Артём Рондарев

Грандиозная история музыки XX века

© Рондарев А.В., 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

От автора

Настоящая книга представляет собой изложение курса лекций, прочитанного в Школе культурологии факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ. В силу специфики программы школы музыка здесь рассматривается не как вид искусства с присущими ему структурными, морфологическими и синтаксическими особенностями, а как культурная практика, то есть явление в первую очередь социальное, обусловленное прагматическими нуждами общества и его разнообразных страт. Курс состоит из трех разного объема модулей – поп/ рок-музыка, джаз, академический авангард, – внутри которых материал организован хронологически. Тем не менее это не история музыки, а потому я мало касаюсь вопросов биографических и не берусь подробно излагать известные сюжеты: предполагается, что человек, приступивший к освоению курса, уже обладает определенными познаниями в данной области или же готов их параллельно приобретать, что в настоящее время совсем не сложно. В связи с этим имена, фамилии и общеизвестные факты приводятся мною без особенных комментариев; по той же причине имен, фамилий и общеизвестных фактов здесь в сравнении с разнообразными историческими описаниями относительно немного: я прибегаю к более-менее подробному изложению того или иного сюжета только в том случае, если это позволяет мне проиллюстрировать какой-либо тезис. В последнем модуле я несколько отступаю от этого правила, так как в случае академического авангарда многие вопросы удобнее всего иллюстрировать в том числе и биографическим материалом, связанным с его ведущими представителями; тем не менее даже здесь не стоит ожидать сколько-нибудь подробных исторических сведений – их легко найти в большом числе настоящих биографий композиторов.

Задачу курса я вижу в том, чтобы продемонстрировать набор гомологий, определяющих облик и идеологию всех видов музыки двадцатого века, от популярной до академической, и показать, как те или иные формы социальных отношений обусловливают представления о музыке, ее стилистические и структурные особенности, равно как и способы ее (само)репрезентации. С этой целью я предпринял попытку выстроить своего рода сквозной нарратив, в рамках которого эволюция музыки двадцатого века описывается как цельный и логичный процесс, мотивированный рядом одних и тех же проблематик, которые, как я надеюсь, станут очевидными по мере чтения. Меня интересовали по большей части причины появления и популярности музыкальных форм, поэтому в настоящей книге основное внимание уделено социальному и культурному генезису того или иного явления.

Я старался избегать специфической музыкальной терминологии, поскольку для моих целей она не нужна; там, где мне это не удалось, теория довольно простая и легко осваивается при минимально затраченных усилиях. Для того чтобы слушать музыку и видеть ее социальные и культурные импликации, знание музыкальной теории необязательно, и все же хотя бы рудиментарное представление о ней в целом упрощает задачу понимания.

В конечном итоге данную книгу можно рассматривать просто как своего рода пропедевтику современной музыки, размечающую и систематизирующую пространство для тех, кто затем захочет изучить поднятые здесь вопросы более предметно.

Главы о Стравинском и Скрябине представляют собой переработанные статьи, выходившие в 2018 году в книге «440 герц» (Рондарев А. 440 Герц. Разговоры о русской музыке. – СПб.: ООО ТД «Современная интеллектуальная книга», 2018), глава о минимализме – фрагмент, также переработанный, статьи о Владимире Мартынове, напечатанной в 2016 году в журнале Логос (Рондарев А. Страх повторения. Философские, метафизические и методологические воззрения Владимира Мартынова // Логос. 2016. Т. 26. № 4. С. 119–149).

А.Р.

Глава первая

Введение в проблематику

Поскольку всякой дисциплине «раньше всего нужно, чтобы у нее был специальный, только ей принадлежащий объект изучения»[1], нам необходимо в первую очередь условиться, что мы будем называть современной музыкой. Любые попытки наивного ответа на этот вопрос, исходящие из мнимой семантической самоочевидности понятия («Современная музыка – это то, что играется и/или пишется сейчас»), довольно быстро заведут в тупик: сейчас, в эпоху тотального господства технологий, распределенного потребления и синкретического вкуса, играется решительно все, что можно отыскать и сыграть, и при этом далеко не всегда в первую очередь играется то, что сейчас пишется (если говорить об академическом авангарде, например), – уже 150 лет назад музыка живых на тот момент композиторов составляла лишь четверть репертуара оркестров[2], сейчас эта цифра еще более плачевна.

«Современность» часто уравнивается с обыденностью понимания и с прозаичностью значений[3]; в этом представлении есть полезный для нас смысл. Современно то, что не требует перевода или контекста при упоминании. Лошадиная упряжка несовременна, хотя мы легко ее можем представить; автомобиль, даже если он фантастический, современен, так как мы интуитивно знаем, в чем его цель, его принцип и его место в окружающей нас повседневности. Когда говорят, что Бетховен современен, то здесь из виду в угоду идеологии выпускаются все те его патетические жесты, вся та словоохотливая жертвенность его Леноры, весь тот его пантеистический идеал универсализма, которые, будь они явлены в куда более прозаической для нас обстановке, непременно вызвали бы недоумение и, пожалуй что, смех[4]. Поэтому для ответа на вопрос «что для нас современно?» нам надо отыскивать не характерное, но тривиальное, не уникальное, но обыденное, естественное, то, с чем мы сталкиваемся на каждом шагу.

С чем мы ныне сталкиваемся на каждом шагу в случае музыки?

Во-первых, конечно, с записью.

С записью в широком смысле: не только с пластинкой, файлом или же кассетой, но и радио-, теле- и видеотрансляцией, проигрыванием в супермаркетах и в лифтах гостиниц, на пляже и на вокзале, – словом, со спектром ее манифестаций, общим фактором которых является обособленность, отъединенность музыки от производящей ее инстанции: как от композитора, так и от исполнителя.

Чуть больше столетия назад (фонограф появляется в 1877 году, а уже к 1892 году один только оркестр дирижера и композитора Джона Филипа Сузы сделал около 1770 записей[5]) произошла одна из самых радикальных перемен формы существования музыки – из социального события, неизбежно связанного с участием нескольких человек, она превратилась в переносное удобство, в объект и, как итог, в товар.

У этого процесса много импликаций, и о них мы будем говорить позже; сейчас нам важно зафиксировать то, что смена формы существования музыки привела к еще одному фундаментальному сдвигу: сделавшись переносной, мобильной, музыка стала популярной.

Понятие популярной музыки возникает в середине девятнадцатого века в связи с развитием нотопечати. В то время, впрочем, никакой особенной, известной нам ныне, четкой границы между популярной и «высокой» музыкой не проводилось. Профессиональные американские музыканты позапрошлого века предпочитали пользоваться определением «хорошей музыки» (good music), под которое подпадало все, от танцевальных новинок и до концертных пьес, звучащих в престижных залах; популярным было то, что игралось чаще всего[6]. Понятие популярной музыки обретает негативные коннотации только тогда, когда оно начинает ассоциироваться с музыкой массовой, а это происходит именно в тот момент, когда средства звукозаписи и звуковоспроизведения делаются повсеместными и доступными.

Почему нам здесь так важна музыка популярная? Просто в силу ее распространенности. Когда-то звучащая музыка маркировала контекст, в котором она возникает, как особенный, ныне она все чаще становится знаком повседневности, ныне она повсеместна, первазивна и, по словам Жака Аттали, «неизбежна, как будто в мире, лишенном смысла, периферийный шум делается все более и более необходим для того, чтобы создать у людей ощущение защищенности»[7]. Утверждение это может показаться излишне парадоксальным, но вот пример: после террористической атаки на Всемирный торговый центр британская Независимая телевизионная комиссия едва не отозвала лицензию у компании Independent Television News за то, что та поставила в новостной эфир кадры обрушения башен, сопроводив их музыкой. Музыка была подобающей случаю, торжественной и скорбной, и, однако же, комиссия сочла данный жест «отвратительным и безвкусным» («sick and tasteless»)[8]. Смысл этой истории в том, что музыка ныне не воспринимается как маркер торжественного события, она – в чистом виде повседневность или же низовое развлечение, и единственным подобающим сопровождением возвышенного отныне является тишина; компания нарушила это правило и, таким образом, тривиализовала трагедию, за что и поплатилась. Тишина – и это хорошо знает любой городской житель, выезжающий за пределы своей среды обитания, – всегда неуютна, странна, интересна, то есть так или иначе особенна, чего не скажешь о шуме, чьим частным случаем является музыка, которая больше не беспокоит, которая – возвращаясь к высказыванию Аттали – создает для нас ощущение защищенности, впечатление того, что «все в порядке», поскольку «все как обычно».

О различии в словоупотреблении «популярной» и «поп-музыки» мы поговорим позже; пока нам нужно определить, хотя бы примерно, чем популярная музыка отличается от всей прочей (проблематичность этого понятия маркируется даже грамматически – ему невозможно подобрать антонима: если вот это популярная музыка, то как называть всю остальную? Непопулярной?) Профессор Ричард Миддлтон перечисляет критерии, с помощью которых традиционно описывают популярную музыку: она «низкая»; она «не что-то другое» (как правило, не фолк- и не классическая музыка); она ассоциируется с конкретной социальной группой; и она распространяется с помощью средств массового производства и/или на массовом рынке. Нетрудно увидеть, что все эти описания так или иначе делаются с властной позиции, то есть с позиции групп, претендующих на обладание более высокими художественными притязаниями[9]. Известный британский музыковед, теоретик и бывший клавишник нескольких танцевальных и ритм-энд-блюзовых групп Филип Тэгг предлагает выделять ее по следующим, более нейтральным критериям; согласно ему, популярная музыка:

1) создается для массового распространения среди обширных и социокультурно гетерогенных групп слушателей;

2) хранится и распространяется в неписьменном формате (имеется в виду отсутствие нотной записи);

3) возможна только в индустриальной монетарной экономике, в которой она становится товаром; и

4) в капиталистическом обществе является объектом законов «свободного» предпринимательства, согласно которым в идеале следует продавать как можно больше как можно меньшего наибольшему числу потребителей (as much as possible of as little as possible to as many as possible)[10].

Два первых этих критерия изоморфны двум из четырех аристотелевских «причин», второй и последней (т. е. материальной и конечной, или телеологической, «из чего» и «для чего»)[11]; при желании третий критерий можно считать аналогом третьей аристотелевской причины, а именно того, «откуда начало движения», и, таким образом, у нас не будет лишь ответа на вопрос о сущности этого явления, что, собственно, не случайно: о популярной музыке можно сказать многое, но только не то, чем она является (она всего лишь «не что-то другое», если пользоваться определением Миддлтона). Как бы там ни было, нам пока достаточно и трех начал, потому что они хорошо локализуют музыку, которой прежде не было, то есть музыку современную.

Два тесно связанных между собой фактора – наличие популярной музыки и возможность существование музыки как товара (буквально на материальном уровне – как физического носителя с записанным на нем музыкальным произведением) – вызывают к жизни необходимое нам «во-вторых», а именно еще один естественный для нас и неслыханный прежде и, стало быть, современный феномен: наличие массовой аудитории, обладающей возможностью и средствами влиять на производителей музыкального товара, то есть в каком-то смысле «заказывать музыку». Помимо того, что данный факт породил на свет две дисциплины – музыкальную социологию и культурологию, – он интересен еще и тем, что полностью опрокидывает старую и почтенную схему секулярного восприятия музыкального сообщения «от автора через исполнителя к слушателю», долгое время имплицировавшую абсолютную семантическую ничтожность мнения финальной инстанции этой схемы, то есть аудитории. Джозеффо Царлино, один из виднейших музыкальных теоретиков Ренессанса, сообщая в 1588 году о современных ему музыкантах, что «бесстыдные и гнусные слова, содержащиеся в их кантиленах, часто развращают целомудренные уши слушателей»[12], следовал давней, восходящей еще к пифагорейским воззрениям традиции, согласно которой слушатель – это пассивная инстанция, являющаяся своего рода игрушкой в руках музыки и музыкантов и слепо повинующаяся сообщению, заключенному в музыкальном произведении, каким бы оно ни было. Гегель, вслед за Кантом полагавший музыку искусством беспредметным[13], а потому не заслуживающим особого внимания, утверждает, что музыка успокаивает и идеализирует сопереживание слушателя[14]; слушатель и здесь продолжает оставаться в пассивном залоге. Музыка – субъект, слушатель – объект, такова непреложная схема данного рода отношений. И внезапно приходит слушатель, который не просто чего-то требует, но который требуемое получает, ставя, таким образом, под сомнение автономию музыкального произведения. Это вызывает раздражение среди профессиональных операторов институциональных музыкальных структур. Теодор Адорно, один из главных музыкальных теоретиков двадцатого века, считающийся отцом музыкальной социологии, марксист и гегельянец, выказывает возмущение подобной властью слушателя (которую он интерпретирует как капиталистический трюк, порожденный «ложной дифференциацией» поп-музыки) сразу с нескольких позиций: музыка, подчиняясь требованиям слушателя, оказывается неспособной выражать свое подлинное, имманентное содержание, а объекты искусства делаются наградой потребителю за то, что он вообще согласился иметь дело с культурой[15]. Все это в итоге приводит к появлению музыкальной индустрии, обслуживающей интересы потребителя, а не музыки[16].

Таким образом, слушатель, став деятельным соучастником создания музыкального произведения, разрушает устоявшуюся схему производства музыки, что приводит к постепенно становящемуся тотальным крушению прежних иерархических систем как в области создания, так и в области рецепции искусства. В этом процессе популярная музыка играет наиболее активную роль, будучи изначально «низкой» вещью, с которой, однако, мало кто захочет расстаться: «Именно здесь искусство подступает к своей подлинной современности, которая состоит просто в освобождении всего того, что присутствовало в искусстве всех времен, но было скрыто целями или объектами (пусть и эстетическими), перекодированиями и аксиоматиками…»[17]. Роль эта далеко не всегда «прогрессивна»: достаточно часто сторонники идеи наличия у поп-музыки эстетической ценности механически переносят на нее требования, предъявляемые «высокому искусству», поддерживая, таким образом, существующую систему символических номинаций «высокого» и «низкого» как нечто «естественное» (это, по сути, является главной задачей музыкальных критиков[18]). Элисон Стоун, в частности, выделяет несколько оппозиций, характерных для такого рода номинаций:

1) ранняя, «хорошая» популярная музыка против современной, «плохой» популярной;

2) «хорошая музыка», выражающая эмоции артистов или же их личные воззрения, против «плохой», бездуховной, лишенной вдохновения музыки;

3) «хорошая» музыка, являющаяся отражением художественной цельности исполнителя и его автономии, против «плохой» музыки, которая отражает лишь коммерческий интерес;

4) «хорошая» музыка, которая создает нечто новое, нарушает конвенции и звучит свежо и уникально, против «плохой» музыки, стандартизированной, формульной и рабски следующей конвенциям[19].

Нетрудно заметить, что данный список представляет собой несколько травестированную версию претензий и требований, предъявляемых «подлинному искусству». Популярная музыка, как и мир поп-культуры в целом, вообще очень часто выступают инстанцией тиражирования и подкрепления доминирующих в обществе символических, идеологических и политических значений, как мы еще увидим в дальнейшем[20]. Тем не менее даже в таком конформистском виде подобного рода оппозиции полезны, так как с их помощью в дискуссию о музыке вовлекаются традиционно исключаемые из обсуждения участники-дилетанты, чье мнение в иных случаях девальвируется указанием на их некомпетентность. Однако поп-музыка – вещь, в общем-то, простая, на чем настаивают и профессиональные операторы искусства, то есть музыковеды и музыкальные критики, а стало быть, по силам даже людям, не обладающим специальными знаниями. Так формируется новая дискурсивная практика; так формируется новый, современный взгляд на музыку.

Перемена взгляда на музыку, перемена воззрения на ее функцию всегда сопровождали масштабные сдвиги в музыкальной теории и практике, приводящие к возникновению новых течений, стилей и методологических рамок. Последняя такого рода фундаментальная смена теоретической парадигмы по времени (удобным для нас образом) практически совпала с возникновением средств записи и массового распространения музыки (хотя до какой степени она была мотивирована технологическим скачком – вопрос дискуссионный): речь, разумеется, идет о нашем «в-третьих», то есть о модернизме.

Временные рамки модернизма – тема конфликтная, как и всегда в случаях с большими, плохо поддающимися однозначному определению явлениями. Возникновение музыкального модернизма традиционно связывается с ранними балетами Стравинского[21] и критикой Шенбергом современных ему музыкальных теорий и представлений[22]. Так или иначе во всех этих случаях речь идет о кризисе тональности (подробнее на эту тему см. главу тринадцать), в силу чего представляется логичным включать в эту рамку и более ранние эксперименты с размыванием правил тонального метода изложения материала, характерные для Дебюсси и Сати, тем более что Хосе Ортега-и-Гассет, создавший в 1925 году своего рода (запоздалый) манифест модернизма «Дегуманизация искусства», первым музыкальным модернистом (не используя, впрочем, это слово) полагает именно Дебюсси[23]. В более раннем своем эссе, Musicalia, он (опять-таки не используя слово «модернизм», а вместо него употребляя свойственное и Адорно, и Карлу Дальхаузу, и многим другим выражение «новая музыка») делает характерное противопоставление между «старыми» и «новыми» композиторами: «Вряд ли бы мне удалось с большей ясностью и отчетливостью сформулировать разницу между романтической и новой музыкой: между Шуманом и Мендельсоном, с одной стороны, и Дебюсси и Стравинским – с другой»[24]. Ему, таким образом, очевидно, что Стравинский и Дебюсси находятся по одну сторону баррикад, по другую сторону которых – романтики; а стало быть, музыка Дебюсси оказывается однозначно вписанной в модернистскую проблематику. Ричард Тарускин свое предисловие к изданию писем Дебюсси прямо называет «Первый модернист»[25]; этих свидетельств должно быть достаточно.

Разумеется, всегда можно начать еще раньше, как это делает один из наиболее авторитетных исследователей данного вопроса Карл Дальхауз[26], рассуждая о модернизме Вагнера и Ницше. Искушение отыскивать знакомые приметы в отдаленных временах и эпохах известно и хорошо понятно: оно возникает из ощущения непрерывности, континуальности исторического процесса. Тем не менее с инструментальной точки зрения гораздо удобнее пользоваться определениями, так или иначе локализованными во времени через разрыв в логике и идеологии существования с предыдущими течениями: модернизм в этом смысле все-таки порождение fin de siècle и определяется, говоря словами Фредрика Джеймисона, через свою социальную позицию «или, лучше сказать, его подчеркнутое непризнание старой викторианской и поствикторианской буржуазией, которая видит в его формах и этосе нечто в той или иной степени и в том или ином смысле уродливое, диссонирующее, темное, скандальное, аморальное, подрывное или же в целом «антисоциальное»[27]. Музыкальный модернизм, таким образом, возникает как явление предельно «непопулярное» среди прежних социальных групп, узурпировавших к тому времени право потребления культуры и инструменты ее описания; как говорила после скандала, связанного с премьерой в 1913 году «Весны священной» Стравинского, графиня де Пуртале: «Мне шестьдесят лет, и это первый случай, когда кто-то осмелился надо мной насмехаться»[28].

Определить структурные и технические признаки музыкального модернизма довольно сложно – чаще всего его характеризует избыточность выразительных средств[29] и отказ, полный или частичный, от принципов тональной организации музыкального текста[30]; среди других его примет использование неконвенционального набора инструментов и введение в качестве источников звука объектов и устройств, внешних по отношению к музыкальному контексту (что особенно характерно для музыкального футуризма, в манифесте которого, «Искусство шумов», написанном в 1913 году Луиджи Руссоло, утверждалось, что с точки зрения акустики нет никакой разницы между звуком и шумом[31]). Единственным более-менее универсальным критерием для него является подозрение в адрес романтической эстетики и связанных с ней форм репрезентации музыкального текста – собственно, именно идеологическая неприязнь модернизма к разнообразным постулатам романтизма и позволяет выделить его в качестве самостоятельного течения: все его приемы и формы являются во многом производными от этой неприязни, даже если мы будем считать модернизм не опровержением романтизма, как утверждал Ортега-и-Гассет, а лишь его поздней «максимализованной» манифестацией, как полагают Ричард Тарускин и Леонард Мейер[32].

Модернизм (со всеми сопутствующими ему определениями вроде декаданса или футуризма[33]) недолго рассматривался как течение революционное или прогрессивное: так, Адорно, никогда не бывший его апологетом (на что указывает А. В. Михайлов)[34], уже в 20-е годы полагал его явлением устаревшим и анахронистическим[35]. Однако и он, и многие другие отмечали связь модернизма с массовой культурой[36]. Примером модерниста для Адорно был Стравинский, к творчеству которого он относился с глубокой неприязнью; в описании «Петрушки» он использует следующую фразу: «Образы механической музыки вызывают шок отжившего и впавшего в детство модернизма»[37]. Понятие «механическая музыка» характерно здесь оттого, что с давних пор применялось в адрес воспроизводящих устройств, от фонографа до электрофона – в таком контексте его, например, использует композитор и дирижер Джон Филип Суза, автор выражения «консервированная музыка» (canned music), которое, кстати, позже возьмет на вооружение Стравинский. В 1906 году Суза написал своего рода диатрибу под названием «Угроза механической музыки»: в ней высказывались опасения того, что фонограф убьет живое исполнение и уничтожит вся связанные с ним «высокие» и «одушевляющие» коннотации музыки, – именно это описание и именно эти претензии со временем сделались расхожими в разговорах о популярной музыке и средствах ее производства:

Детям становится неинтересно упражняться, так как теперь музыка появляется в их домах без какого-либо труда по освоению инструмента и без длительного процесса обретения технических навыков… число музыкантов-любителей впредь будет неуклонно снижаться, пока на свете не останутся только механические устройства и профессиональные исполнители…[38]

Модернизм, таким образом, будучи по своему методу и своей идеологии течением элитистским[39](известно высказывание Шенберга: «Если это искусство, то оно не для всех, если это для всех, то это не искусство»[40]), оказывался парадоксальным образом связанным с моделями массового производства музыкального продукта. Подобное двусмысленное положение со временем привело к появлению в рамках академического модернизма двух конфликтующих идеологий, которые Майкл Найман обозначил как «авангардную» и «экспериментальную» (см. стр. 622). Несмотря на это, модернизм в целом долгое время сопротивлялся «секуляризации» своих значений, так или иначе постулируя примат авторского высказывания над интерпретациями потребителя, что в итоге обусловило слияние его разнородных течений в некое хотя и гетерогенное и аморфное, однако все же интуитивно опознаваемое как однородное эстетическое целое, которое ретроспективно маркировалось как «высокое» (так, Джеймисон, рассуждая о зарождении постмодернизма, говорит о «высоком модернизме» The Beatles и The Rolling Stones[41]). Модернизм, порожденный кризисом романтических представлений о прекрасном и должном, создал новую ценностную иерархию, настолько жесткую, что разделять ее готово было уже совсем небольшое число поклонников[42]. В итоге во второй половине XX века это привело связанные с ним стили к стагнации и к конфликту как с более демократичными течениями внутри академического авангарда, так и с поп-музыкой – конфликту, снять который попыталась постмодернистская теоретическая и структурная рамка, внутри которой происходил отказ от иерархических таксономий модернизма и вырабатывалась распределенная модель производства и потребления музыки, где хватало места всем, вне зависимости от уровня подготовки и эстетических запросов.

* * *

Рассуждая о технологическом прорыве, об образовании массовой аудитории, о модернизме, наконец, мы все время говорим о так называемой западной музыке: это еще один, довольно щекотливый момент, который нуждается в пояснении. Разумеется, чтобы не быть обвиненными в колониальной нечувствительности, нам бы следовало назвать настоящий курс «Современная западная музыка»: печальная правда, связанная в первую очередь с тотальной экспансией западной культуры (что многим дает повод говорить о культурном империализме[43]), заключается в том, что любое явление, не маркированное эксплицитно как принадлежащее какой-либо иной культуре, по умолчанию понимается как явление западное. Таким образом, курс этот посвящен истории западной музыки, и, как следствие, нам необходимо обсудить еще и ряд эндемичных ей черт, потому что они во многом будут определять ход наших суждений в дальнейшем.

Западноевропейская традиция описания музыки начинается с легенды, впервые, по-видимому, рассказанной Никомахом Герасским в конце первого века[44], а затем неоднократно повторявшейся вплоть до Нового времени, – легенды о том, как Пифагор, живший приблизительно в шестом веке до н. э., мифическая и таинственная фигура, философ, почитавшийся первым из математиков, открыл музыкальные соотношения. Согласно этой истории, раз, проходя мимо кузни, он услышал, что молотки кузнецов, ударяя, производят звуки, часть которых образует между собой консонансные музыкальные интервалы – октаву, квинту, кварту etc. После ряда экспериментов Пифагор установил, что необходимые ему звуки образуются от ударов молотков, вес которых находится между собой в простых числовых соотношениях 1:2, 2:3 и так далее; таким образом он дедуцировал, что, если струну лиры делить сообразно тем же пропорциям, можно получить требуемые музыкальные интервалы[45] (лишь спустя почти две тысячи лет Винченцо Галилей, отец знаменитого астронома и один из виднейших музыкальных теоретиков своего времени, опытным путем показал, что при подобных условиях прийти к указанным результатам нельзя[46]). Как бы там ни было, считается, что именно в этот момент Пифагор заложил традицию, которая затем будет определять облик западной музыки в течение многих веков, а именно традицию ее рациональной интерпретации.

Согласно Пифагору и пифагорейцам, числа лежат в основании гармонии универсума (идея, которая оказала затем большое влияние на Платона[47]); таким образом, открытый им закон числовых отношений, определяющих музыкальные интервалы, был законом фундаментальным. Музыка в те времена понималась как отражение Вселенной; теперь у этого воззрения были эмпирические основания. Подобный подход оказал решающее влияние на представление о сущности и эффекте музыки в западноевропейской традиции: долгое время, до эпохи Ренессанса и даже позже, она понималась как наука о числах и как звучащая манифестация числа. Боэций (ок. 480–524), средневековый философ-неоплатоник, ввел ее вместе с арифметикой, геометрией и астрономией в квадривий (quadruvium, «квадрувиум», «четырехпутие», в его написании[48]), то есть список из четырех дисциплин, занимавшихся изучением сущностей, не подверженных влиянию материального мира[49]; ему же принадлежит известное деление музыки на три типа – мировая музыка (Musica mundana), гармония сфер, непостижимая для человека; человеческая музыка (Musica humana), гармония человеческой души, воспринимаемая разумом; и инструментальная музыка (Musica instrumentalis), звучащая, чувственно воспринимаемая музыка[50]. («Музыка первого рода – мировая, второго – человеческая, а третьего – та, что содержится во всяких [музыкальных] инструментах, будь то кифара, авлосы и другие инструменты, которые помогают пению»[51]). Первые два типа музыки, как нетрудно увидеть, это типы музыки не звучащей, но умопостигаемой, и лишь третий – наиболее низкий ее тип – и есть то, что ныне называем музыкой мы. Музыка, таким образом, была чем-то, что в первую очередь надлежит рассчитывать по непреложным законам соответствий и лишь во вторую – то, что надлежит слушать и чем можно наслаждаться[52]. Музыка, попросту говоря, в европейской интерпретации долгое время была скорее наукой, что обусловило, с одной стороны, ее возвышенный (хотя и спорный) статус, а с другой – привело к обособлению от повседневности как минимум в случае «высоких» ее проявлений.

Подобные воззрения определили также и представление о причине, по которой звучащая музыка оказывает на человека столь сильное влияние: Марк Эван Бондс называет эту причину изоморфным резонансом. Поскольку с точки зрения Античности и универсум, и душа человека, и музыка подчиняются одним и тем же числовым отношениям (или даже состоят из одних и тех же чисел, священных для пифагорейцев, например), то они, таким образом, подобны одно другому и, как следствие, могут вызывать друг в друге своего рода согласные колебания (тот самый резонанс), что, в частности, позволяет музыке и музыканту управлять материальным и духовным миром. Цицерон и Боэций пересказывают другую легенду о Пифагоре:

[Молодой человек] обнаружил свою подружку запертой в доме соперника и, разбушевавшись, хотел поджечь дом. А в это ночное время Пифагор по своему обыкновению наблюдал за ходом звезд. Он сообразил, что [юноша] возбужден звучанием фригийской мелодии и, несмотря на многочисленные увещевания друзей, не желает отступиться от своего преступного замысла. Тогда Пифагор велел поменять мелодию [на спондеическую] и таким образом привел душу буяна в тишайшее состояние[53].

Из этой истории хорошо видно, что влияние музыки, согласно такого рода воззрениям, инструментально, неодолимо и, что важнее всего, предсказуемо – предсказуемо именно в силу того, что власть ее покоится на рациональном основании. Здесь уже делаются понятны причины того страха, который она внушала всем, кто претендовал на понимание политической власти или обладание ею, – от Сократа, призывающего в «Государстве» Платона не переменять музыкальную структуру без нужды, дабы не вызвать смуту[54], до советских идеологов, полагавших, что буржуазная западная музыка «развращает молодежь».

У подобного воззрения были, впрочем, и оппоненты, самым видным из которых является Аристоксен Тарентский (ок. 360 – ок. 300 до н. э.), ученик Аристотеля и автор первого дошедшего до нас музыкально-теоретического труда «Элементы гармоники». Аристоксен спорил с пифагорейцами и группой теоретиков, которых он называет «гармоники», полагая, что основой суждения о музыке является не число, не некая умопостигаемая доктрина, но непосредственное восприятие[55]. Он не был противником математики в музыке, как это иногда преподносится, однако предполагал, в отличие от своих предшественников (которые, по его мнению «называли чисто абстрактные причины и утверждали, будто различия высоких и низких звуков состоят в определенных отношениях чисел и скоростей, устанавливая тем самым неподходящие и противоречащие действительности положения»[56]), что слуховое восприятие должно стать основой исследования музыки, из которой уже потом будут выводиться закономерности[57]. Так в истории западноевропейской музыки установились две конфликтующие традиции: одна полагала, что сущность музыки определяется набором неизменных системообразующих качеств, другая утверждала, что облик и описание музыки в той или иной степени зависят от индивидуального восприятия. Схизма эта фундаментальна для нашей традиции описания музыки, а потому некоторые исследователи прямо объявляют, что во всех наших музыкальных спорах и суждениях о музыке мы являемся либо пифагорейцами, либо аристоксениками[58].

Разумеется, процесс рационализации музыки характерен не только для античной и наследующей ей западноевропейской культуре: как указывает Макс Вебер, элементы рационализации музыкальных интервалов встречаются, например, в Китае (в арабском мире эти рационализации возникают в силу усвоения наследия греческой культуры)[59]. Тем не менее именно в западном мире по причине влияния на раннее христианство ряда доктрин (в первую очередь пифагорейско-платоновской и неоплатонической), отдающих предпочтение умопостигаемому перед чувственным, подобный подход к музыке закрепляется как фундаментальный, со временем обретая исключительную изощренность[60].

Этот подход к созданию, описанию и систематизации музыки породил и еще одно следствие, определившее уникальный облик и форму существования западной музыки: речь идет, разумеется, о нотной записи. Получившая развитие в VIII–IX веках, во время Каролингского ренессанса, из прагматических нужд унификации богослужебных практик невменная запись (предположительно основанная на более ранних формах знаковой нотации[61]), которая была усовершенствована «отцом западноевропейской музыкальной педагогики»[62] Гвидо Аретинским (ок. 990 – ок. 1050) путем организации невм на прообразе нашего нотоносца[63], в XII–XIII вв. сменилась модальной, а затем и мензуральной нотацией, позволявшей отображать не только звуковысотную характеристику тона, но и относительную его продолжительность[64], и со временем трансформировавшейся в наше привычное нотное письмо. Опять-таки нельзя говорить, что никакая другая культура не знала знаковой записи музыки (определенное знаковое письмо, служащее своего рода мнемонической подсказкой исполнителю, характерно для многих культур), однако лишь в западноевропейском контексте нотное письмо сделалось настолько изощренным, что стало способно передавать не только высоту и продолжительность звуков, но и определенную нюансировку исполнения, благодаря чему музыка обрела качество, уже ранее признанное необходимым для иных видов искусства: она стала автономной[65].

У понятия музыкальной автономии есть несколько отчасти конфликтующих, отчасти же дополняющих друг друга значений (эстетическая автономия, материальная автономия etc.), ряд которых мы разберем позже: здесь мы это понятие берем в его наиболее «социальном» значении, а именно в значении независимости музыкального произведения от его автора и/или исполнителя[66]. До изобретения нотной записи всякое исполнение музыкального произведения было, строго говоря, однократным актом: как только замолкал исполнитель, музыка умирала, чтобы затем возродиться в иной форме в следующем исполнении; всякая музыка для своего существования требовала непременного присутствия музыкантов, то есть она так или иначе была социальной практикой. Лишь когда участие человека в производстве музыки устраняется[67], музыкальное произведение превращается в самостоятельный объект, обладающий качествами универсальности, вневременности, трансцендирующий исторические условия своего появления и, словом, готовый к тому, чтобы принять на себя значения объекта религиозного поклонения, как это часто случается в современной западной традиции музыкального восприятия.

Именно в это время (и определенно под влиянием обретенного музыкой нового статуса) активизируется полемика о том, что же музыка все-таки означает и какой смысл в себе она содержит: автономный непрагматичный объект, лишенный эксплицируемого смысла, представлялся нонсенсом вплоть до появления в позапрошлом веке представление об абстрактном искусстве или искусстве чистой формы. Музыка как социальная практика всегда имеет свою прагматику: она, как минимум, маркирует и структурирует разнообразные социальные события[68]. Музыка, лишенная прикладного значения, начинает озадачивать: смысл любого другого вида искусства диктуется его сюжетом; в музыке же (если к ней не приписаны слова) никакого очевидного сюжета нет.

Покуда в силе оставалась пифагорейско-платоновская концепция, согласно которой музыка является отражением структуры космоса и в этом качестве влияет на человеческое восприятие, подобные вопросы не возникали, однако примерно с XVI века такого рода воззрения перестали пользоваться прежним почетом, и их стало необходимо чем-то заменить[69]. С этого момента возникает еще одна характерная для западноевропейского контекста дискуссия: дискуссия о сущности и смысле музыки. Музыка стала интерпретироваться как особый язык, наиболее подходящий для выражения эмоций (Руссо писал по этому поводу: «Так, становясь третьим искусством подражания природе, музыка вскоре создала свой особый язык, свою выразительность и образность, вполне независимые от поэзии. Даже оркестр научился говорить без помощи слов, часто возбуждая не менее пылкие чувства, чем речи актеров»[70]); как уникальная форма познания, способная открывать высшую истину[71]; как миметический объект[72] и как объект, заключающий в себе собственную, особенную красоту. Тесно связанным с идеей смысла в музыке является представление о музыке как о форме авторского высказывания, ссылающееся на романтическую идею художника как надмирного гения, постигающего силой своего таланта все то, что ординарные люди едва способны почувствовать[73]. В музыкальном мире это представление отлилось в догму о том, что в каждом произведении подлинного музыканта содержится его замысел, и задача исполнителя этот замысел (своего рода urtext) уловить и передать, а роль слушателя – усвоить его и каким-то образом им вдохновиться. Эта своего рода «векторная» форма восприятия, закрепляющая «концертную» практику существования музыки как единственно легитимную, просуществовала и до наших времен, и мы с ее последствиями не раз еще здесь будем иметь дело.

Наконец, в середине XIX века идея наличия или отсутствия в музыке внешнего по отношению к ней, эксплицируемого смысла породила наиболее масштабную и известную дискуссию, которая в истории музыки не вполне корректно описывается как противостояние «вагнерианцев» и «брамсианцев»: на деле основным идеологом лагеря, условно помечаемого как «брамсовский», был немецкий музыковед Эдуард Ганслик (сам Брамс после неловкого скандала, связанного с преждевременной публикацией открытой петиции, подписантом которой он значился, старался не делать публичных заявлений). Дискуссию эту начал Ганслик своим трудом «О музыкально-прекрасном», где постулировал, что музыка не имеет иного содержания, кроме того, которое можно услышать в инструментальном произведении, и что содержанием ее, таким образом, являются одни лишь «движущиеся звуковые формы»[74]. Ганслик в данном случае полемизировал с Вагнером, выдвинувшим за несколько лет до появления его трактата идею «абсолютной музыки», то есть такой музыки, которая не ссылается ни на что, кроме себя самой, а потому нелепа и лишена какого-либо значения; он определял ее как «бессмыслицу», выставляемую как «пугало… нашими эстетическими критиками»[75]. Ганслик, усвоив его риторику, хотя и благоразумно избегая называть ту музыку, которую он отстаивал, «абсолютной» и именуя ее вместо этого «чистой» (reine Musik), заявил, что лишь она и является подлинной музыкой, тогда как всякий приписываемый ей «внешний» смысл образуется в ней с помощью внешних же по отношению к ней элементов и, следовательно, ей не принадлежит[76]. Полемика носила открыто политический характер: один лагерь ее участников составили так называемые прогрессисты, названные музыкальным журналистом и редактором влиятельной газеты Neue Zeitschrift für Musik Францем Бренделем «Новой немецкой школой»; они постулировали необходимость наличия в искусстве социально-преобразовательной функции и утверждали способность музыки сообщать внешние по отношению к ней самой значения. Другой лагерь составляли консерваторы, возглавляемые Гансликом, среди которых события революции 1848–1849 годов породили своего рода панику и страх перед социальными преобразованиями, от которых они искали укрытия в мире чистого и не подверженного переменам искусства. Речь в данном случае не шла о противопоставлении условно рационального и эмоционального подходов: и Вагнер, и его соратник Лист, придумавший понятие «программной музыки», то есть такой инструментальной музыки, которая через свои названия или сопутствующие описания способна сообщать слушателю, «о чем она»[77], и, собственно, Ганслик настаивали на необходимости интеллектуального восприятия музыки. Разница их подходов заключалась лишь в том, что Вагнер и Лист были убеждены в способности музыки транслировать «внемузыкальные» значения, в то время как с точки зрения Ганслика музыка не умела выражать ничего, кроме себя самой.

Ганслик, по словам Тарускина, был предтечей современного музыковедения[78]: не только по причине исповедуемого им сугубо «академического» подхода, согласно которому о музыке следует говорить лишь исходя из ее собственных условий, но и просто в силу своей, опять-таки элитистской и «объективной» позиции, нашедшей горячий отклик в музыкальном модернизме двадцатого века. Вот, например, что он пишет в своем трактате:

Прекрасное остается прекрасным и тогда, когда оно не возбуждает никаких чувств, даже тогда, когда на него не смотрят и его не видят; следовательно, оно прекрасно для наслаждения созерцающего субъекта, но не в силу этого наслаждения[79].

А вот как спустя более чем полвека говорит о Малере Шенберг:

Произведение искусства существует, даже если им никто не взволнован, и пытаться обосновывать свое ощущение незачем, потому что при этом всегда имеет место только характеристика субъекта и никогда – объекта…[80]

Нетрудно здесь заметить не только смысловое, но даже интонационное сходство. Адорно, полагавший, что «эстетическая форма – это не что иное, как выпавшее в осадок содержание»[81], имплицировал здесь опять-таки объективность критериев суждения о музыке; о той или иной степени «музыкальной объективности» говорили Стравинский, Бузони, даже Малер[82]. Все это привело к тому, что ряд ультрамодернистских тенденций в музыке и музыкальной теории 20-х годов прошлого века был назван «новой объективностью» (Neue Sachlichkeit); при этом характерно, что и в совсем другом идеологическом контексте, а именно в контексте советского «народного» искусства, объективность также полагалась практически догмой (создатель советского музыковедения Борис Асафьев в статье 1947 года говорит о «воле музыки в ее объективном становлении», что звучит совершенно по-адорниански[83]).

«Объективность» же существования произведения искусства, как уже было сказано выше, подразумевает наличие у него некоего особенного смысла, во многом это существование оправдывающего; в противном случае у него теряется прагматика, и оно с точки зрения «здравосмысленного», то есть утилитарного взгляда на культуру становится «ненужным»; так что мы еще не раз столкнемся с поисками такого рода смысла в музыке, равно как и с их неизбежными политическими и идеологическими импликациями.

* * *

Итак, теперь уже, видимо, можно ответить на вопрос, что является предметом нашего курса и что мы будем называть «современной музыкой». В нашем случае это будет:

1) музыка западная, то есть европейская или усвоившая ее правила, которая рациональна, рационализована и в двадцатом веке стремится в ряде случаев избавиться от своей рациональности;

2) музыка, пережившая кризис теоретических систем XVIII–XIX веков, в первую очередь – кризис системы тональной;

3) музыка, существующая в условиях возможности ее широкого распространения в отрыве от тех, кто ее производит; и, как следствие,

4) музыка, так или иначе вынужденная учитывать наличие мнений и вкусов аудитории и в той или иной степени подстраиваться под них или же демонстративно их игнорировать.

Такого рода музыка появляется на рубеже XIX–XX веков и в определенном смысле всегда нагружена проблематиками, связанными с вышеприведенными критериями.

Вот с ней и с ними мы и будем дальше работать.

Глава вторая

Ранний рок-н-ролл

Согласно общепринятой версии истории поп-музыки, рок-н-ролл появился тогда, когда белые производители музыки апроприировали и усвоили черную музыкальную форму (Сэм Филипс, основатель Sun Records, «открывший» Элвиса, говорил: «Если я найду белого, который сможет звучать как ниггер, я заработаю миллион долларов»[84]). Эта версия, хотя и содержит зерно правды, проблематична по целому ряду причин. Во-первых, нет такой особой музыки, как рок-н-ролл, – все жанровые и стилистические деления чаще всего изобретаются ретроспективно и отнюдь не музыкантами: как правило, их придумывает (или, по крайней мере, делает заметными) рекламная или маркетинговая инстанция[85]. Во-вторых, та музыка, которую мы сейчас, задним числом, называем рок-н-роллом, включала в себя и ряд элементов, присущих сугубо «белой» музыке. И, наконец, никакая музыка, никакой стиль или жанр не появляются прежде, чем возникает какая-то социальная страта, которая создает на них спрос: любая музыка, кристаллизуясь в какую-либо особенную форму, которую можно маркировать отдельным словом, всегда есть ответ на уже существующее социальное требование.

Таким образом, прежде чем говорить о рок-н-ролле, следует описать место и время его появления.

