Идем, красавчик. Не зли меня.

Когда петля сдавила Тинкоммию горло, люди в зале злобно захохотали и разразились проклятиями в адрес изменника. Принц нервно сглотнул и закашлялся, потом сдавленно прохрипел на ходу:

– Смейтесь… пока еще можете… рабы чужеземцев!

Кадминий, нигде больше не задерживаясь, добрался до входа в покои Верики и втащил узника внутрь. Царь, бледный, с совершенно обескровленными ввалившимися щеками, выпрямился на постели и жестом велел начальнику стражи подвести племянника ближе. Рядом с царской кроватью на табуретах сидели легат и трибун, а за ними маячил крепко сколоченный, коренастый центурион с суровым лицом. Верика попытался повернуть голову, но сил не хватило, и на племянника, брошенного к постели, он посмотрел, склонив ее набок.

– Почему, Тинкоммий? – спросил Верика на родном языке. – Почему ты предал меня?

Ответ у Тинкоммия был готов и прозвучал немедленно:

– Я предал тебя, государь, потому что ты предал свой народ.

– Нет, мальчишка… я спас его. Спас от уничтожения.

– Чтобы сделать наших людей рабами твоих приятелей? – горько рассмеялся принц. – Хорошенькое спасение! По мне, так лучше умереть стоя, чем…

– Молчи! – оборвал его Верика. – Я вдоволь наслушался ерунды, что бесконечно готовы молоть юные сумасброды.

– Ерунды? Я бы назвал это высокими устремлениями.

– Что это такое, высокие устремления? – насмешливо вопросил Верика. – Они лишь ослепляют людей, не давая увидеть, что за ужасы за ними таятся. Скажи, скольким тысячам наших с тобой соплеменников надлежит сложить головы за твои устремления?

– Мои устремления? Старик, ты хоть понимаешь, что они смотрят на все точно так же, как я?

– Они? Кто они?

– Атребаты. Ты не веришь мне? Ладно, спроси у них сам. Или давай мы оба к ним обратимся и выясним, что они думают.

– Нет, – отозвался со слабой улыбкой Верика. – Ты сам знаешь, что это теперь невозможно. К тому же… доводы старика вряд ли кому-то покажутся более убедительными, чем слова пылкого юноши. Ведь люди жаждут, чтобы чьи-то красиво очерченные уста поманили их в страну грез. Да, твой голос прозвучал бы громко и четко. Мир предстал бы им простым и ясным. Слишком простым. Как мог бы я, отягощенный знанием, каков он на деле, состязаться с тобой? Ты предложил бы им сияющую, но недосягаемую мечту. А я противопоставил бы этому лишь неприглядную истину.

– Трус! Какой тогда смысл во всем этом разговоре? Почему бы тебе просто не убить меня прямо сейчас? Или ты… – В голосе Тинкоммия вдруг прозвучала нотка надежды.

– Тинкоммий, ты умрешь, – печально произнес Верика. – Мне просто хотелось помочь тебе что-то понять… Ведь я всегда относился к тебе как к сыну и… и… отдал бы все за возможность забыть о твоем преступлении и обойтись без твоей казни.

– Совет не посмеет меня казнить! – вскричал Тинкоммий.

– Ты не оставил мне выбора, – промолвил, отворачиваясь, Верика и совсем уже тихо пробормотал: – Мне так жаль… так жаль… Кадминий, отдай его римлянам.

Тинкоммий воззрился на легата с трибуном, потом на стоявшего за их спинами сурового центуриона и в ужасе бросился к постели царя:

– Дядя! Молю!

– Встать! – рявкнул Кадминий и, схватив принца за плечи, оторвал его от старика.

Тинкоммий попытался вывернуться из хватки, продолжая взывать к государю, но дюжий бритт, локтем прижав дергающуюся голову предателя к своему могучему торсу, подтащил его к Веспасиану:

– Царь говорит – он твой. Делай с ним все, что хочешь.

Веспасиан молча кивнул и поманил к себе центуриона.

– Выведи этого человека куда-нибудь и постарайся убедить не упрямиться, – сказал легат, понизив голос, чтобы узник не мог его слышать. – Но смотри не перегни палку: нам нужно, чтобы он говорил.

Центурион выступил вперед, крепко связал пытавшегося сопротивляться принца, после чего вздернул своего подопечного на ноги и потащил к выходу, приговаривая:

– Ну-ка, приятель, веди себя смирно, не то я рассержусь.

Однако Тинкоммий все продолжал молить государя о милосердии, и тогда центурион с силой ударил его лбом о стену. Принц атребатов, вскрикнув, осел, из рассеченной брови потекла кровь.

Центурион хладнокровно помог ему встать:

– Ты уж, пожалуйста, будь дальше умницей, и больше без ерунды.

Наскоро перекусив на царской кухне, Веспасиан с Квинтиллом выбрались из заваленного ранеными чертога. Подковообразное пространство редута, защищавшего вход, озаряли багровые отблески пламени. В глаза им бросилось римское копье, чей наконечник, помещенный в самый центр умело разведенного костерка, уже раскалился, светясь собственным светом. Привязанный к повозке Тинкоммий бессильно припал грудью к доскам, вся его спина была сплошь покрыта рубцами, кровоподтеками и ожогами. В воздухе висел резкий запах горелой плоти.

– Надеюсь, ты его не убил, – промолвил Веспасиан, прикрывая ноздри ладонью.

– Никак нет, командир, – проворчал Гортензий, оскорбленный таким недоверием.

Настоящий, опытный дознаватель никогда не допустит, чтобы жертва преждевременно умерла: недаром этому тайному умению в легионах обучали с особенной тщательностью. Грань между болью нестерпимой и болью, за какой следует смерть, настолько тонка, что стоит перестараться – и допрашиваемый, вместо того чтобы сломаться, освободится от жизни, а с нею и от страданий, поэтому даже начинающим палачам первым делом внушали, что пытки надлежит длить очень долго, внимательно следя за тем, чтобы скрывающий что-то преступник не ускользнул в иной мир. Тогда рано или поздно он выложит правду из одного ужаса перед чередой новых мучений.

Гортензий кивнул в сторону огня:

– Я его чуток поджарил, и только.

– Сказал он что-нибудь нам полезное? – осведомился Квинтилл.

– По большей части несет все ту же дикую околесицу.

– То есть так и стоит на том, что Каратак явится его вызволять? – спросил легат.

– Так точно, командир.

Истерзанная спина принца просто притягивала взгляд Веспасиана, не давая ему отвернуться.

– Как по-твоему, врет он или не врет?

Гортензий поскреб шею и кивнул:

– Вряд ли врет, если только у него упрямства не больше, чем у целого ослиного стада.

– Интересное присловье, – заметил Квинтилл. – Никогда раньше такого не слышал. Оно местное или наше, латинское?

– Это не присловье, а мое мнение, – сухо ответил Гортензий. – Так что́, командир, мне продолжать или как?

Последний вопрос был обращен к легату, и Веспасиан оторвал от пленного взгляд.

– Что? А, да… валяй. Но если он будет петь ту же песню, можешь заканчивать. Тебе пора отдохнуть.

– Заканчивать, командир?

Гортензий наклонился, взялся за древко копья и вытащил из огня раскаленный светящийся наконечник. Воздух вокруг него дрожал от жара. Посыпались искры.

– Ты имеешь в виду – совсем?

– Да.

– Очень хорошо, командир.

Гортензий кивнул и повернулся к Тинкоммию, поднося пышущее огнем острие к его широко раздернутым бедрам. Легат пошел прочь от костра, усилием воли заставляя себя не спешить, дабы центурион и трибун не заподозрили его в излишней чувствительности. Едва Веспасиан и Квинтилл покинули пределы редута, послышалось отвратительное шипение, следом за которым тишину разорвал нечеловеческий вопль. Непроизвольно ускорив шаг, Веспасиан направился к одному из амбаров, приспособленному под его временную резиденцию, и Квинтиллу пришлось тоже поторопиться, чтобы не отставать от начальства.

– Командир, что ты обо всем этом думаешь?

– Да вот размышляю: а и впрямь, не резонна ли избыточная осторожность центуриона Катона?

Квинтилл с тревогой взглянул на легата:

– Командир, но это ведь несерьезно. Чтобы Каратак шел сюда… Да как же такое возможно? Генерал Плавт надежно удерживает его за Тамесисом.

Еще один вопль достиг их ушей, и Веспасиан ткнул большим пальцем туда, откуда он прилетел:

– А вот Тинкоммий уверен, что это не так.

– Но ты же сам говорил, что он может лгать, чтобы нагнать на нас страху.

– Много ли ему сейчас толку от лжи?

– Пожалуй, никакого, – неохотно согласился Квинтилл. – Но тогда, возможно, его самого обманули.

Веспасиан остановился и повернулся к трибуну:

– Объясни-ка мне, почему ты так рьяно стараешься, чтобы мы остались здесь? И не имеет ли это, случайно, отношения к твоему желанию стать первым римским правителем страны атребатов?

Трибун промолчал.

– Советую тебе подумать о том, что на кону сейчас стоит нечто большее, чем твоя блистательная карьера. Имей это в виду, – фыркнул Веспасиан.

Трибун пожал плечами, но так ничего и не сказал. Веспасиан удрученно вздохнул, досадуя на то, что этот хлыщ, видимо, совершенно не способен уразуметь сложность складывающейся ситуации.

– Трибун, если со мной что-то случится, ты здесь останешься старшим. Это тебе понятно?

– Так точно, командир.

– И твоим долгом станет тогда неукоснительное выполнение моих последних распоряжений. Так вот, я велю тебе всемерно беречь людей, которые окажутся под твоим началом, и запрещаю рисковать их жизнями понапрасну. Если для безопасности наших когорт потребуется отказаться от Каллевы, ты откажешься от нее.

– Да, командир. Если тебе так угодно.

– Учти, это приказ! – Веспасиан произнес последнее слово с нажимом и для усиления эффекта грозно воззрился на трибуна. Выдержав паузу, он продолжил: – Доведи до командиров когорт, что завтра поутру ожидается выступление. Пусть подготовятся. Выполняй!

Трибун отсалютовал, повернулся кругом и удалился. Веспасиан смотрел штабному щеголю вслед, пока его очертания не растворились во мраке. Ведь и впрямь, если с ним что-то случится, командование перейдет к Квинтиллу, подумал он и ужаснулся тому, чем это может обернуться для его легиона. Возможно, ему все-таки следует оставить трибуну письменные распоряжения и пригласить засвидетельствовать документ одного из командиров когорт? Но едва эта мысль зародилась, Веспасиан с раздражением выбросил ее из головы: при всей своей личной неприязни к трибуну он не мог подвергнуть отпрыска древнего патрицианского рода подобному унижению. В конце концов, Квинтилл получил приказ, и честь обязывала его исполнить свой долг.