Америка от Второй мировой войны пострадала существенно меньше других стран-участниц; более того, во многом она только выиграла. Инфраструктура и производственные мощности были нетронутыми, ограничения военного времени быстро были сняты, и в силу ряда причин, в том числе и благодаря военной мобилизации рабочей силы, вскоре экономика страны стала показывать устойчивый и во многом беспрецедентный рост: в 1960 году валовой национальный доход по сравнению с 1940 годом удвоился[86]. Ссуды, выделяемые участникам войны по так называемому G.I. Bill, породили по всей стране строительный и образовательный бум[87]; росли зарплаты, потребительские расходы и даже уменьшалось экономическое неравенство между различными социальными стратами[88]. Та эпоха до сих пор воспринимается как золотой век: в 60-е годы его воспевали (причем, судя по всему, совершенно искренне) Джон Апдайк и Норман Мейлер[89]. Вдобавок за время войны существенно изменилась демография городов и труда: в производстве на место мобилизованных мужчин, да и просто в силу возросшей необходимости в рабочей силе, вербовались женщины (чья материальная и экономическая автономия всегда влияла на структуру городских развлечений) и приезжие из сельских районов, среди которых было много афроамериканцев[90]. Новые обитатели городов везли с собой свою музыку и свои вкусы: последующая популярность ряда черных стилей, приведшая в том числе и к появлению бибопа с рок-н-роллом, обусловлена во многом именно этой причиной. С другой стороны, белые городские жители в массовом порядке перебирались в пригороды[91], формируя характерную культуру замкнутых, расово и этнически гомогенных консервативных коммун[92], где почти нечем заняться после работы. Именно на подобную аудиторию в первую очередь стали ориентироваться рекламодатели нового и самого агрессивного медиума – телевидения[93].

Возросшее благосостояние повлияло и на структуру семьи. В ситуации, когда один человек оказывался в состоянии прокормить большую семью (и этим человеком, разумеется, был мужчина), женщине оставалась лишь роль жены и матери, этому ее учили в то время глянцевые журналы и книги советов по улучшению сексуальной жизни, которые так ненавидел Сэлинджер и которые в то время сделались основным инструментом женской социализации, транслирующим государственную идеологию[94]. К середине 50-х годов средним возрастом выхода замуж для женщины было 20 лет; процент девушек в колледжах упал почти на треть по сравнению с 1920-ми годами; 60 процентов женщин бросали колледж, выходя замуж[95], а потому в то время бытовала шутка, что поступающие в высшие учебные заведения девушки идут туда за ученой степенью mrs., то есть «миссис». Рожали рано, семьи были многодетными (к концу 50-х уровень рождаемости в Америке ненадолго превысил уровень рождаемости Индии)[96]. Именно послевоенное поколение детей (родившихся между 1945 и 1964 годами) получило название «бэби-бумеров»[97]. Масштаб увеличения рождаемости можно оценить по тому факту, что в 1964 году, когда первые «бэби-бумеры» подросли, 45 процентов населения Америки составляли люди в возрасте до двадцати пяти лет и самой крупной возрастной группой были семнадцатилетние[98].

Собственно, именно это поколение и составляет сейчас предмет нашего интереса.

Представление о «юности» не как о биологическом, но социальном феномене появляется весьма недавно: собственно, еще до Второй мировой войны понятие «молодежь» употреблялось скорее в пропагандистском либо в нормативном ключе, чтобы обозначить социальную группу, не наделенную еще всеми правами и оттого субординированную по отношению к взрослым, члены которой обязаны стремиться к тому, чтобы стать успешными участниками «взрослого» мира[99]. От молодежи не ожидалось, что она будет иметь свои идеологические и политические интересы, обособляющие ее от взрослых, – не в последнюю очередь оттого, что она не представляла собой сколько-нибудь самостоятельный экономический класс, а потому в капиталистической системе отношений могла совершенно спокойно игнорироваться. Именно по этой причине молодежные субкультуры – даже если они и изучались – рассматривались как интегральная часть социума, повторяющая его структуру и разделяющая стремления и ценности его участников в целом[100].

Понятие «молодежной культуры» (youth culture) ввел в 1942 году социолог Толкотт Парсонс при описании характерных форм социализации мальков и девочек в американском обществе, связанных с потреблением, гедонистическим времяпрепровождением и безответственностью[101]. Его представление о данной культуре было внеисторичным, во многом эссенциалистским и ныне выглядит безнадежно устаревшим[102]; тем не менее именно в этот момент возникает идея того, что подростки формируют свою собственную социальную структуру и систему ценностей, во многом антагонистичную взрослому миру. Слово «тинейджер» к тому времени существовало уже около десяти лет (тогда оно чаще всего писалось через дефис – teen-ager). Поначалу оно обозначало девочек-подростков[103], увлеченных своими кумирами, вроде bobby-soxers, юных поклонниц Синатры, падавших в обморок на его концертах (bobby socks – это название белых женских носков по щиколотку, которые в 40-е года, когда от взрослых женщин требовалось покрывать чулком всю ногу, являлись своего рода символом невинной юности[104]); затем оно распространилось также и на мальчиков. В 1944–1945 годах это слово стало означать участников отдельной потребительской категории, для которой активно создавался сегмент рынка как печатной, так и развлекательной продукции[105]. Таким образом, впервые в истории подростки были признаны особой социальной группой, обладающей своими собственными экономическими интересами.

Обусловлено это было все тем же общим ростом благосостояния, в силу которого подростки получали теперь существенные карманные деньги, обеспечивающие им относительную экономическую автономию, или же работали на более-менее необременительных работах с неплохой по тем меркам зарплатой. Чаще всего, разумеется, все сказанное касалось белых подростков, на которых в первую очередь и было направлено внимание государства и рынка, открывшего для себя новых потребителей: несмотря на то что расовая сегрегация, по крайней мере в крупных городах, по ряду причин стала менее заметна, она все же определяла вкусы и возможность им следовать. Журнал Billboard сменил в 1949 году название своего чарта черной музыки с race на rhythm-and-blues[106], и это был шаг, мотивированный послевоенной переменой воззрений на расовые вопросы; однако это по-прежнему был сегрегированный хит-парад для черных исполнителей, как бы прогрессивно он ни назывался, что приводило к целому ряду проблем, от стигматизации попавшей в него продукции до упущенной выгоды со стороны черных музыкантов. У этой ситуации было и еще одно непредвиденное следствие: белые подростки в послевоенный период оставались без своей музыки, так как черные стили им слушать – и уж тем более под них танцевать – все еще было неприлично, а в белых безраздельно царили «сладкие» исполнители (наследующие традициям солистов почивших к тому времени бигбэндов[107]) – Синатра, Тони Беннетт, Перри Комо, Фрэнки Лейн, Патти Пейдж и другие, – и вокальные группы вроде сестер Эндрюс, зачастую исполняющие «облагороженные» кавер-версии черных хитов, – все это традиционно называется понятием white pop[108]. Самым популярным жанром «для белых» в то время были баллады, и неудивительно, что одним из первых артистов, предвосхитивших аффективную манеру пения и манерность будущих звезд рок-н-ролла, был белый исполнитель драматических баллад и экзотических номеров Джонни Рей[109], чей хит 1951 года, блюз Whiskey and Gin Blues, его продюсер Митч Миллер называл «первой рок-н-ролльной записью»[110].

Слово «рок-н-ролл» тут может в вести в заблуждение: в высказывании Миллера, сделанном много лет спустя, оно является анахронизмом. Само понятие «рок-н-ролл» имеет давнюю историю: когда-то на море им описывалась продольная и поперечная качка, затем оно, как это часто случается, обрело сексуальные коннотации (продюсер Ральф Басс сообщал в свое время: «Когда мы говорили о рок-н-ролле, на деле мы говорили о сексе»[111]), особенно в среде черных музыкантов, и в этом значении попало в песни (первое его упоминание в данном контексте датируется 1904 годом, когда фраза rockin’ and rollin’ прозвучала в сочинении The Camp Meeting Jubilee, исполненном вокальной группой The Haydn Quartet[112]); параллельно оно приобрело значение описания религиозного экстаза. В названиях и текстах блюзовых, джазовых и госпел-песен слова «rock» и «roll» рутинно встречались на протяжении 20–30-х годов; Айрин Касл, одна из самых популярных танцовщиц той эры и хозяйка нескольких танцевальных школ, в 1939 году придумала танец, который, по ее мнению, мог бы быть более грациозной заменой джиттербагу, и назвала его «рок-н-ролл Каслов» (Castle Rock and Roll)[113]. Все это время понятие «рок-н-ролл» не означало никакой особенной музыки и, более того, никакой особенной музыки не подразумевало, встречаясь как определение какого-либо действия или душевного состояния в целом спектре по большей части черных жанров и стилей.

Нашим современным значением этого понятия мы обязаны диджею Алану Фриду, который начиная с 1951 года был ведущим кливлендского радиошоу, где звучала музыка, по преимуществу популярная среди черных подростков (Фрид по вопросам репертуара программы советовался с продавцами музыкальных магазинов в своей округе). Со временем он назвал свою программу Moondog House в честь эксцентричного слепого уличного музыканта Луиса Хардина по прозвищу Мундог, который обитал на Манхэттене и, обряженный в самодельные одеяния викинга, торговал своей музыкой и стихами; его пьесу Moondog’s Symphony Фрид использовал в качестве заставки к своему шоу. Мундог был своего рода знаменитостью среди битников, а также джазовых музыкантов и их поклонников; они с Чарли Паркером даже планировали совместную запись, чему помешала смерть последнего (Мундог написал для него невероятно трогательную музыкальную эпитафию Bird’s Lament)[114]. Когда Фрид в сентябре 1954 года начал свое вещание из Нью-Йорка, Мундог подал на него в суд за использование своего имени и выиграл иск. Фриду пришлось переименовать программу из Moondog Party в Rock ’n’ Roll Party: слово «рок-н-ролл» он использовал здесь как субститут «ритм-энд-блюза» с тем, чтобы избежать расовой стигмы, которую последнее понятие накладывало на проигрываемую им музыку, поскольку рассчитывал, что его программу станут слушать белые молодые люди[115]. Так родилось название нашего жанра (стиля, направления etc.), нетрудно заметить, что какие-либо структурные особенности музыки никак не мотивировали его появление. (Здесь же следует отметить, что само понятие ритм-энд-блюза появляется в официальных номенклатурах лишь в 1949 году, когда Billboard заменил им в чартах категорию «расовая музыка»: мотивация и в данном случае не имела никакого отношения к музыке, так как музыка при этом не поменялась.) Фрида по вышеописанной причине часто называют «отцом рок-н-ролла»; его карьера, несмотря на это, закончилась печально: в конце 50-х годов он оказался замешан в скандале с проплаченными радиоэфирами (получившем название payola[116]), был уволен со всех престижных радиостанций, спился и умер в возрасте 43 лет[117].

Таким образом, «рок-н-ролл» изначально был весьма аморфным термином, означающим практически любую популярную, желательно подвижную музыку того времени – от блюза и кантри до песен все тех же вокальных коллективов, свинга и буги-вуги; именно поэтому в середине 50-х он рассматривался как преходящая мода, от которой в ближайшие пару лет ничего не останется[118]. Даже Сэм Филипс в 1959 году сообщил журналу Billboard, что дети «устали от его [рок-н-ролла] шума и гама», и теперь наступает период большего разнообразия вкусов[119]. Тот факт, что рок-н-ролл (или, как его впоследствии стали называть, «рок», о чем мы еще поговорим) пережил все преждевременные некрологи себе и сделался наиболее протеичным и первазивным музыкальным стилем, представляет собой загадку, на которую до сих пор не дано исчерпывающего или хотя бы сколько-нибудь удовлетворительного ответа; кое-какие соображения на этот счет, впрочем, высказать можно.

Для начала, рок-н-ролл, несмотря на то что вобрал в себя множество стилей, в целом музыка очень простая; чтобы выучится его играть, не надо годами просиживать в музыкальной школе. То, что рок-н-ролл, появившись, почти сразу стал причиной депрофессионализации музыкальной сцены, являлось предметом постоянных жалоб со стороны людей, сделавших себе карьеру в шоу-бизнесе в эру джаза и блюза[120]. Молодые исполнители, разучив несколько популярных песен, способны были стать хотя бы локально известными звездами; структура шоу-бизнеса тех лет, правда, мало кому позволяла надолго задержаться в этом статусе или заработать какие-то существенные деньги, однако в любом случае это был своего рода социальный лифт, особенно для материально неблагополучной молодежи, у которой в целом карьерных перспектив было немного. Неудивительно, что рок-н-ролл начали играть все; в следующей главе мы еще вернемся к этому вопросу.

Далее, рок-н-ролл с самого момента своего появления позиционировался на рынке как музыка для подростков: он распространялся преимущественно на синглах, которые были дешевле альбомов и оттого доступнее молодым людям, не обладавшим большими средствами. Тематика его была соответствующей: проведенный в 1957 году контент-анализ популярных песен (разумеется, не обязательно рок-н-ролла), предназначенных для подростковой аудитории, показал, что 83.4 процента их содержат любовную лирику, описывающую притом различные «фазы» отношений между подростками обоего пола, что для молодых людей того времени было в целом вещью необходимой, учитывая отсутствие какого-либо сорта обсуждения подобных, во многом табуированных вопросов в окружающем их «взрослом мире»[121]. Среди прочих тем преобладали темы гедонистические, ссылающиеся так или иначе на веселое беззаботное времяпрепровождение. Рок-н-ролл, таким образом, воспринимался подростками как исполненное обещание того, что у них, помимо «своих журналов» и «своих магазинов», будет и «своя музыка» – музыка, которая не только говорит их языком об интересующих их вещах, но, что немаловажно, еще и раздражает взрослых, так, что с ее помощью можно маркировать границу между своим и их миром. Кто это обещание давал и кто его выполнял, их до поры до времени не интересовало.

Наконец, звездами рок-н-ролла часто были такие же подростки и молодые люди, как и те, кто его слушал, контраст со «взрослой» поп-музыкой, с Синатрой, с Беннеттом, с блюзовыми и водевильными дивами был, таким образом, разительный. Рок-н-ролл не выглядел музыкой «сделанной», он казался спонтанным: многие из его исполнителей (такие как Фабиан и Рики Нельсон) обладали весьма скромными музыкальными талантами и становились популярными только за счет непосредственности поведения[122]. Это (зачастую кажущееся) отсутствие дистанции между исполнителем и слушателем сформировало проблематику, ставшую насущной спустя десятилетие, а именно проблематику аутентичности, подлинности музыки и соответствия сценического образа музыкантов их «настоящему» характеру; эта проблематика затем будет определять идеологические нарративы хиппи, панков и хип-хопь-сообщества.

Таким образом, рок-н-ролл появился тогда, когда для него сложилась аудитория; однако данная формулировка слишком телеологична, чтобы быть правдой. Если бы всякая аудитория, обладающая специфическим вкусом, немедленно получала требуемое, мы, вероятно, жили бы в раю (или аду, если учесть несходство вкусов различных социальных групп), но мы покамест живем на земле и должны искать земные объяснения. Разумеется, без аудитории нет музыки, но всякая аудитория нуждается в определенной инфраструктуре, логистике и ресурсах с тем, чтобы чаемые ею культурные продукты хотя бы добрались до нее. Стадионный рок возник в конце 60-х – начале 70-х оттого, что именно тогда возникли технологии, позволяющие озвучивать стадионы; в противном случае, как ни тавтологично это звучит, стадионному року было бы просто негде появиться. Вопрос, отчего рок-н-ролл зазвучал в 1955 (условно) году, а не десятью годами ранее или позднее, таким образом, требует предметного рассмотрения, иначе мы упустим все те механизмы рождения и удовлетворения спроса, без которых невозможно понять поп-культуру в целом.

Основу революции, как ни странно, заложила война копирайтов. До конца 30-х годов доступ публики к музыке неизбежно был опосредован Американским обществом композиторов, авторов и издателей (ASCAP), старейшей американской организацией, занимавшейся отстаиванием авторских прав и сбором гонораров в пользу издателей и музыкантов. Ее своеобразное безраздельное правление в ряде источников называется «олигополия»: организация осуществляла практически цензурные функции по отношению к доминирующим средствам распространения музыкального контента, навязывая им свои весьма консервативные стандарты вкуса, удовлетворяли которым по преимуществу лишь белые, профессиональные, известные исполнители. В 1939 году ряду вещательных сетей эта ситуация надоела, и они создали собственную организацию, Broadcast Music, Inc. (BMI), которая стала своего рода конкурентом ASCAP на рынке лицензирования и принялась перекупать у него авторов и исполнителей, но что еще важнее – предлагать свои услуги тем музыкантам и издателям, которых ASCAP традиционно игнорировало: среди них были музыканты ритм-энд-блюза, латино и кантри. В 1940 году в силу отказа ASCAP выполнить ряд требований вещательных сетей вся музыка, контролируемая им, была исключена из ротации на радио, и ее место заняли песни артистов, подписанных BMI. Произошла своего рода демократизация вкусов, и хотя ASCAP, начав терпеть убытки, довольно быстро в итоге согласилось с предложенными условиями, радиостанции теперь куда охотнее проигрывали музыкальную продукцию, имеющую отношение к BMI, в числе которой и были те стили и формы, что составили основу рок-н-ролла. BMI, конечно, не следует рассматривать как партизан, бросивших вызов олигархии из идеалистических побуждений, очень скоро она перестала принадлежать своим создателям и превратилась в сходного с ASCAP монополиста; однако к этому времени на национальных радиостанциях уже звучала новая музыка[123].

Была еще и «война скоростей». В 1948 году Columbia, одна из крупнейших компаний на музыкальном рынке, продемонстрировала новый формат грампластинки, призванный сменить устаревшие диски на 78 оборотов: 12-дюймовую долгоиграющую пластинку на 33 1/3 оборота (на презентации ее представители поставили рядом две стопки пластинок с одной и той же записанной на них музыкой: стопка пластинок нового формата была толщиной в 40 сантиметров, а стопка дисков на 78 оборотов – два с половиной метра[124]). Несмотря на то что Columbia предложила поделиться информацией об изготовлении такого рода альбомов со всеми участниками индустрии с тем, чтобы создать общий для всего рынка формат, ее соперники из RCA были возмущены тем, что их главный враг обошел их в вопросах технологий, и разработали свой собственный формат – сингл на 45 оборотов с увеличенным отверстием в яблоке, преимуществами которого были дешевизна и исключительная прочность[125]. Эта война скоростей едва не обрушила рынок проигрывателей, так как потребитель не понимал, какой формат возобладает и, соответственно, какой скорости устройство воспроизведения им покупать; но производители быстро начали продажу проигрывателей, способных переключаться между различными скоростями, а музыкальный рынок характерным образом дифференцировался: на более дешевых синглах стала выпускаться музыка для подростков, а на более дорогих альбомах – «музыка для взрослых» (мюзиклы, сборники баллад, музыка к кинофильмам, «музыка под настроение» и академические записи). Это деление было настолько основательным, что одни и те же артисты записывали разный материал для разных носителей, причем нынешней практики издания синглов в поддержку альбома тогда не существовало: люди, покупавшие только синглы, могли даже не подозревать о том, какой материал их любимые музыканты издают на долгоиграющих пластинках.

В конце 40-х в Америке самым популярным средством массовой информации (и заодно самым популярным развлечением) стало телевидение, и большое число вещательных сетей принялось переводить свои радиошоу в телевизионный формат. В случае с ток-шоу, новостями и рекламными передачами особых проблем не возникало: тех же ведущих сажали в телестудию, и они произносили свой обычный текст. С музыкой дело обстояло куда сложнее, так как в то время на музыкальных радиопередачах проигрывали записи; электрофон же, понятное дело, в студию не поставишь. Так возник формат музыкальных телепередач, в которых приглашенные артисты (как правило, по-прежнему под фонограмму) исполняли песни или же танцевали: это позволило поп-музыкантам, согласно распространенной тогда поговорке, «войти в каждую гостиную», что сделало популярную музыку практически домашним развлечением[126]. Отныне, чтобы поглядеть на любимую звезду, не нужно было вычислять ее гастрольный график и идти на концерт, достаточно было включить телевизор.

Середина 50-х – это еще и время появления транзисторных радиоприемников, легких, надежных и портативных по сравнению со своими ламповыми прототипами. Такие приемники стали особенно популярны у молодежи и подростков, носивших их по улицам и даже в школу. Возникла хорошо нам знакомая ситуация, когда музыка начинает сопровождать всю твою повседневную жизнь, и музыка эта должна была быть простой и легко запоминающейся: с оперой Вагнера по улице не пойдешь и даже с помпезной музыкой танцевальных оркестров – тоже. Адорно в начале 60-х описывал с раздражением новую социальную привычку следующим образом: «Структура такого слушания похожа на структуру курения. Она определяется скорее неприятным ощущением в момент выключения радиоприемника, чем хотя бы самым незначительным чувством удовольствия, когда приемник включен.<…> Характер компромисса не может выразиться более ярко и драстично, чем в поведении человека, который одновременно слушает радио и работает. Рассредоточение внимания при этом исторически подготовлено типом развлекающегося слушателя и вполне стимулируется соответствующим музыкальным материалом»[127].

Наконец, в конце 40-х годов радикально изменилась структура радиовещания. В начале 30-х годов, когда начался бум радиостанций, Федеральная комиссия по связи (FCC) во избежание проблем с интерференцией сигналов наложила ограничения на количество радиостанций для каждой зоны: не более трех – пяти станций на регион. На практике это означало, что три станции резервируются за крупнейшими вещательными сетями, NBC, CBS и Mutual, и лишь один-два слота могут заполнить независимые программы. Крупные сети в области музыкальной политики всегда были игроками консервативными, ориентируясь на своего идеального потребителя рекламы, которым был белый мужчина среднего класса с соответствующими вкусами, запросами и культурными табу. В 1947 году FCC, наконец, сняла все ограничения, и в течение четырех лет количество радиостанций удвоилось; большинство из новых станций было независимыми, финансово малообеспеченными предприятиями, и в своих музыкальных программах (на которые они, разумеется, не могли пригласить живых музыкантов) они могли ориентироваться только на недорогие записи, не требующие больших отчислений при воспроизведении: именно этими записями и были ритм-энд-блюз, латино и кантри, – жанры, считавшиеся в то время не слишком почтенными[128]. Спрос родил и предложение: в 40-е годы начинается расцвет независимых лейблов, на которых записываются музыканты, играющие недостаточно респектабельную для крупных компаний музыку[129]. Так «нишевая» продукция, до того популярная лишь среди определенных социальных страт, получила возможность повсеместно звучать в радиоприемниках[130].

Вдобавок появился и новый радиоформат музыкальной передачи. Согласно распространённой легенде, владелец радиостанции KOWH в Омахе Тод Сторц, посещая ресторан, раздражался тем, что официантки в нем заводили в музыкальных автоматах одни и те же песни; однако затем ему пришла в голову идея обратить это наблюдение себе на пользу. На своей станции он начал проигрывать только ту музыку, которая находилась в хит-парадах журналов, сменяя репертуар еженедельно с выходом очередного списка. Вскоре такой формат получил название Топ-40, потому что примерно такое количество песен и звучало в течение недели. Хотя сейчас создание Топ-40 многими считается началом процесса унификации поп-музыки, а Тод Сторц проклинается как человек, который «хорошую» поп-музыку убил, для своего времени это была весьма прогрессивная инициатива: поскольку списки хит-парадов учитывали не только музыку, звучащую по радио, но и ту, что заводили люди на автоматах (в Billboard для нее были даже отдельные чарты), внезапно оказалось, что вкусы простых потребителей могут влиять на репертуар радиопрограмм. Со временем было создано множество Топ-40 для различной аудитории: подростков, поклонников кантри, джаза, религиозной музыки и так далее, и в их рамках на радио стал появляться материал, который прежде туда не попадал[131].

Таким образом, в силу целого спектра причин к середине 50-х годов музыкальный ландшафт Америки радикально изменился: музыка стала доступной, радиопередачи сделались куда более разнообразными, стили и жанры, прежде предназначенные только конкретной аудитории, получили существенно более широкое распространение, а привычки и вкусы потребителя стремительно демократизировались и делались куда более эклектичными[132]. Среднему американскому радиослушателю, телезрителю и покупателю пластинок оказался доступным целый ряд жанров и форм, прежде находившихся в относительном небрежении; именно из этого стилистического набора и был вскоре составлен рок-н-ролл, так что имеет смысл поглядеть на сформировавшие его элементы. Мы возьмем только наиболее очевидные – блюз, буги, кантри, свинг и ритм-энд-блюз, – хотя, разумеется, ими одними дело не ограничивалось, да и представлять их как некие стилистически гомогенные явления – существенное упрощение; однако на более-менее подробное изложение данной темы не хватит и книги (точнее сказать, только на эту тему написан не один десяток книг), а у нас цель другая[133].

Блюз. Блюз чаще всего называют в качестве стиля, оказавшего на рок-н-ролл наиболее фундаментальное влияние, прежде всего в своем «электрическом» варианте, популяризованном в Чикаго Мадди Уотерсом и другими блюзменами, среди которых был и юный Чак Берри, впоследствии один из пионеров рок-н-ролла, привнесший в эту музыку множество блюзовых приемов игры[134]. Действительно, характерная блюзовая 12-тактовая гармоническая прогрессия и его своеобразный свингующий ритм (часто именуемый шаффлом) так или иначе слышны в песнях раннего рок-н-ролла (многие из которых являются переработанными кантри-блюзовыми хитами, как, в частности, всем известная в версии Пресли That’s All Right Артура Крадапа[135]), а практика блюзовых гитаристов играть риффами, равно как и аффектированная манера вокального исполнения, позволяют многим в принципе считать рок-н-ролл «быстрой версией» блюза, что, разумеется, существенно упрощение.

Блюзу в его современном виде свойственная известная 12-тактовая прогрессия, в которой первые четыре такта играются в тонике, два следующих такта – в субдоминанте, за которыми следует два такта в тонике, и, наконец, последние четыре такта представляют собой так называемую плагальную каденцию «доминанта-субдоминанта-тоника (дважды)» (в числовом обозначении это можно изобразить как I–I-I–I-IV–IV–I-I–V-IV–I). Эти двенадцать тактов образуют три строки, текст которых поется в форме AAB, то есть первые две строки в целом повторяют друг друга, тогда как третья является как бы риторическим ответом на основное утверждение: блюз, как и многие другие образцы народной музыки, в основе своей имеет так называемую вопросно-ответную, или респонсорную, структуру. Иногда, впрочем, последние четыре такта образуют автентическую каденцию (два такта доминанты, два такта тоники), иногда во втором такте прогрессии играется субдоминанта, иногда весь блюз исполняется практически на одном аккорде (вспомните известный дельта-блюз Rollin’ Stone, в честь которого взяла себе название известная группа). Блюз также может играться и по шестнадцатитактовой, и по восьмитактовой схеме, и текстуальный план песни будет меняться в зависимости от этого[136]. Словом, никакой стабильной, обязательной для блюза гармонической прогрессии не существует, и можно привести массу примеров, когда совершенно блюзовая «по ощущению» пьеса исполнялась в полностью отличной от описанной выше гармонической сетке. Тем не мене эта прогрессия (с разнообразными девиациями) встречается весьма часто, и ранний рок-н-ролл ее активно использует, что хорошо слышно по таким песням, как Rock Around the Clock, которая считается первым «настоящим» рок-н-рольным хитом, Blue Suede Shoes и многим другим.

Вторым критерием, выделяющим среди прочих песенных и инструментальных форм блюз, считается его ритм (часто именуемый, как уже было сказано, шаффлом). Структурно он довольно прост (как и большинство свинговых ритмов, впрочем): его можно интерпретировать как две группы триолей в такте стандартного размера 4/4, в которых пропускаются две средние доли; результатом является несколько «скачущий» ритм, в котором слабые доли такта смещены относительно метрической сетки. Шаффл может эксплицитно создаваться ритм-секцией, может подразумеваться, может и не звучать вовсе (примером чего может служить известный медленный блюз, ставший популярным в исполнении Би Би Кинга, The Thrills Is Gone). Тем не менее он действительно нередко слышен в песнях раннего рок-н-ролла, создавая во многом тот эффектный танцевальный ритм, за который рок-н-ролл и полюбили подростки.

Наконец, существует блюзовый лад, или блюзовая пентатоника. С ней история сложная хотя бы потому, что, во-первых, в чистом виде она не может быть воспроизведена на инструментах, использующих европейский равномерно темперированный строй, во-вторых, она уже довольно давно перестала быть пентатоникой, то есть звукорядом из пяти нот, и в целом, в зависимости от требований конкретных исполнителей, включает в себя до семи тонов. Конвенционально ее принято интерпретировать как стандартный мажорный лад с пониженными третьей, пятой (которая иногда рассматривается как повышенная четвертая) и седьмой ступенями (тона этих ступеней имеют наименование blue notes), что делает блюзовый лад в целом похожим на минорный европейский лад, отчего на западный слух блюз часто звучит довольно печально. Вопросы имплементации блюзового лада в поп-музыке – тема в достаточной степени специфическая и выходит за рамки настоящего курса; тем не менее не упомянуть о нем в разговоре о блюзе было бы странным.

Буги. Буги, или буги-вуги (boogie-woogie), – это быстрая танцевальная разновидность блюза, а потому большинство сказанного выше о блюзе вообще относится и к нему. Нас, однако, сейчас интересует одна характерная его особенность, благодаря которой, собственно, эта форма музицирования чаще всего и выделяется в отдельный стиль. Поскольку буги изначально было сольной фортепианной формой блюза, его исполнители вынуждены были решать проблему с ритмическим сопровождением, отсутствующую в ансамблевой игре и даже в случае с гитарой, где можно взять один аккорд, а затем, ударяя другой рукой по струнам сообразно с необходимыми ритмическими паттернами, решить таким образом проблему сопровождения мелодии без каких-либо проблем. На фортепьяно подобным образом, «постукивая» аккордом, добиться сходной ритмической убедительности довольно сложно; в силу этого исполнители буги (а до них – рэгтайма) со временем начали левой рукой играть характерную басовую партию, получившую название «шагающего» или «буги-баса» (walking bass, boogie-bass), а это и есть хорошо нам знакомый по раннему рок-н-роллу рисунок игры контрабаса, который можно услышать в массе всем знакомых песен вроде Blue Suede Shoes Карла Перкинса и Jailhouse Rock, ставшей хитом в исполнении Пресли. Со временем буги стали исполняться джазовыми ансамблями и биг-бэндами, так что к концу 40-х годов «шагающий» бас был весьма распространенной и даже в каком-то смысле заезженной формой аккомпанемента.

Кантри. Музыка кантри оказала весьма существенное влияние на ранний рок-н-ролл – куда более существенное, нежели обычно принято признавать: достаточно сказать, что рок-н-ролл перенял блюз из джаза и кантри. Бирнбаум полагает, что здесь нельзя рассуждать в чистом виде о блюзе, а стоит говорить о его своеобразной комической разновидности под названием «хокэм» (hokum); как бы там ни было, большое число влияний на ранний рок-н-ролл было опосредовано музыкой кантри, и первыми исполнителями рок-н-ролла были звезды кантри-музыки, такие как Билл Хейли и Карл Перкинс. Во многом это было обусловлено тем, что для музыкантов кантри переход к рок-н-роллу был достаточно естественным: кантри-ансамбли обладали наиболее «рок-н-ролльным» набором инструментов, а кантри-ритм имел характерную особенность, а именно бэкбит, позволявшую его исполнителям легко усваивать новую идиому.

Бэкбитом (backbeat) называется акцентирование слабых долей такта (в случае с метром 4/4 – второй и четвертой) либо звонким или «цокающим» ударом гитары (что характерно для кантри), либо, в составе более «рок-н-рольного» или же свингового ансамбля, высоко звучащим барабаном, который именуется «рабочим», «малым» барабаном или снэром (snare drum)[137]. Стиль рок-н-ролла с бэкбитом, своеобразной «икающей» манерой вокальной подачи и усвоенным буги-басом, довольно быстро получил название «рокабилли» (rockabilly); слово это является контаминацией понятий rock и hillbilly; последним понятием довольно долго назывались региональные формы музыки кантри, и оно в каком-то смысле было не менее стигматизирующим, нежели определение «расовой» записи. Слово это означает нечто вроде нашего «деревенщина»: им называли жителей сельских регионов Юга Америки, за которыми закрепился стереотип людей недалеких и бедных; синонимом «хиллбилли» является понятие «реднек» (redneck), «красношеий», ссылающееся на характерный «деревенский» загар людей, много работающих в поле или у себя на ферме[138]. С этого стиля начинали многие музыканты, как рок-, так и кантри, в частности Джонни Кэш; большое число ранних звезд рок-н-ролла считалось рокабилли-исполнителями, равно как и сам Элвис, песни которого в связи с этим часто попадали в хит-парад кантри-энд-вестерн (как с 1949 года в Billboard стал называться хиллбилли-чарт), к вящему раздражению поклонников кантри-музыки[139]. Бэкбит, в частности, очень хорошо слышен в Maybelline Чака Берри, где благодаря ему создается «ковбойский» скачущий ритм.

Кантри вдобавок опосредовало множество блюзовых приемов игры: рок-н-ролл воспринял блюз во многом именно в форме кантри-блюза и хиллбилли-буги, популярных в конце 40-х годов. Помимо этого, кантри-баллады очевидным образом послужили моделью для медленных песен раннего рок-н-ролла вроде Love Me Tender, а «повседневный» нарратив кантри-песен во многом обусловил «приземленную» тематику рок-н-ролла.

Свинг. Свинг – понятие многозначное: оно может обозначать метрическую «раскачку» материала, характерную для джаза и блюза, танец, стиль музыки 30-х—40-х годов и особую форму джаза, исполняемую относительно небольшими по числу участников группами; вдобавок, его употребление варьирует от автора к автору. Нам в нашем разговоре сейчас важны два последних из перечисленных значений, хотя многое из того, что относится к свингу, так же характерно и для джаза в целом. Эра свинга, которую обычно датируют 1933–1947 годами, породила особый, помпезный вид джазовой музыки, исполняемой большими оркестрами, которые были организованы по модели оркестров академических – с репетициями, партитурами, группами инструментов и дирижером. Эта музыка была весьма изощренной, профессиональной и, на взгляд многих (включая и самих участников оркестров), чрезмерно изысканной и лощеной для того изначально низового и буйного стиля, к которому формально принадлежала[140]; в итоге большинство обсуждаемых в настоящей главе музыкальных форм так или иначе родилось, выработалось или же трансформировалось в рамках своего рода партизанского противостояния данному жанру и во многом внутри инфраструктуры, его порождавшей.

В конце 30-х годов синонимом понятия «свинг» стало слово jump, что породило на свет такую форму джаза (с элементами блюза и буги), как «джамп-блюз»: энергичную, танцевальную, с яркими агрессивными партиями медных; в той же среде городских музыкантов зазвучало и буги с бэкбитом (название композиции трубача Гарри Джеймса Back Beat Boogie, написанной в 1939 году и являющейся по форме и звучанию эталонным свинговым номером, где в средней части внезапно начинает звучать совершено рок-н-ролльное буги, может служить уместным напоминанием о том, насколько условны все стилистические различия, диахронические разграничения и, как следствие, все попытки ясных и очевидных хронологий в такой пестрой среде, как поп-культура). Легендой джамп-блюза был Луис Джордан, прозванный Королем музыкальных автоматов, один из самых успешных хитмейкеров своего времени: именно в его ансамбле в сороковые годы стала подчёркиваться агрессивная и громкая ритм-секция, в которую входила еще не слишком популярная среди джазовых ансамблей электрогитара; также он был одним из первых музыкантов, использующих в своей групп электроорган; в силу этих новаций он считается человеком, проложившим дорогу ритм-энд-блюзу; другими его предтечами называют вибрафониста Лайонела Хэмптона и бэндлидера Лаки Миллиндера. В целом свинг повлиял на рок-н-ролл опосредованно, через набор производных стилей, более того, со временем джаз и рок стали считаться едва ли не оппонирующими жанрами; джаз рассматривался как «музыка взрослых».

Помимо прочего, эра свинга породила на свет набор танцев, тесно связанных с ранним рок-н-роллом, в числе которых был джиттербаг и джайв; джиттербаг был популярен вплоть до 60-х годов и даже сейчас часто исполняется под музыку раннего рок-н-ролла.

Ритм-энд-блюз. Как уже было сказано выше, понятие «ритм-энд-блюз» вошло в широкий обиход после того, как журнал Billboard заменил этой фразой название чарта, прежде именовавшегося «расовым»; отсюда нетрудно заключить, что ритм-энд-блюз в то время понимался как сугубо черная музыка[141]. В хит-параде Billboard по этой рубрикой могли встречаться самые разные стили и формы, которые объединяло только наличие черных исполнителей; тем не менее у данного понятия есть и более определенный смысл. ритм-энд-блюз выделился из разнообразных быстрых джазовых стилей за счет более агрессивно звучащей ритм-секции, а также частой опоры на бэкбит и буги-бас. Между ритм-энд-блюзом, джазом и рок-н-роллом, однако, есть несколько существенных различий: первый практически непредставим без духовых инструментов, играющих в характерной скупой манере, без особого упора на импровизацию, с многократными повторами простых музыкальных фраз, часто создающих «ответ» вокальной линии (и оттого вступающих на слабые доли такта). ритм-энд-блюзовых музыкантов, играющих на духовых, часто называют honkers, то есть «клаксонами», за резкое и на иной вкус неразнообразное звучание инструментов. Неразнообразие это обусловлено совершенно иной функцией духовых в ритм-энд-блюзовом коллективе по сравнению с джазовым: здесь они исполняют роль, сходную с той, которую играет гитара в рок-группах, то есть создают остинатные фигуры, именуемые риффами, которые как бы толкают музыку вперед и вместе с тем, в силу своей упорной повторяемости, создают ощущение тематического и ритмического единства всей композиции. С другой стороны, для ритм-энд-блюза, в отличие от джаза, свойственна аффектированная манера вокального исполнения, что роднит его, собственно, с блюзом и формами религиозных песнопений, таких как госпел[142] (а также делает предтечей музыки соул и рок-н-ролла)[143]; вокалистов здесь часто именовали шаутерами (shouters, «кричащие»); это понятие в данном контексте имеет религиозное значение – to shout в черной церковной традиции означало состояние экстаза при ощущении слияния со святым духом[144]. Наконец, ритм-энд-блюз уже мало опирается на свинг, который здесь сменяется четким, основанным на риффах ритмическим рисунком. Разумеется, это все так или иначе упрощения, и примеров обратного названному в ритм-энд-блюзе не счесть, но без упрощений говорить о поп-культуре невозможно.

Еще раз стоит подчеркнуть: все вышеперечисленные формы были формами устоявшимися, в той или иной степени популярными и обладавшими своей аудиторией[145]; когда Алан Фрид и другие диджеи вслед за ним стали заводить подобную музыку, маркируя ее как рок-н-ролл, она сама не слишком изменилась, поэтому говорить о какой-то революции в строгом смысле слова здесь не приходится. И все же 1955 год считается годом рождения рок-н-ролла, а рок-н-ролл – музыкой, изменившей мир. Следует попытаться понять, в чем тут дело.

Множество песен ретроспективно претендует ныне на звание «первого хита рок-н-ролла», но все же традиционный нарратив отдает предпочтение номеру Rock Around the Clock в исполнении Билла Хейли. Парадоксальным образом Хейли менее всего походил на будущую рок-звезду: был он человеком довольно застенчивым, склонным к полноте, слепым на один глаз и карьеру имел до того, как (в тридцать лет) стал знаменит, довольно скромную. Он начинал как кантри-певец, выступал в амплуа «поющего ковбоя» (в конце 40-х это был популярный образ в силу расцвета вестернов на киноэкране). Первый его аккомпанирующий коллектив назывался The Four Aces of Western Swing (вестерн-свинг был стилем, совмещающим в себе кантри-мелодику с джазовым свингом); затем группа сменила название на The Saddlemen и стал выступать на местной радиостанции (дело происходило в Пенсильвании), где Хейли был ведущим; заставкой его программы была ритм-энд-блюзовая песня Rock the Joint, «сугубо расовая», как отмечал позже Хейли. Вскоре он приметил, что песня в его исполнении пользуется среди слушателей исключительной популярностью, в отличие от кантри-номеров, которые он пел прежде. Он записал ее, и она сделалась местным хитом; тогда его группа сменила название на The Comets и стала включать в свои программы все больше ритм-энд-блюзовых хитов[146].

Rock Around the Clock, впрочем, никаким ритм-энд-блюзом не была: это был 12-тактный блюз, написанный в 1952 году Максом Фридманом и Джеймсом Майерсом, стянувшими, судя по всему, мелодию куплета из хита Хэнка Уильямса Move It On Over. Практикой того времени была продажа одних и тех же песен всем, кто захочет их исполнить; идея «уникального высказывания артиста» в контексте рок-музыки тогда еще была не слишком популярна. Хейли и его группа записали песню в 1954 году; расхожая легенда гласит, что на тот момент это был провал, но это не совсем так: песня попала в хит-парады, хотя и не на слишком высокие места. Спустя год кто-то из друзей посоветовал режиссеру Ричарду Бруксу, снимавшему подростковую мелодраму под названием Blackboard Jungle (в нашем прокате «Школьные джунгли») и желавшему озвучить ее «настоящей подростковой музыкой», взять под титры локальный и к тому времени уже порядком подзабытый хит: вот в этот момент и родился рок-н-ролл. Песня стала знаменитой, продалась к концу 1955 года тиражом в два миллиона копий и стала первым однозначно опознаваемым как рок-н-ролл номером, попавшим на вершину поп-чарта Billboard[147].

История эта не случайна: американский кинематограф в то время переживал бум подростковых картин. Вдобавок сам фильм, демонстрирующий подростковое насилие, вызвал существенное неудовольствие «взрослых инстанций»: он был изъят из программы Венецианского фестиваля и запрещен к показу в ряде штатов Америки. В Британии он иногда демонстрировался без вступительных титров – именно с тем, чтобы в начале его не звучала Rock Around the Clock (оставленная при этом внутри фильма); британские тедди (о них речь пойдет в следующей главе) воспринимали ее как призыв к действию и принимались ломать кресла в кинозале[148] (во всяком случае, так сообщала пресса, склонная в то время преувеличивать масштабы «подростковой преступности»[149]). Шумиха и моральная паника, связанные с фильмом, не только сделали картину знаменитой, но и в каком-то смысле обозначили линию фронта, и песня Rock Around the Clock, выбранная совершенно случайно, сделалась для подростков своего рода боевым кличем.

Всю эту революционную риторику, разумеется, не следует принимать совершенно серьезно: последующие поколения рок-критиков сформировали нарратив, согласно которому их любимая музыка сразу сделалась музыкой протестной. Менее идеализированные описания показывают прямо обратное: аудиторией раннего рок-н-ролла было вполне консьюмеристски настроенное поколение, еще не осознавшее себя как инстанцию социального недовольства. Стюарт Холл однажды отметил, рассуждая о доминирующих в обществе идеологиях и об отношении к ним поп-культуры: «Популярная культура это не популярная традиция сопротивления текущим [идеологическим] процессам, равно как и не форма, в которую данные процессы облечены. Она – основание перемен»[150]. Подростки, слушавшие рок-н-ролл и смотревшие телешоу, в которых их кумиры наперебой демонстрировали, какие они воспитанные и приличные мальчики и девочки, разумеется, не были никаким рассерженным поколением; однако их желание слушать свою музыку и смотреть свои телешоу создало основания всей последующей социальной критики, осуществляемой с помощью языка и образов поп-культуры, и в этом смысле их вклад, пусть и невольный, трудно переоценить.