Мысли Веспасиана тут же возвратились к вопросу, какой же такой хитроумный маневр мог бы позволить Каратаку со всем его воинством подступить к Каллеве. Казалось немыслимым, чтобы невежественному царьку бриттов удалось переиграть многоопытного римского генерала. Однако Тинкоммий стоял на своем до конца. С тем и умер. По разумению легата, в данном случае это могло означать, что принц или лгал, надеясь на то, что римляне, опасаясь за свои жизни, оставят Каллеву, а затем убежавшие дуротриги вернутся и завершат начатое, или говорил правду, надеясь на то же, но уже с участием Каратака. С другой стороны, если Каратак действительно на подходе, кто мешал Тинкоммию, спасаясь от мук, признать, что слова его были пустой похвальбой, уповая на то, что мятежный вождь бриттов подойдет и накроет Веспасиана и шесть отборных римских когорт в Каллеве и таким образом уничтожит лучшую часть легиона. Для кампании по завоеванию острова, учитывая все прочие обстоятельства, это было бы смертельным ударом.

Вконец запутавшись в этих соображениях, легат решил их оставить. Пока он не располагает достаточной информацией, тут все равно ничего поделать нельзя, а значит, не стоит и ломать попусту голову.

Вернувшись в амбар, он расстегнул ремни панциря, расправил усталые плечи, а затем послал за декурионом, командовавшим маленьким конным разведывательным отрядом, и велел ему собрать своих всадников. Им следовало незамедлительно отправиться в северо-западном направлении, чтобы разведать, нет ли где признаков приближения армии Каратака. Отдав приказ, Веспасиан с наслаждением растянулся на подстилке из шкур и мгновенно провалился в сон.

Катон пробудился внезапно. Молодой центурион с усилием сел, но глаза его были затуманены сном, как и сознание. Растерянно повертев головой, он увидел, что двор царской усадьбы по-прежнему погружен во тьму и лишь далеко на востоке брезжит еле заметное предрассветное свечение. Но тени вокруг него шевелились: римские командиры поднимали и строили своих плохо соображающих спросонья солдат.

К нему подошел Макрон.

– Что такое? – осведомился, недоумевая, Катон.

– Вставай. Общий подъем. Мы выступаем.

– Выступаем?

– Оставляем Каллеву и идем на соединение с легионом.

– Почему?

– Приказ легата. Буди своих людей. Давай не мешкай.

Катон потянулся, разминая затекшие мышцы, и со стоном поднялся на ноги. Все вокруг уже ожило и наполнилось ворчанием вырванных из сна людей да крепкой бранью центурионов в адрес тех, кто собирался медленней, чем другие. Рядом со складом, в котором разместился легат со своей маленькой свитой, загорелись факелы, и в их дрожащем свете Катон увидел Веспасиана, инструктировавшего командиров когорт. Центурион скользнул в свой пластинчатый панцирь и стал застегивать кожаные ремни. Некоторые бойцы когорты Волков уже встали сами и беспокойно озирались по сторонам.

– Центурион?

Катон оглянулся на голос подошедшего Мандракса. Что-то в нем показалось ему непривычным, и он вдруг сообразил, что впервые за последние дни видит своего знаменосца без штандарта в руках.

– Командир, что происходит?

– Мы уходим.

– Уходим? – удивленно переспросил Мандракс и нахмурился. – Но почему, командир? Мы победили. Враг отступил. Почему же мы покидаем город?

– Понятия не имею. Таков приказ. А сейчас помоги мне построить людей.

Краткий миг Мандракс стоял неподвижно, глядя на командира с недоумением грубо обманутого в своих чаяниях человека, но потом медленно кивнул, повернулся кругом и пошагал к соплеменникам. Провожавшего его взглядом Катона остро царапнуло чувство вины. Атребаты сражались бок о бок с римлянами как союзники, и приказ оставить Каллеву попахивал по отношению к ним предательством, даже если и был продиктован настоятельной стратегической необходимостью. Должно быть, Веспасиан изменил свое мнение. Или армейские дознаватели в конце концов пришли к выводу, что Тинкоммий не лгал.

Катон застегнул пояс с мечом, взял шлем под мышку и зашагал к уже построившимся бойцам.

От когорты Волков осталось одно название: молодой центурион насчитал в сумраке тридцать стоявших за Мандраксом и штандартом фигур, но каждый воин сохранил щит, копье и бронзовый шлем. Глядя на этих парней, Катон ощутил прилив гордости, ибо они наконец доказали, что не уступают легионерам ни в стойкости, ни в отваге. Им, возможно, еще не мешает чуть-чуть подучиться, поднабраться солдатского опыта, поднатореть в понимании основных правил ведения боя, однако уже безоговорочно ясно, что между ними возникла та самая связь, которая порождается только в сражениях, и она столь же прочна, как и связь, соединяющая Катона с его товарищами по легиону.

Однако сейчас Волки получили приказ покинуть город, бросив всех своих близких на произвол судьбы, и центурион не мог с уверенностью сказать, как они поведут себя, оглянувшись назад и увидев, что беззащитная Каллева, словно созревший плод, готова упасть в алчные руки свирепого Каратака.

Но он знал одно: этот миг станет для них подлинным испытанием верности своему воинскому долгу и знамени.

– Командиры, к легату! – разнесся зычный голос глашатая. – Командиры, к легату!

Катон повернулся к своим людям:

– Ждите меня здесь!

Кучка центурионов сгрудилась вокруг Веспасиана, и легат, не тратя попусту времени на уставные формальности, заявил:

– По донесению разведчиков в нескольких милях к западу отсюда стоит лагерем большое войско бриттов. Слишком большое, гораздо больше той шайки, что налетела вчера на город. Похоже на то, что Каратак в конце концов сумел как-то ускользнуть из зоны внимания генерала. А может, и не сумел, ибо те же разведчики сообщают, что вдали, намного дальше лагеря Каратака, видны отблески костров другой большой армии. Возможно, это Плавт, но возможно, и нет. Я приказал патрулям выяснить, что это за войско. Не исключено, что Каратак движется двумя колоннами, а командующий все еще ловит свой хвост, крутясь волчком на севере, за Тамесисом. Если это так, значит бритты основательно поимели нас в зад.

У некоторых командиров вырвался нервный смешок. Потом легат продолжил:

– Если мы останемся здесь и попытаемся удержать Каллеву, нам удастся обороняться день или два, после чего нас задавят числом. Затем враг ринется к остаткам нашего легиона и тоже полностью их уничтожит. Лучшее, что мы можем сделать, – это как можно скорее убраться отсюда, пойти скорым маршем на соединение с остальными когортами и запереться в походном лагере, где можно будет обороняться до тех пор, пока не кончится провизия или не подоспеет на выручку Плавт. Верику и его стражников берем с собой: они вернутся в Каллеву, когда все утрясется. Выступаем плотной колонной, повозок берем немного, столько, чтобы хватило для раненых. Ничего лишнего: солдаты, кроме оружия и доспехов, возьмут с собой лишь двухдневный паек. Вопросы есть?

– Так точно, командир, – прозвучал голос, и все головы повернулись к Квинтиллу. – Что будет, если враг перехватит нас на марше до воссоединения с остальными когортами?

– Если это случится, трибун, тебе придется делать карьеру уже в ином мире… Лучше позаботиться, чтобы этого не случилось. Еще вопросы? Нет? Прекрасно. Ступайте к центуриям, готовьтесь к маршу. Выступим по моему сигналу. Все свободны… Центурион Макрон, а ты задержись.

Макрон, еще в детстве, в тот недолгий период, когда взрослые пробовали его чему-нибудь обучить, усвоивший, что на любом сборище лучше держаться в задних рядах, дождался, когда все разойдутся, и предстал перед Веспасианом:

– Командир?

– Ты знаешь центуриона Гая Силана?

– Так точно, командир. Вторая когорта.

– Да, он оттуда. Верней, уже нет. Силана убили вчера, и я хочу, чтобы ты сегодня его заменил. И возьми с собой остатки твоего гарнизона.

– Есть, командир. А как быть с центурионом Катоном?

– А что с ним?

– Его люди… они идут с нами?

Веспасиан пару раз хлопнул глазами, потом кивнул:

– Разумеется. Нам нужен каждый способный держать оружие человек. Когорта Катона… как там ее называют?

– Волки, командир.

– Волки? Неплохое название. Так или иначе, пусть эти Волки охраняют повозки.

– Им это не понравится, командир, – осмелился высказаться Макрон. – Они рвутся в бой.

– Да неужели? – с ноткой раздражения буркнул Веспасиан. – Пусть делают то, что приказано.

– Есть, командир. Я дам знать Катону.

– Выполняй.

Прежде чем первые солнечные лучи омыли небо, из полуразрушенных ворот Каллевы появилась голова плотного строя тяжелой римской пехоты, в составе которого следовала и горстка уцелевших союзников. Окрестности были затянуты молочно-голубой дымкой, и Катон, взглянув вверх, нашел, что день обещает быть безоблачным, а значит, всем придется маршировать под палящим солнцем. Выйдя за ворота, Первая когорта тут же повернула налево, в сторону расположения легиона, до которого было пока еще весьма далеко. Обоз выступившего из города войска составляла вереница подвод, на которых везли раненых, а вот повозку царя Верики поместили в середине колонны под охраной Волков и царских стражей, возглавляемых лично Кадминием. К досаде и огорчению могучего бритта, Веспасиан ясно и недвусмысленно дал понять, что все без исключения воины-атребаты должны подчиняться центуриону Катону.

Когда хвост колонны выполз из Каллевы, Катон обернулся и увидел над палисадом, венчающим городской вал, множество горестных лиц. Брошенные на милость своих извечных врагов, атребаты с отчаянием смотрели вслед покидавшим их римлянам. Над обгорелыми руинами бывшей сторожевой башни высился шест с насаженной на него головой Тинкоммия, обезображенной настолько, что мало кто смог бы узнать в жуткой маске черты некогда привлекательного молодого человека.

Небольшая толпа беженцев спешно вытекла из ворот и повернула в другую сторону, спасаясь от кровавых бесчинств, которым должен был неизбежно подвергнуться город следом за появлением в его пределах диких и беспощадных сподвижников Каратака. Далеко на западе, у подножия холмов, виднелись и по мере их медленного, но неуклонного продвижения к Каллеве становились все более различимыми крохотные фигурки всадников. Позади них темной лентой спускалась в долину колонна пеших неуклонно движущихся вперед бриттов, а дуротриги, отхлынувшие накануне от Каллевы, теперь, торопясь мелкими стайками отовсюду, все пополняли и пополняли ее. Походило на то, что Каратак тоже выступил спозаранку. По прикидкам Катона, теперь его силы и шесть когорт отступающих римлян разделяло не более пяти миль. Разрыв не слишком большой, однако, двигаясь форсированным маршем, легионеры имели шанс держать врага на таком удалении до тех пор, пока не доберутся до укрепленного лагеря Второго легиона.