Теперь, однако, мы вернемся к тому, с чего началась эта глава, а именно к утверждению о том, что рок-н-ролл, согласно распространенному представлению, это апроприированная белыми производителями музыки черная форма музицирования[151]. Насколько это все близко или далеко от истины, вопрос сложный и отчасти праздный: как известно, что реально для человека, то реально по последствиям. Чопорное, довольно ханжеское взрослое белое население Америки опасалось новой музыки в первую очередь из-за ее довольно буйного ритма. Саймон Фрит объясняет этот страх следующим образом:

Логика здесь не в том, что африканская (и производная от нее) музыка более «физическая», более непосредственно ссылающаяся на сексуальность, нежели европейская музыки и ее производные. Напротив, аргумент (белых слушателей того времени) заключается в том, что, поскольку «африканцы» более примитивны, более «естественны», нежели европейцы, африканская музыка должна быть теснее связана с телом, с его несимволизированными и неопосредованными состояниями и ожиданиями. А с учётом того, что наиболее очередным образом африканская музыка отличается от европейской в области ритма, стало быть, именно ритм и должен быть тем, что выражает все примитивное и сексуальное[152].

Вторым объектом апроприации стала черная манера исполнения, и символом этого процесса, разумеется, является Элвис. Сейчас, в эпоху политкорректности, его достаточно непростую и противоречивую фигуру и его творчество принято вписывать в процесс десегрегации и расовой интеграции музыкального бизнеса[153], однако действительность, как всегда, сложнее. Элвис, безусловно, во многом воспроизвел черную манеру пения, однако миф о «белом, который поет как черный» – штука довольно двусмысленная: зачастую он не столько фиксирует статус-кво, сколько формирует его. В рамках этого мифа безвестные «черные музыканты» становятся легитимирующей инстанцией, гарантирующей аутентичность «белых» форм музыкального самовыражения, – в силу своей «примитивности», которая весьма часто понимается как некая близость к подлинным источникам музыкального вдохновения – земле и малым сообществам. Подобного рода руссоизм, очевидно граничащий с расизмом, будет во многом определять мировоззрение хиппи. Элвис, с этой точки зрения, действительно является символом апроприации, но не оттого, что он действительно что-то особенное у черных перенял или даже украл, а, напротив, потому, что его слава во многом была санкционирована «мифом об аутентичности», постулировавшим необходимость для всякого крупного рок- исполнителя быть «наследником черных» и разрабатываемым, как правило, не певцами, а журналистами.

В случае с Пресли миф гласил, что никому не известный водитель грузовика однажды зашел в небольшую студию (в некоторых версиях фигурирует даже некая «фонографическая будка»), записал там песню в подарок матери и проснулся знаменитым. В реальности все было куда прозаичнее. В первый раз Пресли посетил Sun Records летом 1953 года. Известен его первый диалог с ресепшионисткой Sun, Марион Кайскер. Элвис обратился к ней: «Вы не знаете, тут никому певец не нужен?» – «Что вы поете?» – спросила она. «Я все пою», – ответил Элвис. «На кого вы как певец похожи?» – «Я ни на кого не похож». (Здесь Кайскер подумала: «О боже, один из этих…») «Вы поете хиллбилли?» – спросила она. «Пою хиллбилли». – «Тогда на кого из хиллбилли-артистов вы похожи?» – «Я ни на кого не похож», – упрямо ответил Пресли. Марион прослушала его и убедилась, что он прав – Пресли действительно звучал не похоже ни на кого[154], – что ситуации, впрочем, не помогло: Элвис записал пару баллад за свои деньги, по четыре доллара за каждую, которые никто не слышал до 1990-го года[155]. Дальше Пресли ходил в Sun Records практически как на работу: он очень хотел петь, он очень хотел стать звездой. Марион и Филипс относились к нему с большим участием, но дело, судя по всему, было безнадежное. Именно в этот период Элвис нашел работу водителя грузовика. Он перепробовал у Филипса весь известный ему репертуар; он даже пытался играть на гитаре, хотя был на ней весьма посредственным исполнителем. Со временем Филипс начал звонить ему и приглашать на сессии – не из-за его таланта, а скорее в силу его выдающегося упорства[156].

Филипсу надо отдать должное: он открыл свою студию в 1950 году с прямым намерением помогать черным исполнителям создавать новую музыку, так как полагал, что белый поп, который звучит на радиостанциях, является скучной устаревшей дрянью. Он записывал блюз и ритм-энд-блюз, отправляя свои пластинки на радиостанции в Чикаго и на Западное побережье; некоторые из этих записей стали даже локальными хитами[157]. Он, однако, был бизнесменом и понимал, что при всей своей любви к черной музыке он не сможет ее продавать основной аудитории крупных радиостанций, которую составляли белые мужчины: ему нужен был исполнитель, который сможет делать все то же, что и черные, но будет избавлен от расовой стигмы. И именно такого исполнителя он искал во всех юных белых талантливых музыкантах, среди которых был и Пресли[158].

В мае 1954 года Пресли познакомился с гитаристом Скотти Муром и контрабасистом Биллом Блэком, и они решили попытаться записать вместе какой-либо материал. Вечером 5 июля, в перерыве после двухдневной длинной сессии, от которой, казалось, тоже не будет толку (они играли одни баллады, которым Элвис всегда выказывал предпочтение), Пресли запел That’s Alright Mama, прыгая по помещению; после некоторой паузы Мур и Блэк начали ему подыгрывать. Филипс, который сидел в комнате звукоинженера (каковым он, помимо прочего, и являлся), высунул в дверь голову и спросил: «Что вы делаете?» – «Да сами не знаем», – ответили ему музыканты. «Ладно, давайте еще раз, – сказал Филипс, – постарайтесь откуда-нибудь начать и сделайте то же самое снова»[159].

Филипс сразу опознал проблему: все это время он следовал за вкусом Элвиса, а вкус Элвиса был довольно сентиментальным, – тот любил баллады и медленные песни, по преимуществу кантри. Быстрый блюз Крадапа, в отличие от этого материала, оказался идеально подходящим манере исполнения Пресли (который, впрочем, заработав звездный статус, вернулся к своему любимому репертуару, утверждая, что рокабилли, которое он терпеть не мог, его заставил петь Филипс)[160]. That’s Alright попала в эфир местного радио; слушатели стали обрывать телефон, требуя завести ее снова и снова. опять-таки, вопреки легенде, даже это не сделало песню хитом: она разошлась в 1954 году всего лишь тиражом в 20 000 копий. Диджеи на радио принимали ее за запись черного исполнителя, что отчасти объясняет ее относительный неуспех, так как по этой причине ее отказывались заводить на «респектабельных» радиостанциях[161]. Тем не менее ее до сих пор называют «первой рок-н-ролльной записью»; манера исполнения ее Элвисом радикально отличалась от той, что была свойственна жанру кантри энд вестерн, к которому в то время традиционно относили ранний рок-н-ролл[162]. Все же национальной звездой Элвис стал лишь полутора годами позже, когда рок-н-ролл уже был признан новой музыкальной модой и подростки по всей Америке слушали песни в исполнении Билла Хейли, Чака Берри, Литтл Ричарда, Бо Диддли, Карла Перкинса и Фэтса Домино.

Трудно сказать (если задаться целью не отделываться пустыми фразами об «уникальной одаренности»), почему Пресли оказался настолько важной фигурой в описанном процессе. Многие отмечают, что другие звезды того времени превосходили его в той или иной области; биограф Пресли Питер Гуралник пишет, что Джерри Ли Льюис был, возможно, талантливее его, а Чак Берри и Карл Перкинс – определенно шикарнее[163]. Вероятно, смысл здесь в том, что Пресли удалось соединить в себе все, требуемое для звезды рок-н-ролла, пусть и не в такой яркой форме, как у других. У него каким-то образом получалось быть убедительным в самых разных стилистических контекстах. Люди, работавшие в разных жанрах, единодушно находили его «подлинным»: Пол Уайтмен, старейшина белой поп-музыки, утверждал, что у Пресли «есть талант»; Сэм Филипс наконец-то отыскал своего «белого, который звучит как ниггер». Но самое важное, видимо, заключается в том, что Пресли не имитировал и не пародировал черную музыку (как это было принято в традиции, наследующей минстрел-шоу) и не создавал, подобно «сладким» исполнителям вроде Пэта Буна, ее «декофеинизированный» белый кавер, он переосмыслял черную манеру исполнения, привнося в нее свой вокальный и исполнительский опыт белого южанина, то есть обращался с черной музыкой как с легитимным культурным материалом – примерно в том же духе, в котором в конце 20-х и начале 30-х годов белые музыканты начали обращаться с джазом. В этом смысле он столько же апроприировал ее, сколько и перерабатывал; так что тут можно говорить в равной степени как о заимствовании, так и о преемственности. Этот процесс, как мы еще увидим, имеет свои ограничения, однако для своего времени он был совершенно исключительным: то есть в сущности, революционной в случае с ранним рок-н-роллом была не сама музыка, как это традиционно утверждается, но форма обращения с ней. Черные ритмы и черная манера пения, в американском контексте связывавшиеся с танцевальностью, повседневностью, диалогичностью и сексуальностью, в первую очередь благодаря Пресли сделались приемлемыми в «большом» обществе, и юное поколение того времени услышало этот призыв говорить на прежде недопустимые темы.

А потом все кончилось (я, конечно, немного драматизирую ради эффектной истории): Элвис в 1958 году ушел в армию, Джерри Ли Льюис в том же году женился на своей 13-летней двоюродной племяннице, и в результате скандала его песни исчезли из эфиров почти всех радиостанций[164]; Чак Берри спустя год был арестован по обвинению в пересечении границы с несовершеннолетней (что являлось незаконным согласно так называемому «акту Манна», направленному на борьбу с траффикингом)[165]. В том же году Бадди Холли и Ричи Валенс разбились в авиакатастрофе (этот день, 3 февраля 1959 года, известен как «день, когда умерла музыка» благодаря песне Дона Маклина American Pie 1971 года, своего рода эпитафии раннему рок-н-роллу, где звучит данная фраза). С ними должен был лететь еще и Уэйлон Дженнингс, будущая звезда кантри, игравший в то время у Холли на басу, но он, по счастью, отказался и решил ехать на автобусе. Сам он позже утверждал, что Холли сказал ему на прощание: «Хорошо же, надеюсь, твой автобус опять замерзнет», на что он ответил: «Надеюсь, твой древний самолет навернется»; эта история мучила его до конца дней[166]. Еще через год, в начале 1960-го, в автокатастрофе во время гастролей по Британии погиб Эдди Кокрен и был серьезно травмирован Джин Винсент. Лишившись своих главных звезд, рок-н-ролл впал в спячку. Разумеется, по-прежнему сочинялись песни, по-прежнему они занимали высокие места в хит-парадах, но как социальный феномен, как культурная практика и как форма самовыражения, не похожая на все прочие, рок-н-ролл закончился, интегрировавшись в общий процесс музыкального бизнеса. Элвис, вернувшись из армии, запел баллады, стал выступать в Вегасе, сниматься в легендарно безвкусных шоу и фильмах и превратился в пародию на себя[167]. Очевидцы происходящего, вроде того же Филипса, были правы: рок-н-ролл оказался еще одной музыкальной модой с ограниченным сроком годности. В сущности, это было ожидаемо – его производство следовало стандартной бизнес-модели, песни писали профессиональные исполнители, зачастую далеко не подросткового возраста, их пели все, кто хотел хоть как-то заработать на хите, люди, сочинявшие собственный материал, были в меньшинстве. Обещание того, что рок-н-ролл наконец-то окажется собственностью подростков, оказалось ложью: его, как и прочую поп-музыку, производили те, кто получал за это деньги, и менее всего данную инстанцию интересовали вопросы «самовыражения» и «аутентичности».

Глава третья

Британское вторжение

Британии, обладающей передовой во многих областях культурой, с музыкой исторически не везло: достаточно сказать, что последним общепризнанно великим английским композитором вплоть до двадцатого века считался Генри Перселл, умерший в 1695 году. В области популярной музыки здесь долгое время дело тоже обстояло не вполне удовлетворительно – в первую очередь оттого, что под популярной музыкой в 20-е и 30-е годы понимался почти без исключения американский джаз, который Европа так или иначе импортировала, в основном перенимая его у гастролирующих маршевых ансамблей или же биг-бэндов. В Британии же в силу уникального стечения обстоятельств этот источник апроприации на долгое время оказался практически полностью перекрыт.

В 20-е и 30-е годы в Англии джаза играли много и с удовольствием, и многие предрекали ему новый расцвет в Британии при условии, что материал гастролирующих американских музыкантов даст местный группам необходимый стимул к развитию. К сожалению, именно этого и не произошло: в то время основным заработком практически любого музыканта, играющего популярный материал, было выступление на танцах, а здесь британские джазовые исполнители не могли соперничать с американскими коллегами. В 1935 году с целью защиты местных исполнителей профсоюз британских музыкантов пролоббировал запрет на туры американских джазменов; дискуссии на эту тему шли еще с середины двадцатых годов. Профсоюз также подписал соглашение с BBC, единственной на тот момент официально лицензированной радиостанцией страны, согласно которому та могла проигрывать в неделю лишь определенное количество записей джазовой музыки, что, как предполагалось, будет способствовать посещаемости танцзалов. Министерство труда, занимавшееся выдачей виз гастролирующим музыкантам, отныне было обязано давать визу американским исполнителям только тогда, когда аналогичное число британских музыкантов отправляется в Америку. Разумеется, в США не было большого спроса на английских джазменов, а потому данное правило, на бумаге выглядящее как форма паритетного культурного обмена, по факту превратилось в прямой запрет на гастрольные поездки американских исполнителей по Британии (который, конечно, так или иначе нарушался – так, в Британии гастролировали Армстронг, Фэтс Уоллер и Коулмен Хокинс; тем не менее это была капля в море). Запрет этот продержался целых 22 года, в течение которых британские поклонники джаза вынуждены были узнавать о новинках в мире своей любимой музыки по пластинкам, часто контрабандным[168].

Подобная ситуация породила на свет довольно уникальную и во многом эндемичную для британского музыкального контекста социокультурную практику, а именно практику rhythm clubs, то есть клубов, где проводились тематические собрания, на которые коллекционеры пластинок приносили свои диски сообразно с заявленной повесткой: хот-джаз, музыка Флетчера Хендерсона и так далее. Собравшиеся прослушивали пластинки, а потом приступали к их обсуждению. Подобная форма восприятия музыки порождала аналитическое, серьезное к ней отношение: британские меломаны, поскольку они слушали джаз, а не танцевали под него, относились к нему с пиететом и исследовательским интересом, что несколько обескураживало американских исполнителей, все-таки иногда добиравшихся до Англии с гастролями[169]. Еще в 60-е следующее поколение меломанов и музыкантов все так же рассуждало об особом британском «аналитическом» подходе к музыке: бас-гитарист The Rolling Stones Билл Уаймен вспоминал, как участники группы внимательно и усидчиво изучали структуру американского блюза, а Рон Райан, один из пионеров британского рока, говорил: «Британцы очень хорошо умеют рассекать музыку на части, разбирать ее с тем, чтобы поглядеть, как она работает, а затем по-новому собрать ее»[170]. Подобный структурный подход к популярной музыке обусловил, в частности, характерный британский паттерн восприятия чужих музыкальных форм, которые никогда не принимались как догма, рассматриваясь скорее как материал для переработки, что во многом объясняет генезис того феномена, которое ныне принято называть «британским вторжением».

Второе, что следует понимать, приступая к разговору об особенностях британской социокультурной ситуации, – это то, что фактором, обусловливающим разнообразные социальные деления и конфигурации, здесь был класс, в отличие от Америки, где таковым фактором является раса. Практически все комментаторы до настоящего времени так или иначе отмечают, что британцы обладают ярко выраженным классовым сознанием, причем принципиальным здесь является само состояние обладания им, зачастую без учета того, насколько оно соответствует структуре общества или же классическим марксистским описаниям и насколько оно релевантно экономическому или социальному опыту индивидуума[171].

Близким к нашей теме примером того, как работает это ощущение классовой принадлежности, будет история фолк-дуэта Chad & Jeremy, весьма популярного в начале 60-х музыкального коллектива, состоящего из Чеда Стюарта и Джереми Клайда, исполнявших мелодичные песни, которые хорошо продавались и становились в Британии хитами до тех пор, пока в 1963 году таблоиды не выяснили, что Клайд состоит в родстве с герцогом Веллингтонским. Продажи пластинок коллектива резко упали, потому что пролетарская молодежь Британии сочла, что не стоит тратить деньги на богачей, которые занимаются музыкой только лишь по прихоти (в то время как на деле дуэт выступал в клубах и кофейнях за умеренную плату, подобно множеству других музыкальных групп)[172]. Дуэт при этом продолжал оставаться популярными в США (что характерно), и его участники в 1966 году даже пытались получить американское гражданство.

Наконец, третьим фактором, обусловливавшим особенности формирования британской молодежной культуры, было то, что поколение подростков 50-х было поколением, пережившим как военную разруху, так и период восстановления после нее, сложный, болезненный и далеко не везде разрешившийся ко всеобщему удовольствию[173]. Во многом именно послевоенное восстановление страны обусловило миграционные процессы, утрату среды обитания, разрыв сложившихся коммунальных отношений и, как следствие, запрос на символическое отвоевание утерянного физического пространства. Эти факторы оказали существенное влияние на возникновение в Британии того социального феномена, который затем сделается столь важным предметом изучения социологии и культурологии, а именно молодежных субкультур, о трех из которых – тедди, рокерах и модах – мы здесь поговорим.

Тедди, или, как их чаще называли, тедди-бои (Teddy Boys, хотя существовали и Teddy Girls, само собой), появившиеся в начале 50-х годов[174], многими современными исследователями считаются первой молодежной субкультурой в современном значении этого понятия, обладавшей всеми необходимыми конституирующим атрибутами – локальностью, визуальными маркерами, внутригрупповой лояльностью, определенной социальной гомогенностью, враждебностью по отношению к внешнему миру[175] и (не слишком, впрочем) определенными музыкальными вкусами. Бирмингемский центр современных культурных исследований (CCCS), участники которого создали развитую теорию субкультур, описывал тедди, модов и скинхедов как локальные формы пролетарского сопротивления доминирующим гегемонным институциям британского общества. Хотя этот квалифицирующий признак субкультур плохо поддается масштабированию и универсализации, в данном случае он в достаточной мере отражает идеологическую основу воззрений тедди[176]. В целом это была весьма консервативная и ксенофобская субкультура: во второй половине 50-х ее участники громили магазины мигрантов и караулили их на конечных остановках вечерних автобусов[177]; были и драки с человеческими жертвами, подобные печально известным расовым столкновениям в Ноттинг-Хилле и Ноттингеме[178].

Визуально это, вероятно, была самая живописная субкультура до появления панков: тедди помнят в первую очередь из-за их привычки наряжаться в архаичные эдвардианские одежды (длинные сюртуки, узкие брюки, белые рубашки) – в данном случае перед нами классический пример апроприации, потому что тедди носили одежды, для них не предназначенные. В 1950 году группа лондонских портных попыталась создать моду для подростков из обеспеченных семей и принялась шить одежду, напоминающую по фасону одеяния времен короля Эдуарда VII («Тедди», отсюда и название субкультуры), правившего в 1901–1910 годах: то было время эмансипации политики и нравов, разительно отличающееся по духу от предшествовавшей ему консервативной и ханжеской викторианской эры. Спустя полвека эдвардианскя эпоха все еще вспоминалась с ностальгией, отсюда и попытка ее визуально возродить. Одежда была недорогой, и по каким-то причинам (о которых до сих пор спорят социологи) ее стала примерять на себя пролетарская молодежь (а тедди по большей части были выходцами из небогатых рабочих семей), добавив в ансамбль галстук-шнурок (подсмотренный в американских вестернах[179]) и замшевые ботинки. Ношение подобного рода одежды, с точки зрения исследователей CCCS, представляло собой попытку символического завоевания социального статуса, которого в реальной жизни тедди были лишены; подобный паттерн часто повторяется в случае с люмпенизированными маргинальными группами, обусловливая их привычку к определенным «престижным» маркам и брендам (или же, что чаще, их подделкам).

Музыкальные вкусы тедди были весьма эклектичны – не оттого, что те были большими меломанами, а лишь по той причине, что никаких сцен и связанных с ними «культур вкуса» еще не существовало – помимо в достаточной степени конформного британского джаза местная музыкальная индустрия производила мало подходящий молодежи продукт, так что по большей части подросткам тех дней приходилось довольствоваться американскими записями, добываемыми в портах и на военных базах, зачастую в форме контрабанды. Тедди слушали белый поп, ранний американский рок-н-ролл; было, однако, одно эндемичное Британии музыкальное явление, которое в первую очередь получило распространение именно в среде тедди, и этим явлением была музыка скиффл (skiffle)[180].

Скиффл в Америке существовал довольно давно. Строго говоря, это был не музыкальный стиль, а скорее определенная манера исполнения разнообразных уже существующих форм, таких как блюз и в особенности кантри-блюз[181], – манера в высшей степени дилетантская, что было обусловлено социальным контекстом существования этой музыки. Скиффл часто звучал на так называемых rent parties, то есть любительских вечеринках с входной платой, которую хозяева помещений затем тратили на покрытие платы арендной; более того, считается, что само слово skiffle было сленговым обозначением такого рода вечеринок. Инструменты здесь были часто импровизированные – скиффл игрался на гитарах, банджо, но также и на стиральных досках, ложках и коробках[182].

Британский скиффл, который появился в начале 50-х годов, сейчас традиционно связывается с именем его самого популярного исполнителя, Лонни Донегана[183]. Донеган был участником оркестра Кена Колиера, весьма уважаемого британского бэндлидера, Ken Colyer’s Jazzmen; биг-бэнды, работавшие на танцах, то есть игравшие довольно продолжительное время, временами делали перерывы и уходили со сцены отдыхать и в это время публику развлекал какой-либо небольшой состав музыкантов. В случае с Колиером среди участников этого состава был Донеган, который с двумя товарищами, игравшими на стиральной доске и импровизированном контрабасе, составлял трио, исполнявшее американские кантри- и фолк-мелодии. Название «скиффл» для их стиля предложил Билл Колиер, брат дирижера оркестра, вдохновившись именем популярного американского коллектива The Dan Burley Skiffle Group[184] (сходным образом, стараниями музыкантов биг-бэндов, составлявших своего рода «группу в группе» и в перерывах между основной работой игравших музыку, которая им нравилась, на свет во многом родился бибоп)[185]. В 1955 году Донеган со своей группой записал старую песню Ледбелли Rock Island Line, которая в его исполнении звучала как довольно безыскусный кантри-номер; запись сделалась хитом в 1956 году и породила в Британии настоящий бум скиффл.

Причина этого очевидна: слушая записи Донегана, нетрудно заметить, что музыку он исполняет весьма несложную и не требующую ни большого числа дорогих инструментов, ни особого владения ими[186]. Донеган утверждал, что его музыку «может играть каждый»[187]. Этот постулат, который стал основополагающим в эпоху панка, и в описываемое время произвел сходный эффект: имплицитно содержащийся в данной фразе призыв играть столь простую музыку самим был точно так же благодарно воспринят подростками 50-х, как это произойдет и двадцать лет спустя на нью-йоркской и британской панк-сцене.

Скиффл действительно стали играть все. В разгар британской «скиффл-мании» (1955–1957 гг.) в стране насчитывалось порядка 30 000–50 000 скиффл-групп[188]; практически все британские музыканты, рожденные в 30-е и 40-е годы, так или иначе прошли через «скиффл-период». The Quarrymen, первая группа Леннона, Маккартни и Харрисона, играла скиффл; в двух других скиффл-группах принимал участие Ринго Старр; все будущие звезды подросткового британского рок-н-ролла: Томми Стил, Билли Фьюри, Клифф Ричард, – в разное время были участниками скиффл-коллективов, равно как и более молодые Джимми Пейдж и Роджер Долтри[189]. Бум продолжался недолго и к концу 50-х схлынул (вместе с ним кончилась слава Донегана[190]), однако подростки Британии вынесли из этой истории ряд уроков: во-первых, они уяснили, что для исполнения музыки не требуется каких-то масштабных профессиональных или же экономических вложений, во-вторых, обнаружили, что музыкальная карьера может стать хорошим социальным лифтом (что для послевоенной молодежи было особенно важным стимулом), и, в – третьих, осознали, что они способны сами делать свою музыку. (Вдобавок, скиффл привлек внимание его исполнителей к американскому блюзу в его наиболее простой, «сельской» форме, и, таким образом, бум этой музыки способствовал возникновению британской блюзовой сцены, самыми известными представителями которой являются The Rolling Stones[191].)

Запрос на «свою музыку» к тому времени уже существовал: пролетариат (осознававший себя таковым) парадоксальным образом имел собственные песни, не имея при этом собственных авторов; он довольствовался достаточно общими описаниями своего положения, выраженными в песнях, исполняемых коммерческими музыкантами вроде Веры Линн или Грейси Филдс. Ричард Хоггарт, автор классического труда, описывающего эволюцию классового сознания в Британии, называет эти песни (наряду с иллюстрированными журналами) «приглашением в мир сахарной ваты» [192]. Бум скиффл продемонстрировал, помимо прочего, что пролетарская молодежь готова принимать за «своих» исполнителей любого, кто будет так или иначе иметь с ней общее сходство – как внешнее, так и в привычках. Одним из первых музыкальных предпринимателей и антрепренеров, сделавших из этого наблюдения выводы, был Ларри Парнс.

Парнс не был ни профессиональным музыкантом, ни профессиональным менеджером: в юности он работал в магазине одежды, а после владел баром. Тем не менее он обладал феноменальным (хотя и в достаточной степени ограниченным) чутьем на талантливых исполнителей. Его кумиром и ролевой моделью был Полковник Том Паркер, менеджер Элвиса[193]; подобно ему, Парнс отбирал для своих протеже материал, давал им советы в области одежды и этики и опекал их не менее настойчиво, нежели Паркер опекал Элвиса (а Полковник был знаменит методичным вниманием к мельчайшим деталям, так или иначе имеющим отношение к карьере Пресли[194]). Самым, возможно, красноречивым примером такого подхода являются сценические прозвища, которые Парнс в обязательном порядке давал своим подопечным; вот их неполный список (в скобках указаны подлинные имена):

Tommy Steele (Tommy Hicks)

Marty Wilde (Reg Patterson)

Billy Fury (Ron Wycherley)

Vince Eager (Roy Taylor)

Dickie Pride (Richard Knellar)

Lance Fortune (Chris Morris)

Duffy Power (Ray Howard)

Johnny Gentle (John Askew)

Terry Dene (Terence Williams)

Nelson Keene (Malcolm Holland)

Нетрудно заметить, что все они сделаны по одной модели: уменьшительная форма имени плюс какое-либо свойство характера или душевное качество, наиболее, по мысли Парнса, отвечавшее тому образу, которые его подопечный должен был воплощать (сам он утверждал, что данное им прозвище описывает «сексуальный потенциал» исполнителя). Здесь же нетрудно понять и то, что Парнс не рассматривал певцов, с которыми работал, как «творческих» личностей, он создавал их как «проекты» и использовал для привлечения к ним внимания одни и те же стратегии. Разумеется, они не всегда срабатывали – из артистов, менеджментом которых занимался Парнс, знаменитыми в масштабе страны сделались только Томми Стил, Марти Уайлд (отец известной в 80-е певицы Ким Уайлд) и Билли Фьюри. Но Парнс и не намеревался отыскивать звезд, которые проживут на сцене долго, он рекрутировал своих исполнителей из скиффл-среды, прекрасно понимая все связанные с ней профессиональные ограничения, видел, как почти в одночасье окончился бум скиффл, а потому зарабатывал деньги на том, что сейчас, в данный момент, в моде, хорошо отдавая себе отчет в том, что мода может буквально завтра и пройти. Основной аудиторией рок-н-ролла в те времена (как во многом и до сих пор) были юные барышни, и Парнс, будучи гомосексуалом, отлично понимал, какой типаж исполнителей его аудитории нужен[195]. Со своими подопечными он вел себя более-менее честно, хотя и чересчур строго, – в частности, присваивал их гонорары, выдавая деньги из них весьма дозированно, но в его время это вообще была обычная модель работы людей, занимающихся менеджментом в музыкальном бизнесе. Сейчас те, с кем он работал, вспоминают его как эксплуататора, упуская все-таки из виду, что именно так в 50-е и было принято вести дела: в Америке примерно в то же время артисты платили за студийное время и за уроки пения и хореографии из своего кармана, то есть из причитающихся им гонораров, а потому зачастую, продав большое число пластинок, не имели возможности даже снять приличное жилье[196].

Парнс во многом определил звучание ранней британской рок-музыки, потому что, работая со скиффл-артистами, он подбирал им по большей части энергичный материал – от рокабилли до рок-н-ролла, – формируя, таким образом, своего рода домашнюю сцену для данного типа продукта[197]. В начале 60-х годов Парнс начал менять репертуар, давая своим артистам все больше баллад и медленных песен: в этом он тоже следовал модели Элвиса и Тома Паркера. В целом то был уже в достаточной степени анахронистический подход, но Парнс этого долгое время не понимал. Многие из песен, спетых его подопечными, стали хитами – Singing the Blues у Стила, A Teenager in Love у Уайлда, Jealousy у Фьюри (тут следует отметить, что ни одна из этих песен не была написана самими певцами или же продюсерской командой Парнса). Стил пел с заметным акцентом кокни – в эпоху, когда любой британских исполнитель старался имитировать американское произношение, уже одно это было своего рода вызовом[198].

Наконец, был и певец, сумевший избежать опеки Парнса, Клифф Ричард, до настоящего дня остающийся одним из самых популярных британских исполнителей; его песня 1958 года Move It считается первым подлинно британским рок-н-роллом. Хотя бытует мнение, что Ричард был продуктом британской индустрии, осознавшей запрос на «приемлемую», более стерильную, сугубо английскую версию Элвиса Пресли[199], все же факт того, что рок-н-ролл может быть английским, перевешивал в данном случае все соображения аутентичности.

В целом, однако, британский рок того времени был американским рок-н-роллом с английским акцентом: все протеже Парнса имитировали ту или другую американскую звезду (и даже отчасти специализировались на этом), и у них именно по данной причине была своя вполне преданная аудитория. Речь идет о второй интересующей нас здесь субкультуре, а именно о рокерах.

Изо всех упомянутых здесь трех она, вероятно, наиболее очевидная и легко описываемая. Тут, правда, следует учитывать одну тонкость: согласно Стэнли Коэну, автору фундаментального труда Folk Devils and Moral Panics, в котором описана механика создания моральной паники, со ссылкой на первичные источники указывается, что изначально не существовало никакой оппозиции «модов и рокеров» и что первоначально те и другие были просто локальными молодежными группировками, которые средства массовой информации сделали заклятыми врагами, так что эта история оказалась типичным примером самоисполняющегося пророчества (Коэн, в частности, указывает, что среди молодежи владельцы мотороллеров и мотоциклов всегда были в меньшинстве, но это меньшинство было весьма шумным, что и создало легенду о его вездесущести)[200]. Тем не менее сконструированный этот облик рокеров (и модов) жив до сих пор и обе группировки рано или поздно стали ему соответствовать; а потому мы примем их за реальность, в которую они в конце концов и обратились.

Как явствует из названия субкультуры, жизнь ее участников вращалась вокруг мотоциклов и мотоциклетной езды (их излюбленными мотоциклами были тяжелые модели Triumph 50-х годов); то, что рокер – это исполнитель или поклонник рока, стало очевидностью существенно позже, когда, собственно, слово «рок» вошло в широкий обиход. Еще их называли leather boys – кожаная одежда всегда была атрибутом любой байкерской субкультуры – и ton up boys, поскольку ton (английская тонна) в британском сленге означает езду со скоростью сто миль в час. С середины 60-х их стали называть еще и greasers за привычку смазывать волосы маслом, и впоследствии «рокеры» и «гризеры» стали почти синонимичными понятиями. Тем не менее, когда речь заходит о легендарных войнах модов и рокеров, чаще всего используется последнее наименование.

Войн этих, несмотря на всю их ретроспективную известность, как таковых поначалу не было, были обычные молодежные стычки, так или иначе связанные с территорией; однако со временем газеты увидели тут горячую тему и стали практически сопровождать все молодежные сборища в надежде найти подходящий материал. Когда он не находился, получались совершенно анекдотичные истории: так, эссекская газета в 1964 году, ожидая столкновений, но так их и не дождавшись, напечатала статью с заголовком «Шпана сторонится Эссекса» (‘Thugs Stay Away from N.E. Essex’)[201], где совершенно серьезно сообщалось, что сегодня в Эссексе ничего не произошло.

Со временем, однако, моды и рокеры стали опознавать себя в газетных статьях и вырабатывать соответствующие групповые лояльности; принадлежность к группам определялась массой факторов, в том числе и музыкальными пристрастиями. Рокеры были поклонниками классического рок-н-ролла и его британских производных, – в этом смысле они были наследниками тедди (тедди парадоксальным образом могут рассматриваться как предтечи обеих враждующих субкультур: своим вниманием к неконвенциональным, апроприированным формам одежды они предвосхитили модов, а своими музыкальными вкусами – рокеров[202]). Во многом эти пристрастия сообщались через визуальные формы репрезентации: среди британской молодежи того времени были крайне популярны «бунтарские» фильмы с Брандо («Дикарь», где герой Брандо ездит на сделанной для американского рынка версии байка Triumph Thunderbird) и Джеймсом Дином («Бунтарь без причины»); Пресли создал своего героя в фильме Jailhouse Rock, основываясь на образе Брандо в «Дикаре». Так или иначе, эти картины обладали «рок-н-ролльной» славой и были связаны с быстрой ездой. Музыка, которую предпочитали рокеры, была в той же степени, если не более, гомологична их стилю жизни: быстрый агрессивный ритм, быстрая езда. Они были особенными поклонниками Эдди Кокрена и Джина Винсента, чей внешний вид и манера поведения соответствовали эстетике и этосу участников мотоциклетных банд; то, что по трагической иронии один из них погиб в 1960-м году во время британских гастролей, а второй серьезно пострадал в той же аварии, сделало их среди рокеров практически легендами.

Здесь уже возникает тема, с которой мы не раз еще столкнемся, – тема того, как структурные элементы повседневной жизни соединяются со структурными элементами музыки и в силу своего изоморфизма начинают наделять друг друга определенным, прежде не существовавшим смыслом. Существует убеждение, что смысл в поп-музыке формируют слова; это в лучшем случае полуправда, поскольку многочисленные исследования показывают, что поклонники каких-либо групп или песен слова их знают далеко не всегда или же, даже зная их, не всегда понимают, ориентируясь на совершенно иные маркеры с тем, чтобы усвоить и осознать их смысл[203]; в случае с рокерами подобный подход очевиден.

Рокеры были своего рода «брутальной версией» пролетарской молодежи и именно поэтому со временем стали испытывать неприязнь к модам как к людям, «предавшим» свой класс; эту же ненависть тедди 70-х будут испытывать к панку, а панки – к тем, кто панком торгует, и всякий раз эта ненависть будет мотивироваться музыкой[204]. Так или иначе, они репрезентировали своего рода музыкальную и поведенческую архаику в своих пристрастиях и вкусах: существует обаятельная, хотя и слишком телеологичная для того, чтобы быть совсем уж правдой, теория Джеймса Пероуна о том, что уникальный облик британской музыки был обусловлен эволюцией вкусов английской молодежи от тедди через рокеров к модам[205], и, согласно ей, рокеры с их кумирами неизбежно должны были уйти в прошлое, дав дорогу большей мелодической и гармонической изощренности The Beatles и Dave Clark Five; однако следы их культурного пребывания еще долго будут встречаться в истории британской поп-музыки – в быстрых ранних песнях тех же The Beatles, в музыке панка и постпанка, в агрессии скинхедов и так далее.

Так или иначе, описанный выше подход к созданию музыки и музыкальных звезд Ларри Парнса и еще ряда британских продюсеров был в целом явлением архаичным, повторяющим бизнес-модель, которая уже завела в тупик американский рок-н-ролл; и здесь драматургически логично было бы перейти к модам, которые даже согласно семантике их (само)названия (mod, от modern, «современный») должны были бы быть инстанцией прогрессивной, однако тут все не так просто.

Моды от тедди унаследовали привычку к довольно вычурным нарядам (которые зачастую шили сами, что отчасти повлияло позднее, когда часть модов перебралась в Америку, на DIY-этос хиппи). Их внимание к своему гардеробу было почти анекдотическим: так, Марк Болан, в подростковом возрасте бывшим модом (и моделью), в 1962 году, в возрасте 16 лет и еще под именем Марка Филда, дал интервью журналу Town, где перечислил содержание своего гардероба: «У меня есть 10 костюмов, восемь спортивных пиджаков, 15 пар брюк, 30 или 35 хороших рубашек, три кожаные куртки, две замшевые куртки, пять или шесть пар обуви и 30 исключительно хороших галстуков»[206]. Вдобавок, мотоциклам они предпочитали более удобные (и имеющие в связи с этим «феминные» коннотации) мотороллеры, особенно итальянские Vespa. В силу этого модов часто представляют как оппозицию рокерам со стороны подростков среднего класса, что в целом неверно (хотя рокеры действительно считали их «женоподобными снобами»[207]), – все три субкультуры – и тедди, и моды, и рокеры – в целом состояли из рабочей молодежи разного уровня квалификации и достатка.

Тем не менее моды действительно полагали себя «более современными» людьми, нежели рокеры, и в музыкальных пристрастиях это обнаруживалось в пренебрежении классическим рок-н-роллом и в любви к джазу (как современному, так и традиционному, но не джазу биг-бэндов) и черному, все еще не утратившему свою связь с джазом ритм-энд-блюзу. Вкусы эти были американизированными, что в целом имело очевидное объяснение: в Британии начала 60-х всякий, кто не желал быть конформным распространенным мачистским, «взрослым» или же, напротив, подростковым музыкальным пристрастиям, вынужден был искать музыкальный материал за пределами своей культурной среды, так как в ней самой никакой отвечающей подобным запросам продукции еще не производилось. Таким образом, роль модов заключалась в том, что они сформировали запрос на новую, современную, «более модную» музыку, звучащую не так, как заставлял в то время звучать рок-н-ролл рынок, а не в том, что они такую музыку каким-то образом поддержали (хотя в более поздние годы существовало несколько групп, непосредственно обслуживающих интересы модов, главной из которых была The Who[208]).

Одним из таких видов музыки стал мерсибит, или просто «бит» (merseybeat); само это понятие, возникшее около 1963 года, было составлено из слов beat, то есть ритм, и названия реки Мерси, протекающей через Ливерпуль, так что географическая локализация этого явления очевидна. Стилем, впрочем, мерсибит не был, по большей части это было ретроспективное наименование тех новаций, которые к тому времени ряд британских групп внес в популярную музыку, равно как и маркер определенной музыкальной сцены, которую уместнее всего охарактеризовать как сцену «нестоличную». Новации эти во многом были обусловлены причинами, имеющими к музыке весьма опосредованное отношение: если звезды Ларри Парнса работали по приглашению на концертах и шоу, то большому числу появившихся к концу 50-х годов британских групп, не имевших ни умелых антрепренеров, ни хороших ангажементов, приходилось много работать в клубах и забегаловках, постоянно практикуясь, осваивая разнообразные музыкальные стили и приемы на ходу и неизбежно внося в музыку что-то свое, новое[209]. Уже по приезде в Америку в 1964 году The Beatles поражали техников сцены профессиональностью своего поведения: они репетировали целый вечер перед каждым выступлением и лично отстраивали звук[210], выказывая привычки людей, приучившихся постоянно работать.

Выработанный в рамках этого процесса стиль имел ряд признаков, в совокупности отличающих данную музыку от сходной американской продукции (хотя и парадоксальным образом сближающей ее с продукцией профессиональных композиторов поп-песен, работавших в структурах лейбла Motown и конгломерата Brill Building). Характерными приметами его были паттерн ударных (не эндемичный, впрочем, британской поп-музыке), когда рабочий барабан отмечает либо вторую, либо четвертую долю такта дважды – так называемый паттерн «2- и, 4» или же «2, 4-и»; использование субтоники, то есть пониженной седьмой ступени, вместо доминанты как в случае голосоведения, так и при построении гармонических прогрессий, и, в частности, каденций, что, в числе прочего, приводило к некоторой «модальной» неопределенности музыки и амбивалентности мажор-минорных отношений, характерной для британского рока в целом[211]; опора на вокальное многоголосие, позаимствованное у американских ду-уоп- и девичьих коллективов (The Beatles, как известно, записали несколько каверов на песни девичьих групп), что, в свою очередь приводило к некоторой амбивалентности гендерной репрезентации групп (известна шутка Роя Орбисона о The Beatles: «Дело даже не в том, что они все секси. Ребята тоже ими интересуются. У них есть шанс поболтать с Ринго»[212]), из которой потом вытек такой почти сугубо британский музыкальный стиль, как глэм. В итоге парадоксальным образом мерсибит, будучи музыкой рабочих и портовых городов, на слух сейчас воспринимается куда более спокойно и мелодично, нежели тот блюз и ритм-энд-блюз, что родились преимущественно в Лондоне.

В Лондоне же тем временем возникала своя, тоже весьма характерная сцена: здесь благодаря скиффл-группам, исполнявших американский «сельский» репертуар, большому числу поклонников традиционного джаза, а также любителей ритм-энд-блюза (в том числе и модов) на рубеже 60-х годов начали создаваться блюзовые клубы и коллективы. Родоначальником этого движения был Алексис Корнер (еще один бывший участник скиффл-коллективов) со своей группой Blues Incorporated, в которой со временем переиграло множество легендарных музыкантов, включая Джека Брюса и Джинджера Бейкера из Cream; в клубе, где она выступала, завсегдатаями были Брайан Джонс, Кит Ричардс, Мик Джаггер, Эрик Клэптон, Джимии Пейдж и многие другие: Blues Incorporated и The Ealing Jazz Club часто называют «детским садом первого поколения британских блюзовых и ритм-энд-блюзовых артистов»[213].

Отчасти эта лондонская любовь к «приземленной» музыке объяснялась тем, что среди столичной молодежи были весьма сильны «антиистеблишментские» настроения, во многом богемного толка. Билл Уаймен в автобиографии пишет, что был поражен, увидев, в каком намеренном бардаке живут Джонс, Ричардс и Джаггер, когда первые познакомился с ними в 1962 году. У него не укладывался в голове контраст между хорошо известным ему вполне комфортным социальным происхождением всех троих и той обстановкой, в которой они существовали. Уаймен пишет дальше, что их нищета была их выбором, а не вынужденным обстоятельством – выбором, сделанным под влиянием этоса джазовых музыкантов и связанного с ним образа жизни американских битников[214]. (Справедливости ради, впрочем, стоит отметить: Кит Ричардс в своей автобиографии утверждает, что нищета 1962 года была подлинной, у них не было ни пенни, и Брайан Джонс едва не убил человека,[215] – трудно сказать, то ли это пример добросовестно интериоризированного мифа, то ли Уаймен все-таки ошибался в своих оценках.)