Через некоторое время вражеская колонна сменила курс, направившись, минуя Каллеву, прямо к римлянам. Куда менее внушительное по сравнению с ней войско Веспасиана перевалило через низкий кряж, и столица атребатов исчезла из виду. Взошедшее солнце неуклонно взбиралось по ясному небосклону, воздух не тревожило даже легкое дуновение ветерка, и единственными заполнявшими уши звуками были мерный топот армейских сапог да громыхание тележных колес. Пыль, поднятая Первой когортой, забивалась в носы и глотки шагавших позади пехотинцев. Поздним утром солнце уже припекало так, что с солдат градом тек пот, однако они даже не помышляли о передышке, ибо любой привал был чреват значительным сокращением дистанции, отделявшей их от врагов.

К полудню голова римской колонны приблизилась к узкой долине, огибавшей небольшой голый холм. Впереди, вопреки обычной для римлян походной практике, ехали Веспасиан и Квинтилл. Легат, стремившийся как можно скорее воссоединиться с четырьмя оставленными им когортами, вел людей сам, чтобы лично обозревать убегавшую вдаль дорогу и не терять драгоценного времени на выслушивание докладов.

– Мы набрали хорошую скорость, – заметил словно бы между делом Квинтилл.

– Да, неплохую… – рассеянно отозвался легат, но вдруг напряженно выпрямился в седле, явно приглядываясь к чему-то.

– Что там такое, командир?

Не ответив, Веспасиан рысью погнал коня вперед, вытягивая шею, чтобы получше рассмотреть то, что пробудило в нем невнятные подозрения. Когда легат обогнул холм, обзор сделался шире, и он мигом все понял. Дорогу всего в полумиле от головы его войска перегораживала плотная масса вражеской конницы и колесниц.

Глава 39

Каратак выслал вперед легковооруженных воинов, хотя, разумеется, знал, что без поддержки им римлян не разгромить. «Но, – с горечью подумал Веспасиан, – от них этого и не требуется». Их задача задержать шесть римских когорт до подхода кельтской тяжелой пехоты.

Сформировав ударный клин, легат, пожалуй, мог бы с ходу сомкнутым строем попробовать прорвать вражеский заслон, однако боевой порядок – не маршевый. Скорость движения непременно замедлится, и дуротригам останется только, не вступая в бой, отходить до тех пор, пока сзади не подоспеет и не навалится на попавших в капкан чужаков вся армия бриттов.

– Командир? – Квинтилл смотрел на него с ожиданием. – Должен ли я отдать приказ повернуть колонну назад?

– Нет! Теперь между нами и Каллевой уже находится Каратак.

– Но… что же нам тогда делать? – Квинтилл воззрился на врагов, преграждавших им путь. – Командир?

Не обращая на трибуна внимания, Веспасиан развернул коня и поднял руку:

– Стой!

От передовой когорты приказ пошел по колонне к хвосту. Центурии одна за другой останавливались, замерли и повозки, всякое движение прекратилось. К тому времени изучавший окрестности Веспасиан пристальней присмотрелся к холму и решил, что если у когорт вообще есть шанс спастись, то лишь расположившись на удобной позиции. Пробиваясь в боевом строю к цели, они неизбежно будут измотаны и уничтожены задолго до ее достижения, а укрепившись на высоте, можно надеяться если и не разгромить врага, то, по крайней мере, деморализовать его непрошибаемой круговой обороной и при известном везении вынудить вообще убраться куда-нибудь, а самим в результате получить возможность продолжить свой путь… Надежда, конечно, слабенькая, но все лучше, чем ничего.

Прежде чем отдать приказ, Веспасиан набрал в грудь воздуха.

– Колонна… направо, мимо меня, шагом марш!

– Командир? – Квинтилл, горяча коня, поравнялся с Веспасианом. – Что ты делаешь?

– Мы занимаем позицию, трибун, и будем обороняться. А что еще нам остается?

– Занимаем позицию? – поднял тонко выщипанные брови Квинтилл. – Но это безумие. Нас тут всех перебьют.

– Весьма вероятно.

– Но командир! Должен же быть еще какой-нибудь выход… Какой угодно.

– Что ты предлагаешь, Квинтилл? Можешь, впрочем, опять поскакать за подмогой, если, конечно, рискнешь прорваться сквозь всю эту ораву.

Намек был слишком прозрачен. Трибун покраснел, сообразив, что вот-вот его могут впрямую обвинить в трусости, и медленно покачал головой:

– Нет, я остаюсь.

– Молодец. Раз так, постарайся принести максимальную пользу. Поезжай на вершину холма и следи оттуда за Каратаком. А также… – Веспасиан помедлил, прикидывая, насколько он может рассчитывать на улыбку судьбы после того, как она заманила его в этакую ловушку. – А также приглядись к другому войску, о котором докладывали разведчики. Может оказаться, что это наши.

– Есть, командир.

Квинтилл развернул коня и поскакал вверх по склону.

Первая когорта, имевшая двойную численность в сравнении с остальными, промаршировала мимо Веспасиана, утаптывая траву, вслед за трибуном и знаменным отделением. Позади нее двигались остальные подразделения. Центурия за центурией, дошагав до того места, где находился легат, резко сворачивали направо. Веспасиан пристально наблюдал, не придет ли в движение заградительный отряд Каратака, но неприятель, похоже, довольствовался тем, что не позволил римлянам пройти дальше. Всадники и колесничие спокойно смотрели, как легионеры восходят на холм, не пытаясь им помешать. Веспасиан было подумал, что более предприимчивый командир сам занял бы высоту на пути у противника, но потом усмехнулся. Бритты ведут войны слишком своеобразно. Вряд ли они усидели бы наверху при своей нелюбви ко всякого рода ограничениям. Возможно, вождь, расположивший их всех на равнине, поступил наиболее мудро.

– Центурион Катон!

– Я!

– Собери людей к подводам. Их нужно закатить на вершину холма, и как можно скорее.

Катон отсалютовал и приказал атребатам сложить оружие в фуры. Затем, разбившись на группы позади каждой из восьми нагруженных ранеными телег, здоровенные кельты принялись толкать их вверх по склону. Кадминий с некоторыми своими людьми взял на себя повозку, в которой лежал Верика, и хлопотливо засуетился вокруг нее, всемерно заботясь, чтобы царя не трясло. Тем временем все легионеры проследовали мимо обоза, и лишь тыловой заслон оставался внизу, дожидаясь, когда подводы преодолеют самую крутую часть непростого подъема. Работенка была еще та, на износ, она требовала напряжения не только мускулов, но и нервов. То и дело инерция разгона ослабевала, и, когда продвижение замедлялось, приходилось спешно подсовывать под колеса тяжелые деревянные клинья, чтобы фуры не начали скатываться назад, вниз по склону. Случись это, их, скорее всего, было бы уже не остановить. Они передавили бы людей, переломали ноги запряженным в них быкам и в конце концов развалились. А главное, все это действо происходило под нещадно палящим полуденным солнцем. Когда наконец телеги вкатили на относительно плоскую вершину холма, Катон и его люди, вспотевшие, измотанные, запыхавшиеся, повалились на землю там, где стояли.

– Какого хрена вы разлеглись? Встать! – крикнул подъехавший снизу Веспасиан. – Центурион, поднимай своих спящих девочек. Мне нужно, чтобы эти повозки были сдвинуты в одно целое здесь, прямо в центре. И проследи за тем, чтобы царя охраняли. Назначаю тебя ответственным за его безопасность.

– Есть, командир!

Катон выпрямился и облизал губы, пересохшие от всей этой возни так же, как и его горло. Затем, перемежая команды с площадной бранью, он заставил атребатов подкатить повозки вплотную одна к другой, после чего под их колеса прочно забили деревянные клинья. Вонь, шедшая от быков, донимала хуже, чем иссушающая жара, но только после того, как работа была закончена, центурион позволил изнемогшим парням хлебнуть из бурдюков по паре глотков воды. Бритты, расположившиеся в долине, по-прежнему ничего не предпринимали, а лишь молчаливо и неподвижно наблюдали за римлянами. Но дальше, по дороге от Каллевы к холму, приближалась темная, неуклонно движущаяся вперед колонна. Пыль, вздымаемая тысячами ног, не позволяла даже примерно определить численность бриттов, хотя она явно была велика. А еще дальше, над самым горизонтом, висело второе расплывчатое пятно: то ли облако, то ли свидетельство о продвижении другого войска.

Веспасиан отдал людям приказ отдохнуть и подкрепиться. Предстоящее сражение вполне могло оказаться для них последним, но солдаты в любом случае лучше дерутся на сытый желудок, а легат твердо вознамерился использовать все возможности, которые мог обратить себе во благо. Его явными преимуществами были позиции на господствующей высоте, прекрасный обзор и солдаты, обученные и снаряженные лучше, чем в любой другой армии мира. Во всем этом Веспасиан был абсолютно уверен. Однако три с половиной тысячи пусть даже и отменных бойцов, вне зависимости от уровня их подготовки, едва ли способны одолеть противника, многократно превосходящего их числом, а врагов, направлявшихся к подножию холма, на вершине которого расположились легионеры, с каждым мгновением появлялось на виду все больше и больше. Казалось, заполонявшим долину варварам не будет конца, и римляне обреченно взирали на них, жуя извлеченные из вещевых мешков ломтики вяленой и соленой свинины.

Подошедший к Катону Макрон взобрался на сиденье возницы и, устроившись рядом с другом, мотнул головой в сторону царской повозки:

– Как там Верика?

– Вроде нормально. Я заглядывал к нему некоторое время назад. Сидит, ворчит, негодует.

– Думаешь, он оправится?

– А это важно?

Катон кивнул на вражескую орду.

– Нет, – согласился Макрон. – Сейчас – нет.

– После всей этой кутерьмы в Каллеве влипнуть еще и здесь! – вздохнул Катон.

– Это армия, детка, – буркнул Макрон, напряженно всматриваясь в даль. – Ты, кстати, не разглядел, что там еще за компания?

– Нет. Слишком далеко. Но движутся быстро. Часа через три будут здесь.

– Ну, учитывая наше везение, можно предположить, что это еще одна шайка выродков, – проворчал Макрон и ткнул пальцем в уже подбирающихся к холму дуротригов. – Понятия не имею, откуда они без конца вылезают. Мне-то казалось, будто мы уничтожили всех их еще прошлым летом, так нет! Должно быть, Каратак нашел себе новых сподвижников.

– Когда с нашей стороны переговоры ведут такие хлюсты, как Квинтилл, меня нисколько не удивит, если вскоре под руку Каратака встанет весь остров.

– Вот уж что верно, то верно.

Оба центуриона повернулись и посмотрели туда, где легат совещался со старшими командирами. Как раз в это время взял слово трибун. Он энергично жестикулировал, то и дело указывая в сторону Каллевы.

– Похоже, наш друг пытается убедить легата пойти на прорыв.

– И напрасно, – покачал головой Катон. – Веспасиан не тот человек, чтобы приветствовать гибельные стремления. Трибун зря распинается.

– Он и так наломал дров, – заметил Макрон. – Стоило ему появиться, и все пошло вкривь и вкось.

– Не пошло, покатилось.

– Такое впечатление, будто он чуть ли не специально старался мутить в Каллеве воду.

– Ну а почему бы и нет? – спокойно отозвался Катон. – Ему лично нужна была смута. Сумей Верика справиться с затруднениями самостоятельно, Квинтиллу пришлось бы воротиться к командующему с докладом, что в Каллеве все в порядке. Так что могу себе представить, как старательно он, где мог, ворошил муравейник и раздувал еле тлеющие уголья. Чем хуже шли здесь дела, тем больше у него появлялось резонов применить вверенные ему прокураторские полномочия. Другое дело, что его козни не привели к желанному результату. Он и думать не думал, что местная знать играет по тем же правилам, что и знать Рима. Разве что с поправкой на еще присущее бриттам чувство чести.

– Чести? – поднял брови Макрон. – Непохоже, чтобы Тинкоммий имел представление о какой-либо чести.

– О, не скажи: он имел его, только на свой, особенный лад. Будучи пленником собственных непомерных амбиций, он все же жаждал видеть свое племя свободным почти столь же страстно, как и захватить над ним власть, а за время изгнания старательно учился у римлян многому, в том числе и искусству плести политические интриги.

– Хоть в этом нам следует отдать ему должное, – улыбнулся Макрон. – Все-таки варвары что-то перенимают у нас. Не сказать, правда, что только хорошее.

– Увы, это так. Но атребатам уже ничто не поможет, ни хорошее, ни плохое. Плавт наверняка аннексирует царство и превратит его в нашу провинцию.

– Думаешь? – Макрон недоверчиво глянул на друга.

– А что еще ему остается, если он хочет восстановить здесь порядок после всей этой сумятицы? Потеря целого легиона чревата свертыванием кампании или по меньшей мере ее временной приостановкой. Риму такое вряд ли понравится.

– Да уж.

– Однако попробуй увидеть в этом и светлую сторону, – усмехнулся Катон, хотя глаза его были серьезны. – Подумай, в кои-то веки Квинтилл в результате собственных действий не только втянул кого-то в дерьмо, но и вляпался в него сам. То, что ждет нас, и его теперь не минует.

Он махнул рукой вниз, и они оба уставились на приближающихся туземцев.

– Похоже, ты прав.

У них на глазах вражеская колона раздвоилась, огибая холм с обеих сторон. Завершили окружение подтянувшиеся колесницы и всадники.

Макрон бросил последний взгляд на отдаленное облако пыли, поднятое движущимся с северо-запада, но все еще не опознанным войском, и спрыгнул с повозки.

– Увидимся позже, – кивнул он Катону.

– Да, командир. До встречи.

Глава 40

Макрон шагал с командного пункта в расположение своей центурии, когда трубы заиграли общую тревогу. По всей окружности под вершиной холма легионеры устало поднимались на ноги и выстраивались в сплошное кольцо, которое, как надеялся Веспасиан, должно было сдержать бриттов, когда те решатся на приступ. Строй получился внушительный, глубиной в четыре шеренги. Чтобы не устать раньше времени, солдаты поставили щиты на землю и оперлись на древки копий. Центурионы расхаживали перед подразделениями, хищно оглядывая своих подчиненных и кляня на чем свет стоит каждого, допустившего хоть какую-нибудь оплошность. Плохо подогнанный ремень шлема, не до конца зашнурованные сапоги, неровно подвешенный меч или кинжал – все, что угодно, могло породить поток жесточайшей брани. Целью этого шквала придирок на самом деле было не поддержание уставного порядка, а стремление любой ценой отвлечь людей от мыслей о надвигающейся угрозе, чтобы они не перенервничали в томительном ожидании и сохранили твердость духа до начала схватки.

Вскоре после полудня враг пришел в движение. Толпы воинов Каратака подступили к подошве холма. Они яростно бесновались под своими змееподобными стягами, приводя себя в состояние боевого неистовства перед сражением с ненавистными римлянами. Оглушительные кличи и протяжные завывания кельтских рогов неслись вверх по склону, терзая слух окружавших вершину легионеров. Затем, словно по знаку, но без какой-либо команды кельты тронулись с места и, добравшись до склона, ускорили шаг и припустили рысцой.

Веспасиан спокойно оценил дистанцию между своими людьми и противником, чтобы с учетом скорости приближения неприятеля в нужный момент отдать должный приказ. По мере подъема к вершине бритты замедлили ход, отчего масса их уплотнилась, но наступление продолжалось. Наконец, когда противников уже разделяло не более ста шагов и некоторые легионеры принялись беспокойно оглядываться, не понимая, почему молчит легат, Веспасиан набрал полную грудь воздуха и приложил ладони ко рту.

– Поднять щиты! – проревел он.

И по всей окружности холма вздыбились красные прямоугольники со сверкающими на солнце металлическими ободками и бронзовыми, сильно приплюснутыми чашеобразными конусами, выступающими из их середин.

Краткое мгновение, пока солдаты выравнивались, щиты колебались, но затем образовали сплошную стену, поверх которой поблескивали сотни суровых внимательных глаз.

– Копья готовь!

Легионеры первой шеренги, как один человек, шагнули вперед и вскинули над собой копья.

– К бою!

Веспасиан поднял руку на случай, если вопли врагов заглушат его голос.

– К бою!

Каждый центурион повторил приказ и повернулся к легату, чтобы не пропустить следующую команду.

А снизу вверх по склону катился, грозя с маху разметать римскую линию обороны, могучий вал дико вопящих людей, за которым тяжело колыхалось целое море шлемов, выбеленных остроконечных причесок, татуированных торсов и сверкающих длинных клинков.

– Бросай! – выкрикнул Веспасиан, резко взмахнув рукой.

Центурионы мигом подхватили приказ, и легионеры, вкладывая в отработанное за годы службы движение все свои силы, с общим натужным выдохом метнули копья. Те взвились в воздух и, словно брызги, выбитые из воды струями низвергающегося в пруд потока, тонкой колеблющейся завесой ушли вверх и стали почти не видны, в то время как центурионы уже приказывали солдатам второй шеренги передать свои копья в первую. Между тем отточенные металлические наконечники достигли высшей точки полета и по дуге устремились к толпе наступающих дикарей. В передних рядах атакующих началось замешательство. Некоторые варвары, пытаясь проскочить в мертвую зону, ринулись со всех ног вперед, другие попрятались за щитами, а многие легковооруженные кельты, не имеющие ни щитов, ни доспехов, просто попадали наземь и со страхом глядели в небо, надеясь увернуться или уклониться от несущих смерть жал.

Брошенные копья обрушились на врагов со стуком, лязгом и грохотом, за которым тут же последовали крики и вопли раненых и умирающих. Впечатление было такое, будто по передним рядам наступавших прошлась рука невидимого исполина, целыми дюжинами валившая бриттов. Их товарищи, продолжавшие по инерции двигаться к римлянам, спотыкались о распростертые под ногами тела, путались среди косо торчащих щитов, мечей, копий и порой падали сами под напором задних рядов.

– Копья – к бою! Бросай!

И снова волна бриттов была отброшена вниз и назад, усиливая распространявшееся по склону смятение. Затем в самую гущу подступавших к вершине холма ударил третий, а за ним и четвертый смертоносный шквал копий, что мигом удвоило, если не утроило, число жертв. Боевые кличи кельтов более не звучали, их сменил зазмеившийся по всему склону растерянный ропот, и тут легат решил воспользоваться временно обретенным преимуществом и развить успех.

– Мечи к бою!

– Мечи к бою! – повторили центурионы, и над вершиной холма прокатился металлический лязг.

– Вперед! – выкрикнул Веспасиан, и во внезапно воцарившейся тишине ожидания приказ этот грянул как гром.

Центурионы взмахнули мечами, и сплошная стена щитов, прикрывавшая легионеров с короткими, изготовленными для боя клинками, расположенными на уровне бедер, двинулась вниз по склону. Бритты не успели опомниться после урона, нанесенного дождем копий, а римляне уже вовсю их крушили, не давая прийти в себя. Правда, отдельные отважные кельтские воины пытались оказывать сопротивление, однако они были тоже ошеломлены, разрозненны и при всем своем мужестве не могли остановить чужеземцев. Самые доблестные полегли под ударами мечей, и это окончательно отбило у бриттов желание продолжать приступ. Инициатива перешла к защитникам высоты, теперь настал их черед показать свою мощь. По знаку легата трубы пропели сигнал усилить напор, и бойцы шести римских когорт, подгоняемые отнюдь не криками и бранью центурионов, но скорее единым порывом, разом вбили щиты в плотную массу врагов, разя их своими неказистыми с виду, но очень удобными для ближнего боя мечами.

Враги дрогнули, повернулись и в отчаянном стремлении спастись от повального избиения устремились назад, навстречу воинам, поднимавшимся снизу. Началась полная неразбериха, и вскоре бритты уже бежали вниз всем скопом. Наблюдавший сверху за их бегством Веспасиан вдруг заметил у подошвы холма группу богато разодетой знати. Когда атака захлебнулась, самый представительный из вождей, высокий мужчина со светлыми волосами, спешно направил часть своего окружения к бегущим воинам, чтобы погасить панику и заново сбить их в способные драться отряды. Веспасиан решил, что это не кто иной, как сам Каратак, и подивился глупости царя катувеллаунов, с ходу бросившего своих людей в рискованную лобовую атаку. Это не походило на его обычную манеру ведения боевых действий, очень продуманную и осторожную в последний год. Однако легат не имел ни времени, ни охоты размышлять об ошибках противника, куда важней было не допустить собственных. Римская контратака увенчалась успехом, но возникала нешуточная опасность, что легионеры слишком увлекутся погоней и в результате зарвутся.

– Играйте возврат! – приказал Веспасиан, и окрестности огласила звонкая медь труб.