В случае The Rolling Stones, однако, судя по всему, была и еще одна причина играть иную, нежели мерси-бит, музыку: организовавшись позже The Beatles и работая в целом в сходном контексте «еще одной британской группы», парни довольно быстро выяснили, что обойти конкурентов на их поле не получится. Невзирая на волатильность тогдашних девичьих вкусов, в 1963 году The Beatles воспринимались как британская группа номер один и сдавать эту позицию не собирались. Менеджер и продюсер The Rolling Stones, Эндрю Луг Олдэм, некоторое время пытался продавать коллектив как еще один поп-продукт, однако убедился в безуспешности подобных попыток и сменил стратегию[216]. Под его руководством звук группы стал агрессивнее и «грязнее», сделавшись более «блюзовым»; сам же он организовал кампанию в прессе, нацеленную на то, чтобы намеренно превратить «ролингов» в «плохих парней», в отличие от участников The Beatles: в журналах стали печататься статьи о них с заголовками типа «Позволите ли вы своей сестре пойти на свидание с участником группы The Rolling Stones?» и «Разрешите ли вы своей дочери выйти замуж за участника группы The Rolling Stones?»[217] Смысл этих высказываний подростками считывался однозначно: The Rolling Stones пугали взрослый мир, пугали родителей, а значит, были «их собственной», опасной и волнующей группой[218].

Весь этот сюжет характерен тем, что музыка здесь опять следует за социальными ожиданиями: не было бы нужды позиционировать «ролингов» как плохих парней, вряд ли бы мы получили известную ныне нам группу. Но, что еще характернее, эта история обнажает паттерн, который еще не раз будет воспроизводиться в истории поп-музыки: для того чтобы подростки осознавали какую-то музыку «своей», недостаточно самой музыки, недостаточно самой тематики, – необходимо еще, чтобы она обладала способностью раздражать родителей. Эту истину усвоил панк; эту истину обратили себе на пользу The Beatles – правда, не тем, что последовали данной модели, но как раз тем, что отказались от нее.

До определенного момента британская рок-сцена связывалась с сугубо молодежной культурой, этому способствовали и паника по поводу модов и рокеров, ассоциирующихся с «новой» музыкой, и определенные особенности производства и распространения такого рода музыки в Англии. В этом британская сцена заметно отличалась от американской, на которой рок-н-ролл сразу позиционировался как поп-музыка, доступная любому (невзирая на попытки со стороны молодежи ее присвоить): рок-звезды рутинно выступали на телешоу, обращенных к широкой аудитории, а участники рок-сцены постоянно делали примиряющие заявления (так, Алан Фрид подчеркивал, что рок-н-ролл – это «свинг с новым названием», предлагая взрослой аудитории не судить его слишком строго, так как это, в сущности, та же музыка, под которую когда-то танцевали и они[219]). Элвис, помимо того, что пел «бунтарским» голосом и совершал тазом телодвижения, воспринимающиеся взрослым поколением как непристойные, еще и исполнял на телевидении Hound Dog, умилительно обращаясь к собачке и, таким образом, дезавуируя трансгрессивный потенциал содержащегося в песне сообщения, и записывал христианские гимны[220]; да и его уход в армию был подан и воспринят как патриотический жест, доказывающий, что если он и нахальный юнец, но тем не менее, как минимум, «наш», разделяющий ценности «большой» страны юнец, так что некоторые его вольности можно и простить. Таким образом, американский рок-н-ролл, обещавший подросткам стать исключительно «их» музыкой, свою целевую аудиторию предал практически сразу, что и не замедлило сказаться на его восприятии.

Британские же музыканты довольно долго полагали свою музыку голосом пролетарской молодежи, оберегая ее от влияния «взрослой» культуры[221], и известная фраза Леннона, произнесённая осенью 1963 года, в разгар битломании, перед аудиторией, состоящей из истеблишмента и королевских особ: «Пусть люди на дешевых местах хлопают, а остальные трясите своими драгоценностями»[222], – хорошо иллюстрируют это отношение. Со временем, однако, классовый подход стал уступать место подходу «художественному»: в середине 60-х годов, когда сделалось распространенным представление о том, что новая музыка – это не просто какая-то очередная форма поп-высказывания, но Музыка как таковая, когда The Beatles стали рутинно сравнивать с Шуманом, Шопеном и Пуленком[223], возникла потребность обратиться к более широкой, нежели подростки, аудитории со своего рода универсальным сообщением. The Beatles сделали в этом смысле характерный жест, записав в 1965 году Yesterday, в которой Маккартни пел в сопровождении струнных и гитары. Существуют конфликтующие версии того, как он поначалу отнесся к предложению Джорджа Мартина сопроводить его пение струнными, – согласно одной из них, эта идея ему сразу понравилась (хотя он потребовал, чтобы музыканты играли без вибрато, дабы не звучать как «сироп»[224]), по другой, он пришел в ужас. Леннон терпеть не мог эту песню, сингл с нею группа решила в Британии не выпускать, и, в общем, первоначальная нервозность, которая заметна в отношении к песне со стороны участников коллектива вне зависимости от того, какой версии событий мы предпочитаем верить, показывает, насколько хорошо The Beatles понимали, что делают нечто не совсем обычное. Остальное известно, Yesterday в итоге попала в книгу рекордов Гиннесса как самая записываемая песня в мире и побывала на верхних сточках хит-парадов множества стран. Считается, что The Beatles этой песней (равно как и Eleanor Rigby) возобновили интерес к академическим аранжировкам в поп-музыке[225], однако, кажется, это лишь часть объяснения ее феноменального успеха. Маккартни и Мартин, записав поп-песню с академически звучащим струнным квартетом, создали произведение в жанре «легкой классики», или easy listening, – излюбленном, собственно говоря, жанре взрослого поколения, во многом поспособствовавшем популярности долгоиграющей пластинки, – потому что жанр этот издавался именно в альбомном формате, сразу будучи рассчитанными на более платежеспособную взрослую аудиторию. Маккартни с Мартином, таким образом, подали взрослому миру сигнал: в этой пугающей новой музыке «рок» есть место для всех, она не такая уж страшная, в ней попадаются и красивые мелодичные песни[226]. Она, если подводить итог, – искусство, а не какой-то субкультурный маркер, ибо именно на статус необременительного, но в то же время престижного искусства легкая классика и претендовала.

Последующие шаги The Beatles – использование оркестровых групп и даже целых оркестров, постоянное расширение музыкальных средств выражения, превращение альбомов из сборников песен в своего рода последовательные нарративы и, наконец, отказ от концертной работы и полный переход в студию, – работали на указанное представление. Особенно тут важен последний жест, так как, запершись в студии, The Beatles перестали быть «просто музыкантами», они сделались Авторами (их в то время, по аналогии с режиссерами Новой французской волны, даже называли auteurs), которым для создания сообщения не нужна реакция слушателя; таким образом, их сообщение стало автономным, способным пережить не только создателей его, но и публику, и контекст своего создания, – или, по крайней мере, претендующим на это[227]. Музыка The Beatles, генезис которой можно отыскать в низовых социальных практиках и рекреационных нуждах, пережив свою прагматику, перестала принадлежать кому-то – она стала принадлежать вечности. Подростки, которые во время британского вторжения в другой раз понадеялись на то, что у них будет своя форма высказывания, вновь остались ни с чем; и многие из них понимали, кого тут винить. Панк это доказал в полной мере – в его среде не было худшего греха, нежели признаться в том, что ты слушаешь The Beatles, именно за это признание, по легенде, из Sex Pistols выгнали бас-гитариста Глена Мэтлока[228]. The Beatles были для панков синонимом буржуазного, конформного, продажного, потому что они продали рок-н-ролл взрослым, сделав его таким, что он взрослых более не бесил и не пугал.

Следует помнить еще и о том, что музыка британского вторжения была в подавляющем большинстве случаев музыкой белых людей; эта вроде бы самоочевидная констатация имеет прямое отношение к другим нашим героям – The Rolling Stones. Выше уже говорилось, что по ряду скорее социальных и маркетинговых, нежели чисто музыкальных причин (как это обычно и бывает в поп-музыке) они отказались от намерения стать еще одной типично британской группой, исполняющей «положительную» музыку, и вместо этого стали транслировать образ «плохих парней», исполняющих приземленный, грубый, «аутентичный» материал. Аутентичность его возникала в силу уже не раз описанной логики саморепрезентации белых исполнителей в качестве наследников низовой черной практики, претендующих на принадлежность к наиболее почтенной, «изначальной», этиологической традиции. Таким образом, внешне The Rolling Stones, которые вдобавок не забывали всякий раз расписаться в признательности своим предтечам, прибегали к стратегии деколонизирующей и в каком-то смысле даже, как сказали бы сейчас, «политкорректной».

Однако логика рынка, логика чартов показывала обратное: The Rolling Stones (а также до определенной степени The Who и The Animals) с их версией ритм-энд-блюза покупали куда охотнее черных ритм-энд-блюзовых и блюзовых артистов; и когда «ролинги» выказывали свое почтение тем черным исполнителям, у которых они научились своей музыке, они таким образом (очевидно, не желая этого) переводили своих кумиров из статуса актуальных артистов в разряд предтеч, пионеров, то есть архаики, которую они, The Rolling Stones, превзошли. Billboard в 1963 году перестал вести R&B-чарт, так как счел, что эта музыка уже сделалась мейнстримом и ее стоит оценивать в рамках основного хит-парада; однако уже через два года, в 1965-м, когда на американский рынок хлынула музыка британского вторжения, он ввел его вновь с тем, чтобы дать черным исполнителям хоть какой-то шанс выживать в ситуации тотального доминирования белых артистов[229]. Таким образом, в Америке после недолгого периода расовой интеграции произошла повторная сегрегация поп-чартов[230], и это положение сохранялось до 80-х годов. Айк Тернер, муж и партнер Тины Тернер, в 1966 году комментировал сложившуюся в то время ситуацию следующим образом, ссылаясь на судьбу исполненной его женой песни River Deep – Mountain High:

[Это] не ритмичная песня для танцев… Это запись того же типа, что и Good Vibrations [имеется в виду песня The Beach Boys]… однако как только они прочли на пластинке, что ее поет Тина, то тут же назвали ее R&B… и она должна была подняться в R&B-хит-параде до первого места, прежде чем ее стали проигрывать станции формата «топ-40», ну, ребята, мне кажется, это нечестно…[231]

Разумеется, видеть тут какой-то заговор или протекционистские происки нелепо: никакой рынок, никакие маркетинговые или же рекламные усилия не способны, вопреки распространенному мнению, создать на пустом месте феномен, тем более такой масштабный, каким было британское вторжение.

Начало его принято отсчитывать с 25 января 1964 года, когда The Beatles с синглом I Want To Hold Your Hand попали на первое место хит-парада Billboard[232]; до этого британские артисты в американских чартах появлялись весьма нечасто и совсем уж редко – на вершине: первой британской рок-записью, возглавивший хит-парад Billboard, считается инструментальная пьеса Telstar группы The Tornadoes, поднявшаяся на первое место в декабре 1962 года[233]. С песнями The Beatles поначалу все было тоже не слишком просто: существует известная анекдотическая история о том, как компания Capitol Records, с середины 50-х годов бывшая американским представителем британской EMI, раз за разом отказывалась брать у своего головного предприятия синглы The Beatles, занимавшие первые места в английских хит-парадах, утверждая, что у группы в Америке нет будущего; в итоге EMI отдавало синглы небольшим лейблам типа Vee Jay. Таким образом, когда Эд Салливан, ведущий одного из самых популярных американских телешоу, собравшийся в октябре 1963 года вылетать из Британии, обнаружил, что аэропорт Хитроу забит визжащими поклонниками, то, получив ответ на вопрос, что происходит: «The Beatles» (которые в этот момент возвращались из тура по Швеции), он был в недоумении. «Какие такие, к дьяволу, The Beatles?» – уточнил он, но на всякий случай записал фамилию менеджера группы[234]. В итоге The Beatles прибыли в Америку в феврале 1964 года, встречаемые толпами подростков; их выступление на шоу Эда Салливана смотрело рекордное число зрителей – согласно подсчету рейтингового агентства, на него было настроено 45 процентов всех телеприемников страны[235].

Существует ряд объяснений того, отчего The Beatles, а за ними и другие британские группы[236] пользовались в Америке столь ошеломительным успехом: первые прибыли туда спустя два месяца после убийства Джона Кеннеди и своим оптимизмом, в том числе музыкальным, как бы развеяли ощущение национальной растерянности и трагедии[237]. Вдобавок «английский акцент» (понимаемый метафорически) к этому времени был в Америке чрезвычайно популярен: британские привычки связывались с шиком и изысканностью метрополии. Также, разумеется, всегда следует помнить, что группы эти были безусловно талантливы. И все-таки в таком виде эта история кажется недосказанной.

Британские коллективы привезли в Америку, помимо музыки, еще две важные вещи. во-первых, они привезли, собственно, концепт группы. Американский шоу-бизнес создавал звезд: естественной для него формой презентации музыки были исполнитель, за спиной которого играл сопровождающий состав (часто нанятый под определенную оказию), или же вокальная группа из практически неразличимых между собой музыкантов, выполняющих одну и ту же функцию. Даже если в названии акта и появлялась группа (как, скажем, The Comets Хейли), она практически всегда предварялась именем солиста, то есть даже название здесь указывало на то, что заслуживает первостепенного внимания, – на звезду. Разумеется, в Америке существовали и группы в классическом понимании этого слова, однако они по большей части были либо вокальными (вроде The Coasters), либо инструментальными (The Fireballs, The Ventures etc.) – чаще всего связанными с музыкой серф[238]. Рок-коллективы, возникшие до эпохи британского вторжения, самым известным из которых являются The Beach Boys, представляли собой скорее исключение на этом фоне и, как правило, были связаны с маргинальной гаражной сценой, о которой мы поговорим в главе о панке, и с тем же серфом, то есть достаточно локальным калифорнийским явлением. (The Beach Boys были участниками обоих сцен, вдобавок поначалу это было семейное предприятие – три музыканта первого состава коллектива были братьями, а менеджером группы являлся отец семейства Уилсонов, Марри, – что делало их скорее фамильным бизнесом[239]; эта характерная схема будет затем воспроизводиться в Америке регулярно; самый известный пример здесь – вокальный коллектив The Jackson 5, из которого вышел Майкл Джексон).

Модель «звезда плюс сопровождающая группа», при всей ее исторической почтенности, не позволяла артисту существовать без обслуживающего персонала: кто-то должен был писать для него песни, кто-то должен был их аранжировать, кто-то должен был собирать музыкантов, кто-то должен был быть этими самыми музыкантами, наконец. Таким образом, исполнитель оказывался своего рода заложником ситуации – он был зависим от различных инстанций, у каждой из которых был свой интерес и свое представление о том, как надо создавать продукт; артист был лишь финальным звеном музыкального конвейера, так пугавшего Адорно[240]. Разумеется, были фолк-исполнители, писавшие свой материал и обходившиеся минимальным реквизитом, что позволяло им обладать творческой свободой, но музыка, требующая ансамблевой игры, так или иначе оказывалась продуктом работы специализированных инстанций. Проще говоря, музыку для подростков писали профессиональные сочинители, давно переставшие быть подростками, что небезосновательно вызывало подозрения в неаутентичности такого высказывания.

Группа в этом смысле обладала совершенно иной степенью свободы: она была автономной единицей, способной самостоятельно пройти все этапы создания песни – от ее сочинения и аранжировки до исполнения. И когда эта группа состояла из подростков или молодых людей, ничем по повадкам и внешности не отличающихся от своей целевой аудитории, то ее песни, разумеется, вызывали больше доверия: можно было с большой степенью правдоподобия предположить, что эти люди поют о том, что чувствуют сами; а это, собственно, и есть требование, чаще всего свойственное подростковой аудитории, – ей куда важнее искренность, нежели грамотность и профессиональность исполнения. Вдобавок в подобной схеме содержится и еще одно имплицитное сообщение: если заведомо известно, что вот эти молодые парни сами играют свои песни, то отчего бы и нам, так похожим на них, не попытаться делать то же самое? Собственно, это был урок, которому британских подростков научил скиффл; теперь они учили ему американских сверстников.

Разумеется, группа избавлялась от посредников только на первый взгляд; собственно, Джордж Мартин в своих воспоминаниях утверждает, что это именно ему пришло в голову продавать The Beatles как группу, вот как он описывает одно из первых своих прослушиваний коллектива: «Меня внезапно как будто между глаз ударило. Я слушал группу. Мне следовало воспринимать их как группу и создать их как группу. Эта особенная гармония, это уникальное соединение звучания – вот что должно было привлечь к ним внимание… в этом было что-то совершенно новое, нечто английское, нечто ливерпульское, нечто, что было The Beatles»[241]. Но даже он, как видно отсюда, прекрасно понимал, что «группа» – это именно эндемичный британский формат.

Второе сообщение напрямую вытекало из первого: именно со времен The Beatles стало аксиомой то, что рок-музыкант – это человек, который пишет свою музыку сам[242]. Уже в 1963 году Эндрю Луг Олдэм объяснял Джаггеру с Ричардсом, что их группа не будет популярной, если они не перестанут играть чужие песни и не начнут сочинять свои[243]. рок-музыка превращалась из коммерческого проекта в авторский – так, по крайней мере, гласила распространенная легенда. Именно по этой причине во второй половине 60-х начинает формироваться та хорошо нам ныне знакомая «система звезд», которая функционирует, согласно социологу Ричарду Сеннету, «благодаря максимальному увеличению разрыва между славой и безвестностью»[244]. Разумеется, звезды существовали и раньше, однако Сеннет отмечает, что именно в 60-е, в эпоху рок-музыки, «якобы должной бросить вызов нравам буржуазной культуры, система звезд превратилась в железный закон тарифных ставок исполнителей»[245]. Во многом это связано с тем, что в конце 60-х годов доходы «звездных» исполнителей существенно выросли – отчасти в силу взрывного роста рынка долгоиграющих пластинок, которые вдобавок после The Beatles стали рассматриваться как единственный носитель, достойный «серьезной» группы, отчасти же оттого, что ныне сделалась естественной ситуация, когда исполнители сами пишут свой материал, что избавляло артистов от необходимости делиться доходами с целым рядом инстанций музыкального бизнеса, представителями которых в первую очередь являлись композиторы, поэты и аранжировщики[246].

В конце 60-х окончательно оформился развод рок-музыки с ранним рок-н-роллом. Рождение рока принято отсчитывать от ряда событий, приведших к окончательному уходу этой музыки с танцевальной сцены: кто-то полагает маркером данной трансформации альбом Sgt. Pepper (1967), кто-то – выход первого шестиминутного сингла Like A Rolling Stone Боба Дилана (1965); кто-то еще – звуковые эксперименты Брайана Уилсона на Pet Sounds (1966)[247]; но за всеми этими вехами стоит одна и та же презумпция – рок перестает быть музыкой для развлечения и делается серьезным, «взрослым», содержательным высказыванием, которое не вписывается в какой-либо «формат», ни временной, ни структурный, ни рекреационный. И журналисты, которые подхватывают в своих описаниях эту схизму – рок против рок-н-ролла, равно как и против «поп»-музыки, – оперируют именно риторикой «смены тематики и формы высказывания», как если бы они наконец наткнулись на ту музыку, что способна решить проблемы настоящего, говоря актуальным языком, в отличие от породивших ее стилей, которые в своей повседневной прагматичности ныне воспринимались как архаика – и культурная, и социальная.

В итоге и это сверкающее великолепие как-то вдруг и обидно кончилось. 1970 год многие британские социологи и культурологи называют «нулевым годом», Year Zero[248]: в этот момент в силу ряда причин, часть которых мы обсудим дальше, британская рок-сцена стала испытывать растерянность, сходную с той, которую десятью годами ранее испытала сцена американская. The Beatles распались, контркультура кончилась, утопия хиппи показала свою несостоятельность, а обещание музыки, которая будет принадлежать только и исключительно подросткам, опять оказалось обманом.

Глава четвертая

Хиппи, психоделическая культура и контркультура

Субкультура (или, если угодно, культура) хиппи – одно из самых мифологизированных социальных явлений двадцатого века, как по причине своего масштаба и влиятельности, так и в силу парадоксального отсутствия каких-либо заметных политических последствий этого движения вопреки апологетической риторике его адептов. Более того, существует распространенная точка зрения, согласно которой хиппи являлись наиболее последовательными носителями традиционных американских либеральных ценностей и взглядов как на коммунальную сущность социума, так и на гендерные роли внутри него[249]; согласно ряду свидетельств, жизнь хиппи в коммунах не составляла для них некую социальную и идеологическую альтернативу буржуазному существованию поколения их родителей, но, напротив, подкрепляла в их сознании роль традиционных ценностей, в первую очередь семейных[250]. Таким образом, культурное значение этого явления определенно превосходит социальное, однако же, как обычно, обусловлено им, а потому мы начнем с последнего.

Хиппи ретроспективно одно из самых стигматизированных молодежных течений, причем как справа, так и слева: консерваторы не любят его за то, что оно раскрепостило нравы, радикалы – за то, что оно сделало это недостаточно радикально. Неприязнь к хиппи панков, представителей хип-хопь-сообщества и прочих трансгрессивных субкультур, изначально выражавших мнение маргинальных социальных групп, объясняется во многом «буржуазным происхождением» первых. Участники движения хиппи в подавляющем большинстве были представителями белого американского среднего класса; они отказывались от материальных благ, которые им принадлежали по праву рождения, что представители менее успешных социальных страт, не обладавшие их привилегиями и, таким образом, не имевшие того, от чего следует отказываться, зачастую находили двусмысленным и неприемлемым для них[251]. Как сообщал интервьюеру один из участников черной поп-группы The Fifth Dimension:

Когда ты говоришь о том, что черный человек по-прежнему держится за статусные символы, то не забывай, парень, что он пытается получить ровно те вещи, которые белые дети стараются выбросить. <…> Тебе не нужны хороший дом и хорошая работа? Да елки, отдай их мне, парень, потому что я пытался получить это всю свою несчастную жизнь[252].

Поэт и музыкант Эд Сандерс, сам в свое время принадлежавший к субкультуре хиппи, говорил позже:

Черные, например, к Лету любви 1967 года действительно стали относиться к хиппи с некоторой неприязнью, потому что воспринимали их как детей, которые рисуют узоры в блокнотах, жгут благовония, закидываются кислотой, но в любой момент могут уйти. Вернуться домой. Позвонить мамочке и сказать: «Забери меня отсюда»[253].

Теодор Рошак писал о хиппи в предисловии 1995 года к переизданию своей влиятельной книги «Истоки контркультуры» (в оригинале вышедшей в 1969 году): «…молодежи среднего класса была намного легче порвать с привычным образом жизни во времена процветания – общество обеспечивало большую эконмическую подушку, на которую можно было упасть: не социальные программы, так родительский банковский счет. Да и примкнуть обратно было не так уж сложно»[254]. Таким образом, хиппи ставилось в вину не только то, что они по преимуществу были детьми среднего класса, но и то, что они затеяли бунтовать во времена изобилия: эта форма ресентимента у нас выражается известной поговоркой «C жиру бесятся». Субкультура хиппи во многом было производным весьма почтенной традиции разнообразных эскапистских и социалистических коммунальных движений и связанной с ними идеологии, наследующей как либерализму Локка, так и сентиментализму Руссо. Вдобавок, культурная жизнь Америки в конце 40-х и в 50-х годах в целом все больше характеризовалась определенной подозрительностью в адрес европейского рационализма и поиском «новых форм мышления»; в частности в нью-йоркских интеллектуальных кругах сенсацию сделал Дайсецу Судзуки, японский философ, который, приехав с лекциями, породил в 50-е настоящую моду на дзен-буддизм: с ним дружил Сэлинджер[255], его лекции в Колумбийском университете посещал Джон Кейдж и многие другие художники и композиторы[256]. Таким образом, хиппи в своих антирациональных и «антитехнократических» философских, социальных и идеологических поисках во многом следовали текущим тенденциям. Непосредственными их предтечами (равно как и первыми представителями контркультуры) считаются битники, с которыми хиппи долгое время путали, к немалому неудовольствию первых.

Битники в своей структуре и в своем отношении к коллегам и социуму многое почерпнули из трансцендентализма – американского литературного и философского течения первой половины XIX века, чьи идеи оказали также влияние и на представления и практики хиппи[257]. Центральными для трансцендентализма (насколько можно говорить об этом довольно гетерогенном течении, обобщая) были идеи самосовершенствования, которого человек способен был достигнуть исключительно за счет своих внутренних ресурсов, недоверие к рациональному познанию, которому предпочиталось знание интуитивное или же полученное с помощью духовных практик, не опосредованных никакими институализованными инстанциями[258]. Трансценденталист Генри Дэвид Торо в одной из самых популярных в среде хиппи книг «Уолден, или Жизнь в лесу» писал: «Но цивилизация, улучшая наши дома, не улучшила людей, которым там жить»[259]; сходный скепсис в адрес способности городской цивилизации модерна способствовать эволюции нравов станет со временем лейтмотивом рассуждений бунтующего поколения 60-х. Здесь же Торо пишет о своем интересе к индуизму: «По утрам я омываю свой разум в изумительной философии и космогонии Бхагаватгиты; со времени ее сочинения прошла целая вечность, и рядом с ней наш современный мир и его литература кажутся мелкими и пошлыми; мне думается, что эта философия относится к некоему прежнему существованию человечества— так далеко ее величие от всех наших понятий»[260], – а интерес к восточным философским и духовным практикам был ключевым для нескольких поколений деятелей контркультуры 50–60-х. Трансценденталисты, испытавшие влияние утопического социализма (в первую очередь воззрений Фурье[261]), организовывали свои фермы (такие как Брукфарм, основанная бывшим унитарианским священником Джорджем Рипли и его женой Софией[262]), где коллективным трудом пытались добиться экономической автономии: подобные коммуны будут организовывать (или пытаться организовать) и хиппи, во многом вдохновленные восточными формами коммунального существования[263]. Битники, таким образом, унаследовали от трансцендентализма весь тот спектр социалистических, коммунальных, антирационалистических и партикуляристских воззрений, который затем станет характеризовать и движение хиппи.

Битники, строго говоря, субкультурой не были, это было богемное литературное течение, группировавшееся вокруг трех наиболее заметных его представителей – Уильяма Берроуза, Аллена Гинзберга и Джека Керуака, – с сопутствующим ему некоторым числом поклонников, своего рода литературный салон, вышедший на улицу[264]. Хиппи почерпнули от них в первую очередь мировоззрение или даже скорее динамическую форму позиционирования себя в окружающем мире (то, что в английском называется attitude), манеру поведения и моду, которые сами битники, в свою очередь, позаимствовали у хипстеров конца 30-х и 40-х годов. О хипстерах мы будем говорить, когда речь пойдет о бибопе, здесь же применительно к ним ограничимся этимологией.

Происхождение слова hippie довольно туманно; наиболее убедительная версия возводит его к понятию hip, появившемуся в Америке в начале двадцатого века наряду с синонимичным ему hep (этимология обоих слов также неизвестна) и означавшему действие, которое на русский язык уместнее всего переводится словом «врубаться»: то есть не просто понимать «что-то», но понимать нужные вещи и в целом разбираться в том, что текущая субкультурная мода признает важным. Долгое время этим «важным» были прогрессивные стили джаза; джазовая среда породила понятие «хипстер» (hipster), то есть «понимающий человек», человек, конформный текущим субкультурным нормам. (Существовало отчасти сходное понятие hepcat, означавшее в разных контекстах человека чрезвычайно модного, джазового музыканта или же члена джазового сообщества[265]). В какой момент из слова «хипстер» возникает слово «хиппи» (если оно и в самом деле возникает таким образом) – сказать сложно: Малькольм Экс, например, утверждал, что черное сообщество в 40-е годы под хиппи понимало тех, кого Норман Мейлер позже назвал «белыми неграми (white negroes)»[266], а сейчас презрительно именуют wigger, то есть белых, которые пытаются презентовать себя более ниггерами, нежели сами черные (у Мейлера по понятным причинам описание более сочувственное, к тому же он «белыми неграми» именовал хипстеров[267]). В любом случае, в широкий обиход слово «хиппи» вошло довольно поздно, в 1965 году, когда журналисты Херб Каэн и Майкл Фэллон стали использовать его в своих газетных колонках[268] (вообще, история движения хиппи на деле значительно короче, чем представляется ныне, когда в хиппи заносятся и битники, и хипстеры).

Как только речь заходит о битниках и хиппи, сразу возникает понятие контркультуры, в чью сферу начинают попутно записываться и фигуры, которые в иных случаях в нее не включаются (чаще всего это происходит с британскими музыкантами 60-х и с участниками французских студенческих волнений 1968 года); отсюда легко сделать вывод, что понятие это преимущественно американское и описывает релевантный себе контекст. Американский социолог Милтон Ингер, в начале 60-х использовавший термин «контракультура» (contraculture), полагал, что центральным для этого явления необходимо считать конфликт с «большой культурой», в отличие от субкультур, для которых этот конфликт перифериен[269]. Его коллега Джеймс Спейтс существенно позже определял контркультуру как то, что возникает, «когда группа людей начинает отрицать основные ценности своего общества и пытается заменить их альтернативным набором ценностей, многие из которых противоположны тем, которые отрицаются»[270]. В обоих случаях хорошо заметно, что речь идет о некоем более тотальном, нежели субкультура (с которой контркультуру путают до сих пор), явлении, с более явными сепаратистскими целями.

Контркультуру часто называют порождением большой культуры, однако Рошак, более, чем кто-либо другой, сделавший для популяризации этого понятия, вкладывал в него иной смысл. В «Истоках контркультуры» он пишет о политической наивности американской молодежи в сравнении с молодежью европейской, полагая этот факт не слабостью ее, а силой, так как, не отягощенная багажом левых представлений о «правильных» формах социального протеста, американская молодежь сумела выработать наиболее радикальный его вариант, предполагающий не преобразование «родительской культуры», но сепаратизм от нее[271] (то, что Маркузе называл Великим Отказом[272]). Рошак (в 1969 году) считает современное ему общество технократическим: для него технократия куда большее зло, нежели капитализм или социализм, потому что она, в частности, идеологически невидима[273] (Альтюссер несколькими годами ранее утверждал, что невидимость идеологии, «бессознательность» ее является залогом ее устойчивости и первазивности[274]). Никакие левые идеологии не способны ей противостоять, потому что сами заражены тем же вирусом: их цель – не разрушить технократию, но придумать более удачный способ управлять ею. Задача опровержения этого порядка ложится на молодежь, которую Рошак сравнивает с ранними христианами и кентаврами, врывающимися на благородное празднество[275]. Таким образом, назначение контркультуры – не выстраивание параллельных большой культуре ценностных иерархий и семантических рядов; ее смысл – создание собственной культуры, способной не сосуществовать с родительской или опровергать ее, но заменить (или отбросить) ее полностью[276]. Именно это значение имеет контркультура у Рошака, и именно поэтому не следует употреблять это понятие как частичный синоним определения «субкультуры», что сейчас происходит регулярно. Субкультур не бывает без parent culture (Бодрийяр пишет по сходному поводу о законе «обязательного вписывания индивидов – посредством их группы и в зависимости от их отношения с другими группами – в тот реестр статусов, который, собственно, и является социальным порядком»[277]); контркультура в пределе стремится создать социальный порядок, в котором parent culture лишится всякого смысла, так как «построение хорошего общества – задача в первую очередь не социальная, а психологическая»[278].

Понятно, что столь амбициозную задачу способна решить только очень большая масса людей – и Рошак, разумеется, выстраивает свою (весьма, на иной, особенно ретроспективный взгляд, спорную) схему, исходя из наблюдаемой им беспрецедентной масштабности движения хиппи. Никогда – ни до, во время битников, модов и рокеров, ни после, во времена панка ли, танцевальных субкультур и даже хип-хопьа, – столь большие массы молодых и, как правило, аполитичных людей не были затронуты более-менее сходной диссидентской идеологией; и в этом смысле случай хиппи – явление в истории двадцатого века уникальное.

Вместе с понятием контркультуры в случае хиппи не менее часто возникает представление о «психоделической культуре». Наркотики и алкоголь всегда так или иначе ассоциировались с джазовой сценой, под влиянием которой битники вырабатывали свое мировоззрение, отчасти это был естественный процесс, отчасти же, в случае Америки, результат целенаправленной работы одного человека, Гарри Анслингера, возглавлявшего Федеральное бюро по наркотикам (FBN) с момента его основания и ведшего то, что социолог Говард Беккер называет «крестовым походом за нравственность»[279], против того, что он полагал «естественной привычкой черных джазменов и латинос» (согласно ряду источников, Анслингер считал Билли Холидей и Чарли Паркера личными врагами)[280]. Более чем столетняя борьба американского правительства с наркотиками получила громкое название War on Drugs («Война с наркотиками»), хотя и ретроспективно: эта фраза стала популярной лишь при Никсоне в 1971 году и далеко не всегда употребляется исследователями и биографами в сочувственном контексте. Этапы ее в интересующее нас время таковы: стараниями Анслингера в 1937 году марихуана была объявлена вне закона[281], что заставило большое число людей обзавестись «девиантными карьерами», как опять-таки называет это Беккер, то есть сделаться сознательными нарушителями установленных правил: среди них было немало музыкантов и тех, кто им подражал[282]. Сразу после Второй мировой войны в крупных городах появилось большое количество доступных тяжелых наркотиков, в первую очередь героина, в силу того, что их организованными поставками занялась мафия, в частности один из ее легендарных боссов, Лаки Лучано[283]; этот факт во многом предопределил печальную судьбу ряда джазменов эпохи бибопа и хард-бопа. Наконец, в 1949 году Америка познакомилась с ЛСД (которую поначалу использовали для лечения в психиатрических клиниках)[284] – тем самым наркотиком, который и создал психоделическую революцию.

Началом ее – во многом условно – принято считать 1963 год, когда доктора психологии Тимоти Лири уволили из Гарвардского университета. До этого, с 1960 года, Лири вместе со своими коллегами и группой студентов занимался изучением галлюциногенного действия различных препаратов, в том числе псилоцибина, получаемого из грибов, которые Лири привез из своего путешествия в Мексику; в том же 1960-м году принять участие в проекте был приглашен известный писатель Олдос Хаксли[285], давний пользователь мескалина и автор «Дверей восприятия» (1954), настольной книги хиппи, из заглавия которой группа The Doors позаимствовала свое название[286]. Целью этого предприятия, получившего название «Гарвардский псилоцибиновый проект», было изучение воздействия галлюциногенов на сознание; проект проходил в рамках семинаров по психологии, задачи его были сугубо научными: Лири надеялся с помощью психоделических препаратов разработать методики лечения психических расстройств, а также создать программы реабилитации преступников-рецидивистов[287]. В 1962–1963 годах в экспериментах Лири приняли участие Берроуз и Гинзберг; Берроуз относился к идее психоделической культуре скептически (как позднее и к культуре хиппи), Гинзбергу и проект, и позже хиппи понравились[288]. В 1963 году, однако, выяснилось, что Лири и его коллега Ричард Альперт принуждали студентов выпускного курса принимать психоактивные вещества; Альперт вдобавок давал их студентам младших курсов, что было запрещено (сами по себе препараты на тот момент были легальны), и оба преподавателя принимали их вместе со студентами, что ставило под сомнение смысл всего проекта. Альперт был уволен из Гарварда вместе с Лири (которого, вопреки расхожему мнению, выгнали не за раздачу психоделических препаратов студентам, а просто за то, что он перестал появляться на лекциях)[289]. С этого момента Лири стал публичным адвокатом использования ЛСД в целях расширения и изменения сознания; он жил в хиппи-коммунах и выступал на собраниях их участников. В 1966 году он сделал популярным один из самых знаменитых лозунгов психоделической революции «Turn on, tune in, and drop out» (что довольно условно можно перевести как «Включись, настройся и выпади»; первые две фразы относятся к необходимости войти – чаще всего с помощью ЛСД – в определенное психическое состояние, что неизбежно приведет к «выпадению» из условий существования, навязываемых социумом)[290]. Во многом следуя этому совету, на следующий год, в знаменитое «лето любви», сотня тысяч хиппи отправилась в район Сан-Франциско Хейт-Эшбери, создав там, по сути, огромную и во многом самодостаточную коммуну[291].

В 1968 году ЛСД в Америке был запрещен; вновь повторилась история, описанная Беккером в связи с марихуаной: множество людей, обладавших, быть может, не самыми здоровыми, но находящимися в рамках закона привычками, моментально оказались нарушителями закона и вынуждены были встать на путь «девиантной карьеры». Лири, который к тому моменту уже давно имел проблемы с законом в связи с употреблением марихуаны, в 1970 году попал в заключение, через год бежал сначала в Алжир, затем в Европу, потом в Афганистан, где был арестован, возвращен в США и посажен в Фолсомскую тюрьму[292]. Там он, согласно ряду свидетельств, находился в соседней камере с Чарльзом Мэнсоном, о котором речь пойдет ниже, и даже общался с ним[293]. История его жизни вообще чрезвычайно увлекательна, но уведет нас слишком далеко.

В начале 60-х стали образовываться и первые коммуны протохиппи, процесс этот был тесно связан с психоделической революцией – как писал один из участников ранних коммун, Стивен Даймонд, «люди обдолбались и проснулись»[294]. Поначалу это были небольшие разрозненные коллективы, часто не покидавшие городов и практически ничего не знавшие друг о друге, но со временем движение начало приобретать лавинообразный характер, чему во многом поспособствовали средства массовой информации, в какой-то момент, в середине 60-х годов, обнаружившие новою тему и ставшие на ней спекулировать. К 1967–1968 годам о коммунах хиппи писали уже такие солидные издания, как Time, Nesweek и Life; таким образом, обладая теперь уже всей полнотой информации, множество молодых людей создавало все новые и новые коммуны по примеру уже существующих[295].

Одним из самых знаменитых такого рода ранних объединений была коммуна, основанная в 1963 году писателем Кеном Кизи, бывшим волонтером, принимавшим участие в финансируемой ЦРУ программе по исследованию воздействия психоактивных веществ на сознание. Коммуна обитала в доме, который Кизи приобрел на гонорары от своего чрезвычайно успешного романа «Пролетая над гнездом кукушки»; ее участники были известны как «Веселые проказники» (Merry Pranksters). Другая известная коммуна обитала в особняке Тимоти Лири в Милбруке, штат Нью-Йорк. «Проказники» известны по большей части, впрочем, не оседлой коммунальной жизнью, а своими продолжительными путешествиями по стране на автобусе (описанными позже их участником Томом Вулфом), во время которых всем желающим раздавался ЛСД в рамках так называемых «кислотных тестов»; на одном из них в 1965 году впервые под своим новым именем выступала группа Grateful Dead, одни из самых ярких представителей психоделической музыки в истории рока[296]. В 1964 году «проказники» добрались до Милбрука, где и состоялась встреча двух самых знаменитых «гуру ЛСД», Лири и Кизи: Лири, впрочем, был болен и едва удостоил Кизи разговора, о чем впоследствии сожалел. «Я не знал, – говорил он, – что в этот момент творится история»[297].

К 1966 году многочисленные низовые сообщества распространились по всей стране. Одной из самых заметных среди них была коммуна «диггеров», названная так в честь движения протестантских радикалов семнадцатого века и организованная бывшими участниками сан-францисской мим-труппы в районе Сан-Франциско Хейт-Эшбери. Здесь «диггеры» открыли ряд бесплатных продуктовых магазинов, в которых раздавали выпрошенные в обычных магазинах остатки товара, а также бесплатную клинику[298]. Со временем вокруг их коммуны стали создаваться новые, так что через год Хейт-Эшбери превратился в полноценное и многолюдное хиппи-поселение. Прошедший в июне 1967 года Международный поп-фестиваль в Монтерее, на котором впервые в Америке на большой сцене выступили Джими Хендрикс, The Who и Дженис Джоплин, представил субкультурной аудитории музыкальных героев, многие из которых были тесно связаны с Хейт-Эшбери («доступность» музыкальных кумиров, их вовлеченность в коммунальную жизнь, как мы увидим дальше, была центральной для этоса данного поколения) и привел к настоящему паломничеству в Сан-Франциско, это событие получило названия «Лета любви»[299]. Своего рода гимном его была песня San Francisco (Be Sure to Wear Flowers in Your Hair), написанная для фестиваля в Монтерее и исполненная Скоттом Маккензи, первые две строки которой сообщали: «Если ты собираешься в Сан-Франциско, убедись, что в твои волосы вдеты цветы». Многие следовали этому призыву, в силу чего прозвище хиппи «дети цветов» и прочие «цветочные» коннотации (связанные в первую очередь с поэзией Аллена Гинзберга) сделались популярными в мейнстримных средствах массовой информации, где они часто использовались для того, чтобы подчеркнуть наивный и инфантильных характер данной субкультуры[300].

Несмотря на участие в антивоенных демонстрациях и ретроспективно созданный образ политического движения, на деле хиппи были весьма аполитичны, чему способствовало и употребление галлюциногенов, обусловливающее интроспективное, созерцательное мироощущение. Практически единственным заметным политическим объединением, так или иначе ассоциирующимся с данной субкультурой, была партия «йиппи» (yippie, от YIP, что расшифровывалось ее участниками – довольно иронически – как Youth International Party), возглавляемая эффектными и харизматичными контркультурными деятелями Эбби Хоффманом и Джерри Рубином. Официально образовавшаяся 16 января 1968 года[301] как своего рода проект политического уличного театра, в полном согласии с контркультурными эстетическими идеалами, в рамках которых всякое спонтанное действие предпочиталось отрепетированным и согласованным культурным и политическим мероприятиям, партия эта знаменита своим, как сейчас бы это назвали, акционизмом[302]. Она организовывала полустихийные «события» (Be-Ins на языке контркультуры), на которых произносились речи, читались стихи и звучала музыка, все – так или иначе на спонтанный манер, а также своего рода политические выступления, такие, например, как известная попытка в 1967 году «облететь Пентагон» («levitate the Pentagon»), когда приведенная лидерами партии толпа, которую оценивают в 50 000 человек, делала вид, что она «левитирует» вокруг здания Пентагона, и выдвижение в президенты «Пигаса бессмертного» (Pigasus the Immortal), настоящей свиньи (которая была реквизирована полицией сразу после объявления ее кандидатом в президенты на пародийной конвенции йиппи 23 августа 1968 года[303]). Рубин в одном из своих манифестов писал: «Все, что делают йиппи, адресовано детям от трех до семи. Мы – растлители малолетних. Наше послание: не взрослейте. Взросление означает, что вы отказались от своих мечтаний»[304]. Хотя партия эта привлекала на свои мероприятия большое число хиппи, все же в целом ее сторонились (Джон Моррис, один из координаторов Вудстока, называл Хоффмана «контрой, врагом, принцем-клоуном революции»[305]). Здесь можно привести в пример случай с тем же Хоффманом, выбежавшем на сцену фестиваля в Вудстоке во время выступления The Who и призвавшем в микрофон протестовать против заключения в тюрьму за употребление и хранение марихуаны Джона Синклера, менеджера группы MC5 и лидера партии Белых Пантер, о котором еще пойдет речь в главе о панк-роке (Хоффман начал свой текст фразой «По-моему, все это куча дерьма, в то время как Джон Синклер гниет в тюрьме…»). Хоффмана без особых церемоний столкнул со сцены гитарой Пит Таунсенд, гитарист The Who, и более никаких последствий этот эпизод не имел[306]. История эта полумифическая, так как и Таунсенд позднее отрицал, что столкнул Хоффмана (хотя и определенно крикнул ему «Убирайся с моей сцены!»), и сам Хоффман в поздних интервью говорит, что со сцены он «спрыгнул»; она, разумеется, не может служить доказательством какой-то особенной аполитичности хиппи, однако в качестве иллюстрации выглядит довольно символично. Контркультурные события безусловно создали почву для зарождения так называемых Новых Левых – более деятельной формы левого движения в Америке, – однако хиппи не желали особо иметь дело c политическими радикалами и принимали участие в их мероприятиях лишь постольку, поскольку они напоминали им привычные формы коллективного времяпрепровождения[307].