Привычка к мгновенному повиновению сделала свое дело: едва услышав сигнал, легионеры прекратили преследование удиравших от них без оглядки врагов и, повернувшись, стали взбираться вверх по склону к исходной позиции. Легат обвел взглядом тела, валявшиеся в примятой траве, и с облегчением убедился, что красных туник среди них много меньше, чем прочих. Проходя мимо павших врагов, римляне собирали оружие, а также брошенные в дикарей копья, чтобы опять ими воспользоваться, если кельты отважатся на новый приступ. Правда, древки большей части дротиков были расколоты, а наконечники погнуты или сломаны, так что очень немногие из них годились для повторных бросков. Как только солдаты всех шести когорт вернулись на место, центурионы вновь выстроили их в боевые порядки, сформировав вокруг стоявших на вершине холма повозок сплошное кольцо обороны.

Катон наблюдал за сражением с ликованием и в один безумный миг даже решил, что бритты наголову разбиты. Сейчас он чувствовал себя дураком, зеленым рекрутом, позволившим возбуждению взять верх над рассудком. Он с тревогой высматривал повсюду Макрона и успокоился, лишь разглядев его сквозь задние ряды солдат. Тот как раз выкрикнул приказ подравняться, потом оглянулся, быстро показал другу поднятый вверх большой палец и обрушил поток ругательств на злосчастного легионера, сделавшего что-то не так. Фигул тоже расхаживал перед строем, осматривая поставленные на землю щиты и проверяя, все ли не израсходованные метательные копья переданы первой шеренге.

Внизу, у подножия холма, бритты уже собирали свое с позором бежавшее воинство вокруг ярких змеевидных знамен. Поскольку ветра, который развевал бы их, не было и в помине, знаменосцам приходилось размахивать древками, чтобы кельты видели свои стяги. В дрожащем от зноя воздухе узкие длинные полосы ткани действительно извивались как змеи.

– Хорошо поработали, ребята! – воскликнул Веспасиан. – В этот раз вы преподали им хороший урок. Но метательные копья практически израсходованы, и теперь нам придется положиться лишь на свои мечи. Впереди схватка лицом к лицу, но, пока мы держим строй, клянусь, нам ничто не грозит.

– А ежели клятва вдруг не сработает? – послышался чей-то голос, и солдаты захохотали.

Веспасиан было нахмурился, но тут же сообразил, что шутка, пусть даже и грубоватая, свидетельствует о том, что у ребят хорошее настроение. Пусть веселятся, это поднимает дух.

– А ежели не сработает, то с меня каждому по дополнительной кружке вина.

Ответ не блистал особенным остроумием, но в опасных обстоятельствах приветствуется все, что помогает отвлечься, и легионеры расхохотались опять. Тем временем дальнее войско понемногу приблизилось и уже пылило где-то в четырех, а то и трех милях от удерживаемого римлянами холма. Но это расстояние все равно было чересчур велико, чтобы Веспасиан мог рассмотреть темные маленькие фигурки, шагавшие в голове колонны, тем паче что перед ними рысил легкий кавалерийский заслон. Каратак внизу тоже поглядывал в сторону сильно разросшегося облака пыли и указывал на него окружавшим его знатным бриттам, но с ликованием или с тревогой – понять было нельзя.

Легат повернулся к своим людям и отдал приказ:

– Поднять щиты!

Смех и шутки смолкли сами собой, когда легионеры изготовились к отражению новой атаки. На сей раз враги действовали более осторожно и не валили толпой, а наступали более-менее организованными отрядами. Когда они прошли половину пути до римской линии обороны, позади них зазвучали боевые рога, и варвары отозвались громогласными воинскими кличами. На рубеже, где захлебнулся первый штурм бриттов, сверху полетели последние остававшиеся у римлян копья, но тех уже было так мало, что поднимавшаяся снизу людская масса попросту поглотила их, не понеся ощутимых потерь. После этого небольшого кровопускания снова затрубили боевые рога. Сигнал был подхвачен многоголосым ревом, и бритты ринулись к чужеземцам.

Уши Катона опять наполнились стуком, грохотом, лязгом. Мечи сталкивались, разлетались, обрушивались на щиты. Плотное построение когорт и господствующее их положение позволяли защитникам высоты удерживать занятые позиции. Кое-где противники сходились так тесно, что не могли уже пользоваться клинками и только взрывали сапогами грунт, налегая всем своим весом на разделявшие их пласты дерева, кожи и бронзы. Там, где дистанция позволяла, завязывались отдельные схватки, и их участники с равной яростью стремились прикончить друг друга.

В течение получаса бритты отчаянно наседали на римлян, пытаясь прорвать их строй и превратить сражение в беспорядочную свалку, где численное превосходство непременно одержало бы верх над выучкой и дисциплиной. Легионеры неутомимо отбивали наскок за наскоком, но под напором огромной вражеской массы стена щитов прогибалась. Изначально правильный защитный круг превратился в эллипс, потом его ровные очертания стали волнистыми, в плане напоминавшими небрежно брошенный на пол пояс.

Произошедший вскоре прорыв был внезапен и страшен.

– Центурион! – выкрикнул Мандракс, и Катон повернулся.

Мандракс указывал мечом на скопление фур. Прямо на глазах у молодого центуриона тыловая шеренга защитников высоты дрогнула и разошлась, а в образовавшуюся брешь хлынули тяжеловооруженные бритты, все со щитами, в шлемах и кольчугах. Увидев перед собой подводы, они издали торжествующий рев и кинулись к ним.

– Волки! – вскричал Катон, хватая щит.

Он обнажил меч и помчался к Мандраксу, стоявшему бок о бок с Кадминием возле царской повозки.

– Сюда!

Едва атребаты успели подготовиться к стычке, как на них налетели враги. Катона отбросили к стенке повозки с такой силой, что почти вышибли из него дух. Мускулистый воин в галльском шлеме, брызжа слюной, зарычал на центуриона, замахнулся, высоко вскинув руку, и обрушил ему на голову страшный удар. Катон сжался, не сомневаясь, что его череп вот-вот развалится надвое, но услышал лишь глухой стук. Видно, в замахе варвар чуть сместил кисть, и сила инерции глубоко вогнала клинок в борт повозки. Воин уставился на свой меч, потом на Катона, и оба они разразились истерическим смехом. Центурион оправился первым и пнул сапогом врага в пах. Безумный смех сменился столь же безумным воем: боец сложился пополам, его вывернуло на траву. Катон двинул рукоятью меча по содрогающемуся загривку, и бритт рухнул, как куль с овсом. Между тем зажатые со всех сторон Волки отчаянно бились с воодушевленными успехом врагами, а быстрый взгляд, брошенный в сторону легата, показал юноше, что тот увидел опасность и уже направляет спешно собранный в тыловых шеренгах отряд, чтобы закупорить брешь. Несмотря на подобную разворотливость, Катон хорошо понимал, что, если он со своими людьми не продержится еще хоть немного, подмога станет уже не нужна. Захват высоты решит исход битвы.

Переступая через тело оглушенного врага, Катон краем глаза приметил, что у того открыта подмышка и, не задумываясь, вонзил туда меч, потом вырвал клинок из раны и огляделся в поисках новой цели. Мандракс лишился меча и теперь орудовал штандартом Волков, то разя врагов его острым навершием, то сшибая их с ног прочным древком, словно длинной дубинкой. Катон отступил, выдерживая дистанцию, и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть бритта, устремившегося к нему с нацеленным в его грудь копьем.

Центурион вскинул свой щит, и наконечник копья пошел вскользь по расчетливо выгнутой бронзе. Воин, однако, мгновенно отшвырнул в сторону ставшее ему ненужным оружие и наотмашь хватил кулаком по краю щита, норовя вышибить его из рук римского командира. Прежде чем Катон успел как-то на это отреагировать, враг уже схватил центуриона за горло, налетев так стремительно, что они оба рухнули наземь. Противник навалился сверху, сжимая пальцы все крепче. Вдобавок правая рука юноши, подвернувшаяся при падении, оказалась прижатой к земле, а одна левая была слишком слаба, чтобы сбросить душителя, и единственное, что оставалось Катону, это, выгнув спину, схватить врага за волосы и попытаться оттянуть его голову вверх.

Неожиданно противник оскалил зубы и подался вперед, явно намереваясь откусить нос римскому недоноску. Центурион рванул голову дикаря в сторону, потом сам резко вывернул шею и рассек вражеское, искаженное злобой лицо металлическим щитком, прикрывающим щеку. На долю секунды удушающая хватка ослабла, и этого Катону хватило, чтобы, вскинув голову, изо всех сил ударить противника в переносицу ободком шлема. Варвар взревел, непроизвольно вскинул руки к глазам, а с хрипом втянувший в себя воздух Катон схватился за рукоять широкого поясного ножа. Выхватив кинжал из ножен, он занес его над врагом и, вложив в удар всю свою ярость, вогнал ярко сверкнувшее острие под основание черепа бритта.

Варвар судорожно напрягся, словно все его мускулы вдруг затвердели, а Катон выпустил рукоятку кинжала, отпихнул тело в сторону и снова поднялся на ноги. Подобрав с земли меч, он увидел врагов, подступавших к самой повозке царя. Вся стража Верики уже полегла, защищая своего господина, и сейчас там возвышался один лишь Кадминий. Держа перед собой простой кожаный щит, могучий бритт вскинул меч, грозя снести голову каждому, кто окажется настолько глупым, чтобы подставить себя под удар. Прямо на глазах у Катона один вражеский воин взвыл и рванулся вперед. Но начальник царской стражи, видимо, не зря слыл лучшим воином страны атребатов. Он остался стоять где стоял, однако отреагировал на наскок гораздо быстрее, чем это можно было представить. Миг – и меч гиганта вонзился врагу в живот с такой силой, что из спины того выскочил окровавленный кончик, а в следующее мгновение Кадминий уже высвободил клинок и проревел что-то презрительное окружавшим его сторонникам Каратака.

Но врагов было слишком много, и, когда один из них сделал выпад, Кадминий, метнувшись, чтобы отбить его, слишком поздно понял, что это уловка. Острие копья вонзилось ему в плечо, и пальцы пораженной руки невольно разжались, выронив щит. Недруги разом накинулись на великана, но тот с яростным ревом рубанул первого из нападавших так, что голова того взвилась в воздух и через миг запрыгала по земле. Однако еще через миг град ударов отбросил Кадминия к борту фуры; мечи и копья вонзались ему в грудь и живот. Он попытался броситься своим убийцам навстречу, но, приколотый к доскам, лишь взревел в бессильной ярости, разбрызгивая кровь и слюну.

– Государь! – прокричал он, с усилием повернувшись. – Беги! – И соскользнул на землю, уронив голову на широкую грудь.