Кульминацией деятельности йиппи стала акция протеста, проведенная партией совместно с другими организациями в Чикаго в 28 августа 1968 года во время прохождения там съезда Демократической партии США. Акция вылилась в беспорядки (впоследствии было признано, что причиной их послужили агрессивные действия полиции), и восемь участников его, включая Хоффмана и Рубина, а также одного из основателей Партии черных пантер Бобби Сила, были арестованы и против них было возбуждено уголовное дело. Этот процесс, известный как процесс Чикагской семерки (Сил прямо во время него получил срок в четыре года за неуважение к суду и был выведен из состава подсудимых), стал одним из самых символических событий конца 60-х. Подсудимые держали себя крайне нахально, судья (однофамилец Хоффмана, по поводу чего Эбби регулярно острил) вел себя предельно предвзято и недоброжелательно, в защиту семерки выступали видные музыканты, деятели культуры и контркультуры, в том числе Пит Сигер, Джуди Коллинз, Тимоти Лири, Норман Мейлер и Аллен Гинзберг, прокурор отпускал в адрес подсудимых и свидетелей защиты гомофобные комментарии; всем, в том числе и прессе, было очевидно, что здесь буквально столкнулись две Америки, и Америка «будущего», олицетворяемая семеркой, явно проигрывает[308]. Подготовка к суду и сам суд, результатом которого был пятилетний тюремный приговор пятерым из семи подсудимых, длились два года и произвели на многих тягостное и отрезвляющее впечатление надвигающейся (с момента избрания в 1969 году президентом Никсона[309]) реакции. Процесс Чикагской семерки во многом маркировал закат движения хиппи и наступление «года паузы» (pause year), то есть года безвременья, как именовал 1970-й социолог Филип Эннис[310].

* * *

Все это пространное и мало имеющее отношения к музыке вступление нам понадобилось для того, чтобы лучше уяснить себе основания и причины мировоззрения (и продиктованного им восприятия), которое хиппи будут обнаруживать в том числе и при рецепции и описании музыки и которое затем станет оказывать влияние на суждения о поп-музыке вплоть до наших дней. Музыкальные жанры, непосредственно ассоциирующиеся с культурой хиппи – блюз-рок, фолк-рок и психоделический рок, – несмотря на свою формальную несходность, обладают рядом общих характеристик, благодаря которым они и были отобраны (а также во многом и созданы) хиппи-средой в качестве самой адекватной формы ее репрезентации. Для хиппи наиболее важными качествами как в жизни, так и в культуре были спонтанность, непосредственность самовыражения и аутентичность; блюз-рок и психоделический рок удовлетворяли первому и третьему критерию, фолк-рок – второму и третьему. Честер Андерсон, поэт, писатель, музыкант и участник «Лета любви», говорил, что рок «воздействует на все органы чувств, обращаясь к разуму без вмешательства интеллекта. Слишком буквальные люди неспособны его воспринять»[311]. Из этого описания, с характерным разделением «разума», то есть внутреннего, «подлинного» самосознания, и интеллекта, то есть всего того, чему человек научен обществом, хорошо демонстрирует как склонность к чувственному и интуитивному, внерациональному восприятию хиппи, так и требование ими неопосредованного конвенциональным знанием, «моментального» переживания культурных событий и явлений.

Идеал спонтанности был прямо связан с психоделическим опытом «трипов», то есть непосредственного переживания измененного мировосприятия, галлюцинаций и специфических ощущений, вместе создающих впечатление «выхода» за границы стандартных описаний физической и социальной реальности. Музыка, как искусство, обладающее темпоральным компонентном, оказывалась удобным средством сопровождения или иллюстрации такого рода опыта, но только в том случае, если она сама не следовала стандартным нормам и описаниям. блюз-рок и психоделия, особенно в их концертных версиях, уделяли критерию спонтанности большое внимание: концертные версии песен были почти неизбежно существенно длиннее, в них наличествовали протяженные соло, и естественной практикой для исполнителей была импровизация отдельных частей номеров. Наше нынешнее представление о «звучании как на записи» как о критерии профессиональности музыкантов не имело для хиппи никакой ценности: музыканты, связанные с этой субкультурой, должны были на живых выступлениях звучать именно не как на записи, сообразуясь с постоянно меняющимися требованиями момента и актуального контекста. Данный идеал, во многом восходящий еще к увлечениям битниками джазом, в 70-е и 80-е годы был почти полностью утерян: даже в выросших из блюз-рока и психоделии тяжелых жанрах стала цениться именно точность воспроизведения того, что поклонниками воспринималось как «оригинал», будь он записью или каким-то легендарным концертным исполнением. Несмотря даже на то, что в этих жанрах гитарист (барабанщик etc.) в ситуации игры соло обязан был поддерживать видимость спонтанного и свободного «выброса энергии», этот жест сделался отрепетированным и риторическим[312].

Требование спонтанности и подозрительность по отношению ко всякого рода «отрепетированности» и «театральности» (под которой понималась традиционная ситуация, когда зритель отделен от актеров)[313] характерна практически для всех видов культурной активности хиппи – от полуспонтанных «событий» (Be Ins), хэппенингов и уличных перформансов до повседневных форм самовыражения: одежды, отношений товарного и символического обмена и самой формы организации коммунального существования. Музыка, как уже было сказано, занимала в этом ряду важное место: семантизация ее компонентов в терминах актуального переживания, не– метафорическое приписывание им определенных значений и в целом дескриптивный подход к ней в среде хиппи во многом затем определили риторику рок-журналистики, с которой мы сталкиваемся и поныне. С другой стороны, требование «непосредственности» (immediacy) ее появления и развертывания во многом соотносилось с теми проблематиками, которые открывал и разрабатывал примерно в то же время американский музыкальный академический авангард, отказывающийся от европейской «телеологичности» представления о музыкальном произведении и от мышления «опусами»; отголоски этого подхода можно будет потом встретить в электронной музыке 70-х годов.

Под непосредственностью исполнения в данном контексте понимается определенная безыскусность и даже «наивность» подачи материала, опровергающая, таким образом, все ту же «театральность»: непосредственность всегда тесно связана с обыденностью, непретенциозностью и повседневностью. Это может на первый взгляд показаться парадоксальным в случае хиппи, известных экстравагантностью своего облика и образа жизни, однако здесь следует принимать во внимание, что, в частности, вся пестрая одежда хиппи была для них одеждой повседневной; оттого, что она нарушала конвенциональные нормы, она не переставала быть естественной для тех, кто ею пользовался[314]. То же самое можно сказать и об образе жизни и обо всей той пышной и пестрой метафорике, которые характеризуют культурное мировоззрение хиппи. Подобная естественность и безыскусность были отличительными чертами фолка и фолк-рока; позднее, в самом конце 60-х, запрос на эти качества породил в среде хиппи интерес к авторам-исполнителям, таким как Джони Митчелл и Джеймс Тейлор, вытеснивший даже интерес к психоделии[315].

Наиболее трудным для определения является понятие аутентичности, взятой в философском и социальном смысле. Чарльз Тейлор раскрывает его как способность самовыражения, самоприятия и принятия решений вне заданных извне рамок, отмечая при этом, что данное понятие появилось весьма недавно и характерно исключительно для культуры модерна с ее индивидуализмом[316]. Сартр полагает аутентичностью подлинность и отсутствие самообмана, т. е. искренность[317]. Адорно называет «подлинным» отличие «эссенциального от акцидентального»[318]. Цитат можно приводить множество, и все они так или иначе будут описывать явление некой во многом экзистенциальной «подлинности» и способности к сущностному самовыражению, адекватному собственному мироощущению и саморефлексии и при этом не заимствующему формы, жесты и символический язык выражения из внешних источников. Еще проблематичнее, впрочем, нежели определение аутентичности, является способность к регистрации, опознанию ее во внешних по отношению к субъекту проявлениях: как понять, что человек, что-то говорящий, рисующий картину или играющий на гитаре, верен себе? как понять, что эта картина и эта музыка несут на себе отпечаток аутентичности создавшего их человека? как понять, что они «подлинные»? Да, собственно, никак. В силу этого аутентичность (если допустить ее в какой-либо степени объективное существование) регистрируется, как правило, интуитивно и гипостазируется через серию весьма неточных и в высшей степени субъективных описаний.

Хиппи создали весьма разработанную риторику «подлинности» (порождающую, в свою очередь, риторику «непродажности» артиста): если попытаться проанализировать ее применительно к музыке, то можно описать определенные критерии, по которым они (а вслед за ними и новые поколения поклонников той или иной музыки) аутентичность выделяют. Это, во-первых, совпадение жеста с произведенным эффектом – когда играет гитарист, то хорошо видно, что звук рождается одновременно с движением его пальцев; когда играет диджей, то это совершенно неочевидно, именно на этом фундаменте покоится подозрение разного рода меломанов в адрес электронной музыки. во-вторых, это собственно жестикуляция и артикуляция артиста: те драматические или отрешенные позы, которые принимали исполнители эры хиппи и которые у них в травестированном виде переняли музыканты тяжелых жанров, являются своего рода указателями на искренность самовыражения артиста[319]. в – третьих, в среде хиппи знаком подлинности были вышеназванная спонтанность и естественность. В-четвертых, общинный этос хиппи требовал, чтобы «подлинный» артист был так или иначе выходцем из их среды или хотя бы внешне на это ссылался, что впоследствии стало характерным и для других субкультур: панки и металлисты не склонны верить исполнителям, визуально отличающимся от них самих. В-пятых, под влиянием The Beatles и Боба Дилана во времена хиппи для музыкантов стало нормой сочинять самим песни и наполнять их отчасти автобиографическим, отчасти самореференциальным содержанием; с середины 60-х годов эта практика тоже все более очевидным образом рассматривалась как аутентичная[320]. Наконец, аутентичность отыскивалась в самом факте исполнения «правильной» музыки, то есть музыки, отвечающей нормам сообщества или же имеющей подобающую генеалогию: так, практически всегда аутентичным считался блюз, поскольку он родился среди черных[321], причем изначально не городских, а сельских, то есть непосредственно соприкасающихся с «землей», что, собственно, со времен романтиков XIX века является маркером «народности», а стало быть, и подлинности. Вдобавок в случае хиппи существенную роль здесь играл и имплицитно расистский нарратив «естественного человека», которого хиппи находили в черном сельском жителе, отличающемся своею «подлинностью» от испорченных цивилизацией белых[322]; поэтому все, так или иначе произведенное черными и не испорченное белыми, автоматически полагалось аутентичным (пока не наступила эра диско).

Разумеется, критерии эти чрезвычайно спекулятивны, равно как и полученный после их применения результат: даже если соблюсти их все, то каким образом это отразится на музыке и каким образом мы эти критерии из музыки сможем считать? Эрик Ханнерз полагает, что субкультурная аутентичность не существует в объекте или человеке, она то, что утверждается субъектом и приписывается им объекту[323]; в качестве иллюстрации механизма возникновения и действия подобного рода идей он приводит пример из Дюркгейма:

Но коллективные представления очень часто приписывают вещам такие качества, которых нет ни в какой форме или степени. Из самых заурядных объектов они могут создавать очень могущественные и священные сущности.

Тем не менее силы, которые таким образом приписываются этим объектам, даже будучи совершенно идеальными, действуют так, как будто они реальны; они определяют поведение людей с той же необходимостью, что и физические силы[324].

Таким образом, аутентичность это всегда предмет дебатов и результат символического обмена значениями между участниками субкультуры.

Именно спекулятивная природа аутентичности и породила бесконечные споры о подлинности или же, напротив, инаутентичности того или иного артиста, которые до сих пор ведут поклонники разных жанров. Вдобавок, нарратив аутентичности окончательно закрепил в конце 60-х годов разделение популярной музыки на рок-н-ролл, рок и поп, в рамках которого единственной подлинной и обладающей неподдельным значением музыкой, разумеется, считался рок.

Было и еще одно явление, возникшее в рамках контркультуры и культуры хиппи и получившее, благодаря Сьюзан Зонтаг, определение «кэмп» (camp). В своем влиятельном и наделавшим много шуму эссе «Заметки о кэмпе» (1964) она называет кэмп «культом» и говорит, что его сущность – это любовь ко всему преувеличенному и неестественному[325]. Она пишет: «Кэмп – это растворитель моральности. Он нейтрализует моральное негодование, поддерживая легкость и игру»[326]. Таким образом кэмп, тесно связанный с гей- и квир-культурами, был своего рода субверсивной тактикой, обнажающей условность и искусственность «естественных» эстетических и социальных норм, а также сексуальных ролей; его можно примерно описать как «вкус ко всему безвкусному». В этом смысле его часто путают с китчем, однако разница тут довольно очевидна: китч – это безвкусица, не рефлексирующая себя в таковом качестве и полагающая себя, напротив, хорошим вкусом, в то время как кэмп это совершенно сознательное, интенциональное, ироничное и пародийное использование того, что нормативная эстетика полагает безвкусным, в качестве развлечения и манифеста[327].

Кэмп всегда существовал на периферии движения хиппи и его мейнстримом не одобрялся оттого, что сами хиппи, оспаривая нормы сексуального поведения, навязываемое социумом, никогда, тем не менее, не ставили под сомнение гендерные роли, будучи в этом смысле, опять-таки, типичными представителями американского среднего класса[328]. В песнях, связанных с этой субкультурой, практически невозможно услышать даже намека на гендерную повестку: основная задача женщины в песнях – любить мужчину, подавать риторические реплики на его суждения о мире, а также служить своего рода диалектической антитезой к стремлению мужчины обрести цельность и покой (особенно хорошо это заметно в песнях The Doors). Женщина, хоть и товарищ, и друг, и соратник, в рамках этого мировоззрения обладает вполне традиционной функцией матери, разве что только зачастую метафорически масштабируемой до объемов матери всемирной. В коммунах у нее тоже были свои, весьма четко определенные роли (недаром диггеры посылали выпрашивать остатки еды в магазинах именно женщин, в травестийной форме воспроизводя тут традиционную семейную логику, согласно которой именно женщина ходит за продуктами, пока мужчины работают[329]). Хиппи сторонились женских движений того времени и противопоставляли их повестке свое представление о «естественной женщине и органически присущей ей роли»[330]. С еще большим подозрением хиппи, несмотря на расшатывание ими норм традиционной маскулинности и феминности, относились к гей-культуре: даже такой апологет этого движения, как Рошак, одобрительно отметив «щедрый и мягкий эротизм» в «культивации женственной мягкости среди мужчин» у хиппи, пишет затем, что здесь же существуют и «опасно нездоровые» элементы «порнографического гротеска и жутковатого садомазохизма», которые «снова и снова появляются в театрах и иных видах искусства молодежной культуры», и в этом описании нетрудно узнать квир и кэмп[331].

Разумеется, отыскать кэмп в музыке довольно сложно, так как значения ее плохо поддаются вербализации; тем не менее кэмп проявляет себя и в ней через избыточность, через цитирование банального, через преувеличенные жесты и использование всех тех музыкальных приемов, что полагаются «запрещенными» нормативным вкусом, вроде октавного голосоведения. Кэмп легко разглядеть в пышных сценических постановках и манере исполнения Артура Брауна, в преувеличенном, тотальном сарказме, как музыкальном, так и текстуальном, Заппы и его Mothers of Invention, даже в исполнении Скримин’ Джей Хокинсом песни I Put a Spell On You и так далее. Музыка эпохи хиппи, будучи явлением в целом чрезвычайно серьезным, патетическим и зачастую лишенным рефлексии (до рефлексии ли в состоянии «расширенного сознания»?), сама по себе не будучи кэмпом, давала, тем не менее, массу поводов для кэмп-отношения к ней. Кэмп, таким образом, являлся своего рода контркультурной критикой контркультуры, и в этом смысле без понимания его механики, без осознания того, как работает кэмп-восприятие, довольно трудно в полной мере уяснить причины провала культурного проекта хиппи и последующую трансформацию связанных с ним стилей в тяжелые жанры, обладающие, в силу той же тотальной серьезности и нерефлексивности, изрядной долей самопародийности; а также появления глэм-рока, о котором речь пойдет в следующей главе и который многими культурологами рассматривается как прямой ответ на эстетику хиппи.

* * *

Вернемся к трем вышеназванным стилям. блюз-рок из них определить проще всего: в сущности, этот тот же самый блюз, только с более заметной и более агрессивной ритм-секцией. Отличить современный блюз от блюз-рока, однако, довольно проблематично, поэтому, скажем, чикагский «электрический» блюз (являющийся основной моделью для блюз-рока[332]) иногда считают непосредственно блюз-роком. Тут, впрочем, есть определенная подсказка: вопрос, собственно, состоит в том, почему бы хиппи было не слушать обычный традиционный блюз? Ответ довольно очевиден – хиппи (которые, разумеется, слушали и традиционный блюз) были преимущественно белым движением, и им нужна была своя музыка, а это как раз и был блюз-рок, созданный по большей части в Британии в начале 60-х, в первую очередь стараниями Алексиса Корнера и Джона Мэйола, двух патриархов английской рок-сцены. (Несмотря на то что одним из героев блюз-рока – и одновременно одним из первых представителей хард-рока – считается Джими Хендрикс[333], помимо него, черных исполнителей этой музыки на сцене, связанной с хиппи, практически не было – из тридцати двух участников и коллективов, выступавших на Вудстоке, лишь одна группа [Sly and the Family Stone, игравшая фанк] и два музыканта – Хендрикс и Ричи Хейвенс, на тот момент фолк-певец, были черными[334]). К середине 60-х блюз-рок в Британии играло множество групп первого ряда – The Rolling Stones, Yardbirds, Animals, Downliners Sect, Paramounts и так далее; американцы переняли эту манеру исполнения в первую очередь от Эрика Клэптона[335], который был одним из самых популярных героев контркультуры – граффити в Лондоне гласили, что «Клэптон – бог»[336]. Блюз-рок (как и электрический блюз в целом) были удобной формой для демонстрации спонтанности и аутентичности, так как строились по большей части вокруг виртуозных гитарных соло, которые могли быть исключительной временной протяженности. Вокалисту их мелодическая структура, с большими паузами и возможностью петь, опережая ритмическую сетку или запаздывая относительно нее, предоставляла хороший повод продемонстрировать все те патетические жесты, как музыкальные, так и сценические, о которых речь шла выше; в этом смысле самым характерным примером здесь будет Дженис Джоплин, знаменитая аффектированной манерой подачи материала. Джоплин вообще весьма поучительный пример того, как работал в среде хиппи механизм создания репутаций и формирования представления об аутентичности: считалось, что она единственная белая женщина, которая умет петь блюз «как черная» – скорее именно по причине ее эмоциональной патетики, которую она с готовностью обнаруживала как на сцене, так и в жизни, нежели действительно в силу чисто исполнительских качеств[337]. Многие ее версии известных песен (например, концертная запись Summertime вместе с Хендриксом) спеты откровенно немузыкальным и даже неприятным, севшим и сиплым голосом, выражающим зато неподдельную искренность чувства, что в том контексте было существенно важнее конформности эстетическим нормам. Вдобавок одним из источников ее невротизации была необходимость отвоевывать себе место в том мужском клубе, который представляла в ее время рок-музыка[338], о чем мы более подробно поговорим в следующей главе. фолк-рок в целом возникает сходным с блюз-роком образом: в основе своей это фолк, к которому прибавлены рок-ритм-секция и электрифицированные инструменты, а также рок-манера исполнения и ряд характерных для рока технических приемов звукоизвлечения, голосоведения и инструментовки, изначально ссылающихся на музыкальный язык The Beatles. Одна из самых известных историй, иллюстрирующих это утверждение, – это история о том, как в 1965 году на Ньюпортском фестивале Боб Дилан, к тому времени чрезвычайно почитаемый фолк-исполнитель, и его музыканты вышли на сцену с электрифицированными инструментами. Распространенный миф гласит, что поклонники «настоящей» фолк музыки его освистали, из-за чего он ушел, спев лишь три песни; исследования показывают, что реакция была скорее положительной, хотя возмущение части публики и имело место, а ушел Дилан просто из-за того, что назначенное время его выступления истекло. Тем не менее этот сюжет часто трактуют как поворотный в истории появления фолк-рока как стиля: как выяснилось, достаточно всего лишь электрифицированных инструментов, а не перемены репертуара, для того чтобы тебя отлучили от одной сцены (в данном случае – фолка) и приписали к другой [339].

Таким образом, проблема здесь скорее не в фолк-роке, который довольно легко опознать по чистому звучанию инструментов и особой мелодической напевности (примером его может служить самая известная группа этого стиля The Byrds, в адрес музыки которых само понятие «фолк-рок» и было впервые применено)[340], а непосредственно в самом понятии «фолк». Фолк часто трактуют как народную музыку, что, строго говоря, в случае с американским контекстом неверно: народной музыкой во многом является и кантри, и блюз, и разного рода литургические песнопения черных, объединенные понятием «спиричуэлс»; вдобавок, традиционное определение народной музыки гласит, что это музыка, у которой нет автора[341], тогда как у фолк-песен чаще всего авторы есть. Фолк-музыка в США – это то, что социолог культуры Уильям Рой называет «культурным проектом»: то есть проектом, в работу которого вовлечены интеллектуалы и академия[342]. Понятие «народной музыки», пишет он, зависит от того, как мы определяем народ: если мы полагаем, что народ это все население страны в целом, то тогда любая музыка будет «народной». Однако адепты фолка всегда настаивали на отличии этого жанра от рока, джаза etc., в связи с чем им приходилось определять «народ» в более узком смысле – как «простых» людей, населяющих преимущественно сельские регионы[343], чьей музыкой становилась та музыка, основы которой закладывали разнообразные музыкальные сборники, составленные академическими учеными и профессиональными музыкантами (в России, например, эту работу проделали Щербина и Балакирев[344]). В Америке, заселенной выходцами из Европы, ситуация осложнялась тем, что практически невозможно было сказать, является ли какой-то народный материал подлинно американским или же это трансформированный музыкальный материал других культур. Поэтому в начале двадцатого века здесь даже существовала точка зрения о том, что Америка вовсе не обладает собственной народной музыкой (под которой понималась тогда только музыка белых, поскольку создание народной культуры – это всегда политический проект создания нации, а черные в то время из американской нации рутинно исключались)[345]. В итоге за работу по выявлению и (отчасти) сочинению музыкального фолк-наследия взялись левые, для которых формирование нации было тесно связано с формированием классового сознания, поскольку под «народом» в их риторике понимался «простой народ». Они «открыли» фолк-музыку в 20-е и 30-е годы в ряде авторских сборников, таких как Songs of the American Worker Рэя и Лиды Овилль и The American Songbag Карла Сэндберга; их задачей было найти простой, мелодичный материал, который рабочие могли бы играть и напевать без особого труда, и подобного рода сборники им такой материал предоставили[346]. Затем к проекту подключились отец и сын Сигеры, Чарльз и Пит (первый был музыковедом и фольклористом, второй – одним из самых популярных фолк-исполнителей в истории Америки), а также отец и сын Ломаксы, Джон и Алан, оба – фольклористы и этнографы; Чарльз, Пит и Алан так или иначе обладали левыми политическими взглядами. Все четверо занимались собиранием и распространением народного материала: делали записи, составляли сборники, а когда появилось радио, то и радиопрограммы, организовывали учебные курсы и, разумеется, определяли границы жанров[347]; Ломаксам мы обязаны одними из самых ранних записей блюза и музыки Аппалачского региона.

Таким образом, фолк-музыка в Америке была в целом академическим и социальным левым конструктом, со временем выработав свой музыкальный язык и идиомы (так, характерный «назальный» голос, который многие вменяют в вину Бобу Дилану, был одним из требований, предъявлявшихся к фолк-исполнителю). По тем же причинам она была практически синонимом «музыки левых» до 70-х годов прошлого века – в 50-е возрождение к ней интереса благодаря работе таких исполнителей и коллективов как The Weavers, Джоан Баэз, Peter, Paul and Mary и других совпало с всплеском левой и леволиберальной политической активности[348]. Хиппи, несмотря на свою аполитичность, так или иначе разделяли в массе своей леволиберальные идеалы, поэтому фолк пользовался среди них определенной популярностью; фолк-рок, однако, будучи куда более нейтральным, подошел им больше: он был простым, мелодичным, искренним, аутентичным, и при этом авторы его избегали прямых политических заявлений. В конце 60-х, впрочем, его сменила музыка авторов-исполнителей – еще более чистая, мелодичная и уже совсем интроспективная.

Психоделический рок – наиболее трудное для определения понятие оттого, что в музыке довольно сложно отыскать какие-либо однозначные приметы психоделического опыта; чаще всего в качестве такого рода маркеров указывается сложность и неконвенциональность музыкальных структур, студийные трюки, такие как реверсивное проигрывание отрывков записи, использование экзотических для рок-музыки инструментов (таких как ситар или же клавесин), а также – что наиболее очевидно – соответствующее «мечтательное» содержание песенного текста. В адрес психоделии в академических описания часто используется слово bizarre, «причудливый»: в этом смысле музыка повторяет логику живописных психоделических полотен. Нетрудно заметить, что критерии эти все в достаточной степени условны, а их применимость зависит от субъективных интерпретаций: студийные трюки на записи использовали еще Лес Пол и Фил Спектор, экзотические инструменты – Митч Миллер[349], сложность же и неконвециональность музыкальных структур – вещь вообще довольно относительная. Таким образом, в психоделический рок исполнители зачастую попадали просто оттого, что были участниками определенной сцены или же пели снабженный необходимой «мечтательностью» текст, как это произошло в 1965 году с Донованом[350].

Параллельно с понятием психоделии существует еще и термин «кислотный рок» (acid rock), названный так по той причине, что ЛСД – это кислота. Рок-журналисты часто пытались разделить два данные определения, но, в общем, это традиционная игра в дифференциации и поиски несущественных различий в сущностно однородных стилях с целью создания трендов и микросубкультур. Журналисты в этих случаях выступают агентами имманентно присущего субкультурам сепаратизма: любая такого рода среда так или иначе стремится к фрагментации, к распадению на «сцены» с тем, чтобы ограничить число поклонников того или иного жанра только истинными, «понимающими» людьми и избавится от посторонних, «воскресных панков», которые размывают гомогенность субкультуры, снижают порог вхождения в нее и тем подрывают ее ценность. Попутно журналисты, разумеется, занимаются саморекламой, поскольку человек, умеющий «увидеть разницу», выглядит более проницательным, более понимающим, более hip и, таким образом, зарабатывает дополнительный символический капитал. Возвращаясь к психоделии и кислотному року: эти понятия – синонимы и как синонимы и употреблялись в эпоху своей актуальности[351].

Пионерами психоделического рока в Британии были, разумеется, The Beatles (участники группы начали принимать ЛСД во время работы над альбомом Revlover в 1966 году[352]), с двумя их песнями Tomorrow Never Knows и Strawberry Fields Forever[353], в особенности второй, с ее загадочным текстом, понятным только посвященным, и все той же «мечтательной» мелодической структурой. Шедевром психоделического рок считается и их альбом 1967 года Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band, с его яркой пестрой обложкой, масштабным и не менее пестрым звучанием, пространной, сквозной нарративной структурой, которую можно было интерпретировать и как трип, и песней Lucy in the Sky with Diamonds, первые буквы значимых слов которой складывались в аббревиатуру LSD (хотя Леннон и утверждал, что это чистая случайность[354]). Появление Sgt. Pepper, собственно, маркирует начало расцвета психоделического рока, время популярности которого было довольно коротким – к началу 70-х он уже считался устаревшим, претенциозным и не слишком релевантным новым социальным условиям стилем[355]. Среди других британских групп, так или иначе связанных с психоделической сценой, можно упомянуть Cream, Pink Floyd и Procol Harum. В Америке это были The Doors, Grateful Dead, Jefferson Airplane и ряд других. Вдобавок практически все исполнители и коллективы, упомянутые выше в связи с иными стилями (Хендрикс, Джоплин, The Byrds, Yardbirds, The Rolling Stones, The Kinks, The Beach Boys etc.), в 1967–1969-х годах так или иначе считались представителями психоделии, так как распространенность ЛСД в среде деятелей контркультуры в то время была тотальной, этос хиппи, как уже упоминалось, требовал, чтобы музыканты принимали участие во всех активностях коммуны, а чисто музыкальные критерии, по которым те или иные песни признаются «психоделическими», размыты чрезвычайно.

* * *

К 1968 году многие деятели субкультуры стали ощущать, что движение себя исчерпало (диггеры еще в 1967 году провели в Хейт-Эшбери своего рода уличный хэппенинг под названием «Смерть хиппи», представлявший собой пародийное похоронное шествие с гробом, на котором было написано «Хиппи – сын средств массовой информации»)[356]. Вероятно, оно исчезло бы так же незаметно, как исчезают и многие другие субкультуры (разве что оставив после себя куда больше следов жизнедеятельности), если бы не инициатива нескольких энтузиастов, обернувшаяся в 1969 году самым знаменитым фестивалем в истории поп-музыки, Вудстоком. Вудстокским фестивалем данное событие называется не оттого, что происходило где-либо поблизости от этого города – на деле он состоялся в 70 километрах от Вудстока, на молочной ферме Макса Ясгура, неподалеку от горда Бетела, штат Нью-Йорк, – а потому, что изначально планировался там. Организаторы, Майкл Лэнг, Арти Корнфилд, Джоэл Розенмен и Джон Робертс, не смогли найти в Вудстоке подходящей площадки и спешно стали подыскивать новое место; после ряда попыток они встретились с Ясгуром, который разрешил проведение фестиваля на своей территории. Несмотря на заверения муниципалитета Бетела со стороны организаторов, что фестиваль посетит не более 50 000 человек, жители города призывали бойкотировать его и заодно продукты фермы Ясгура – во-первых, оттого, что они не хотели у себя под боком скопления народу, а во-вторых, потому, что репутация у хиппи среди средних американцев была скверная, во многом благодаря стараниям средств массовой информации[357] (по окончании Вудстока в газете Times Union вышла статья с заголовком «Орда ушла, а вонь осталась»[358]). Поначалу мероприятие планировалось платным, на него продавались билеты, и организаторы даже стали возводить ограду вокруг места предполагаемой сцены; нехватка времени и внезапный наплыв слушателей поставили крест на этой идее, и фестиваль сделался de facto бесплатным. Долгое время были проблемы и с выступающими, но после того, как на фестивале согласились играть Creedence Clearwater Revival, другие звезды с готовностью последовали за ними. В итоге фестиваль собрал чрезвычайно внушительный список звезд первой величины – от Хендрикса, Джоплин и Баэз до The Who, Jefferson Airplane и Grateful Dead. Хендрикс, бывший на тот момент самым высокооплачиваемым музыкантом в мире, согласился играть за пятую часть той суммы, которую он заработал на предыдущем выступлении в Мэдисон-сквер-гарден[359]. Фестиваль продлился с 15 по 18 августа и был назван «Тремя днями мира и музыки». На деле и выступающие, и аудитория впоследствии высказывали самые разные, зачастую конфликтующие мнения относительно Вудстока: погода большую часть времени была плохая, не хватало еды, было совсем плохо с санитарно-гигиеническими условиями; Джон Фогерти, лидер Creedence, описывал увиденное со сцены как картину из Данте, «пять рядов переплетенных спящих тел» (тут, впрочем, надо отметить, что Creedence играли после Grateful Dead, затянувших свое выступление, ночью, и Фогерти иронизировал: «Нам придется играть после группы, которая усыпила полмиллиона людей»)[360]. Тем не менее огромное число слушателей (по минимальным подсчетам, около 450 000, что позволило комментаторам говорить о «Нации Вудстока»)[361], относительно небольшое число инцидентов с учетом масштаба события[362] и атмосфера коммунального единения породили одну из самых устойчивых легенд о музыке, умеющей объединять людей, и о людях, способных объединяться. Вудсток многими считается высшим моментом движения хиппи, и после его окончания казалось, что проект детей цветов вот-вот станет реальностью.

Утопичность этих мечтаний для многих, однако, была показана спустя всего четыре месяца, в декабре того же 1969 года, на фестивале в Алтамонте. Фестиваль был организован менеджментом The Rolling Stones как бесплатный концерт с участием ведущих калифорнийских групп в ответ на претензии поклонников по поводу дороговизны билетов на выступления группы во время ее тура по Америке. Помимо The Rolling Stones на нем выступали Сантана, Jefferson Airplane, The Flying Burrito Brothers, а также Кросби, Стиллс, Нэш и Янг. Публики вновь было много, около 300 000 человек, и многие ожидали, что фестиваль станет вторым Вудстоком. Концерт проходил в гоночном парке, выбранном в последний момент; организация мероприятия была неудовлетворительной в целом, но роковой ошибкой стало приглашение на роль охраны участников байкерской банды «Ангелы ада» и идея платить им пивом, которое было роздано перед концертом. Практически все, включая Кита Ричардса, с самого начала описывают царившую на концерте атмосферу как «пугающую», «темную» и «безрадостную»[363]. «Ангелы» довольно быстро начали задираться с публикой и с музыкантами. Во время выступления Jefferson Airplane один из них ударом сбил с ног вокалиста группы, Марти Балина, спрыгнувшего со сцены, чтобы вступиться за кого-то из слушателей, за то, что тот якобы «оскорбил его людей»; Балин потерял сознание[364]. Grateful Dead, которые должны были играть перед The Rolling Stones, отказались выходить на сцену из-за агрессивной атмосферы происходящего[365]. Во время исполнения The Rolling Stones песни Under My Thimb чернокожий подросток по имени Мередит Хантер, бывший под воздействием метамфетамина, выскочил перед сценой с револьвером в руке; один из «ангелов» несколько раз ударил его ножом. Со сцены этого было не видно, The Rolling Stones закончили выступление и улетели; Хантер по пути в больницу умер. Этот эпизод случайно попал на кинопленку, что спасло «ангела» от тюрьмы: просмотрев съемку, жюри решило, что тот действовал в рамках самообороны. Ричардс в автобиографии утверждает, что в толпе еще кого-то задавили, и присовокупляет при этом со свойственным ему прямолинейным цинизмом, что на выступлении The Who как-то задавили двенадцать человек, и ничего.

Разумеется, странно было бы делать масштабные выводы из единичного явления, однако реакция прессы на события в Алтамонте была довольно единодушной: фестиваль был признан одним из символических провалов субкультуры хиппи. У прессы, впрочем, был повод делать обобщения, потому что в том же, 1969 году, летом, члены так называемой «семьи» Чарльза Мэнсона убили семь человек, в том числе беременную жену режиссера Романа Полански Шерон Тейт.

Чарльз Мэнсон в 1967-м, к своим 32 годам, имел уже приличную девиантную карьеру: он был малолетним преступником, вором, угонщиком, сутенером, пытался подделывать банковские чеки, дважды сидел в тюрьме и в сумме провел в разных коррекционных и пенитенциарных заведениях более половины жизни. Во второй раз он вышел из тюрьмы в марте накануне Лета любви и довольно органично влился в коммунитарную среду Хейт-Эшбери. Он хотел стать музыкантом; одну из его песен даже записала группа The Beach Boys; однако затем ему пришла идея получше: он организовал секту и сочинил свою эсхатологию[366].

Практически все участницы его секты были женщинами, с которыми он жил в коммуне, довольно заметно напоминающей локальные коммуны хиппи; знакомые с Мэнсоном в 60-е люди описывают его как «приятного парня» и неплохого психолога. Сценарий апокалипсиса, придуманный им, был, вероятно, одним из самых нелепых сочинений в этом жанре – нелепей был разве что его источник. Апокалипсис в его описании выглядел следующим образом. Вскоре начнется восстание всех угнетенных, в особенности черных, говорил он. Черные завоюют власть в битве, которую Мэнсон называл Helter Skelter – по песне The Beatles с пластинки 1968 года, известной как White Album, – и только последователи Мэнсона спасутся в бездне[367] Долины Смерти, местонахождение которой Мэнсону известно. Со временем семья Мэнсона разрастется до 144 000 человек – числа двенадцати колен Израилевых, – а черные поймут, что им не хватает ума и организационных способностей управлять миром, и здесь-то Мэнсон и его последователи выйдут из бездны и станут правителями человечества[368].

Все эти пророчества, как утверждал Мэнсон, содержатся в песнях White Album. Так, Piggies описывает отвратительное чувство самодовольства, свойственное богатым людям, а в Blackbird предсказывается восстание угнетенных черных. Вторым, куда более банальным источником его пророчеств была Библия, в которой, по мнению Мэнсона, предсказано появление не только Иисуса Христа, но и The Beatles, и его самого. Семья слушала его и понимала, что он мессия. Потом мессия забеспокоился, что черные могут и не начать восстание вовремя, потому что не знают как, и решил указать им, как надо расправляться с белыми людьми. Попросту говоря, он отправил членов своей семьи убивать «белых свиней» (в доме Шерон Тейт одна из убийц написала полотенцем, вымоченным в крови хозяйки, на входной двери слово «СВИНЬЯ», а одно из самых радикальных объединений из среды Новых Левых, группировка Weatherman, хвалила Мэнсона за то, что по его приказу прикончили нескольких «богатых белых свиней»[369]). Осенью того же года Мэнсона арестовали; его нашли в ванной, где он прятался в шкафу под раковиной.

Пресса, особенно современная событиям, однозначно воспринимала Мэнсона как хиппи[370]. Его история показывала, что ни идеалы любви, ни коммунальная жизнь среди пацифистов, ни кислота, ни песни The Beatles не гарантируют того, что человек не превратится в убийцу; многие же из сторонних наблюдателей склонны были полагать, что они гарантируют ровно то, что показала история Мэнсона.

Разумеется, движение хиппи пошло на спад не по причине суда на Чикагской семеркой, Алтамонта или убийств, совершенных «семьей» Мэнсона; однако все эти события произошли в течение полугода, в чем их современники не преминули увидеть мрачный символизм.

Идеалы были утрачены; хиппи оказались предоставлены сами себе. Они, конечно, никуда не делись в одночасье: коммуны хиппи существуют до сих пор, а в СССР эта субкультура в полной мере появилась только в 70-е. Тем не менее в их утопию верилось все меньше и меньше.

Влияние хиппи на рецепцию, идеологию и облик популярной музыки надолго пережило саму субкультуру. Как уже не раз было сказано, связанные с хиппи стили непосредственно повлияли на возникновение и формы тяжелой музыки. При хиппи, в силу характерных требований психоделической культуры, поп-песни перестали пытаться втискиваться в трехминутный радиоформат. рок-музыка, которую хиппи воспринимали чрезвычайно серьезно, и сама стала серьезной, и о ней заговорили как об Искусстве. И, наконец, всеми этими бесконечными спорами о том, какая музыка является подлинной, а какая – фальшивой, какой исполнитель – настоящим и какой стиль – аутентичным, мы обязаны в первую очередь им, хотя, разумеется, в целом эти споры ведутся, по-видимому, с тех пор, как в музыке появляется фигура автора; однако именно хиппи сделали вопрос аутентичности музыкального произведения, автора и исполнителя для поклонников популярной музыки центральным.

Глава пятая

Глэм-рок

Слово glam, разумеется, сокращение от glamour, имплицирующего все глянцевое, искусственное, отретушированное, постановочное, то есть все то, что субкультура хиппи отвергала с порога. Глэм-рок часто игнорируется в исторических и культурологических описаниях популярной музыки в силу того, что воспринимается как стиль некогерентный, мало имеющий отношения собственно к музыке, не породивший релевантной субкультуры и к тому же в достаточной степени локальный[371]; нам он, однако, нужен, так поднимает ряд интересующих нас проблематик. Стиль это по большей части британский, и даже скорее лондонский[372] (хотя среди групп, играющих впоследствии появившийся «легкий» [lite] метал, часто именуемый «глэм-металом», довольно много американских, достаточно упомянуть Kiss, Van Halen и Poison[373]). Среди американских исполнителей, так или иначе относимых к глэм-року, вспоминаются разве что New York Dolls (одновременно – и неслучайно – являющиеся предтечами американского панка) и Лу Рид. Ряд авторов считает глэмом первые пластинки Элиса Купера[374], хотя на иной вкус это явная натяжка: Купера чаще называют отцом шок-рока, хотя шок-рок сам по себе – стиль едва ли существующий. Причины небрежения американцами данной музыкой (или скорее данной формой презентации музыки) установить можно только приблизительно и отчасти спекулятивно – вполне возможно, что глэм просто звучал «слишком по-британски» (брит-поп, захвативший всю английскую сцену в 90-е, в Америке тоже был не слишком популярен) или же был чрезмерно театрален для американского вкуса, в большей степени сформированного эпохой хиппи. Существует, впрочем, точка зрения, что Америка не приняла глэм из-за его акцента на сексуальности и на неопределенности гендерных ролей – как мы уже видели на примере хиппи, в США подобное долгое время не приветствовалось; так, например, при издании в Америке альбома Дэвида Боуи The Man Who Sold the World (1970) отделение фирмы Mercury в США заменило одобренную певцом обложку, на которой Боуи изображен полулежащим на кушетке в женском платье (будучи, согласно ряду свидетельств, «шокированной» ею), тогда как в Британии диск вышел именно с нею[375].