Все это Катон успел увидеть за один краткий миг, пока, схватив щит, бежал к царской фуре. Из-за отведенного слабой старческой рукой полога высунулся узел выбеленных известкой волос. Царь с тревогой воззрился на нападающих, но уже в следующее мгновение сумел с собой справиться, и на его лице отразилось презрение.

Воин, находившийся впереди, ухватился рукой за край повозки, чтобы подтянуться и добраться до повелителя атребатов.

– Волки! – заорал Катон. – Сюда! Эй, уроды!

Четверо подступавших к фуре врагов обернулись на крик, но первый из них мог этого и не делать. Он уже ничего не увидел, ибо римский клинок вошел ему под лопатку, разорвал мышцы, пробил грудную клетку и пронзил сердце. Ударив щитом в лицо второго врага, Катон попытался высвободить меч, но он застрял намертво, и убитый бритт, валясь с ног, увлек клинок за собой. Не удержав рукоять, центурион встал над телом Кадминия спиной к царю, прикрываясь щитом.

– Волки! – кричал он. – Мать вашу драную, вот я!

Последним двум вражеским воинам потребовалось мгновение, чтобы понять, что центурион не вооружен, и они устремились к нему с торжествующим огнем в глазах. Один, схватившись за край щита, рванул его на себя и вбок, тогда как второй отвел копье назад для удара. Отступать было некуда, и Катон мог лишь расширенными от ужаса глазами взирать на сверкающий наконечник. Время вокруг словно замедлилось, но роковой момент приближался неумолимо и неотвратимо. Однако в последний миг кто-то оттолкнул юношу в сторону, бросился на копейщика и вместе с ним рухнул наземь.

Подбежавший с уцелевшими воинами атребатской когорты Мандракс пронзил четвертого нападавшего острием штандарта Волков. В то время как бойцы формировали вокруг повозки живой заслон, Катон подскочил к Верике. Царь лежал на поверженном им копейщике: его костистая рука сжимала рукоять кинжала, глубоко вбитого в глазницу врага.

– Государь!

Катон мягко поднял царя, оторвав от мертвеца. Верика открыл глаза, но взгляд его блуждал и остановился не сразу. Наконец, словно узнав молодого центуриона, царь слегка улыбнулся:

– Ты не ранен?

– Да, государь… ты спас мне жизнь.

Губы Верики раздвинулись в болезненной усмешке.

– Да, что-то припоминаю… Где Кадминий?

Катон огляделся и увидел, что начальник царской стражи пытается сесть. Огромный воин надрывно кашлял, кровь, текшая изо рта, заливала ему грудь.

– Мандракс! – крикнул Катон. – Позаботься о государе.

Когда знаменосец бережно принял Верику из его рук, Катон присел на корточки возле Кадминия и приподнял его, обняв за плечи. Хрипло, прерывисто дыша, тот воззрился на римлянина и с трудом выдавил из себя одно слово:

– Царь?

– Он в безопасности, – ответил Катон.

Кадминий слабо улыбнулся, довольный тем, что сумел выполнить свой долг.

– А вот мне конец.

Катон хотел было сказать умирающему что-нибудь утешительное, но ограничился тем, что просто кивнул:

– Да.

Верика простер руку к лучшему из своих воинов, а потом воскликнул, обращаясь к Мандраксу:

– Помоги мне дойти до него!

Жизнь покидала Кадминия, рот его широко открылся, словно он напоследок пытался набрать воздуха в грудь.

– Мой царь!

В последний момент воин схватил Катона за руку и сжал так крепко, словно хотел вложить в это пожатие все свои последние силы. Затем его глаза закатились, пальцы, стискивавшие ладонь римлянина, обмякли. Некоторое время Катон молча смотрел на него, а потом, убедившись, что последняя искра жизни в могучем теле погасла и сделать ничего больше нельзя, медленно поднялся на ноги и огляделся.

Уцелевшие бойцы когорты Волков стояли над умершим в напряженном молчании. Затем Верика медленно опустился на колени, протянул руку и, коснувшись лица гиганта, бережно убрал с него упавшую прядь волос. Катон тихонько попятился, чувствуя себя лишним.

Как ни крепки были узы, связывавшие теперь его с этими людьми, кровное и племенное родство значило для них куда больше, чем обретенная в битвах сплоченность. Поэтому, оставив атребатов скорбеть над убитым, Катон вознамерился опять ринуться бой, но не нашел с кем схватиться. Веспасиан, молниеносно сколотивший резерв, отбросил противника, прорвавшегося к обозу, и накрепко перекрыл брешь в обороне. Впрочем, варвары уже сами откатывались от сомкнутых рядов римлян, словно разбившаяся о береговые утесы и теперь уходящая в море волна, оставляя после себя на окровавленной траве мертвые тела и брошенное оружие.

– Катон! Катон!

Юноша обернулся и увидел бегущего к нему Макрона, улыбавшегося во всю ширь своей грубо скроенной физиономии. Ветеран принялся радостно хлопать товарища по плечам, но, натолкнувшись на его безучастный взгляд, встревожился:

– Эй, что с тобой? Ты ранен?

– Нет.

– Как Верика?

Катон указал на толпившихся невдалеке атребатов:

– Верика жив. А Кадминий погиб. И он, и вся царская стража.

Макрон поскреб подбородок:

– Это плохо… очень плохо. Но взгляни-ка туда.

Он схватил молодого друга за руку и развернул в сторону Каллевы. Теперь приближающаяся колонна была отчетливо различима, и поднятый над передними рядами штандарт не позволял усомниться в ее принадлежности.

– Видишь? – Макрон снова заулыбался. – Нет, ты не видишь! Это же сам хренов генерал!

Глава 41

Работы по строительству резиденции прокуратора на вновь укрепленной территории складской базы развернулись незамедлительно. Механики и саперы всех четырех легионов, неустанно трудясь, постарались как можно быстрее расчистить руины бывшего госпиталя и командного пункта, а затем принялись копать почерневшую от огня землю. Рядом с протяженными фундаментами управленческих зданий уже возвели два приземистых казарменных корпуса для размещения двух усиленных батавских когорт, которым предстояло нести здесь гарнизонную службу. Батавы, заносчивые светловолосые гиганты с германских границ, смотрели на местных жителей свысока. Они шатались по узким улочкам Каллевы, нагло приставали к женщинам, были задиристы и постоянно пьяны.

Чем хуже германцы вели себя, тем больший стыд ощущал Катон перед атребатами, с которыми обошлись так неблагодарно. Они, всегда державшие сторону Рима, теперь лишались права носить оружие и иметь свое воинство хоть в каком-нибудь виде. Плавт пришел в ужас, узнав, насколько этот народ был близок к сговору с Каратаком, и немедленно предпринял все меры для того, чтобы столь ненадежное племя никогда более не получило возможности угрожать Риму срывом военных поставок. Верика отныне царем только числился, а вся реальная власть над страной сосредоточилась в руках римского прокуратора и целого штата чиновных лиц, наделенных всяческими полномочиями. С самого возвращения в свой чертог Верика почти не вставал, поправляясь после ранения в голову, а в малом зале за его покоями советники неустанно вели спор о том, кому быть наследником трона.

Каратак отступил назад за Тамесис, и три легиона со вспомогательными когортами снова преследовали его, оттесняя к скалистым силурийским предгорьям. Но даже при этом обеспечение безопасности римских линий снабжения уже нельзя было доверить ни одному из здешних вождей, как бы ни демонстрировали они свою верность Риму. Так что едва Второй легион встал под Каллевой лагерем, царство атребатов было незамедлительно аннексировано.

А спустя еще несколько дней центурион Катон получил приказ явиться к Веспасиану.

День стоял душный, парило, и Катон предпочел прогуляться из расположения легиона до римской базы в одной тунике. Пройдя через всю Каллеву и миновав складские ворота, он подивился тому, что бревенчатый сруб резиденции прокуратора, под которую отхватили и часть плаца, и часть территории, где находились амбары, уже подводят под крышу. Да уж, для себя лично трибун, похоже, горазд расстараться.

Катон усмехнулся, вспомнив, что Квинтилл больше никакой не трибун. Военная служба, являвшаяся лишь первой ступенькой в карьере любого политика, для него благополучно закончилась. Сейчас он был прокуратором Римской империи, принадлежал к чиновничьей элите, что открывало перед ним путь к высшим государственным должностям. У этого хлыща под рукой даже имелась собственная маленькая армия из двух батавских расквартированных тут же когорт.

По левую сторону плаца возвышались шатры, в которых легат до завершения идущих полным ходом работ поместил прокуратора и обустроился сам. Вся эта зона находилась под жестким контролем личной охраны Веспасиана. Преторианцы шутить не любили, поэтому, несмотря на свой ранг, Катон вынужден был задержаться перед веревочным ограждением и под пристальными взглядами пятерых караульных дожидаться, пока шестой сбегает рысцой к начальству и справится, можно ли допустить его внутрь. В целом штабную территорию охраняло, похоже, не менее сотни вооруженных солдат, хотя сам Второй легион располагался в собственном, хорошо укрепленном лагере, едва ли не равном по площади Каллеве, возле которой он был разбит, чтобы служить для всякого, в чьей голове еще таились бунтарские помыслы, наглядным и убедительным напоминанием о монолитной несокрушимости Рима.

– Дайте центуриону пройти, – распорядился вышедший из длинного низкого шатра, являвшегося своего рода приемной, писец.

Преторианцы расступились, давая Катону дорогу, но тот, выпрямившись, негромко произнес ледяным вызывающим тоном:

– В армии принято приветствовать старших по званию, и это правило распространяется на всех, включая личную стражу легата.

Оптион, командовавший караулом, опешил. Непривычного выслушивать замечания от штабных посетителей ветерана больше всего поразило даже не то, что его пытается осадить юнец, годящийся ему в сыновья. Это бы ладно, однако на сопляке не было никаких знаков различия. Нужно совсем уж свихнуться на скрупулезном соблюдении уставного порядка, чтобы нюхом угадывать ранг человека, одетого в одну лишь тунику. Нельзя требовать от людей невозможного. Это не лезло ни в какие ворота, что сознавал и Катон. Однако он не двигался с места, и прежде всего потому, что пребывал в дурном настроении. Уже несколько дней юношу мучило то, как пренебрежительно обошлись по возвращении в Каллеву с его бойцами.

Волков даже не допустили в армейский лагерь, а вместо этого выдали со склада самые драные палатки и велели отправляться с ними в усадьбу царя. Первую ночь Катон провел с Волками, но когда об этом прослышал Веспасиан, он направил центуриону приказ немедленно прибыть в расположение легиона и оставаться там до получения новых распоряжений.

Ему и Макрону было сказано, что легат назначит их на новые должности, как только разберется с делами. Не имея никаких прочих забот, Макрон вовсю пользовался возможностью отоспаться, в то время как молодой его друг часами бродил туда-сюда между рядами палаток из козьих шкур, стараясь вымотать себя так, чтобы, повалившись на койку, сразу же впасть в забытье. Но и в постели мысли юноши снова и снова обращалась к недавним событиям, гложущая тревога за своих людей отгоняла сон, в котором нуждалось его утомленное тело.

В таком настроении Катон был совсем не прочь сорвать злость на оторопевшем от его наглости преторианце, однако тот, чуя это, вскинул руку в салюте и медленно отступил. Катон, проходя мимо, кивнул ему и проследовал за писцом в шатер, где царила такая жуткая духотища, что канцеляристы, размножающие бесчисленные указы и постановления, связанные с обустройством новой провинции, сидели голые, в одних лишь повязках, едва прикрывающих их широкие чресла.

– Пожалуйста, сюда, командир.

Они прошли первый шатер насквозь, и старший писец почтительно придержал поднятый полог задней кожаной стенки. Далее находился своего рода внутренний дворик, который с двух сторон обступали шесть распахнутых наполовину шатров. В них за дощатыми, установленными на козлах столешницами работали трибуны со своими помощниками, не разгибавшими спин. Более вольготно чувствовали себя одни вестовые. Они, в любой миг готовые принять ворох депеш и доставить их туда, куда им прикажут, развалились на примятой траве, коротая время за игрой в кости. Писец провел Катона прямиком через дворик, где полное отсутствие освежающего ветерка, казалось, только усиливало жару, исходящую из палаток, и, пока юноша следовал за своим провожатым к самому большому, возвышавшемуся перед ними шатру, по его хребту под туникой потекли струйки пота. Полог большого шатра был тоже откинут, позволяя видеть широкий деревянный помост с окованными железом табуретами и огромным столом, за которым, потягивая вино, сидели двое мужчин. Писец нырнул под полог и подал Катону знак сделать то же.

– Центурион Катон, командир.

Веспасиан и Квинтилл – на обоих красовались золотые цепи с новехонькими медальонами – повернулись. Легат кивком поманил центуриона к себе:

– Присоединяйся к нам. У тебя все, Парвен?

– Так точно, командир.

Писец поклонился и попятился из шатра, в то время как юноша подошел к столу и, вытянувшись в струну, замер. Веспасиан широко улыбнулся Катону, отчего у того по спине пробежал холодок. Он уже знал, что улыбки начальства обычно сулят одни неприятности.

– Центурион, есть хорошая новость. Отыскалось подразделение, куда ты назначаешься командиром. Шестая центурия Третьей когорты. Кстати, в ту же когорту получит назначение и центурион Макрон. Вы прекрасно с ним ладите и, думаю, будете рады служить бок о бок. И командующему, и мне есть за что вас благодарить. Если бы не ваша стойкость, мы бы сейчас, вне всяких сомнений, уже полным ходом отступали к Рутупию. – Легат для внушительности помолчал и продолжил: – И ты, и Макрон действовали в соответствии с боевыми традициями легионов, и я распорядился представить вас обоих к награде. Это меньшее, чем можно отметить ваши заслуги.

– Мы всего лишь выполняли свой долг, командир, – отчеканил Катон.

– Несомненно. Но ты отличился и здесь, как всегда отличался и раньше. Прекрасная работа, центурион. – Веспасиан снова тепло улыбнулся. – Уверен, что ты прекрасно проявишь себя и в роли командира собственного подразделения, да и Макрону, смею предположить, уже не терпится продолжить кампанию. Оба назначения вступают в силу немедленно. Третью когорту несколько потрепали в последнем бою.

«Это наверняка еще мягко сказано», – подумал Катон.

Раз уж в столь быстротечной схватке когорта потеряла по меньшей мере двоих центурионов, значит она дралась в самом пекле. Но внезапно его сердце затрепетало при мысли о перспективе принять под начало собственную центурию. А главное, они с Макроном не будут разлучены. Это великолепно. Это больше того, о чем можно было мечтать.

А еще замечательно, что столь приятную новость Веспасиан решил сообщить ему лично. Но… почему же не им обоим? Почему его вызвали одного? Где Макрон?

– Ну, центурион, – поднял брови Квинтилл, – ты не спешишь выразить благодарность?

– Ему нет нужды быть благодарным, – благожелательно перебил прокуратора Веспасиан. – Он получает, что заслужил. Как и Макрон. Они оба заслуживают много большего, и не раз это доказывали. Поэтому прошу тебя, Квинтилл, успокойся, и перейдем лучше к делу.

«Ну, вот оно…» – подумал Катон, видя, что взгляд Веспасиана словно бы погрустнел и в нем мелькнули искорки беспокойства.

– Я буду рад видеть под своей рукой человека с твоими командными качествами, центурион. Но это, разумеется, означает, что тебе придется оставить свое атребатское подразделение. Это понятно?

– Так точно, командир.

– Кроме того, – промолвил Квинтилл, – мы с легатом решили, что в свете недавних событий все атребаты должны быть разоружены.

– Все, командир? И мои воины?

– Все до единого, – подтвердил Квинтилл. – И уж в особенности твои люди. Мы не можем оставить оружие шайке озлобленных бриттов. Разве не так?

– Не так, командир, – холодно сказал Катон, не в силах снести оскорбления, нанесенного его бойцам. – По моему разумению, Волки – не шайка. Особенно после всего того, что они сделали, чтобы спасти наши шеи.

– Осторожней, центурион, – рассмеялся Квинтилл. – Дикари есть дикари. Не стоит ставить их на одну доску с нами. А еще мне бы хотелось, чтобы в дальнейшем ты выказывал больше почтения к моему нынешнему положению.

– Слушаюсь, командир. – Катон повернулся к легату. – Могу я высказать свое мнение?

Веспасиан кивнул.

– Почему бы нам не сохранить Волков в качестве вспомогательного подразделения? Я знаю, их осталось немного, но они могли бы послужить костяком для новых формирований.

– Нет, – твердо заявил Веспасиан. – Мне жаль, центурион, но таков приказ генерала. Мы не можем позволить себе сомневаться в верности атребатских воинов, служащих бок о бок с нашими легионерами. Ставки чересчур высоки. Решение окончательное. Их необходимо разоружить и распустить, причем тотчас.

Последние слова были произнесены с нажимом, и Катону стало не по себе.

– Что ты имеешь в виду, командир?

– Они сейчас на плацу, за палатками. Я их вызвал туда перед тем, как послать за тобой. Ты должен сообщить им об этом.

– Почему, командир? – спросил Катон, чувствуя подкативший к горлу комок. – Почему я?

– Ты знаешь их язык. Ты ими командовал. Так будет лучше для всех.

– Я не могу, командир, – покачал головой Катон.

Квинтилл подался вперед, вперив в молодого центуриона сердитый взгляд:

– Ты, без сомнения, сможешь! И еще как! Это приказ, а я лично в последний раз спускаю тебе попытку неподчинения!

Веспасиан положил на плечо прокуратора руку.

– Тебе не стоит так волноваться, Квинтилл. Центурион и без твоего вмешательства выполнит мой приказ, он ведь хорошо сознает, что получится, если его людей попробует разоружить кто-то другой. А нам вовсе не нужно, чтобы в случае их отказа возникли какие-то затруднения.

Катон понял, что выхода у него просто нет. С Волками, так или иначе, покончено, и, пытаясь протестовать, они неизбежно в той или иной форме понесут наказание. А он, со своей стороны, обязан повиноваться новому правителю страны атребатов и во избежание неприятностей должен сам сообщить своим воинам, как мало ценит Рим их пролитую за империю кровь.

Все остатки приятного настроения, связанного с новым назначением, в момент улетучились, стоило Катону, зайдя за шатры, увидеть двойную шеренгу уцелевших Волков. Неподалеку от воинов-атребатов занимались строевой подготовкой в полном вооружении несколько отделений легионеров.

«На всякий случай», – с горечью подумал он.

Едва завидев центуриона, Мандракс подал команду, и его соплеменники – все поголовно при щитах и мечах – мигом вытянулись по стойке «смирно», старательно копируя ту позу, что еще в первый день обучения показал им Макрон: грудь колесом, плечи развернуты, подбородки вскинуты вверх. Солнце ярко сияло на бронзе шлемов, когда Катон встал перед строем.

– Вольно! – скомандовал он по-кельтски, и воины послушно расслабились.

Некоторое время молодой центурион смотрел куда-то вдаль поверх их голов, борясь со стыдом, понуждавшим его отвести глаза в сторону. Потом кто-то кашлянул, что подтолкнуло Катона к решению как можно скорей со всем этим покончить.

– Друзья, – с запинкой произнес он, ибо никогда раньше не обращался так к безоговорочно следовавшим его командам и наставлениям атребатам, хотя последние кровавые дни сделали их не просто его соратниками, а настоящими боевыми товарищами. – Меня переводят в другое подразделение.

Некоторые бойцы нахмурились, другие просто смотрели на него молча, ожидая, что еще скажет им командир.

– Прокуратор просил меня поблагодарить вас за превосходную службу. Мало кто из солдат всех армий мира сражался так же храбро, как вы. Мало кто преодолевал столь великие трудности. Теперь пришло время вернуться к своим семьям. Время насладиться заслуженным вами покоем. Время сложить с себя бремя военных тягот, а также…

Катон и тянуть уже больше не мог, и сказать, что должен, никак не решался. Молодой центурион сглотнул слюну и опустил глаза, сердито моргая, чтобы, не приведи боги, не подпустить к глазам слезы. Он знал, что стоит ему дать слабину, и они хлынут неудержимым потоком, а тогда уж лучше умереть на месте, чем вдруг разрыдаться перед своими солдатами, вне зависимости от того, оправданны эти рыдания или нет.

Он снова сглотнул слюну, сжал челюсти и поднял глаза:

– Волки распущены. Вы должны оставить оружие и снаряжение здесь, а после покинуть территорию базы. Мне… мне очень жаль.

Несколько мгновений растерянные, не верящие своим ушам люди молча смотрели на него. Первым решился заговорить Мандракс:

– Командир, здесь, должно быть, какая-то ошибка. Не может быть, чтобы…

– Никакой ошибки! – бесцеремонно оборвал его Катон, не позволяя себе выказать ни малейшей доли сочувствия. – Оружие и доспехи на землю! Это приказ!

– Но… командир?!

– Выполнять! – рявкнул Катон, увидев, что легионеры оставили тренировки и понемногу подтягиваются к Волкам. – Разоружиться! Немедленно!