С музыкальной точки зрения определить однозначно, что такое глэм, весьма затруднительно или даже, скорее всего, невозможно: материал, так или иначе связанный с ним, варьирует от простых, «органических» песен Slade и Sweet до ранних экспериментов в своего рода «камерном арт-роке» Roxy Music и Queen; в целом можно сказать, что музыка его, за рядом исключений, тяготеет к более очевидной, мелодичной и «простой» песенной структуре, нежели музыка хиппи, и только. В Британии его называли «хеви-металлической жвачкой» (heavy metal bubblegum, само определение heavy metal появляется в музыкальном контексте примерно в то же время)[376]; многие считали ее довольно банальным и прямолинейным хард-роком[377]. Критериями, так или иначе объединяющими ряд исполнителей в рамках этого понятия, являются критерии не музыкальные, но визуальные и идеологические, в первую очередь театральность, ирония[378] и тематизация ряда проблематик, прежде находившихся на периферии социального сознания[379]. Глэм появляется в начале 70-х, когда «измученные протестом, смертью, бесконечной войной молодые люди и поп-музыкальная культура стали замыкаться в себе»[380]. Левые взгляды, так или иначе разделяемые хиппи, перестали пользоваться популярностью, вялотекущая контркультурная «гражданская война» 60-х теряла сторонников, а индивидуальные группы социальных меньшинств начали обособляться, не видя уже смыла в широком либеральном консенсусе, который удерживал их вместе еще несколько лет назад[381]. В этом контексте неудивительно, что глэм, который, в отличие от прог- и хард-рока, был не продолжением эстетики 60-х, а довольно язвительным ее критиком, стал аполитичным, до определенной степени самодовольным и самореферентным явлением.

Одним из предтеч (или пионеров, в зависимости от точки зрения) глэм-рока является упомянутый выше Элис Купер, известный театральностью своих выступлений и невротической атмосферой песен, заметно отличающейся, тематически и эмоционально, от созерцательной аффирмативности мировоззрения хиппи, который выказывал в своих шоу и интервью нехарактерное для того времени «текучее» представление о гендере и гендерных ролях, высказываясь в поддержку женских и гей-движений, сообщая (с характерной непосредственностью рок-звезды), что «педики и квиры» «просто такие, какие они есть», и положительно отвечая на выкрики из зала «педик» и «извращенец»[382]. (Невротичность песенного миросозерцания, равно как и пристальное внимание к внутреннему миру душевнобольных, были подхвачены Боуи на одной из самых мрачных его пластинок, вышеупомянутой The Man Who Sold the World, во многом под влиянием философии Ницше. Боуи читал Ницше в начале 1970-х, хотя журналист Мик Фаррен и еще ряд свидетелей утверждают, что цитаты из Ницше и ряда других авторов он находил на обложках книг[383].) Купер, разумеется, не был первым и единственным среди тех, кто ставил под вопрос детерминированность гендера и использовал в своих шоу кросс-дрессинг и элементы дрэг-культуры, но он был одним из первых, кто в рок-контексте применял этим элементы систематически и рефлексивно, черпая вдохновение в фантастических фильмах категории B, старых хоррор-лентах, кабаре и мюзик-холле (подобный «низкий» вкус затем станет характерной приметой панка)[384]. Среди прочих предтеч глэма можно назвать ряд групп и исполнителей, которые в 60-е годы использовали на сцене театральную эстетику и делали яркие и «диковинные» сценические шоу, таких как Sha Na Na, The Kinks, The Who, Артура Брауна (которого в начале концертов спускали на сцену в горящем шлеме с помощью крана[385]) и других. Существует даже точка зрения, что дух «глэма» в рок-н-ролл привнесли Элвис и Литтл Ричард – первый красил глаза и носил золотые костюмы, второй был настолько эксцентричен, что это напоминало кэмп[386]. В любом случае, в своей вызывающей искусственности глэм был прямым ответом на провалившийся проект хиппи, так как хиппи, как уже было сказано, с большим подозрением относились ко всякого рода отрепетированной театральности, связанной со сценическими визуальными репрезентациями не «аутентичных» исполнителей, но ролей, принятых ими.

Хотя ныне главным героем глэм-рока считается Дэвид Боуи, первой бесспорной звездой этого стиля был Марк Болан, лидер группы T. Rex[387]. В период расцвета славы коллектива (1972–1973 годы) количество его поклонников было столь велико и они были столь энергичны, что «тирэкстази» (T. Rextasy) в Британии называли «новой битломанией»[388]. Болан, как и Боуи, в 60-е годы был модом, притом, в отличие от Боуи, который к этой субкультуре относился во многом критически, модом чрезвычайно увлеченным (см. стр. 76). Со временем он перенял эстетику и мировоззрение хиппи и увлекся Толкином настолько, что, согласно ряду свидетельств, заставил второго участника своего нового коллектива, Tyrannosaurus Rex, перкуссиониста Стивена Портера, взять фамилию Перегрин Тук[389]; первая пластинка дуэта называлась My People Were Fair and Had Sky in Their Hair… But Now They’re Content to Wear Stars on Their Brows («Мой народ был прекрасен и носил небо в волосах… но теперь ему достаточно звезд на челе»); любовь к книгам Толкина была характерной чертой культуры хиппи. Музыка группы в то время определялась как фолк или даже психоделический фолк. Тут надо отметить, что и его товарищ, и в будущем творческий соперник, Боуи, в конце 60-х воспринимался как хиппи – вот как описывает его появление на сцене в 1969 году музыкант-транссексуал Уэйн Каунти (впоследствии Джейн Каунти):

Мы слышали, что этот Дэвид Боуи вроде как андрогин и все такое, но тут он вышел с длинными волосами, в народной одежде, сел на табурет и стал играть фолк. Мы были так разочарованы. Мы поглядели на него и говорим: «Вы только посмотрите на этого старого фолкового хиппи!»[390]

Таким образом, глэм возник именно как антитетическое переосмысление проекта хиппи, обусловленное предыдущим опытом его первых звезд.

В 1970 году Болан сократил название группы до T. Rex, набрал музыкантов и от лирических фолк-песен перешел к исполнению того, что иногда называют буги или даже «электрическим буги» – от настоящего буги в этой музыке мало что есть, но звучит красиво. Первый сингл T. Rex, Ride a White Swan, вышедший в 1970 году, стал хитом, и это событие маркировало начало эры глэма. В течение трех с половиной лет группа записала четыре чрезвычайно успешных альбома; затем слава ее начала увядать, хотя они еще оставались весьма популярны. В 1977 году Болан погиб в автокатастрофе.

Еще во время промо-туров и съемок в поддержку своего первого альбома в составе T. Rex он начал носить золотые и серебряные костюмы, макияж с блестками и наклеенные на щеках звезды. Именно этот «блестящий» его сценический облик способствовал появлению термина «глиттер-рок» (glitter – «блестящий»), который ныне считается синонимом понятия «глэм» [391]. Сам Болан утверждал, что приметил макияж на столике своей жены и использовал его просто ради развлечения; согласно другой версии, его накрасила сама жена, Джун; согласно третьей, это сделала его ассистентка, которая затем водила его в магазинах по женским отделам одежды. Сходным образом сценический облик Боуи во многом возник под влиянием его жены Анжелы, а костюмы Брайана Ино придумывала его подруга Кэрол Макникол[392]. То, что за эволюцией глэм-рока во многом стоят женщины, не случайно: в истории рок-музыки это был первый музыкальный стиль, в рамках которого исполнители рутинно и преднамеренно работали с гендерной амбивалентностью при создании своих сценических персонажей – тут можно вспомнить и того же Брайана Ино, который в составе Roxy Music выступал в перьях и макияже, и гитариста группы Slade Дэйва Хилла, наряжавшегося в платья и женские сапоги на платформе. Визуальная составляющая выступлений самим Боланом рефлексировалась как наиболее важная. «Девяносто процентов моего успеха, – говорил он, – обеспечивает то, как я выгляжу. Вам придется с этим смириться… The Beatles были стриженными в горшок волосатыми, The Rolling Stones грязными, вечно неумытыми плохими парнями. Вот на что клюют люди. Музыка вторична…»[393] Таким образом, одна из главных звезд глэм-рока прямо признавала, что стиль этот в первую очередь определяется не музыкальными особенностями, а театральной саморепрезентацией исполнителя: то есть, по сути, музыкант на сцене в этом контексте характеризовался не своей аутентичностью, не подлинностью отображения своей повседневной личности и своего мировоззрения, но ролью, которую он исполняет.

Слова «роли» и «андрогинность», впрочем, чаще всего звучат в адрес Боуи, одно время о нем невозможно было найти текст, в котором не упоминалось бы, что он «хамелеон». Боуи и Болан были ровесниками и старыми друзьями, оба некоторое время были участниками субкультуры модов, оба в конце 60-х увлеклись эстетикой фолк-рока; Боуи разыгрывал пантомимы на выступлениях T. Rex, заметно завидуя, по ряду свидетельств, свалившейся на Болана славе[394]. (Обоих, и Боуи, и в первую очередь Болана, как отмечали многие наблюдатели, вообще отличала жажда славы, ради достижения которой они готовы были, с одной стороны, эпатировать публику, с другой же – идти на уступки разнообразным коммерческим требованиям[395]; и то, и другое было бы неприемлемо в среде хиппи.) В 1967 году Боуи обучался в лондонском Танцевальном центре пантомиме у знаменитого танцора и хореографа Линдси Кэмпа; уже имея к тому времени музыкальные амбиции, он, тем не менее, подчеркивал в интервью, что он в первую очередь театральный артист и только затем музыкант. В том же году он записал свою первую пластинку, David Bowie, – набор весьма странных, местами инфантильных музыкальных номеров, имеющих мало отношения к текущим рок-трендам и скорее ссылающихся на приемы кабаре и мюзик-холла. Немногочисленные отзывы на альбом были положительными, однако коммерческого успеха он не имел, что Боуи крайне разочаровало[396]. Тем не менее альбом этот примечателен тем, что, будучи выдержанным в традициях британской поп-музыки, содержит большое число «характерных» песен, то есть песен, которые, как пишет Саймон Фрит, используются «для изображения персонажа, одновременно привлекая внимание к искусству его изображения»[397]; к этой двухуровневой модели Боуи будет прибегать и далее. Начиная с 1969 года он выпустил три стилистически разнородные пластинки – полуакустический, заимствующий многое из фолк-рока Space Oddity (1969)[398], тяжелый, депрессивный The Man Who Sold the World, который иногда называют одним из ранних образцов хеви-метала[399], и чрезвычайно эклектичный Hunky Dory (1971), материал которого по большей части был выстроен вокруг фортепианных партий Рика Уэйкмана[400], с «феминизированным» портретом Боуи, изображающего кинодиву, на обложке. Синтезом всей этой стилистической и идеологической пестроты в итоге стала пластинка The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars (1972), которая считается одной из вершин глэм-рока, а также лучшей работой Боуи, обусловившей в Британии его культ и наконец-то принесшей ему долгожданную славу.

На Ziggy Stardust впервые появляется «именная» маска Боуи, созданием серии которых (Разумный Аладдин, Тонкий Белый Герцог, детектив Натан Адлер etc.) он со временем сделался знаменит. Эту пластинку часто называют концептуальным альбомом со сквозным нарративом, повествующим от трагической судьбе рок-звезды, «упавшей со звезд», что, в общем, является преувеличением: хотя Зигги[401] упоминается в песнях альбома, в целом его историю можно воссоздать только по словесным описаниям самого автора и комментаторов, а также по концертным выступлениям. Именно в сценических шоу, а не в музыке герой этот обретает законченное воплощение; таким образом, все та же театральная логика глэма, согласно которой визуальная репрезентация оказывается более важной и информативной, нежели музыкальный материал, работает и в этом случае. Боуи, как и Болан, осознавал это в полной мере. «Я не хочу, чтобы обо мне думали как о посредственности, – говорил он в 1971 году. – Вот почему для меня так важна идея концерта как спектакля»[402]. В итоге в целом музыкально вторичный жанр обнаруживает свою оригинальность не в содержании, а в комментариях к нему (разновидностью которых является и сценическая постановка), что является методом постмодернистским; и действительно, ряд авторов (равно как и сам Боуи) указывают, что появление глэма в целом совпадает с возникновением представления о постмодернизме[403] (текущие дискуссии о существовании или несуществовании которого для нашей задачи нерелевантны).

Персона Зигги во многом родилась из невротических попыток Боуи превратиться в звезду; в итоге он решил, в согласии с идеологией того времени, что если хочется стать звездой, то нужно научиться вести себя как звезда[404]. Зигги, таким образом, был для Боуи в каком-то смысле тем же самым опытом «вживания», что и дневники Базарова, которые Тургенев вел пред написанием «Отцов и детей»[405]: Боуи одевался и вел себя как Зигги не только на сцене, но и в жизни. Внешний облик его героя был сказочным, ярким, андрогинным и возмутительным: в блестящих одеждах, высоких ботинках, со странной стрижкой и разрисованным лицом он представлял собой настоящее воплощение кэмпа. Половую принадлежность, сексуальную роль и все прочее, так или иначе связанное с репрезентацией гендера на рок-сцене, по внешности и манере поведения Зигги уяснить было невозможно: он был пансексуальным пришельцем. На концерте он симулировал оральный секс с гитаристом Мик Ронсоном – или, точнее, с грифом его гитары[406]. Уже по этому «личному», но при этом тщательно отрепетированному и характерно отстраненному жесту (телохранитель Боуи Стюи Джордж говорил: «Нужно помнить, что в случае с Дэвидом все было отрепетировано»[407]) хорошо было заметно, что Боуи не «перевоплощается» в Зигги, как того требовал бы настоящий театр, а как бы «разыгрывает» его и рассказывает о Зигги, отчасти дистанцируясь (или «очуждая» своего героя, если говорить языком Брехта[408]) от него. Таким образом, на сцене рядом с Зигги присутствовал и нарратор, рассказывающий о нем, еще один персонаж, которого можно назвать «Боуи»[409]. Этот сценический персонаж наглядно демонстрировал то, что позже Джудит Батлер будет названо перформативностью гендера – то есть то, что гендерные идентичности, формы поведения и саморепрезентации ничем не детерминированы, но разыгрываются каждым человеком в каждый момент времени под давлением социальных норм и на самом деле конституируют то, что, как считается, они всего лишь выражают[410]. «Боуи» показывал, что сознательная способность «разыгрывать и переигрывать» гендер опрокидывает всякое представление о наличии некой «естественной» гетеросексуальной нормы. Этому способствовала и характерная «странная» внешность Боуи, порождающая, по словам философа Саймона Кричли, его «экстраординарную эротическую мощь»[411].

В дальнейшем Боуи в течение всех 70-х на рутинной основе, практически от пластинки к пластинке, изобретал новых персонажей и новые маски, что отражалось и в гриме, и в сценических постановках, и в музыке, и даже в мировоззрении самого Боуи: приняв в 1976 году на себя образ Тонкого Белого Герцога, ницшеанского нигилиста, разочарованного в социуме, он сделал один из самых своих противоречивых жестов, выбросив руку в нацистском приветствии и сказав в интервью Rollins Stone: «Я думаю, из меня получился бы отличный Гитлер. Я бы был прекрасным диктатором. Очень эксцентричным и довольно безумным»[412]. Боуи позже раскаивался в своих профашистских заявления и жестах; вдобавок он утверждал, что салют он не показывал, просто фотограф поймал его на половине движения. Тем не менее то, что его поведение (мотивированное во многом наркотической зависимостью) и его мировоззрение того времени в полной мере соответствовали поведению и мировоззрению его героя, очевидно, и этот факт иллюстрирует принципиальное отличие его «масок» от обычных театральных персонажей: это были роли не столько сценические, сколько социальные. Концертная манера артистов глэма практически впервые в рок-контексте наглядно иллюстрирует представление о социальных идентичностях – социологическом и антропологическом концепте, вызывающем вот уже почти полвека критику в свой адрес со стороны как правых, так и левых. Идея социальных идентичностей предполагает, что человек в обществе не детерминирован жестко какими-либо биологическими или же социальными факторами, будь то раса, пол или класс; что он, как член социума, представляет собой совокупность разнообразных лояльностей, принадлежностей и связанных с ними маркеров, которые он так или иначе может менять, меняя тем самым свой социальный статус[413]. Одни идентичности укоренены в социуме глубже, другие совсем поверхностны (этот тип иногда именуется «ситуационными идентичностями»[414]), однако все они так или иначе подвижны и перформативны, и у человека в обществе нет какого-то жестко закрепленного за ним «адреса». Артисты глэм-сцены – в первую очередь Боуи, – разыгрывая роли и побуждая своих поклонников перенимать эту игру, показывали способ опровержения традиционного социального детерминизма; и эту игру в трансформированном виде у них затем перенял панк.

Глэм, впрочем, в отличие от панка возник как коммерческий проект, именно поэтому и его в целом, и Боуи в частности рутинно обвиняли в фальши и неаутентичности[415]. Известный рок-критик Лестерг Бэнгс, сравнивая в 1974 году альбом Боуи Diamond Dogs с пластинкой Exile On Main St. «ролингов», сообщал, что записи Боуи не хватает «определенного аутентичного отчаяния хватающегося за соломину утопающего», которая есть в музыке The Rolling Stones[416]. Филип Осландер отмечает по этому поводу, что Бэнгс здесь, очевидно, ссылается на стандарты рока, в рамках которых искренность и самовыражение полагаются признаками аутентичности, тогда как театральность и искусственность – симптомами прямо противоположного[417]. Однако «политика идентичности» оттого и вызывает столько нареканий, что имплицитно предполагает отсутствие всякой аутентичности в социальных репрезентациях индивидуума: в конце концов, все наши идентичности – это те или иные роли, являющиеся результатом постоянного символического обмена, с помощью которого мы завоевываем себе те или иные статусы. Бэнгс проницательно уловил то, что записям Боуи не хватает отчаяния, хотя они все так или иначе повествуют об отчаянии, но это отчаяние не самого Боуи, а его персонажей, с которыми он в каждую минуту готов расстаться. То, что Боуи через серию масок транслировал свое собственное отчаяние, ситуацию не спасало: укрывательство за масками, за театральными позами считалось рок-этосом, выработанным в предыдущее десятилетие, непростительным грехом. В конце 70-х годов непременным атрибутом поклонника металлической музыки полагались длинные волосы – по той простой причине, что их невозможно скрыть под одеждой или еще каким-то образом убрать на время, в силу чего они всегда подтверждали главную лояльность их носителей – лояльность тяжелой музыке и связанной с ней сцене[418]. В случае Боуи ни одного подобного маркера не было: Боуи как бы проваливался мимо всех социальных и субкультурных норм, ускользал от принадлежности, а этого практически ни одна социальная группа простить не может. Тем не менее именно в этом был его главный эмансипаторный посыл, как и глэма в целом. «Правда Боуи неаутентична и прекрасно отдает себе в этом отчет, она целиком и полностью сконструирована, – пишет Кричли. – И все же она верна… Мы ее слышим и говорим „да“»[419].

Есть, однако, своеобразный парадокс в том, что при всей склонности участников глэм-сцены к размыванию гендерных ролей, Сюзи Куатро осталась единственной женщиной, добившейся на ней успеха. Причиной его является то, что глэм разделял с хиппи, как, впрочем, и другими музыкальными сценами и субкульутрами, отношение к женщине как к пассивному наблюдателю, неспособному выступать на равных в «мужском клубе» (таким образом, мачизм оказался наиболее глубоко укорененной в рок-культуре диспозицией, для взлома которой понадобилось существенно больше усилий, нежели для преодоления каких-либо иных барьеров). Во многом это связано с тем, что глэм был и воспринимался его создателями как игра, имеющая мало отношения к повседневной жизни и потому не предназначенная для того, чтобы менять что-то в ней радикально: данный фактор обусловливает также его прочие ограничения. Так, несмотря на то что глэм, по свидетельству многих ее современников, воспринимался поначалу гомосексуалами как совокупность эмансипаторных практик, вскоре многим сделалось понятно, что Боуи и прочие артисты, поиграв в гендерную амбивалентность, перейдут затем к другим играм, а они останутся со своими проблемами наедине, что вызывало в адрес данной сцены серьезный ресентимент[420].

рок-музыка долгое время была «клубом мальчиков»: производство и продюсирование музыки были почти исключительно мужским делом[421], и женщины сюда допускались с мужского согласия, а их способности были почти всегда опосредованы мужским суждением[422]. Рок-этос предполагал как само собой разумеющееся, что музыканты на сцене демонстрируют обладание властью над инструментом и публикой, уверенность в себе и полный контроль над происходящим – качества, традиционно понимаемые как мужские: это представление было потеснено лишь в начале 70-х рядом женщин, выступающих в жанре «автор-исполнитель». (Имплицитная гомофобия рок-сцены также была связана с идеей о том, что рок-исполнитель должен выказывать «мужские» качества: про группу New York Dolls в одной из рецензий 1973 года писали с одобрением, что несмотря на диковинный вид ее участников, «это не группа педиков»[423].) Ролью женщины в рок-контексте была роль слушательницы или фанатки; Уэйн Крамер, гитарист группы MC5, о которой речь пойдет в следующей главе, суммировал это отношение следующим образом:

Мы были сексистскими ублюдками. Совершенно неполиткорректными. Мы пользовались риторикой о том, что мы новые, революционные, не такие и прочее, но на самом деле все это было про то, что мальчикам нужно трахаться, а девочки не смеют на это жаловаться. А если они жаловались, то они были буржуазными сучками-контрреволюционерками[424].

Единственная полностью легитимная возможность женщине подняться на сцену предоставлялась только тогда, когда она занимала место у микрофона (хотя, вероятно, если бы мужчины умели петь женским голосом, они бы потеснили женщин и оттуда). Данный факт порождал иногда довольно комичные побочные эффекты: так, «брутальные» группы с вокалистом, который находится в «женской» роли, то есть не занят больше ничем, кроме пения, вроде The Who, The Rolling Stones, The Doors и Led Zeppelin, получили в свое время ироническое определение coсk rock, «членорок», во многом по причине того, что певцы в этой двусмысленной ситуации всячески старались подчеркнуть свою маскулинность, в числе прочего выпячивая голый торс и хватая себя за промежность[425]. Разумеется, уже тогда существовали девичьи группы, в которых женщины играли на инструментах, но им рутинно предлагали выступать на школьных вечеринках и военных базах, и, разумеется, не по причине замечательных исполнительских качеств их участниц (как это было и в случае Сюзи Куатро, которая со своей группой гастролировала по американским военным базам в Юго-Восточной Азии[426]).

Куатро выжала практически все, что могла, из этой довольно безнадежной ситуации. Уроженка Детройта, в детстве обучавшаяся игре на барабанах и перкуссии, подростком она организовала вместе с сестрой девичью гаражную группу, в которой стала играть на бас-гитаре; несмотря на «рокерские» амбиции, участницы группы регулярно вынуждены были надевать мини-юбки и парики; Куатро впоследствии называла это «неизбежным злом». Группа за восемь лет не стяжала особой славы, и в 1971 году Куатро переехала в Лондон по приглашению продюсера Мики Моста, который надумал создать из нее «новую Дженис Джоплин»; здесь она стала сотрудничать со знаменитым дуэтом авторов песен, Чинном и Чепменом. В 1973 году она записала их песню Can the Can, которая стала хитом. С тех у нее была довольно успешная карьера, хотя уже в конце 70-х слава ее заметно уменьшилась.

У нее была довольно агрессивная вокальная манера подачи материала, но уникальной ее делало не это, а ее игра на бас-гитаре, в то время полагавшейся сугубо мужским инструментом, и черный кожаный кэтсьют, который она носила на сцене, одновременно и предмет фетишистской БДСМ-культуры (из которой многое позаимствовала тяжелая сцена[427]), и своего рода оммаж образу Зигги[428] (Боуи одним из первых признал талант и способности Куатро и, кроме того, был в то время определяющей визуальный облик глэм-сцены силой). Куатро сознательно подчеркивала, что она бас-гитаристка в первую очередь и только во вторую – певица (на концертах как минимум один номер ее включал в себя соло на басу), потому что именно это, а не пение, делало ее полноправной участницей сцены, на которой доминировали мужчины. Она гордилась тем, что с помощью своего инструментального таланта пробилась в мужской мир, и в полном соответствии с этикой женщины, попавшей в «клуб мальчиков», принижала значение и возможности своего гендера в данном контексте – в частности, малое число женщин в панк-группах она объясняла имманентной профессиональной некомпетентностью инструменталисток[429]. Многие исследователи критиковали стратегию Куатро, которую иногда именуют «женским мачизмом» (female machisma); другие, впрочем, указывали на это, что у женщин в то время выбор стратегий был не слишком большой[430]. Она старательно культивировала образ «одного из парней», исполняя все сценические жесты, так или иначе связанные с маскулинностью, и даже, подобно Боуи, разыгрывая свой сценический образ в жизни – существует анекдот о том, как одна из девушек-поклонниц спросила ее, не она ли Сюзи Куатро. Та указала на небритого репортера и ответила: «Вон Сюзи Куатро». Когда девушка радостно пошла общаться с репортером, Куатро потрясенно сказала: «Боже мой, это ж какой у меня образ?»[431]

Хотя слава ее была во многом такой же локальной, как и сама глэм-сцена, и пик ее продержался недолго, все же во многом именно ей рок обязан избавлением от ряда предрассудков и традиционных норм, касающихся роли и способностей женщины в поп-музыке, и многие исполнительницы, от Джоан Джетт и Литы Форд до участниц ряда металлических коллективов, называли ее своей ролевой моделью. Куатро использовала дестабилизирующий гендерные роли потенциал глэм-рока для того, чтобы утвердить на рок-сцене образ «женщины, ни в чем не уступающей мужчине» (она была вокалисткой, инструменталисткой, лидером группы и автором песен), и в какой-то степени, несмотря на проблематичность ее стратегии, ей это удалось.

В итоге глэм, несмотря на все свои ограничения – на локальность, вторичность музыки, коммерческую ориентированность и отсутствие сопутствующей субкультуры, – оказал на рок-сцену непропорционально большое влияние, что, к сожалению, в традиционной рок-историографии, как правило, игнорируют. Согласно Хебдиджу, он «сместил субверсивный акцент» рок-музыки «с классовых и молодежных проблем в сторону сексуальности и гендерной типизации»[432]; во многом еще и поэтому к нему относятся с предубеждением и часто упрекают в аполитичности, однако в первой половине 70-х идея свободы от гендерных норм, идея того, что ни биология, ни социум не могут детерминировать в этой области выбор индивидуума, была идеей политической. В музыкальном плане глэм освободил рок от серьезности, свойственной как современным ему стилям, таким как прог-рок и тяжелый рок, так и музыке хиппи: его материал был настоящим «поп»-материалом, предполагающим определенную степень развлекательности и самоиронии, свойственных раннему рок-н-роллу и практически утраченных во второй половине 60-х годов[433]. Вторичность его музыки во многом тоже оказалась эмансипаторным фактором: глэм оспорил традиционное представление о необходимости создания «оригинального» материала, показав, что оригинальность, понимаемая как бесконечный процесс производства «новизны», не такой уж значимый и необходимый компонент, как это полагалось прежде, каковой сантимент затем подхватили панк и хип-хопь. И, наконец, панк, который, как традиционно считается, оппонировал глэму во всем, на деле многое почерпнул у данной сцены – от вдохновения «низкопробной» поп-продукцией, включая B-movies и дневные телесериалы, до нигилизма и общей тотальной разочарованности возможностями индивида в рамках традиционного «большого» социума. Точнее, конечно, будет сказать, что обе сцены формировались параллельно и под влиянием одних и тех же условий: но глэм был раньше и он первым озвучил (и показал) многие проблематики, затем сделавшиеся центральными для идеологии панка.

Глава шестая

Панк

Панк – по-видимому, самое важное, что случилось с роком помимо самого факта его появления. Оформившись в музыкальный стиль, идеологию и субкультуру в середине 70-х, он полностью изменил язык поп-музыки и ее целеполагание. После него довольно трудно играть рок, делая вид, что панка не было (даже изоляционистская тяжелая сцена не избежала его влияния). Панк переформатировал все – от манеры исполнения и одежды до маркетинговых стратегий и форм политического мышления, – а группа Sex Pistols, записавшая за время своего существования единственную пластинку, считается одним из самых значимых и важных коллективов в истории рока.

Продолжительная история формирования предпосылок данного жанра, растянувшегося почти на пятнадцать лет, наглядно иллюстрирует постепенное и подспудное вызревание партизанского недовольства доминирующими способами представления музыки и связанным с ними идеологиям. (Хебдидж, ссылаясь на идеи Умберто Эко, называл панк «семиотической [в русских переводах Эко семиологической] партизанской войной»[434].) Панк аккумулировал все то недовольство стандартной моделью апроприации и коммерциализации рок-музыки «большой культурой», с одной стороны, и контркультурыми попытками превратить ее в «серьезное» искусство – с другой, которое исподволь копилось среди молодежи и подростков в течение весьма долгого времени.

Слово punk весьма почтенного возраста. Во времена Шекспира оно означало торгующего телом мужчину, и этот смысл в некоторой степени сохранился на периферии семантики слова до наших дней: в американских тюрьмах им называли пассивного гомосексуала. Подобная семантика приводила иногда к казусам: все тот же Уэйн Крамер после распада своего коллектива попал в тюрьму за торговлю наркотиками; во время отбывания им срока ему передали журнал Billboard, в котором рассказывалось о новом музыкальном направлении «панк» и сообщалось, что его предтечами была в том числе группа MC5. Уэйн вспоминал в интервью: «…там, где я сидел, слово „панк“ звучало не очень хорошо. В тюрьме панк этот тот, кого валят с ног и делают своей подружкой, так что я спустил статьи в унитаз»[435]. В целом же его можно перевести как «шваль», «отброс» и так далее – оно описывает человека, в социальном смысле совершено никчемного. Когда герой Иствуда в «Грязном Гарри» (1971) говорит бандиту, наведя на него пистолет: «Тебе надо задать себе всего один вопрос: повезет или нет? Так как, ублюдок?» («You’ve got to ask yourself one question: ‘Do I feel lucky?’ Well, do ya, punk?»), он еще употребляет это слово в первоначальном значении.

Когда в первой половине 70-х в Нью-Йорке стала формироваться субкультура городской молодежи, лишенной в условиях экономического кризиса каких-либо внятных перспектив, в ее среде произошла своего рода реапроприация данного понятия. Легз Макнил, один из членов редакции знаменитого фэнзина Punk, утверждает, что идея именовать себя панками в начале 70-х приходила в голову многим: он предложил в 1975 году назвать этим словом журнал, потому что оно для подростков, культурным кодом которых были «Макдональдс, пиво и повторные показы телепередач», «суммировало вещи, которые всем нравились, – все алкогольное, отвратительное, модное, но непретенциозное, абсурдное, смешное, ироничное и все, что тяготело к темной стороне жизни» [436].

Применительно к музыке слово «панк» употреблялось с конца 60-х американскими журналистами, такими как Лестер Бэнгз и Майк Сондерз, для описания материала групп, исполняющих рок в наиболее примитивной форме, содержащей сведенный к базовому минимуму набор необходимых элементов. Ленни Кей, гитарист и писатель, составивший в 1972 году известную компиляцию из номеров гаражных групп 60-х, в сопроводительном тексте на обложке пластинки назвал эту музыку панк-роком, что во многом поспособствовало стабилизации семантики данного понятия[437]. В итоге в середине 70-х произошла как бы встреча двух референтов данного определения: групп, играющих примитивную по тогдашним меркам музыку (следует помнить, что это было время прог- и арт-рока, глэма и тяжелых жанров), и городской «неблагополучной» молодежи, которой именно такая музыка и была нужна.

По поводу панк-субкультуры существует давняя схизма между американским и британскими комментаторами: и те, и другие считают, что именно их страна является родиной панка. Американцы апеллируют к тому, что все музыкальные и тематические условия возникновения этого течения сформировались в США, и указывают, что у них появилась первая «настоящая» панк-группа Ramones. Британцы возражают, что только на лондонской сцене панк оформился в масштабное и относительно гомогенное явление и что без оглушительного успеха Sex Pistols он так бы и остался маргинальным стилем, эндемичным локальному нью-йоркскому контексту. Как обычно и бывает в случае подобных споров, истина находится посередине и правы отчасти обе стороны: американцы создали панк, британцы сделали его популярным и придали ему политическое значение[438].

Первым стилем, в элементарной форме отразившим те проблематики, которые потом будут характеризовать панк, считается американский гаражный рок, названный так – ретроспективно – в силу распространенного представления, что играющие его музыканты репетируют и записывают демо в гаражах домов своих родителей. Гаражный рок не был каким-либо течением или же гомогенной сценой, его в 1963–1968 годах (датировка очень условна) играли подростки, воодушевленные музыкой «тяжелых» коллективов времен британского вторжения (таких как Yardbirds, The Animals, The Rolling Stones и The Kinks)[439] и во многом вдохновленные именно импортированной во время британского вторжения концепцией рок-группы как автономного подразделения, участники которого выполняют роли, в традиционном музыкальном бизнесе распределенные между разными людьми. Некоторые из гаражных коллективов сделали относительно успешную карьеру, другие остались в истории только оттого, что попали на поздние компиляции[440]. Объединяли их непрофессиональное, «грубое» звучание, агрессивная манера подачи материала и этика DIY («do it yourself», «сделай сам»), которая станет одной из главных составляющих политической программы панк-сцены.

Эта эстетика во многом была подхвачена во второй половине 60-х детройтской сценой, самыми знаменитыми представителями которой были группы MC5 и The Stooges во главе с Игги Попом[441]. В Детройте, где была сосредоточена автомобильная промышленность, во второй половине 60-х уже начали ощущаться первые признаки того затяжного кризиса, который в 70-е и 80-е годы превратил его в один из самых неблагополучных американских городов[442]. Вдобавок он являлся (и до сих пор является) одним из самых расово сегрегированных мегаполисов Америки, а потому в середине 60-х стал ареной расовых беспорядков, кульминация которых пришлась на июль 1967 года: в результате пострадали целые районы, погибло и было ранено около 400 человек, более тысячи домов были полностью разрушены, а на ликвидацию последствий ушла рекордная в истории США сумма[443]. Поэтому у детройтцев была своя гордость: для того чтобы выживать в этом городе, требовалось определенное упрямство. Гордость эта распространялась и на музыкальную сцену: «Мы делаем машины и лучший рок-н-ролл в мире – попробуйте переиграть наши группы»[444]. Музыка детройской сцены была шумной, громкой и агрессивной, и впоследствии ее часто причисляли к гаражному року. Здесь, впрочем, была существенная разница – детройтские группы выступали на сцене и часто жили на гонорары, то есть были уже профессиональными музыкантами. Вдобавок в Детрйоте располагался концерн Motown, один из самых успешных независимых звукозаписывающих лейблов в истории поп-музыки, производивший ритм-энд-блюз, соул и фанк, поэтому детройтские меломаны любили «аутентичную» поп-музыку и иронически относились к попыткам белых ее апроприировать.

Горячим поклонником блюза и ритм-энд-блюза (а также битников и фри-джаза) был Джон Синклер, литературовед, журналист, меломан и политический активист. В середине 60-х он был одной из самых влиятельных фигур детройтского контркультурного сообщества и главой открытой в 1964 году Детройтской художественной мастерской, участники которой клялись избегать «мейнстримного образа жизни», названного Синклером «системой смерти»[445]. Синклер был активистом психоделической революции, за что неоднократно привлекался к ответственности. В 1968 году по образцу Партии черных пантер (и в ее поддержку) он основал Партию белых пантер, в которой занимал должность «министра информации» (идея называть партийных лидеров министрами была также позаимствована у черных пантер). К участию в партийной деятельности он привлек и группу MC5, менеджером которой на тот момент являлся: он предписал ей роль «революционной группы» и аутентичных «партизан рок-н-ролла». Вместе с группой он был намерен предпринять «тотальную атаку на культуру всеми возможными средствами, включая рок-н-ролл, наркоту и секс на улице», как было сказано в декларации, изданной партией[446].

MC5 появились на свет в 1964 году (MC – это сокращение от Motor City, неофициального имени Детройта, а пять – это число участников группы: когда они выбирали название, впрочем, их было всего четверо, однако они решили, что «пять звучит лучше, чем четыре»[447]; позже их и в самом деле стало пятеро). Играли они очень громко (Крамер гордился, что они звучат громче любой американской группы), и когда работники одного из залов, где они выступали, предписали им приглушить звук, они просто отказались выступать[448]. Музыка их сходна с той моделью хард-рока с опорой на блюз, которая была характерна и для Хендрикса. На сцене, равно как и вне ее, они было малоуправляемы: на выступлениях других групп участники MC5 пробирались в первые ряды и кричали в перерывах между песнями, чтобы музыканты «начинали жарить или же убирались со сцены». Их слава в этом качестве была столь обширна, что известный коллектив Blood, Sweat, and Tears отказывался играть в Детройте, если в зале будет находиться MC5[449]. На концертах они декларировали марксистские лозунги, появлялись с оружием и разыгрывали шоу, во время которого воображаемый снайпер «подстреливал» вокалиста Роба Тайнера, и тот замертво падал на сцену. Они записали три пластинки, две из которых продавались так плохо, что лейбл потерял деньги и отказался иметь дело с группой; после этого MC5 кое-как просуществовали еще какое-то время и в 1972 году распались. (Синклер попал в тюрьму в 1969 году, продав два косяка марихуаны полицейскому в штатском; показательность и несоразмерность приговора, характерные для начала никсоновской эры, вызвали широкий общественный резонанс, и Синклера в 1971 году освободили[450].) Крамер позже вспоминал: «… мы потеряли друг друга. Это было все равно что потерять братьев – мы ходили вместе в школу, начали группу вместе и прошли вместе через огонь и воду. В итоге, когда группа распалась, все было так болезненно и отвратительно, что мы больше не говорили друг с другом. Никто ни с кем больше не дружил»[451]. Один из участников группы, гитарист Фред «Соник» Смит, впоследствии женился на своей однофамилице Патти Смит, еще одной героине прото-панк-сцены.

От MC5 американский панк во многом унаследовал склонность к шумному, грязному звуку и в первую очередь определенную политическую сознательность, характерную, впрочем, далеко не для всех участников этой сцены: тем не менее представление о том, что музыка – это инструмент политики, так или иначе уже присутствует в риторике раннего панка, в том числе благодаря и MC5.

Одно время Синклер думал привлечь к политической деятельности и еще один местный коллектив, The Stooges, но с ними дело иметь оказалось сложнее. The Stooges (иногда именовавшиеся Psychedelic Stooges) организовались не в Детройте, а в расположенном неподалеку Анн-Арборе, где находится Мичиганский университет, в 1967 году; однако сцену они делили с прочими детройтскими группами, в том числе и MC5. Вокалистом группы был Джим Остерберг, также известный как Игги Поп (Игги представляло собой сокращение от слова iguana: до этого Остерберг был участником коллектива The Iguanas.) Название группа взяла в честь комедийного трио Three Stooges, в Америке в то время бывшего синонимом дурного вкуса, что хорошо соотносится с будущей эстетикой панка.

В юности Игги был, как вспоминают его товарищи, милым, хорошо воспитанным парнем, немного застенчивым с девушками; перемена, произошедшая вскоре с ним, была поразительной. Довольно быстро он превратился в весьма умелого, харизматичного и совершенно безоглядного шоумена: гитарист группы Рон Эштон вспоминал, как он регулярно боялся, что Игги разобьет ему голову микрофонной стойкой[452]. Игги был поклонником Джима Моррисона, и его сценическое поведение, а также вызывающее и провокационное обращение с публикой были отражением жестов последнего. Рон Эштон позже утверждал, что Игги вел себя на сцене буйно, поскольку не умел петь и выжимал из своих скромных талантов все что можно[453]; «неумение» петь и играть на инструментах в привычном «профессиональном» смысле со временем станет своего рода доблестью в панк-роке. Первую пластинку группы продюсировал Джон Кейл, участник группы The Velvet Underground, о которой речь пойдет ниже, третью, Raw Power, вышедшую в 1973 году, – Дэвид Боуи, и она полагается одной из важнейших записей, определивших будущий облик панк-рока: грязный и сырой звук в сочетании с аффективной манерой пения Игги разительно отличают ее от мейнстримной полированной продукции, характерной для рок-музыки того времени.

Считается, что Игги Поп изобрел множество жестов, которые затем использовала панк- и металлическая сцена, включая и знаменитое «ныряние» со сцены в толпу (stage diving); важнее, однако, то, что он одним из первых воплотил в жизнь характерные для панка самоощущение и манеру поведения, а именно полное, доходящее до презрения пренебрежение собственным комфортом, социальным статусом и нуждами тела. Саморазрушение было для него абсолютно естественной стратегией поведения: он полуголым катался по сцене, усыпанной битым стеклом, резал грудь обломком барабанной палочки, обмазывался арахисовой пастой, – словом, был напрочь лишен инстинкта самосохранения. Биография его в начале 70-х – это цепь временами весьма небезобидных анекдотов: однажды на улице Голливуда он поменялся с какой-то барышней одеждой и угодил в полицию за то, что разгуливал в платье, в другой раз оскорбил по радио местную мотоциклетную банду и призвал ее прийти на следующий его концерт, что байкеры и сделали[454]. В этом смысле он был действительно отцом панка, занявшим трикстерскую позицию, неуязвимую для критики извне по той причине, что она избавлена от всего, к чему обычно апеллирует общество, накладывая на индивидуума свою рассеянную санкцию, а именно субъективного ощущения самоценности и принадлежности к определенной нормативной системе. Субкультура значение Игги хорошо понимала. Макнил вспоминал:

Игги был единственным человеком, которого уважала вся сцена, а мы были людьми, не уважающими ничего. Нет, ладно, еще Лу Рида уважали. Лу Рид был великолепен, но он был засранцем. Игги был Бог[455].

Лу Рид был вокалистом и гитаристом группы The Velvet Underground – еще одного коллектива, часто называемого в числе предтеч панка. The Velvet Underground была довольно нехарактерной группой на американской сцене, в первую очередь оттого, что трое из четырех ее участников имели академические степени[456], в отличие от членов других коллективов, чаще всего бросавших учебу, чтобы заниматься музыкой: Лу Рид окончил Сиракузский университет, гитарист Стерлинг Моррисон – Городской колледж Нью-Йорка, Джон Кейл, получивший академическое музыкальное образование, работал с Джоном Кейджем и играл в коллективе одного из первых композиторов-минималистов, Ла Монте Янга (Кейл был одним из пианистов, принимавших участие в организованном Джоном Кейджем 18-часовом марафоне по премьерному исполнению короткой пьесы Эрика Сати Vexations, которую следовало проиграть, согласно указанию композитора, 840 раз[457]). во-вторых, практически с самого начала коллектив был замечен отцом поп-арта Энди Уорхолом и сделался своего рода «домашней» группой его нью-йоркской художественной мастерской, которая называлась Фабрикой. Наконец, барабанщицей группы была девушка, Мо Такер, что по тем временам было вещью в достаточной степени необычной. The Velvet Underground принадлежали скорее к богемным городским кругам, нежели к контркультурным (хотя эти два множества пересекались). Джон Кейл позже говорил: «Нас мало интересовала власть цветов. Мы не покупались на всю эту солнечную калифорнийскую чушь»[458]. Для движения хиппи участники группы были слишком образованными, слишком циничными и слишком, если можно так выразиться, «городскими», недаром Лу Рид впоследствии так легко вписался в глэм- и протопанк-контексты. Группа просуществовала почти десять лет; в 1968 году ее покинул Джон Кейл, с Лу Ридом (который ушел из группы в 1970 году) до самой смерти последнего у них сохранялись неприязненные отношения. На последнем альбоме коллектива, вышедшем в 1973 году, уже нет ни одного участника ее оригинального состава – в сущности, под The Velvet Underground обычно понимается группа образца 1965–1968 годов.

В 1967 году при участии немецкой актрисы Нико они записали свой первый, спродюсированный и оформленный Энди Уорхолом альбом, The Velvet Underground & Nico, который, будучи коммерческим провалом сразу после выхода, со временем превратился в одну из самых влиятельных пластинок в истории рока. Содержание песен здесь был намеренно трансгрессивным – наркотики, проституция, садомазохизм; звук – простым, нервическим, агрессивным и в каком-то смысле немузыкальным (один из рецензентов назвал запись «полноценной атакой на слух и мозг»[459]). Пластинка никоим образом не напоминала панк, однако ее описания чрезвычайно походили на будущие описания панк-записей. Согласно известному утверждению Брайана Ино, несмотря на то что было продано всего 30 000 ее копий, «все, кто купил одну из этих 30 000 копий, основали собственные группы». Причина этого в целом очевидна: хотя здесь используется ряд неконвенциональных приемов как композиции, так и звукоизвлечения, в целом музыка на альбоме звучит так, словно ее, по крайней мере чисто технически, может сыграть каждый.

Возможность играть свою музыку самим, без посредства профессионалов, была для панка принципиальной, а для этого требовалось, чтобы она была предельно простой. Ленни Кей в интервью, будучи спрошенным, не звучит ли написанная им для Патти Смит песня Rock n Roll Nigger слишком похоже на песню Ван Моррисона Gloria, также исполняемую Патти Смит, отвечал со смехом: «Те же аккорды. Все те же великие три аккорда»[460]. В одном из панк-фэнзинов была изображена диаграмма трех аккордов с подписью «Вот один аккорд, вот второй, вот третий, а теперь иди и создай свою группу»[461]. Панку нужна была примитивная музыка, которую он сможет присвоить просто потому, что на нее больше никто не позарится, но в начале 70-х такой музыки еще не было.

* * *

В начале 70-х Нью-Йорк был не самым лучшим местом для жизни. Общий спад экономики, стремительная урбанизация, логика технологического развития и еще ряд факторов, о которых мы более подробно поговорим в следующей главе, привели к стремительному сокращению рабочих мест в промышленном секторе – примерно на 600 000 с 1968 по 1977 год. Город переживал деиндустриализацию[462] и депопуляцию: множество жителей практически бежало из Нью-Йорка (особенно из Манхэттена) в пригороды, где стремительно дешевело жилье[463]. Неэффективность городской полиции и системная коррупция внутри нее, в силу которых жители ощущали себя беззащитными перед лицом уличной преступности, привели к всплеску вигилантистских сантиментов, обусловивших популярность фильмов, подобных «Грязному Гарри», где «крутой» полицейский пренебрегал внутренним распорядком и установленными процедурами, если это мешало ему бороться с преступностью. Именно в то время полицейских стали рутинно называть «свиньями»[464]. Начавшийся в 1974 году мировой кризис существенно усугубил ситуацию: следствием его, в частности, стал нью-йоркский бюджетный кризис 1975 года, когда город едва не был объявлен банкротом[465].

В любые трудные времена одной из наиболее уязвимых социальных страт является молодежь; так было и в нашем случае: ранняя история нью-йоркской панк-сцены полна сюжетов о том, как подростков и молодых людей выгоняют из дома и они бродят по улицам в поисках выпивки, наркотиков и денег на то и другое, не пренебрегая никакими занятиями, не требующими квалификации, включая уличную проституцию и криминал. Позже Ричард Хелл в своей самой известной песне назвал это поколение «пустым» (blank), имея в виду то, что оно лишено собственного содержания и перенимает извне любые модели поведения[466]. Панк действительно во многом представляет собой синкретическую систему, в рамках которой собственный жест составляется из обрывков чужих высказываний, однако он не является при этом формой социальной мимикрии, чего можно было бы ожидать в любом другом случае, так как все формы апроприации, используемые им, модифицируются и амплифицируются нигилистической этикой, выработанной участниками данной субкультуры в период своей «уличной» жизни.

Социологи CCСS, разрабатывая теорию молодежных движений, постулировали, что одной из целей субкультуры является символическое отвоевание территории, которая была утрачена физически в результате процессов урбанизации; территория в этом смысле видится подобными малыми группами как некая возможность наладить прежние горизонтальные связи и объявить какое-то пространство «своим»[467]. Хотя подобный подход много критиковался впоследствии за свою чрезмерную генерализацию и довольно легко отыскать примеры субкультур, не слишком озабоченных вопросами локальности, для панка (и тем более хип-хопьа) это утверждение скорее верно. Джои Китли, лидер радикальной панк-группы D.O.A., сообщал:

Чтобы какая-либо панк-сцена развивалась, необходимо место для регулярных выступлений. В Нью-Йорке для этих целей был CBGB, замызганный клуб в Нижнем Ист-Сайде, где начали играть группы типа The Ramones, Television и Blondie[468].

Упоминание «замызганного» клуба не случайно: панк с самого начала культивировал принадлежность не ко всякой территории, а лишь такой, которую (как и музыку) он может присвоить без опасения, что она приглянется кому-то другому. Вот как описывает подобающую для этой субкультуры обстановку один из ее участников:

Панк-клуб должен быть сраной дырой. Типа почти неработающий туалет, никаких кондиционеров, граффити на стенах – мне вот такое нравится. Не было такого, чтобы я приволокся в клуб и сказал себе: «Ой, как я облажался, тут дыра какая-то». Мне это все кажется крутым.

А на вопрос интервьюера, почему ему нравится такая обстановка, дает исчерпывающий ответ:

Потому что ты ждешь этого от места, куда бы твои родители не захотели тебя отпустить[469].

Идея «места, в которое, кроме таких, как ты, никто не пойдет» играет важную роль в панк-идеологии: если прежние субкультуры так или иначе взаимодействовали с окружающим миром, то панк сразу поставил себе задачей как можно яснее обозначить границу между собой и остальным социальным пространством. Во многом это была реакция на удручающую обстановку, окружавшую участников субкультуры: панк появился среди мира, в который интегрироваться не хотелось совсем. Ему хотелось обособиться от происходящего вокруг, и замызганный клуб CBGB, который многие называют местом рождения панк-рока[470], дал ему эту возможность.

CBGB это сокращение названия Country, BlueGrass, and Blues – именно такая музыка, по замыслу открывшего клуб в 1973 году Хилли Кристала, должна была в нем звучать. Поначалу это был байкерский клуб, однако довольно скоро в него стали захаживать коротко стриженные и голодно выглядевшие подростки, двое из которых спросили у Кристала, не могут ли они выступить здесь. Кристал сам был музыкантом и исповедовал в своем клубе политику открытых дверей, а потому разрешил парням сыграть даже без прослушивания; единственным его требованием было исполнение оригинального материала. Так на сцене клуба появилась группа Television. Затем Ramones. Затем Патти Смит [471].

Кристал сразу отметил, что парни из Television едва умеют играть и шансов выступить где-либо еще у них нет; но они делали оригинальную музыку, и этого Кристалу было достаточно. Группа действительно не ставила себе задачей играть сколько-нибудь хорошо – ее участники даже давали объявление, гласившее: «Разыскивается ритм-гитарист. Талант не требуется» (на него, помимо прочих, откликнулся будущий Ди Ди Рамон из группы Ramones, однако выказал столь вопиющую исполнительскую беспомощность, что даже при столь низких требованиях его не взяли[472]). Television исполняли простую, невротичную и прозрачную, напоминающую материал ранних Talking Heads музыку, которая сейчас совершенно не опознается как панк теми, кто привык к грязному агрессивному звуку классического панк-рока; однако здесь важнее всего было то, что в группе начинал Ричард Мейерс, взявший себе псевдоним Ричард Хелл, – человек, по ряду свидетельств придумавший весь визуальный код субкультуры.

Одно из этих свидетельств оставил не кто иной, как Малкольм Макларен, которого часто называют крестным отцом панка. Он совершил серию визитов из Лондона в Нью-Йорк в 1972–1975 годах, чтобы присмотреться к текущей андерграундной молодежной моде, о которой много был наслышан, и почерпнуть новые идеи для своего магазина одежды под названием SEX. Здесь он предложил свои услуги менеджера группе New York Dolls, о которой уже шла речь в предыдущей главе: помимо того, что они были едва ли не единственным известным глэм-коллективом в Америке, их шумная веселая музыка вкупе с буйным поведением сделали их героями нарождающейся панк-сцены. Макларен был их давним поклонником. Дела у группы в тот момент шли неважно, и она согласилась. Из этой затеи ничего хорошего не вышло: Макларен, как мы увидим далее, был человеком с весьма своеобразным представлением об идеологии. Он обрядил группу в красные одежды, дал участникам в руки Красную книгу Мао и поставил ее выступать перед огромным коммунистическим флагом[473]. Местному сообществу до политики дела было мало, но оно разделяло традиционное американское подозрение к коммунистическим идеям[474], так что новаторство Макларена в целом не было оценено по достоинству; кроме того, New York Dolls, в силу алкогольных и наркотических проблем, были уже близки к распаду[475]. В итоге Макларен вернулся в Лондон, чтобы поставить свой эксперимент там, и увез с собой, помимо прочего, эстетическое и идеологическое впечатление о Ричарде Хелле. Макларен говорил о нем:

Ричард Хелл был невероятен… Это был полностью деконструированный оборванец, выглядящий так, словно он только что выполз из канализационной трубы, весь покрытый слизью, не спавший годами, годами не мывшийся и никому на хрен не нужный.

И было похоже, что ему самому на хрен никто не нужен. Он был совершенно восхитительным, скучающим, опустошенным, покрытым шрамами грязным парнем в разодранной футболке.

Не могу сказать, были ли на нем английские булавки[476], хотя могли и быть, но определенно была разодранная и порезанная футболка. И эта его внешность, этот его образ, эти его торчащие волосы – все… я не сомневался, что должен увезти это в Лондон. Я был вдохновлен им, я собирался скопировать его и превратить во что-то более английское[477].

Именно Хелл сделал футболку с надписью «Прошу, убей меня» (Please Kill Me) – один из первых символов панка. Боб Груэн вспоминает, что Хелл в этой футболке «был одной из самых жутких вещей, которые я видел в своей жизни», потому что «ходить по улицам Нью-Йорка с мишенью на груди, с приглашением убить, – это довольно сильный жест». (Сам Хелл, впрочем, утверждает, что испугался надевать ее и отдал гитаристу Television Ричарду Ллойду, тот ее надел всего раз на концерт и отказался носить впредь после того, как поклонники подошли к нему и сказали: «Ну если ты этого просишь, мы будем счастливы помочь», – панк, несмотря на всю ироничность, всегда был серьезным делом[478].)

Хелл, таким образом, воплощал все добродетели панка – неприхотливость, вызывающую театральность, презрение как к нормам и символическим ценностям, предписанным социумом, так и к себе самому: самоотрицание, как уже было сказано, важнейшая составляющая панк-идеологии, делающая участников субкультуры неуязвимыми для нормативных санкций общества. Все прежние субкультуры так или иначе поддерживали хотя бы внутренний идеал «достоинства» своих участников, что позволяло «большой культуре» с легкостью манипулировать ими, ссылаясь на общие представления о самоуважении; и лишь панк закрыл эту заднюю дверь. Хелл довольно скоро ушел из Televison; впоследствии он организовал группу Richard Hell and the Voidoids, записавшую песню Blank Generation – один из самых известных гимнов американского панка[479]. Sex Pistols сочинили свою Pretty Vacant по настоянию Макларена, потребовавшего от них «собственной версии» Blank Generation[480].

Еще в середине 70-х панк в Нью-Йорке был весьма локальным течением; вокалистка Blondie Дебби Харри вспоминает, что когда в 1975 году был организован фэнзин Punk и участники его редколлегии Джон Холмстром и Легз Макнил принялись расклеивать листки, на которых было написано: «Панк идет!», все подумали: «Ну вот, очередная дерьмовая группа с еще более дерьмовым названием»[481]. В первом номере журнала, вышедшем в 1976 год, в редакционной колонке (написанной Холмстромом) сообщалось: «Убей себя. Прыгни с гребаной скалы. Расцарапай голову ногтями. Стань роботом и иди работать в Диснейленд. Передознись. Все что угодно. Только не слушай дискодерьмо. Я видел, как эта консервированная дрянь превращает людей в собак! И наоборот. Диско – это воплощение всего дурного, что случилось с западной цивилизацией. Займись самообразованием. Врубись. Читай „Панк“»[482]. Далее шло интервью с Лу Ридом с подзаголовком «Эксклюзивное интервью с уличным панком, ставшим художником»; Холмстром говорил, что именно оно обусловило популярность журнала[483]: лишь с этого момента слово «панк» стало прочно ассоциироваться с субкультурой, выросшей вокруг музыкальной сцены CBGB.

В клубе начинали многие впоследствии ставшие известными исполнители и коллективы, чья музыка ныне весьма мало ассоциируется с панком, – Blondie, Патти Смит, те же Talking Heads. Участники последней были студентами художественных колледжей; Патти Смит обучалась живописи и актерскому мастерству и считала себя в первую очередь поэтессой[484]. В принципе, панк рисковал повторить судьбу многих музыкальных субкультур, герои которых, несмотря на образ представителей низовых страт, чаще всего были фрондирующими студентами и интеллектуалами с подобающей склонностью к усложнению музыкального языка. Британский музыкант Крис Миллер говорил в 1976 году: «… все нью-йоркская сцена вращалась вокруг живописи и поэзии, типа Аллена Гинзберга»[485]. Тем, что этого не произошло, мы во многом обязаны группе, которую считают первым подлинным панк-коллективом, – Ramones.

Музыка Ramones, особенно в начале их карьеры, представляет собой агрессивный, «грязно» звучащий, сведенный к минимуму элементов рок-н-ролл: довольно часто можно встретить мнение, что подобное звучание было результатом не какого-то стратегического замысла, а элементарного неумения сколько-нибудь хорошо играть[486]. Так это или нет, в настоящий момент неважно: «непрофессионализм» на панк-сцене со временем стал своего рода критерием аутентичности, отличающим настоящие группы от «продавшихся» и, как следствие, выучившихся играть[487], и Ramones во многом поспособствовали становлению данного идеологического тропа; недаром участники группы в интервью и книгах довольно активно поддерживали представление о себе как о весьма слабых музыкантах[488]. Коллектив состоял из соседей по району Форест-хиллз; все они, начав играть вместе, взяли себе псевдонимы, содержавшие фамилию «Рамон»: Джои Рамон, Джонни Рамон etc. (присоединявшиеся к группе впоследствии музыканты также брали себе сходные псевдонимы). Традиционно считается, что Ди Ди Рамон, первым придумавший себе прозвище, а затем убедивший остальных сделать то же самое, вдохновлялся одним из вымышленных имен Пола Маккартни «Пол Рамон», под которым тот регистрировался в гостиницах, но Томми Рамон утверждал позже, что они выбрали этот «семейный» способ репрезентации, потому что он был похож на название пуэрториканской уличной банды: «Это звучало жестко, – говорил он, – и в то же время нелепо. Абсурдно, но опасно»[489]. Последняя фраза выглядит как настоящее кредо панка.

На первом концерте, по утверждению участников группы, играть из них не умел никто и все так нервничали, что Ди Ди Рамон, взявший на себя обязанности бас-гитариста, случайно наступил на инструмент и отломал гриф[490]. Ранние их выступления вызывали у публики веселье – певец Алан Вега вспоминал позже: «Ramones были уморительными! Я услышал это название и пошел как-то взглянуть на них. Они такие: „Раз, два три, четыре!“, а затем у кого-то лопается струна, и они уходят, потом опять являются все вместе и снова: „Раз, два, три четыре!“, и у кого-то еще лопается струна, и они опять уходят». Продюсер Крейг Леон добавляет: «Ramones скандалили на сцене, потому что не знали, как заканчивать песни… [На концертах] у них все перетекало одно в другое, потому что они не знали, как закончить песню, так что сразу переходили к новой, и в итоге получалась одна длинная песня, и все, конец»[491]. Ричард Хелл рассказывает анекдот о том, как он, собираясь писать о них статью, спросил их названия песен, и они ему их перечислили: I Don’t Wanna Go Down in the Basement («Не хочу спускаться в подвал»), I Don’t Wanna Walk Around with You («Не хочу гулять с тобой»), I Don’t Wanna Be Learned, I Don’t Wanna Be Tamed («Не хочу учиться, не хочу приручаться») и, как иронизирует Хелл, «„Не хочу“ что-то там еще». Затем Ди Ди Рамон добавил: «У нас не было позитивной песни до тех пор, пока мы не сочинили Now I Wanna Sniff Some Glue („Я хочу понюхать клей“)». «Они были просто совершенство», – резюмировал Хелл[492]. Легз Макнил, в свою очередь, рассказывал о своем первом впечатлении от группы:

…Ramones вышли на сцену, и это было потрясающе. Четыре злобных парня в черных кожаных крутках. Как будто в помещение вошло гестапо. Эти ребята определенно не были хиппи. Затем они отсчитали начало песни: «Раз, два, три, четыре!» – и нас ударило шумом, буквально подбросило, как будто налетел страшный ветер, и едва я начал понимать, что происходит, они остановились. Они явно играли разные песни и из-за этого едва не подрались. Они были так отвратительны друг другу, что швырнули гитары и с топотом ушли со сцены.

Это было восхитительно. Все словно встало на свои места. Лу Рид сидел на столе и хохотал[493].

Весь этот карнавал являл разительный контраст с царившим в то время в рок-музыке культом виртуозности, свойственным прог- и арт-року, и хореографической отрепетированности жестов, характерной для глэма: Ramones были своего рода пророками новой моды и нового подхода к творчеству, которые для нас теперь тесно связаны с понятием «панк»[494]. Ранние выступления их часто шли не более двадцати минут[495]. В 1976 году они выпустили свою первую пластинку, Ramones, длившуюся менее получаса и состоящую из четырнадцати песен, самая пространная из которых продолжалась две с половиной минуты. Многие полагают, что именно с этого момента следует отсчитывать историю панк-рока.

* * *

Есть известная история о том, как участники одной из самых радикальных панк-групп на нью-йоркской сцене, Dead Boys, явились записываться в студию, которой владел польский еврей Геня Раван, чьи родители погибли во время Второй мировой войны, с ног до головы увешанные свастиками. Раван повернулся к барабанщику и заорал: «Снимите эти паскудные штуки!», – на что барабанщик растерянно сказал: «Я даже не знаю, что они означают»[496]. В свою очередь, Легз Макнил вспоминал:

Ramones в песне Today Your Love/Tomorrow the World пели, что они нацисты, но они не были нацистами. Понимаете ли, культура семидесятых была основана на идее, что все должны быть «приятными»… Не случайно символом семидесятых стали улыбающиеся рожицы[497]. Так что когда Ramones пели, что они нацисты, на самом деле они говорили: «Мы не желаем быть приятными»[498].

Dead Boys и Ramones, собственно, ничего не изобрели – все тот же гитарист The Stooges Рон Эштон еще за десять лет до них выходил на сцену в кителе войск SS, при этом утверждая, что он вовсе не нацист, а делает это только потому, что в таком наряде «выглядит круто»[499]. Здесь, впрочем, дело не в оригинальности – или, точнее, здесь дело в оригинальности совсем другого рода: использование нацистской символики и прочих раздражающих социум знаков во времена панка сделалось самодостаточным жестом, – символы и знаки для участников этой субкультуры перестали нести те значения, которые им были предписаны «большим» социумом. Смысл им придавала только способность их бесить как можно большее число людей; таким образом, их значение было подменено в рамках определенной низовой социальной практики[500]. В то время подобное использование символов было новым; режиссер и сценарист Мэри Хэррон, бывшая свидетелем зарождения панк-сцены, позже говорила:

Когда панк только начинался… все думали, что это какое-то жуткое правое нацистское мероприятие – жестокое, расистское, направленное против всего доброго…

Мне понадобилось определенное время, чтобы смириться с ним. Сейчас ироническое использование знаков является для людей обычным делом. Однако во времена хиппи стиль одежды или символы не были ироническими. Там было так: это то, что ты есть. У тебя длинные волосы. Ты носишь вот это. Ты за мир. А если ты носишь свастику, то ты нацист[501].

Речь здесь идет об обращении к той стратегии, которую Хебдидж, как уже выше отмечалось, называет семиотической партизанской войной и которая затем в Британии развернется и станет из интуитивной вполне осмысленной. Смысл ее в том, что в эпоху тотального присутствия массовых коммуникаций и не менее тотального контроля за ними операторов, обслуживающих правящие классы, единственной возможностью противостоять идеологическому давлению для обычного человека, не способного повлиять ни на способы производств, ни на форму распространения информации, остается «партизанское» истолкование этой информации в контексте, опровергающем навязываемые ему «естественные» ее значения[502]. Со временем, по мере роста численности партизанской группы ее способность к самостоятельным номинациям все больше угрожает профессиональным операторам потерей контроля; подобная эволюция становится результатом стратегии, которую Бурдье называл «присвоением инструментов интерпретации», каковой процесс влечет за собой и присвоение социальной власти[503]. Собственно, именно поэтому панк в итоге так и испугал – более, чем какая-либо другая молодежная субкультура в истории – взрослый мир: за его внешне бессмысленным бунтом представители «родительской культуры», кто интуитивно, а наиболее прозорливые – и вполне осознанно, увидели покушение на власть, основанием которой всегда было право на интерпретации разнообразных символов. Панк, предлагая собственные интерпретации многих сакральных для социума знаков, таким образом делал своих адептов во многом неуязвимыми для общественных санкций (тоже, как правило, символических) и подрывал монополию «взрослого мира» на утверждение должного и недолжного.

Панк меняет значение символов с помощью метода, который Хебдидж называет методом бриколажа[504], заимствуя это понятие у Леви-Строса, у которого оно означает использование при создании культурных артефактов готовых предметов. В результате применения этой стратегии символические значения употребленных предметов в силу реконтекстуализации подменяются на новые: булавка, скрепляющая нарочито ветхую одежду, теряет свое прагматическое значение и делается маркером трансгрессии, или же присваивается в качестве знака принадлежности к определенной социальной страте, или же становится «образом как таковым»[505], если пользоваться выражением Джорджо Агамбена, взятом из его доклада о визуальных стратегиях Ги Дебора, одного из лидеров ситуационистского интернационала, к которому в свое время имели прямое отношение Малкольм Макларен и его товарищ, художник Джейми Рид.

Идеологию и программу интернационала часто называют «ситуационизмом», хотя сами ситуационисты постоянно указывали, что это понятие лишено смысла и придумано апроприирующими структурами, участники которых не понимают цели и содержание движения и полагают «ситуационизм» доктриной или же художественным методом[506]. Ситуационистский интернационал (СИ) был в достаточной степени свободным союзом левых, преимущественно европейских художников и интеллектуалов, объединенных стремлением к тотальной критике западного общества с антиавторитарных позиций[507]; в организованном виде он просуществовал с 1957 по 1972 год. Ситуационисты полагали, что сопротивление существующим буржуазным структурам должно быть в первую очередь культурным: само понятие «ситуационистский» берется из центральной для этого движения идеи опровержения установленного порядка вещей через конструирование ситуаций, т. е. создание обстановок и совокупностей впечатлений, не сводимых к набору повседневных жестов, неизбежно «деперсонализованных» и отчужденных от индивидуума в капиталистическом обществе[508]. Данное конструирование, при всей сходности с театральной постановкой, отличается от театра вовлеченностью в ситуацию всех ее участников:

Роль «публики» должна минимизироваться, и ее место все более следует занимать не столько «актерам», сколько «людям жизни», в новом смысле этого выражения[509].

Здесь уже можно увидеть определенное сходство с идеалами уличного театра, характерными для идеологии хиппи; и действительно, «политически грамотная» часть хиппи – в первую очередь йиппи – во многом переняла идеи СИ, повлиявшие, в частности, на политическую философию Джерри Рубина[510]. Ситуационизм черпал вдохновение в абсурдистской критике реальности, свойственной дадаизму и сюрреализму; его акцент на творческом, «страстном», спонтанном сопротивлении существующему порядку привел изначально марксистское течение к ревизионизму[511]. Члены СИ принимали активное участие в парижских событиях 1968 года: известные студенческие лозунги «Запрещается запрещать», «Будь реалистом – требуй невозможного» etc., судя по всему, принадлежат им[512]. Всего за время существования ситуационисткого интернационала непосредственными участниками его было 70 человек, из которых 45 было исключено, 19 покинули движение сами, еще несколько человек создали конкурирующие фракции[513]: к началу 70-х годов в силу противоречий внутри движения в нем осталось всего два человека, и в 1972 году интернационал был распущен.

Ситуационисты изложили свою позицию в большом количестве статей и текстов; наиболее известным из них является «Общество спектакля» (1967) философа, писателя и режиссера Ги Дебора. Понятие спектакля – центральное в ситуационистской идеологии: оно описывает состояние современного буржуазного общества, в котором социальные отношения опосредованы объектами, превращенными в товар, и их медийными репрезентациями[514]. Дебор на протяжении всей книги дает множество определений спектакля; самое известное из них гласит: «Спектакль – это не совокупность образов, но общественное отношение между людьми, опосредованное образами»[515] (недаром идеологию хиппи и контркультуры в целом отличало подозрение к нарочито «визуальным» репрезентациям культурных явлений[516]). И далее:

Спектакль – это стадия, на которой товару уже удалось добиться полного захвата общественной жизни. Отношение к товару не просто оказывается видимым, но теперь мы только его и видим: видимый нами мир – это его мир[517].

Таким образом, спектакль оказывается тотален – все, видимое нами, так или иначе опосредовано им. Данная тотальность гарантирует, что спектакль нельзя разрушить прямой критикой его условий, так как эта критика немедленно окажется включенной в спектакль[518]. Единственным способом противостоять этой тотальности оказываются субверсивные художественные практики, пародирующие и обессмысливающие язык спектакля «изнутри» (как это работает, мы покажем ниже). Человек, желающий опровергнуть спектакль, должен стремиться к созданию искусства, которое будет разрушать порядок вещей изнутри и окажется способно пробудить критику текущего положения дел и, в конечном итоге, восстание против него[519]. Искусство это, как явствует из условий стратегии его применения, должно пользоваться готовыми предметами и образами, поставляемыми миром спектакля; таким образом, мы приходим к тому же методу «бриколажа», о котором речь шла выше.

* * *

Макларен одно время был связан с лондонской ситуационистской группой King Mob (исключенной, впрочем, из СИ). Хотя влияние на стратегии Макларена и Рида идей ситуационизма сейчас является предметом дебатов[520], во всяком случае известно, что оба они хорошо были знакомы с «Обществом спектакля»[521], а также способствовали публикации в 1974 году книги Leaving the 20th Century: The Incomplete Work of the Situationist International, первого собрания работ участников СИ на английском языке[522].

Макларен был старше панк-поколения и любил подчеркивать это[523], несмотря на то что разница в возрасте была не такой уж существенной: он родился в 1946 году, а, скажем, Джон Меллор, который впоследствии станет знаменитым под именем Джо Страммера в составе группы Clash, в 1952-м. Тем не менее, идеологически он действительно принадлежал к предыдущему поколению, поколению контркультуры: подростком он ушел из дома и, перепробовав ряд работ, учился затем в нескольких художественных колледжах – естественный выбор для молодого человека с амбициями в 60-е. В 1968 он со своим товарищем Джейми Ридом собирался присоединиться к студенческим протестам в Париже. В 1971 году вместе с подругой Вивьен Вествуд он открыл в Лондоне магазин одежды, названный им Let It Rock, в котором продавал одежду для участников возрожденной субкультуры тедди; в 1973 году магазин был переименован в Too Fast To Live, Too Young To Die и стал торговать более «рокерской» одеждой; через год он получил название SEX, и его ассортимент расширился до фетишистской и БДСМатрибутики[524]. Магазин в силу своей провокационной политики притягивал подростков и молодежь, среди его посетителей был ряд будущих рок-звезд вроде Крисси Хайнд и Сьюзи Сью, а также все четверо участников группы Sex Pistols[525]. Макларен был увлечен поп-артом, полагая его формой политического высказывания, связывающего вместе жизнь, искусство и потребление[526]; стратегии этого стиля он и решил использовать, создавая свою собственную версию панка.

Лондон того времени был в целом не менее неподходящим местом для жизни, нежели Нью-Йорк; проблемы молодого поколения в нем, однако, не ограничивались только безработицей, безденежьем и общим ощущением упадка: Британия в то время переживала ряд классовых и расовых конфликтов. В 1970 году к власти впервые за шесть лет пришли консерваторы; хотя в их правлении в середине 70-х, до избрания в 1979 году премьером Тэтчер, будет перерыв, все же это десятилетие в Британии прошло под знаком «консервативного поворота», обусловленного стремительно ухудшающимся экономическим положением в стране. Консерваторы довольно методично принялись уничтожать приметы контркультуры, исходя из провозглашенной идеологии «реализма» во внутренней политике. Британское общество 60-х с подачи правых организаций стало именоваться «обществом вседозволенности» (permissive society), и с его наследием развернулась настоящая борьба[527]. В 1975 году уровень безработицы в Британии был худшим со времен Второй мировой, спешно урезались социальные расходы; британские газеты пестрели апокалиптическими заголовками[528]; тогда же главой партии тори стала Маргарет Тэтчер – человек, которого с тех пор британская панк-сцена всегда считала врагом номер один. Интеграционные проекты 60-х уступали место новым сегрегационистским тенденциям, вырабатываемым как «сверху», так и «снизу»: официальная националистическая риторика соседствовала с политикой танцевальных клубов, не допускающих на свои площадки в одних случаях белых, в других же – черных, в силу получающих распространение идей «сохранения культурной автономии»[529].

Во второй половине 60-х среди городской британской молодежи стала популярной музыка ска и регги, привезенная сюда черными выходцами из афрокарибского региона. У себя на родине оба эти музыкальных стиля были тесно связаны с субкультурой rude boys, или rudies, членов уличных банд, выработавших свой особенный визуальный и лингвистический код, а также манеру поведения (пиджаки, узкие короткие брюки, шляпы, «развинченная» походка, характерное использование фраз на ямайском креольском английском, именуемом патуа[530]); оказавшись на британской почве и сделавшись популярной среди белой молодежи, эта субкультура во многом поспособствовала появлению движения скинхедов[531]. Поначалу скинхеды находились в тесном взаимодействии с черными сообществами Британии и полагали их участников своими союзниками; в первой половине 70-х, однако, черные в Англии стали исповедовать более изоляционистскую политику, небезосновательно заподозрив белых в апроприации их культурного наследия при изначально куда более выигрышном экономическом положении; в итоге субкультура скинхедов обособилась от черных движений и наполнилась националистическим содержанием[532]. Тем не менее в силу тесного взаимодействия с черной культурой на стадии формирования британский панк многое позаимствовал из регги и растафарианского мировоззрения как в идеологическом, так и в структурном смысле, что заметно отличает его от панка американского и что особенно хорошо видно на примере музыки Clash[533].

В Британии нью-йоркскую панк-сцену знали плохо; барабанщик Крис Миллер вспоминал, что в 1976 году никто в Англии «не слышал записей Ramones, их пластинка только вышла и еще не была импортирована. Мы видели фотографии the Heartbreakers, Television и народа рядом. Мы видели образ, но интерпретировали его каждый по-своему»[534].

Поэтому руки у Макларена, лучше других представлявшего, с чем он имеет дело, были совершенно развязаны.

Он собрал группу из молодых людей, проводящих время в его магазине: Джонни Роттен стал ее вокалистом после того, как спел в сопровождении музыкального автомата песню Элиса Купера Eighteen[535]. Макларен вспоминал: «Мы знали, что он не умеет петь, у него нет чувства ритма, но у него было обаяние болезненного ребенка, притворяющегося нормальным… Было понятно, что он понравится девушкам»[536]. Группа получила название Sex Pistols по настоянию Макларена, который полагал ее чем-то вроде рекламного проекта, привлекающего внимание к его магазину[537]. Первый раз они выступили в конце 1975 года с пятью композициями собственного сочинения (Макларен настоял, чтобы они писали свои песни) перед концертом местной группы Bazooka Joe, исполнявшей паб-рок: музыканты последней были поражены тем, что никто из участников Sex Pistols не умеет играть; эту претензию они озвучили бас-гитаристу группы Глену Мэтлоку, на что тот флегматично ответил «И чего?»[538]. Макларен занимался в группе всем: он нанимал обслуживающий персонал, устраивал для нее концерты и интервью и делал ей рекламу, – таким образом, Sex Pistols были по всем приметам продюсерским проектом, своего рода проекцией идей одного человека. По меркам контркультуры и радикального андерграунда это делало ее явлением неаутентичным, что, собственно, обнажает в данном случае более глобальную проблему: панк в целом, много говорящий о своей аутентичности, оказывается явлением неаутентичным или, как минимум, таким, в котором критерии аутентичности установить практически невозможно[539]. Связано это с тем, что панк, по крайней мере в своем классическом виде, не формулирует положительной программы, предпочитая реактивную позицию нигилистического комментария каким-либо аффирмативным жестам (ситуация, немыслимая для контркультуры). Слабость всякой субкультурной идеологии чаще всего обнаруживается именно в ее позитивной программе: субкультура, как уже было сказано, всегда находится в полемическом диалоге с большой культурой, без которой она не может существовать. В силу этого ее политическая позиция неизбежно оказывается вторичной по отношению к породившей ее ситуации и именно поэтому уязвимой для институциональной критики. Таким образом, пренебрежение позитивным высказыванием в панке обусловливает помимо отсутствия каких-либо значимых маркеров аутентичности еще и причину живучести этой этики и эстетики, так как ее невозможно опровергнуть, поймав на противоречиях: то, что является тотальным опровержением, как правило, неопровержимо в рамках социальной логики[540].

Всю первую половину 1976 года Sex Pistols пытались заработать популярность, давая концерты и разъезжая с гастролями; в это время вокруг них начала формироваться музыкальная панк-сцена: появились группы Clash и The Damned. По понятным причинам подобная тактика не приносила особых плодов: вне Лондона Sex Pistols принимали плохо и иногда даже платили им за то, чтобы они перестали играть. Главным их поклонником был приятель Роттена, Джон Ричи, в то время известный как Джон Беверли, а впоследствии – как Сид Вишес. Вишес недаром считается своего рода иконой панк-сцены – он обладал рядом качеств, хорошо иллюстрировавших этос данного движения. Подруга Вишеса вспоминала: «Сида не интересовали принципы. Он учил меня, что в разных ситуациях нужно быть готовым поменять идеи. Как только ситуация меняется, тебе нужно переделать все сознание»[541]. Подобная нигилистическая адаптивность, как уже отмечалось выше, и составляла основу мировоззрения панка; эта же адаптивность диктовала и другую характерную для панка тактику, та же Вив Альбертин говорит: «…если Сида уличали в каких-то неприглядных вещах, он все немедленно признавал, и это обезоруживало»[542]. Такого рода логика поведения делает человека неуязвимым для общественного наказания, так как символические санкции действенны только в том случае, если презумпция нежелательности для индивидуума стигматизирующих обвинений верна; если же человек принимает на себя стигму добровольно, ему нечего поставить в вину. Беспринципность, нигилизм, априорное принятие на себя любой стигмы: вот, собственно, рецепт панка; и Вишес следовал ему неукоснительно.

Летом 1976 года начал выходить панк-фэнзин Sniffin’ Glue (названный, разумеется, по песне Ramones), бывший для лондонской сцены тем же, чем и журнал Punk для нью-йоркской. Его издатель, Марк Перри, позаимствовал ряд графических решений у изготовляемой Маклареном рекламы Sex Pistols, представлявшей собой листы с наклеенными на них буквами, слогами и словами, вырезанными из других печатных изданий. Это решение было формой апроприации давней традиции «писем о выкупе», каковое значение британской публикой хорошо считывалось: таким образом, подобная реклама сразу несла ряд субверсивных, угрожающих значений, так или иначе связанных с противозаконной деятельностью, и – если пытаться декодировать ее дальше – ссылалась на идею того, что панк готов брать в заложники окружающий мир[543]. Обложка вышедшего спустя год сингла группы God Save the Queen была оформлена Джейми Ридом: на ней было изображение королевы Елизаветы с вырванными полосами бумаги на месте глаз и рта, поверх которых были наклеены название группы и песни, точно так же набранные вырезанным шрифтом. Рид применил стратегию бриколажа, сложив изображение из уже существующих элементов, или, говоря словами ситуационистов, создал ситуацию внутри сформированных спектаклем семантических диспозиций, демонстрируя их абсурдность. Иронию «ситуации» в данном случае усугубила ответная реакция «большого» общества: песня была запрещена к вещанию на радио и телевидении и упоминанию в газетах, однако достигла первого места в британских чартах, в которых, таким образом – впервые в истории, – верхняя позиция была обозначена двумя жирными черными прочерками, крайне похожими на полосы, закрывающие глаза и рот английской королевы на обложке Рида[544]. Никогда еще демонстрация того, что «традиционная» культура проигрывает конфликт с молодежной, не было столь наглядной.

1 декабря 1976 года Sex Pistols выступили на телешоу Today, которое вел Билл Гранди; они пришли в студию со своей подругой Сьюзи Сью. К тому времени они уже воспринимались как своего рода предводители новой молодежной субкультуры, получившей немало негативных отзывов в прессе, и Гранди решил их позлить. Он игриво предложил Сью встретиться после шоу; гитарист Стив Джонс обозвал его «грязным старикашкой». Гранди стал подзуживать его сказать что-нибудь еще; Стив назвал его «грязным ублюдком» и «грязным мудаком»[545]. Все это происходило в прямом эфире; был скандал. То, что его спровоцировал Гранди, всем было очевидно, и того отстранили на время от работы, а позже и уволили, однако то, что молодежь матерится в прямом вечернем эфире, было делом неслыханным. Британские газеты сообщали о возмущении зрителей по всей стране; в Daily Mirror рассказывалась драматичная история о том, как сорокасемилетний водитель грузовика Джеймс Холмс «был так разъярен, что его восьмилетний сын Ли слышал, как тот ругается… затем он ударил ногой по экрану телевизора»[546]. С этого момента Sex Pistols сделались медийными антигероями: пресса вскоре превратила их в козлов отпущения для всей страны.

В январе 1977 года по настоянию Роттена из группы был уволен Мэтлок; его место занял Сид Вишес. Вишес не умел играть на бас-гитаре (его этому искусству безуспешно пытался обучить даже Ленни Килмистер); на единственной пластинке группы почти все партии баса исполняет Стив Джонс. Однако у него было необходимое, автодеструктивное обаяние панк-героя, сходное с обаянием Ричарда Хелла[547]. Примерно в то же время он познакомился с американкой Нэнси Спанджен (которая поначалу пыталась соблазнить Роттена, но не преуспела в этом). История их отношений впоследствии не раз была изложена в фильмах и книгах, неизбежно мифологизировавшись и превратившись в своего рода эталонный рок-роман, в котором Спанджен играла трагическую роль. Знавшие ее люди чаще всего отзывались о ней без восторга. Один из ее нью-йоркских знакомых вспоминал: «От нее нельзя было отвязаться…. Она была жутким нытиком. Ее трудно было любить. Мы все время смеялись над ней»[548]. Макларен рассказывал: «Когда Нэнси Спанджен вошла в мой магазин, у меня было ощущение, словно доктор Стрейнджлав[549] наслал этот жуткий недуг непосредственно на Англию и непосредственно на мой магазин. Я подумал: мне это отправили из какого-то стремного темного гнойного грязного маленького нью-йоркского клуба специально, чтобы отплатить». Фотограф Ли Чилдерс так описывал знакомство Сида и Нэнси: «Через четыре дня я увидел ее на вечернике – она висела на руке у Сида. Я подумал: черт, нет, только не это, как это могло случиться?»[550] Андеграундная культура тех времен была культурой наркотической, но Сид и Нэнси выделялись даже на этом фоне: многие утверждают, что именно Нэнси приучила Вишеса к героину[551]. Отношения их продолжались почти два года; в октябре 1978-го Вишес убил ее ударом ножа в живот, хотя на суде утверждал, что не делал этого. В каком-то смысле панку недоставало своей роковой любовной драмы; в случае с Сидом и Нэнси он обрел ее, и это, конечно, повлияло на его популярность.

С God Save the Queen связана и еще одна «ситуация», созданная Малкареном для Sex Pistols: выход сингла совпал с празднествами 1977 года в связи с серебряным юбилеем правления королевы Елизаветы, одним из центральных событий которых была королевская речная процессия по Темзе. За несколько дней до этого, 7 июля, Макларен арендовал частное судно под названием «Королева Елизавета» и погрузился на него вместе с группой, Вествуд и еще рядом сопровождающих. Участники мероприятия украсили судно рекламным баннером, извещающем о выходе сингла, и оно пошло по Темзе маршрутом королевской процессии, оглашая воздух звуками исполняемой тут же God Save the Queen. Капитан вскоре отключил электричество и причалил. Полиция выволокла участников мероприятия, арестовав тех, кто сопротивлялся. Получился национальный скандал, и отчасти именно по этой причине сингл попал на первое место в чартах New Musial Express[552]. Осенью того же года на свет вышла единственная пластинка группы Never Mind the Bollocks – Here’s the Sex Pistols: британский панк окончательно оформился как национальный и международный феномен. В Лондоне открывались магазины, торгующие панк-атрибутикой, энтузиасты создавали независимые лейблы, выходили новые фэнзины; в тот момент было ощущение, что в рамках большого государства внезапно родилось другое государство, обладающее существенной степенью автономии и способное поддерживать на плаву своих участников, не прибегая к помощи институциональных структур[553].

В 1978 году Макларен и Рид задумали свой самый масштабный ситуационистский жест, решив создать фильм, формально о Sex Pistols, но на деле являющийся своего рода рецептом того, как сделать популярную рок-группу, под названием «Великое рок-н-ролльное надувательство» (The Great Rock ’n’ Roll Swindle). Режиссером фильма был Джулиен Темпл, прежде снявший о группе несколько короткометражек. Однако незадолго до начала съемок из Sex Pistols ушел Джонни Роттен, утверждая, что не желает иметь с проектом ничего общего; они, впрочем, с Маклареном всегда друг друга не любили и сохранили неприязненные отношение на всю оставшуюся жизнь (Роттен, тем не менее, появляется в фильме, во многом смонтированном из архивных съемок). Оставшиеся трое участников коллектива записали для картины ряд песен, однако уже не выступали вместе, а когда в феврале 1979 года от передозировки наркотиками умер Сид Вишес, стало понятно, что все закончилось; многие полагают смерть Вишеса своего рода символическим рубежом, маркирующим финал эпохи классического панка. Во всей этой истории наиболее проблематичной и противоречивой представляется фигура Макларена. Многие комментаторы полагают, что он, обладая доступом к медийным ресурсам, преувеличил свою роль в создании панка – в частности, этой точки зрения придерживались все участники Sex Pistols и Джон Сэвидж, утверждавший, что Sex Pistols создал Стив Джонс[554]. В 1986 году Роттен (к тому времени отказавшийся от прозвища и вернувший себе фамилию Лайдон) отсудил у Макларена права на наследие группы, которые теперь принадлежали ее членам[555]. Сама идея того, что один человек может претендовать на создание целой субкультуры, для панка по понятным причинам была неприемлема, поэтому к Макларену на данной сцене отношение всегда было не слишком положительное. Тем не менее все эти споры, часто скатывающиеся до склок, подозрительным образом напоминают разговоры об идеалах, что в контексте панк-культуры выглядит как минимум непоследовательным. Макларен, безусловно, был человеком беспринципным (после убийства Спанджен он немедленно выставил на продажу изготовленные им футболки с портретом Вишеса и надписью «Я жив – она мертва – я ваш» [I’m Alive – She’s Dead – I’m Yours][556]), но ведь и главным принципом панка была беспринципность. Вопрос этот показывает слабость в остальном малоуязвимой панк-идеологии: когда сталкиваются два беспринципных человека, обычно побеждает тот, у кого больше инструментов власти, при этом не оставляя оппоненту даже возможности жаловаться. Таким образом, анархическая в своей основе субкультура начинает подкреплять авторитарные институции и авторитарную логику, что в случае с панком обернулось, в частности, ренессансом различных правых и полуфашистских сантиментов[557].