Мандракс открыл было рот, чтобы возразить, но стиснул зубы и покачал головой. Катон шагнул к нему и шепотом произнес:

– Мандракс, выбора нет. Мы должны сделать это сами, пока нас не принудили. – Он еле заметным кивком указал на легионеров. – Ты должен подать всем пример.

– Я? – вопросил изумленно Мандракс.

– Да, – прошипел Катон. – Ни твоя кровь, ни кровь твоих соплеменников не обагрит моих рук. Во имя всех ваших милосердных богов, сделай это!

– Нет.

– Если откажешься ты, откажутся и другие.

Мандракс с болью в глазах воззрился на центуриона, потом перевел взгляд на внимательно наблюдавших за ними легионеров, помолчал, размышляя, и наконец кивнул. Затем знаменосец вытащил меч из ножен и демонстративно вонзил его в землю у ног Катона. Последовала короткая пауза, прежде чем первый из воинов-атребатов положил наземь копье и щит и принялся расстегивать ремешок шлема.

Остальные последовали его примеру, и в конце концов все туземные воины сложили оружие и снаряжение к ногам своего командира. Но они не покинули строй и теперь стояли перед Катоном в одних туниках.

Катон напряженно выпрямился и севшим голосом отдал последний приказ:

– Когорта распущена… Разойдись!

Люди повернулись к воротам, что вели в Каллеву. Некоторые из них раз или два оглянулись, потом медленно побрели за своими товарищами. Мандракс остался, продолжая вздымать над собой штандарт Волков. Он, застыв, как статуя, смотрел на Катона, и ни тот ни другой не знали, что сказать. Да и о чем было им говорить? Между ними пока еще существовала связь понимания, роднящая людей, сражавшихся плечом к плечу, но все прочие связи уже разрывались и не подлежали восстановлению в будущем. Наконец Катон медленно поднял руку и протянул ее Мандраксу. Знаменосец опустил взгляд, кивнул, подался навстречу и сжал Катону запястье.

– Славное было время, римлянин. Мы неплохо повоевали.

– Да, время было чудесное, – отозвался Катон со слабым кивком. – Я не забуду когорту Волков.

– Я тоже.

Мандракс разжал пальцы, его рука упала, повиснув вдоль тела. Потом он поднял глаза на золоченую волчью голову, посверкивавшую вверху.

– Могу я оставить это себе?

Вопрос удивил Катона.

– Конечно. Разумеется, можешь.

Мандракс улыбнулся:

– Ну, тогда прощай, центурион.

– Прощай, Мандракс.

Знаменосец повернулся, положил древко штандарта на плечо и медленно зашагал к отдаленным воротам.

Катон проводил его взглядом, ощущая пустоту, стыд и презрение к себе – как к орудию чужих непомерных амбиций. Когда Мандракс покинул территорию базы и пропал из виду, сзади послышались торопливые, приближающиеся шаги.

– Катон, Катон, паренек…

Запыхавшийся Макрон встал рядом с другом. Он сиял.

– Слушай, отличная новость… Легат только что мне сказал… Это касается и тебя… Короче, мы вскоре снова впряжемся в привычную лямку! Ты только подумай. Снова будем служить в одной когорте: бритты, поди, даже и не догадываются, какого мы им зададим жару.

– Да уж, – тихо отозвался Катон. – Куда им до нас!

– Пойдем, приятель! – Макрон хлопнул юношу по плечу. – Вот уж новость так новость. Помнишь, этот шарлатан в госпитале все дундел, будто для армии ты уже не годишься. И пары месяцев не прошло, а гляди-ка, каков ты! Куда же еще тебя деть, как не в строй?

Катон наконец повернулся к Макрону и заставил себя улыбнуться:

– Да. Действительно, ты принес добрую весть.

– Это что, самое лучшее еще впереди, – заявил Макрон, чьи широко раскрытые глаза возбужденно сверкали. Он придвинулся к другу. – Я тут пошептался с одним из писцов. Похоже, мы опять выступаем. Прямо на днях.

– Выступаем?

– А то! Легат воссоединится с прочими легионами, и мы покончим с этим хитрецом Каратаком. Дело будет сделано, останется только самая приятная его часть: дележ добычи. Так что радуйся, парень! Мы с тобой центурионы самого лучшего легиона лучшей армии во всем этом долбаном мире. Большего, как говорится, не приходится и желать. Пошли-ка пропустим по маленькой, устроим себе тихий праздник.

– Нет, ничего пропускать мы не будем, – возразил вдруг Катон.

Макрон сдвинул в недоумении брови. Однако чело ветерана тут же разгладилось, ибо его младший товарищ, хмуро усмехнувшись каким-то своим тайным мыслям, добавил:

– Нет, Макрон, мы сейчас надеремся. По-настоящему, вдрызг.

Историческое примечание

Возможно, есть немалая ирония в том, что трудности, с которыми командующий Плавт столкнулся на второе лето кампании, во многом порождались успехом, достигнутым им в предыдущем году. Бритты и их вождь Каратак были разбиты в серии кровопролитных, тщательно спланированных сражений, завершившихся захватом Камулодунума, столицы самого могущественного британского племени, и капитуляцией многих ошеломленных этим фактом вождей. Вследствие понесенных потерь и утраты ряда союзников людские ресурсы Каратака существенно уменьшились, так что в 44 г. н. э. он избрал совершенно новую тактику и, осуществляя ее, не прекращал тревожить и изматывать противника, но старательно избегал крупных битв, в которых дисциплина и мощь легионов Рима всегда обеспечивали им победу.

Отступление являлось для вождя бриттов наиболее разумной стратегической практикой не только потому, что оно сохраняло его ополчение в целости. Плавт с его легионами, надеясь покончить с сопротивлением местного населения в последней решающей схватке, поневоле был втянут в преследование, но чем дальше он продвигался, тем более растягивались и становились уязвимее пути римских военных поставок, а значит, все больше и больше сил требовалось выделять на их охрану. Не могли легионы и рассредоточиться, дабы продвигаться вперед широким фронтом, для этого армия Рима была недостаточно многочисленна. С учетом приведенных соображений тот факт, что Веспасиан во главе сравнительно небольшого подразделения был отряжен для проведения самостоятельных операций на юго-западе острова, не может не вызывать удивления.

Подобное разделение римского войска перед лицом врага, сохранявшего численное превосходство, может показаться весьма опрометчивым. Разумеется, генерал Плавт имел веские основания считать, что риск не так уж велик, но какие именно – мы уже никогда не узнаем. Впоследствии историки всегда подчеркивали успешность действий Веспасиана, однако стоит задаться вопросом, что бы произошло, сумей бритты сосредоточить против него достаточно мощные силы. Ухитрись Каратак преподнести Второму легиону столь неприятный сюрприз и сокрушить его, перед ним открылись бы незащищенные тылы остальной армии Плавта. Это позволило бы вождю бриттов лишить римлян притока припасов, поставив войска вторжения в весьма затруднительное положение, чреватое полным крахом, сопоставимым с разгромом римского военачальника Вара, чьи три легиона полностью вырезали в германских лесах.

Данное допущение лишний раз напоминает нам о крайней зыбкости обстановки, в какой разворачиваются и протекают все войны. Однако это обстоятельство почти не учитывается историками последующих поколений, свивающими вокруг свершившихся фактов нити своих заключений и версий. Но для людей, являющихся непосредственными участниками событий, таких как Макрон и Катон, действительность всегда полна сумятицы, сомнений и кровавой борьбы за выживание. Реальный мир мало похож на аккуратные карты и планы, что вычерчиваются полководцами и политиками.

Каратак по-прежнему на свободе. Непокоренный, но все более загоняемый в угол, он отчаянно пытается переломить ход кампании в пользу злосчастных бриттов. Центурионам Макрону и Катону вместе со своими боевыми товарищами и четырьмя легионами Рима в ближайшие месяцы предстоит искать способ положить конец смертельному противоборству с фанатичным, отчаявшимся врагом, и в этих опасных поисках им нельзя допускать ни малейшей ошибки.

От автора

Серия исторических романов «Римский Орел» имела такой успех, о каком я, честно признаюсь, даже и не мечтал, и, как мне кажется, сейчас самое время поблагодарить некоторых людей, пребывавших за сценой. Завершая эту работу, я имел счастье быть приглашенным на книжную ярмарку, где меня поразили две вещи.

Первая: как много людей прилагало усилия, чтобы «Орлы» увидели свет и попали на полки книжных магазинов Британии, а теперь еще и Соединенных Штатов, Испании и Германии.

Вторая: как доброжелательно по отношению к серии были настроены все участники этого непростого процесса, особенно команда по продажам, искренне верившая в «Орлов» и сумевшая в такой степени заразить своим энтузиазмом книготорговцев, что, мне на радость, об этих книгах заговорили.

А потому снимаю шляпу перед моим агентом Мерриком Дэвидсоном, джентльменом до мозга костей, перед Шерис Хоббс, помощницей Мэрион Дональдсон, ангельски обаятельной по телефону и неукротимо напористой в личной беседе, а также перед Ким Харди, без сна и отдыха дравшейся за умножение числа положительных отзывов, и Сарой Томпсон, добившейся сногсшибательных результатов при продаже прав за границу.

Наряду с ними нельзя не упомянуть Керра Макри и его команду, сделавшую все для того, чтобы серия обрела популярность. Позволю себе в произвольном порядке назвать Сабину Стайбриц (организатора милых и важных социальных мероприятий), Джеймса Хоробина, Кэтрин Болл, Барбару Ронан, Питера Ньюсома, Себа Хантера, Софи Хопкин, Пола Ирдпрессера (потрясающе схожего с неким экранным героем), Джо Тарановски, Дайану Гриффит, Селину Чу и Дженни Грэй. Равно мою искреннюю признательность да примут Рут Шерн, Хейди Мерфи и Бреда Пардю из Ирландии, а также Дэймон Ричардс, Никки Роуз, Алекс Маклин, Клэр Экономидис, Стив Хилл, Джордж Гэмбл и Наджел Бэйнс из Соединенного Королевства. Последним в списке, но отнюдь не по важности назову Тони Макграта. В норвичском «Старбаксе» так приятно было посудачить с ним за чашкой крепкого кофе о воспитании подрастающей молодежи.

Моя сердечная благодарность и признательность всем вам.

Саймон

Примечания

1

Вар – римский полководец, наголову разбитый германцами в Тевтобургском лесу в 9 году н. э. (Примеч. перев.)

2

Большой цирк, или Циркус Максимус, – самый большой ипподром в Древнем Риме; вмещал до 250 тысяч зрителей. (Примеч. ред.)

Content

Саймон Скэрроу
Орел нападает
Орел и Волки

Орел нападает

Организация римского легиона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

От автора

Орел и Волки

Организация римского легиона

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Историческое примечание

От автора

Примечания