* * *

«Большая» культура, невзирая на официально заявленную позицию неприятия очередного молодежного увлечения и широкомасштабную моральную панику, довольно быстро поняла, что на панке, как и на любом скандале, можно делать хорошие деньги. Уже в 1977 году британский модельер Зандра Роудс представила свою коллекцию Conceptual Chic, включавшую в себя платья с дырами и украшенные драгоценными камнями английские булавки; женский журнал Woman’s Own выпустил статью, посвященную DIY-этике панка, а виниловые брюки стали продаваться в магазинах модной одежды[558]. В случае с такими театральными субкультурами, как панк, по замечанию Хебдижда, вообще бывает довольно сложно отличить процесс творчества от процесса его коммерциализации[559]: и в том, и в другом случае ценность приписывается нематериальным формам самовыражения, и вопрос здесь не в том, в какой момент символический обмен значениями перейдет в товарный, потому что это происходит практически всегда, ведь творчеством тоже торгуют, а в том, каково целеполагание участников такого обмена; а достоверно узнать целеполагание – задача весьма проблематичная. Как минимум, панк требовал от участников определенных инвестиций – ты должен был быть готов к тому, чтобы принять на себя социальную стигму и связанные с нею неудобства, – что отчасти могло гарантировать некоторую искренность целеполагания; но в целом это вопрос нерешаемый. Любая субкультура несет в себе потенцию к коммерциализации, и весь вопрос в том, насколько она готова это признать. хип-хопь в подобном случае аффирмативен; хиппи, напротив, сопротивлялись как могли, что делало ситуацию контркультуры зачастую весьма двусмысленной и даже ханжеской. Точку зрения панка, не претендовавшего на какую-либо моральную позицию и всегда пользовавшегося целым спектром оппортунистических стратегий, в этой таксономии можно описать, видимо, все тем же вопросом Мэтлока «И чего?»: ну да, продаемся, но если люди готовы платить деньги за то, что на них плюют со сцены, то почему от денег нужно отказываться? Отказ будет аскезой, принципом, то есть жестом, подрывающим идеологические основания панка.

Панк в его классическом виде существовал едва ли более двух лет – с весны 1976-го, когда вышла пластинка Ramones, по начало 1978 года, момент ухода Роттена из Sex Pistols. Крайне болезненно относящаяся к вопросам лояльности и «непродажности» участников движения панк-сцена обречена была расколоться на множество отстаивающих собственную версию аутентичности лагерей. В конце 70-х стала популярной музыка, традиционно обозначаемая понятием new wave (которым, к слову сказать, Макларен предпочитал называть панк-движение по образцу Новой волны французского кинематографа[560]): менее агрессивная, более доступная для широкой публики версия панка, уже мало имеющая отношение к классическим образцам панк-рока, однако унаследовавшая его предрасположенность к «простоте» и неприязнь к эстетическим эксцессам эпохи хиппи[561]. Со временем панк распался на бесчисленное количество стилей и сцен, характеризующихся несходным звучанием и конфликтующими идеологиями, и каждая из этих сцен, разумеется, утверждала, что именно она репрезентирует «подлинный панк».

Попытки описать панк в чисто музыкальных терминах обычно столь же малоуспешны, сколь и в случае других стилей; как правило, в качестве признаков здесь выделяются агрессивный, грязный звук гитар, короткие, часто звучащие стаккато аккорды, немузыкальный, «кричащий» вокал и трансгрессивная тематика песен. Нетрудно увидеть, что под это описание можно подставить и еще ряд тяжелых форм, не имеющих с панком ничего общего, и, напротив, упустить из виду большое число коллективов, выказывающих подобающий панк-этос, однако же не конформных указанным нормам (первым делом на ум идет пример фолк-панка). Очевидно, что панк-музыка должна быть как минимум относительно «простой», чтобы не выйти за рамки DIY-идеологии этого течения, но это, вероятно, единственный (и малоинформативный) его более-менее универсальный критерий. Панк – еще один пример того, как музыкальный стиль обособляется через посредство такого плохо формализуемого критерия как «отношение» (attitude): мы в целом довольно уверенно регистрируем его наличие на слух, однако же затрудняемся описывать. Тем не менее эта констатация показывает, что панк – это в первую очередь идеологический и этический, и уж потом только эстетический выбор.

Панк наглядно показал своим поклонникам способы присвоения чужих знаков и символов, что во многом повлияло на стратегии политической и идеологической борьбы. Этика DIY, равно как и мотивированное ею появление независимых лейблов и фэнзинов, привели к возникновению современной инди-сцены как бизнес-модели и как набора эстетических приемов и критериев. Ироническое отношение панка к проблемам оригинальности и содержательности высказывания сформировало ряд отличительных признаков, свойственных самым различным жанрам, от хип-хопьа до танцевальной электронной музыки, в первую очередь отношение к заимствованию и использованию чужого материала. Низовые формы распространения музыкального материала, характерные для панк-сцены, во многом определили формы диверсификации производства и распределения музыки, свойственные капиталистической модели «гибкого накопления»[562]. Панк переменил практически все условия создания, распространения и рецепции музыкального материала, а то, что не доделал он, завершили хип-хопь и электронная сцена.

Панк интересен еще и тем, что это была первая молодежная субкультура, академическое описание которой происходило не ретроспективно, а практически одновременно с ее появлением. Уже не раз цитированная выше книга Дика Хебдиджа «Субкультура: значение стиля» (Subculture: The Meaning of Style, 1979) считается одним из первых трудов, заложивших основания для исследования социальных значений поп-культуры. Хебдиджа много критиковали впоследствии за фактические ошибки, идеологическую ангажированность, равно как и за то непомерно большое значение, которое он придает семиотическим аспектам предмета своего научного интереса[563]; тем не менее очевидно, что панк и его социология рождаются одновременно (что, по-видимому, не случайно), и с этого момента изучение субкультур, музыкальных культур, «культур вкуса» и так далее становится полноценной академической дисциплиной.

Самым важным в панке было то, что он наконец-то исполнил обещание, когда-то данное рок-н-роллом своим первым поклонникам, что подростки и молодежь получат свою музыку, которую они будут делать сами и слушать сами и которая не будет опосредована «взрослыми» значениями и инстанциями. Разумеется, панк очень скоро оказался коммерческим предприятием, и многие стали зарабатывать с помощью этой этики и эстетики большие деньги, но структурно он по-прежнему оставался музыкой, которую можно сделать самим самими распространить.

Споры о том, умер ли панк или до сих пор жив, начались даже раньше, чем он возник как глобальное явление. Здесь есть много аргументов «за» и «против», все они в той или иной степени субъективны и неполны; тем не менее предложим и мы свой. Существует ряд критериев, свойственных «молодежной» и «подростковой» музыке: она должна быть простой, энергичной, агрессивной, под нее должно быть удобно танцевать и – что часто упускается из виду – она должна обладать трансгрессивным потенциалом, то есть, попросту говоря, уметь бесить взрослых. И если «простоту», танцевальность и прочее довольно легко подделать, то способность бесить, обусловленную набором плохо формализуемых и постоянно меняющихся факторов, имитировать куда сложнее, что делает ее едва ли не важнейшим в данной номенклатуре условием. Оглушительный успех панка во многом объясняется тем, что участники данной субкультуры сразу, минуя все промежуточные стадии, сделали ставку именно на этот критерий, и покуда многочисленные производные панк-рока не утеряли способность раздражать взрослый мир, панк-музыка и панк-этика продолжат оставаться актуальными.

Глава седьмая

Хип-хоп

Понятие «хип-хопь», которым сейчас чаще всего называют читку, музыку и сопутствующие концертные и поведенческие практики, нуждается в уточнении (о происхождении его мы поговорим позже), так как на деле покрывает ряд хотя и смежных, однако все же самостоятельных явлений. Исходя из контекста его употребления можно выделить три кластера значений, актуальных в различных контекстах, среди разных социальных групп и в разные периоды существования этого течения (хип-хоп слишком масштабен и гетерогенен, чтобы называть его субкультурой)[564]. Первый – это собственно хип-хопь-культура, в которую традиционно включается четыре в достаточной степени самостоятельные практики: граффити, танец (то, что называется не вполне корректно «брейкдансом» или же более уместно – бибоингом [b-boying]), работа со звуком, или диджеинг (DJing), и собственно читка (рэп, или эмсиинг [MCing], последнее часто сокращается просто до литер MC)[565]. Все эти практики возникают не одновременно, а последовательно, а потому ниже, рассказывая об истории данной культуры, мы будем разбирать их в порядке появления[566]. Второй – это, собственно, нынешняя форма словоупотребления, при которой хип-хопь уравнивается с рэпом, читкой, родившаяся во многом из непонимания журналистами конца 80-х структурной сложности хип-хоп-культуры, в данном случае часто уточняется, что речь идет о «хип-хопь-музыке». Наконец, третий кластер значений понятия «хип-хопь» описывает уличную моду и социальный стиль поведения – то, что в англоязычной молодежной культуре часто называется словом attitude; сходным образом часто употребляется и слово «панк». Фраза «это был настоящий хип-хопь» нередко звучит в высказываниях участников данной культуры «старой школы» в адрес любого связанного с ней явления, будь то граффити или би-боинг, просто в качестве маркера аутентичности[567].

хип-хоп-культура примечательна еще и тем, что хорошо известно место ее зарождения. Случай это хотя и редкий, но в целом для черных форм самовыражения не уникальный: тут можно вспомнить и джаз, который, согласно наиболее общепринятому нарративу, появился в Новом Орлеане, и феномен «Гарлемского ренессанса» 20–30-х годов прошлого века. Во всех этих ситуациях причиной географически локализованного взрывного роста литературного, музыкального и идеологического самосознания афроамериканцев является, разумеется, не какая-то констелляция гениев, случайно оказавшихся в одном и том же месте, но те социальные и политические условия, которые собрали вместе в достаточной степени гомогенную группу людей и наделили ее определенным мироощущением. О Новом Орлеане мы поговорим в главах о джазе, что до Гарлемского ренессанса, то возник он тогда, когда район, в котором прежде проживали преимущественно еврейские и итальянские иммигранты, стал заселяться черными горожанами среднего класса[568], в какой-то момент осознавшими себя более-менее единой социальной массой со сходными интересами – и в первую очередь интеграционным императивом признания черной культуры в качестве легитимной составляющей культуры всеамериканской[569].

С хип-хопьом история сходная, хотя и существенно менее благополучная. Он зарождается в Южном Бронксе – районе, демографический состав которого в начале 70-х годов во многом был обусловлен градостроительной политикой муниципальных и федеральных властей. Одним из невольных архитекторов хип-хоп-культуры был Роберт Мозес – фигура в американской истории прошлого века столь же масштабная, сколь и противоречивая: он считается человеком, стоящим практически за всеми планами реновации Нью-Йорка и прилегающих территорий на протяжении сорока лет, вплоть до начала 70-х годов. Будучи президентом, главой совета или же председателем большого числа организаций, отвечавших за городское благоустройство, Мозес организовал и воплотил в жизнь огромное количество градостроительных идей, за что получил прозвище «главный строитель» (master builder): под его руководством в одном только Нью-Йорке возникло 13 мостов и более 650 парков. У него было собственное видение того, как должен развиваться город: он предпочитал скоростные трассы вписанным в исторический ландшафт дорожным системам, автомобильную доступность – пешеходной и так далее, и своих целей добивался он весьма неуклонно и безжалостно[570]. Его решения при возведении тех или иных сооружений и элементов инфраструктуры настолько очевидным образом воздействовали на социум и демографию районов, что породили пространный спор о том, есть ли у архитектуры политическое измерение. Его стратегии вызывали нарекания; в итоге в 60-е годы он утратил власть, окончательно же его репутацию подорвала огромная, вышедшая в 1974 году книга журналиста Роберта Каро The Power Broker, более чем на тысяче страниц которой содержались тщательно собранные сведения и свидетельства, демонстрирующие безжалостный характер этого человека. С тех пор утверждения книги неоднократно был оспорены, однако после нее звезда Мозеса закатилась.

Одним из проектов Мозеса, реализованным с 1961 по 1972 год, было возведение Cross Bronx Expressway, платного шоссе, пересекающего весь Бронкс, первого в США скоростного шоссе, проходящего по тесно заселенной городской застройке. Понятно, что подобный проект неизбежно предполагал масштабные программы по расселению и сносу жилья; Роберт Каро, однако, утверждает, что Мозес намеренно провел шоссе через ряд неблагополучных районов Южного Бронкса, чтобы иметь возможность разрушить то, что он считал «трущобами»[571]. Так это или нет, но прокладка шоссе действительно потребовала перемещения жителей целого ряда небогатых кварталов, что, как минимум, разрушило исторически сложившиеся коммунальные связи, а в районах, куда были отправлены потерявшие жилье обитатели, привело к перенаселенности и, как следствие, деградации инфраструктуры и территориальным конфликтам[572].

Результатом этого, помимо прочего, стало резкое падение цен на недвижимость в затронутых строительством районах, в силу чего домовладельцы в панике продавали собственность профессиональным менеджерам трущоб (slumlords), коммерческая логика которых существенно отличалась от логики обычных предпринимателей: имея дело с заведомо необеспеченным контингентом, они предпочитали выжимать из собственности деньги любой ценой[573]. В середине 70-х по всему Южному Бронксу прокатилась волна пожаров: владельцы трущоб поджигали свои дома, так как им выгоднее было получить за них страховку, нежели пытаться их сдавать[574].

Обитателями Южного Бронкса в то время были преимущественно меньшинства и иммигранты – черные, латино, евреи, итальянцы и т. д.; процент белого населения неуклонно уменьшался здесь год от года, пока «белое бегство» (white flight) в 70-е не приняло лавинообразный характер: более экономически обеспеченное белое население, как уже отмечалось выше, перебиралось в пригороды, а на его место прибывали черные и пуэрториканцы[575] (которые в данной среде тоже считались черными[576]). Геттоизация жилого пространства, таким образом, для черного населения Южного Бронкса, более всего пострадавшего от реновационных планов Мозеса, даже визуально обретала прежние коннотации неизбывной «вины белых» – вины, которая в нарративах черного населения Америки часто имеет онтологический статус, что регулярно выпускается из виду разнообразными сторонними комментаторами черных городских культур, ожидающими, что черное население, обретя определенное экономическое благополучие, немедленно забудет претензии в адрес угнетавших их социальных групп. К концу 60-х годов жизнь в Южном Бронксе была безнадежной, нищей и весьма опасной: к тому времени здесь правили уличные банды (в 1973 году их здесь насчитывалось около 300), в чьи дела полиция предпочитала не вмешиваться[577]. Более того, само понятие «Южный Бронкс» вошло в коллективное сознание американцев в 1977 году после катастрофического нью-йоркского блэкаута 13–14 июля, когда практически весь город лишился электричества и в наступившем хаосе в неблагополучных районах начались грабежи, вандализм и поджоги; оно употреблялось средствами массовой информации для того, чтобы отличить «хороший Бронкс» (его северо-восточную часть) от «плохого», то есть как раз от южного. Таким образом, житель Южного Бронкса автоматически наделялся социальной стигмой принадлежности к девиантному сообществу, что не могло не сказаться на самоощущении обитателей этого района[578]. Вдобавок к коммунальным проблемам, в 70-е годы под влиянием технического прогресса и изменения форм потребления стала меняться и структура труда: в больших городах, в том числе и Нью-Йорке, сокращалось промышленное производство, и многие технические профессии, не требующие высокой квалификации, такие как автомеханики, телефонистки, типографские работники, электромеханики, оказывались все более невостребованными, что очевидным образом вело к безработице, особенно в среде экономически уязвимых страт[579]. Все эти факторы обусловили одно из основных отличий хип-хоп-культуры от иных городских и субкультурных феноменов: она – явление сугубо территориальное и коммунальное, и ее главным вопросом к своим участникам всегда является вопрос принадлежности – как к группе, так и к территории. Несмотря на фиксацию хип-хопь-исполнителей на своей личности и персональных проблемах, рэп-высказывание, скрыто или явно, всегда подразумевает то, что оно сделано от лица группы (или же ее члена), притом не абстрактной социальной группы, но группы, чье существование и идеология обусловлены однозначной локальностью и связанной с нею внутригрупповой лояльностью[580]. Разумеется, хип-хоп-культура ныне явление весьма пестрое, и приписывать ей какие-то однозначные правила значит заниматься не вполне уместными экстраполяциями; все же вышеприведенное высказывание справедливо для классической эры данного жанра.

Для того чтобы присвоить территорию, однако, мало жить в определенном месте и даже недостаточно пресекать попытки вторжения чужаков, так как принадлежность ее тем или иным неформальным объединениям легко может быть оспорена любой обладающей реальной властью инстанцией, особенно в городе, где уличное пространство практически без исключения находится в ведении тех или иных муниципальных организаций. Для того чтобы эту принадлежность отстоять, требуется набор символических демаркационных жестов с очевидным для всех участников конфликта значением; именно этот императив стоял за фактом бурного расцвета в начале 70-х первой составляющей хип-хоп-культуры, а именно граффити.

Традиционно рассказ об этой субкультуре в Нью-Йорке начинается с истории о том, как в 1971 году редакция New York Times отправила репортера выяснить значение тега Taki 183, появлявшегося во всех районах города. Репортер разыскал его автора, греческого подростка Деметриоса, который сообщил, что оставлял свою подпись просто для развлечения (Taki было сокращением от его уменьшительного имени Димитраки, а 183 – номером улицы, на которой он жил). Репортер также выяснил, что у Таки уже есть последователи, сходным образом помечающие своими тегами подходящие поверхности[581]. Газета написала о нем весьма сочувственную статью, что подвигло подростков, прочитавших ее, заняться тем же самым; в том же году число уличных художников, занимающихся граффити, многократно выросло, из чего можно заключить, что они существовали и прежде. В самом деле, граффити-движение зародилось еще в 60-е в Филадельфии, его полулегендарным основателем считается черный подросток Дэррил Маккрей, использовавший прозвище Cornbread[582]. Разумеется, на стенах писали и прежде (буквально всю историю человечества), но именно как субкультура со своими собственными целеполаганием, идеологией, агиографией и визуальными атрибутами граффити-движение начинает складываться в это время. Благодаря Таки и статье о нем в центральной газете оно получило определенную социальную видимость, однако дело тут не только в моде. Поначалу речь шла о славе: подростки, особенно из неблагополучных районов, лишенные каких-то особенных социальных возможностей к самореализации, обнаружили простой и действенный способ заработать известность, притом в масштабах, существенно превосходящих горизонт их повседневной среды обитания[583]. Именно поэтому основной их мишенью стали вагоны подземки, способные разнести весть о существовании того или иного художника по всему Нью-Йорку[584]. Городские власти, однако, тотчас увидели в подобных несанкционированных действиях угрозу – как общественному порядку, так и собственной легитимности: разрисованные поверхности муниципального имущества наглядно опровергали способность властей держать под централизованным контролем символические формы репрезентации городских районов. Уже в 1972 году в газете The Times вышла статья, в которой выказывалось полное одобрение инициативам городских властей избавиться от рисунков на стенах и выдвигалось предложение запретить продажу аэрозольной краски подросткам с тем, чтобы покончить с граффити раз и навсегда[585].

Таким образом, произошла весьма быстрая эскалация конфликта: то, что поначалу рассматривалось лишь как способ выделиться среди своей референтной группы, превратилось в городскую партизанскую войну, связанную с опасностью и лишениями и вдобавок мотивированную теми же самыми соображениями, о которых говорит Хебдидж, рассуждая о семиотической партизанской войне применительно к панку. Рисовать (или «бомбить», bomb) на вагонах всегда было довольно отчаянным мероприятием: необходимо было пробираться ночами в охраняемые депо, в которых поезда стояли тесно и могли двинуться в любую минуту, выполнять рисунок быстрыми, заранее отрепетированными жестами и незамеченными покидать поле боя (так, один из художников, Kase 2, потерял в подобной вылазке руку[586]). В 1977 году муниципалитет еще больше осложнил задачу, начав применять для очистки вагонов от граффити едкую смесь, которая, по слухам, была специально разработана для этих целей, обладала стойким, чрезвычайно резким запахом, была токсичной и со временем получила среди участников субкультуры название «полировки» (the buff, сам процесс смывания или закрашивания граффити с тех пор также называется buff или buffing, у нас – «бафф»)[587]. Смесь эта наносилась на вагоны, которые после нее приобретали характерный линялый цвет и быстро ржавели; хотя налеты художников на вагоны после ее применения и не прекратились, многих это отпугнуло, оставшиеся же почувствовали себя настоящими городскими воинами. Занятие граффити, по воспоминаниям ветеранов движения, превратилось в своего рода коммунальную религиозную практику, в жертву которой приносились все обычные подростковые увлечения[588]. Рисунок граффити эволюционировал и становился все изощреннее; на смену простым тегам пришли тщательно проработанные, сложные изображения, кодирующие сразу целый спектр субкультурных значений; художники, наносившие их, именовались «писателями» (writers, у нас эта практика так и именуется «райтингом»)[589]. Художники объединялись в команды (crew), и каждая команда вырабатывала свой уникальный стиль. Среди их участников (что для того времени в целом являлось нехарактерным) были и девушки, встроенные без каких-либо поблажек в соревновательную культуру движения и даже испытывающие на себе дополнительное давление – парни, желая избавиться от конкуренции, распускали слухи об их «доступности» и «неподобающем поведении»[590] (вся эта гендерная модель затем станет воспроизводиться и в среде танцоров, и среди рэперов, что, с одной стороны, породило многочисленные описания участниц хип-хоп-культуры в качестве «феминисток», а с другой – ведущиеся до сих пор споры о мизогинной природе этого движения[591]).

Живучесть и популярность данной субкультуры, равно как и крайне агрессивную реакцию на нее со стороны властных инстанций трудно объяснить одними художественными причинами и тем более ссылками на «вандализм»: вандализм редко становится целью в жизни. Дело в другом: во-первых, субкультура граффити символическим образом присваивала жизненное пространство, осуществляя «захват» присущих властным структурам функций, одной из важнейших среди которых является функция поддержания городского пространства в «надлежащем» и в достаточной степени унифицированном виде; во-вторых, она выполняла классическую демаркационную функцию, явным образом помечая принадлежность тех или иных районов определенным группам, обладающим собственной системой визуальных кодов. И, наконец, в – третьих, она была атакой на ценности белого среднего класса, для которого «чистые стены» всегда были символом защищенности и покоя[592]. «Стены дома» – традиционный и весьма сильный образ, ссылающийся на представление о «безопасном пространстве»; «осквернение» этих стен воспринимается как покушение на последние бастионы порядка. Вдобавок существует известная криминалистическая «теория разбитого окна», сформулированная в 80-е годы и неоднократно с тех пор подвергавшаяся критике (ее сторонником является, например, Руди Джулиани, мэр Нью-Йорка с 1994 по 2001 год), которая гласит, что если в доме долгое время не заменять разбитое окно, то перебьют и все остальные. Рисунки, «оскверняющие» стены, в этой логике приравниваются к разбитому окну, так как нарушают целостность структуры, воспринимаемой как сакральная. Во всех этих случаях изображения граффити служат своего рода инструментами контроля территории, перераспределяя принадлежность пространства в пользу тех, кто изначально (вспомним Мозеса) был насильственным образом этого пространства лишен, и, таким образом, являются эксплицитно политическим жестом[593]. Именно это и сделало данную субкультуру в короткий срок такой популярной; именно это и вызывало (и продолжает вызывать) такое раздражение властей и «обычных жителей», в основе ощущения защищенности которых лежит идея делегирования полномочий по защите их благополучия структурам, лишенным по самому своему дизайну какого-либо индивидуального, обладающего потенцией к произволу начала. Граффити, будучи несанкционированной, произвольной формой преобразования пространства, подрывают веру в способность означенных структур исполнять свои функции и пугают стороннего наблюдателя в первую очередь именно этим[594].

По вышеизложенным причинам в начале 70-х годов граффити в более-менее нетронутом виде способны были уцелеть лишь в «неблагополучных» районах, где они вскоре стали служить своего рода декорацией, на фоне которой разворачивалось целое коммунальное действо, связанное в первую очередь с танцем, – многие исполнители того стиля, который вскоре получил название break dancing, или b-boying, оставляли на стенах свои теги, таким образом как бы «подписывая» выступление.

Рекреационная культура любого народа строится вокруг танца; в Америке, однако, существовал настоящий культ социальных танцев, получивший особенный размах с приходом рок-н-ролла: практически все события, связанные с развлечением и свободным времяпрепровождением, выстраивались там вокруг этого вида активности[595]. Среди черных и латиноамериканцев, однако, данный факт дополнялся другим: по ряду социокультурных причин и зачастую – компактности проживания в городских условиях их рекреационная активность гораздо чаще выходила на улицы, поэтому и танцы неизбежно становились публичным мероприятием. В 60-е танцевали под радио и катушечные магнитофоны; в 70-е во многих районах им на смену пришли вертушки с усилителями и колонками; в конце 70-х к ним добавились огромные кассетные магнитофоны, именуемые бумбоксами (boombox) и ghetto blasters (что-то вроде «гетто-взрыватели»)[596]. Музыка должна была быть энергичной: диджей Кул Херк (Kool Herc), который считается «отцом хип-хопьа», приехав в Бронкс из Кингстона, первое время играл пластинки с привычной ему музыкой регги, однако публика восприняла эти его попытки холодно (регги все-таки предполагает достаточно медленный и неагрессивный танец, что не отвечало культурным ожиданиям стигматизированного и тесно скученного населения этого района), и тогда он переключился на фанк, о котором речь пойдет чуть ниже[597].

Как уже упоминалось, многие черные подростки Бронкса в то время так или иначе были участниками уличных банд; поэтому танцевальная активность их почти неизбежно была групповой, географически жестко локализованной и соревновательной[598]. Процесс исполнения уличного танца назывался rockin или breakin; первое понятие во многом связано с одним из предтеч брейкданса, танцем uprock или же просто rock, возникшим в конце 60-х годов на основе разнообразных рекреационных активностей членов банд. Танец этот был парным и состязательным, и многие его движения символически изображали насильственные акты в адрес соперника – удар, выстрел из пистолета или из лука, например; тот, кто исполнял эти движения наиболее эффектно и убедительно, получал одобрение зрителей, и считалось, что он победил[599]. Таким образом, здесь совершался характерный для всей хип-хоп-культуры «классического» периода переход от реального насилия к миметическому, говоря языком Рене Жерара, то есть такому насилию, которое не влечет за собой риск мести[600], оставаясь, впрочем, при этом насилием, что в традиционных нарративах о хип-хопье, «примирившем уличные банды», рутинно выпускается из виду[601]: многие из ранних танцоров вспоминают, что подобные уличные состязания часто заканчивались дракой между выигравшей и проигравшей сторонами[602]. Другим примером формы миметического насилия, так или иначе повлиявшей на становление брейкданса, была капоэйра, афро-бразильская система боевых искусств, ряд движений и жестов которой основаны на танце[603]; также на его облик существенное влияние оказала хореография популярных в то время фильмов с участием мастеров восточных боевых искусств, в первую очередь Брюса Ли (так называемые «кун-фу-фильмы»)[604]. Множество жестов черный уличный танец заимствовал из черного же танца эстрадного, который, в свою очередь, вобрал в себя на протяжении двадцатого века большое число самых разнообразных влияний, – так, многие комментаторы отмечают, что движение, при котором танцор, присев, двигается, поочередно выбрасывая ноги (именуемое «cc’s»), является опосредованной производной присядки, характерной для русских и украинских народных танцев, в том числе «казачка»[605]. Наконец, определение breakin’, от которого впоследствии и было произведено слово breakdance, связано с музыкальным понятием break (дословно «сбой», «разрыв»); им описываются те части музыкальной композиции, в которых набор инструментов, доносящих мелодическую и гармоническую информацию, смолкает или приглушается и остается звучать только ритм-секция или же ее часть[606]. Уличные танцоры ждали этих моментов, чтобы продемонстрировать свои наиболее эффектные умения (заполняя, таким образом, по мнению Триши Роуз, разрывы в ритмической ткани, изоморфные разрывам ткани социальной[607]); именно поэтому их вскоре стали именовать бибоями, b-boys, то есть breaking boys или boys that break[608]. Среди танцоров были и девушки, и диджеи объявляли их как b-girls, однако сама танцевальная практика традиционно именовалась b-boying. Со временем среди танцоров выработался канон треков, полагавшихся наиболее подходящими для данного вида активности, – Apache (1973), Give It Up or Turnit a Loose Джеймса Брауна (1969), T Plays It Cool Марвина Гея (1972), It’s Just Begun (1972), The Mexican и несколько других[609]; эти композиции и до сих пор можно услышать на разнообразных танцевальных мероприятиях, поскольку хип-хопь, несмотря на традиционное его восприятие как субверсивной формы высказывания, культура весьма консервативная как в области идеологии, так и в методах, что напрямую связано с отмеченной выше ее формой существования как коммунальной практики[610]. В частности, канон всегда предполагает наличие неких универсальных ценностей, которые способны разделить все участники социальной группы независимо от их культурного опыта в силу их воспринимаемой «объективности»; в случае с хип-хопьом ситуация дополняется тем, что хип-хоп-сообщество было долгое время сообществом не воображаемым и не «виртуальным», а вполне реальным и однозначно географически и социально локализованным: ее ценности в связи с этим долгое время были ценностями групповыми. От участника сообщества ожидалось, что он или она будет знать канон наизусть, интериоризируя его и реагируя на него практически инстинктивно, как на норму социума[611].

Со временем диджеи придумали особые способы манипуляций записями, позволяющие «продлевать» время звучания брейков, что дало возможность танцорам в полной мере демонстрировать свое все усложняющееся мастерство. Поначалу брейкданс предполагал преимущественно жесты рук и работу ног, но, стремительно развиваясь, стал включать в себя разнообразные акробатические движения, в которых задействовалось все тело; танец делался сложнее, и теперь требовалось куда больше времени посвящать его изучению и тренировкам, чтобы иметь возможность состязаться с соперниками. Возникла специализация и даже своего рода профессионализация – к началу 80-х уже существовали школы обучения хип-хопь-танцу (как и школы обучения граффити, к слову сказать) и, более того, обычные танцевальные школы стали нанимать преподавателей брейкданса из среды уличных исполнителей[612]. Появились целые профессиональные «команды», такие как Zulu Kings или Rock Steady Crew (существующая до сих пор), движения хип-хопа стандартизировались и становились обязательными; так рождались танцевальные поджанры. Первоначально брейкданс был спонтанной активностью, и танцоры стремились к тому, чтобы их движения и жесты не повторяли движения и жесты соперников; к началу 80-х это уже была своего рода школа с детально разработанной хореографией[613].

В 80-е брейкданс (как и хип-хопь в целом) открыли для себя крупные средства массовой информации и телеканалы – то был пик его популярности, которая докатилась даже до СССР: танцоры брейкданса фигурировали, например, в программах группы Арсенал[614]. Именно тогда за этим танцем и закрепилось исторически не слишком аккуратное название «брейкданс». Чаще всего в «большом мире» брейкданс воспринимался как изолированная и автономная активность: о его связи с хип-хоп-культурой многие долгое время не имели никакого представления. К тому времени хип-хопь-музыканты от проигрывания чужих танцевальных треков перешли к сочинению собственных композиций, в связи с чем эндемичная этой культуре ритмическая составляющая замедлялась и все менее подходила для танцев, что еще более усугубило изоляцию брейкданса от породившей его среды. Поначалу, как и в случае с граффити, уличные танцы пресекались полицией и городскими властями; таким образом, для многих переход от одной активности к другой представлял собой логичный шаг в продолжении все той же «девиантной» карьеры уличного воина[615]. Со временем, однако, брейкданс утратил характерные для него коннотации спонтанного и субверсивного уличного стиля существования, превратившись в разновидность социального или спортивного танца, изощренную логику и технику которого способны в полной мере усвоить и воспроизвести только посвятившие этому жизнь профессионалы; и хотя его исполнители до сих пор стараются подчеркнуть связь с хип-хоп-культурой как одеждой, так и сопровождающим музыкальным репертуаром, все же брейкданс ныне скорее концертная, нежели уличная, «народная» форма. К слову сказать, среди всех составляющих хип-хоп-культуры танцевальная ее часть изначально была наиболее «интернациональной»: так, в среде танцоров всегда было особенно много пуэрториканцев – в ранние годы этой субкультуры в определенных жанрах их было до 80 процентов участников[616]; в середине 80-х годов, после того как мейнстримная мода на брейкданс схлынула, в Нью-Йорке они и вовсе стали составлять большинство[617].

Помимо прочего брейкданс был исторически первой составляющей хип-хоп-культуры, в которой возникла одна из самый ярких и характерных для всего этого движения практик, а именно практика состязательных выступлений, или баттлов. Среда черных музыкантов всегда была средой соревновательной, поскольку для участников этой группы их профессия куда чаще, нежели в случае белых, была не просто источником дохода, но средством выживания, в силу чего публичное предъявление доказательств своей виртуозности и превосходства над конкурентами для них было вещью крайне насущной. Мы еще увидим, когда будем говорить от джазе, какое влияние на формирование этого стиля оказал тот факт, что первые его исполнители и создатели были уличными музыкантами, зарабатывающими на свадебных и похоронных процессиях и оттого кровно заинтересованными в том, чтобы переиграть своих коллег; в среде профессиональных джазовых музыкантов были чрезвычайно распространены так называемые cutting contests, то есть совместные формы музицирования, в процессе которых исполнители подхватывали друг за другом музыкальные темы, стараясь развить их наиболее эффектным и изощренным образом, чтобы «подрезать» (cut) оппонентов[618]: это, в частности, оказало непосредственное влияние на формирование такого виртуозного жанра как бибоп. В случае с брейкдансом неизбежный соревновательный аспект обусловлен был еще и тем, что данный стиль с самого начала, как указано выше, вырос из разного рода активностей конкурирующих за территорию и влияние групп; соперничество, таким образом, было одним из главных побудительных мотивов этого вида деятельности. Танцевальные баттлы выполняли целый ряд социальных и профессиональных функций: они обусловливали вырабатывание, кодификацию и распространение наиболее удачных жестов и движений, способствовали накоплению участниками сообщества социального и культурного капитала, а также до определенной степени помогали решению конфликтов мирным путем[619]. Интересно то, что вторая и третья функции здесь являются производными от первой: нельзя заработать уважение и победить соперника, не обладая техническим совершенством, в то время как уже имеющееся уважение никак не поможет тебе добиться победы, если ты не обладаешь необходимыми умениями. Подобная инструментальная меритократическая логика затем станет справедливой и для рэп-баттлов, в которых техника исполнения превалирует над «стилем», «душой», «сообщением» и «содержанием», то есть категориями, характерными для более традиционных «европейских» форм самовыражения, а все предыдущие заслуги на время баттла как бы обнуляются и не принимаются в расчет. Данная диспозиция, помимо прочего, обусловливала восприятие хип-хоп-культуры как культуры маскулинной и гомофобной, поскольку состязательность традиционно полагается сугубо мужским гетеронормативным качеством[620].

* * *

Вышеприведенный канон танцевальных треков раннего брейкданса, как нетрудно заметить, составляют преимущественно номера, исполненные в стиле «фанк». Ритмическая мощь и свобода фанка отмечалась комментаторами с момента его появления; собственно, сама эта форма возникает как «танцевальная» разновидность ритм-энд-блюза, характеризуясь намеренной аффектированностью высказывания, сильно синкопированным ритмом, опорой на ритм-секцию и «монотонным», отчасти механическим повтором частей, который затем возвела в структурный принцип следующая производная этого методологического ряда, диско, и который вообще характеризует танцевальные стили в силу совершенно иной, нежели у «песенных» жанров поп-музыки, прагматики[621]. Танцевальную музыку, строго говоря, не слушают, под нее танцуют, в силу чего содержательная сторона ее становится существенно менее важной, нежели ритмическая, или, точнее сказать, содержанием ее становится ритм. Данный факт часто упускается критиками танцевальных жанров, которые в рамках западноевропейской парадигмы, где постулируется наличие в музыке смысла, склонны обнаруживать этот смысл в структурных элементах, изоморфных элементам речевого высказывания: интонационной эволюции, введению нового материала, то есть проще говоря, накоплению и видоизменению акустического материала. Именно на основании отсутствия подобного разнообразия многие отказывают танцевальной музыке в автономности и содержательности, парадоксальным образом забывая, что предтеча всех современных «автономных» поп-стилей, рок-н-ролл, когда-то тоже считался музыкой танцевальной, а потому примитивной и бессмысленной[622].

хип-хопь во многом повторяет эволюцию рок-н-ролла: так же, как ранний рок-н-ролл, он долгое время считается явлением вторичным, компилятивным и лишенным собственного содержания; и так же, как рок-н-ролл, он со временем перестает быть музыкой танцевальной и принимает на себя спектр значений, связанных с самовыражением и аутентичностью. От рок-н-ролла он, однако, отличается тем, что в музыкальном плане он в еще большей степени был изначально культурой сугубо заимствующей – или, точнее, заимствующей тотально. От условного момента его возникновения (1973 год) до появления композиции Sugarhill Gang “Rapper’s Delight” (1979), которая традиционно считается первой самостоятельной хип-хопь-композицией, ставшей заметной за пределами сообщества[623], прошло шесть лет (срок для любой субкультуры просто огромный, большинство их не проживало и половины этого времени), и все это время хип-хоп-культура спокойно существовала и развивалась, по большей части присваивая «чужой» материал. Диджеи Бронкса разработали компилятивную систему высказываний, в основу которых полагалось использование фрагментов («сэмплов») чужих музыкальных композиций. Так, один из самых известных «субкультурных» треков Грандмастера Флэша Adventures of Grandmaster Flash on the Wheels of Steel (1981) представляет собой восьмиминутную последовательность разнообразных музыкальных фрагментов, соединенных в единое целое не сообразно какой-либо содержательной логике, а только лишь с целью продемонстрировать контрапунктическую или же преемственную логику ритмов: по утверждениям очевидцев, на вечерниках Флэш был способен играть ее практически бесконечно, буквально на лету оперируя пластинками на трех вертушках[624]. Он же считается изобретателем известной техники манипулирования пластинкой под названием backspin, «обратное вращение», а также, наряду с Грандвизардом Теодором (GrandWizzard Theodore[625]), – скрэтчинга, визитной карточки диджеинга, при которой пластинка быстро вращается взад-вперед, издавая под иглой характерный скрипящий или скрежещущий звук[626]. Подобный подход напрямую повлиял на практику сэмплирования, свойственную танцевальной электронной музыке.

Считается, что именно отметив потребность танцоров в брейках и выработав технику, при которой с помощью двух идентичных пластинок на двух вертушках одну и ту же часть музыкальной композиции можно размножать и продлевать практически бесконечно, диджей Кул Херк (DJ Kool Herc) создал технику, ставшую основой производства хип-хопь-музыки, и жанр, подобающим образом названный «брейкбит»[627]. Уроженец Кингстона, Клайв Кэмпбелл получил прозвище Herc (сокращение от Hercules) за свою атлетическую фигуру в Западном Бронксе, куда он переехал в 1967 году (Kool, в свою очередь, это написанное характерным «черным» субкультурным спеллингом «cool», то есть «крутой», «модный», «невозмутимый» etc.; среди ранних участников движения эта составляющая прозвищ была по понятным причинам особенно популярна[628]). Будучи выходцем с Ямайки, он с ранних лет усвоил характерную уличную культуру этой страны и в особенности ее столицы, локализующуюся вокруг т. н. sound systems, «звуковых систем», представлявших собой масштабные сооружения из колонок, усилителей и проигрывателей и обслуживавшихся целой командой, в составе которой были владелец системы, выполняющий во многом роль современного продюсера в хип-хопье, инженер, диджей (в данном контексте называвшийся selector, то есть «отборщик») [629], а также MC, начитывающий поверх ритма текст особым монотонным образом, именуемым toasting или deejaying (вот почему ямайское слово deejay не следует путать с традиционным DJ)[630]. Сперва Херк занимался граффити, однако уже с 1969 года в качестве диджея озвучивал уличные вечерники (block parties)[631].

Согласно распространенному «внутреннему» мифу первым подлинным хип-хоп-событием была танцевальная вечеринка по случаю дня рождения сестры Херка Синди, организованная в августе 1973 года, на которой диджей и его товарищи под музыку выкрикивали в микрофон разнообразные уличные бахвальства[632]. Мероприятие проходило в помещении, расположенном в доме, где жили Кэмпбеллы; вход на него был платным, так как устроено оно было ради того, чтобы собрать денег Синди на платье. Пришедшие были впечатлены как музыкой, которую заводил Херк, так и его акустической системой, сделанной по образцу ямайских sound systems. Мероприятие стало регулярным и приносило Херку неплохие деньги. Со временем география его выступлений расширилась: он играл на улицах Бронкса, где электричество для его системы забиралось нелегально с фонарей, и в клубах[633]. Свои колонки он называл Herculoids, а команду, образовавшуюся вокруг него, – Herculords[634], в нее входили танцоры обоего пола, а также обслуживающий вечеринки персонал. К 1976 году он уже был известен всему Бронксу. Мощная акустическая система, бывшая в распоряжении Херка, помимо того, что делала его главным диджеем нарождающейся субкультуры, значила и еще одну принципиальную вещь: владея ею, Херк не имел нужды вступать в какие-либо отношения со структурами шоу-бизнеса – он был совершенно автономен[635]. Эта логика «уличной» самодостаточности во многом определила уникальный облик и демократическую идеологию хип-хоп-культуры, в которой музыку мог действительно делать каждый, так как минимально необходимое оборудование для этого можно было купить в магазине бытовой электроники. Почти нулевой порог вхождения – одна из причин, по которой хип-хопь в сжатые сроки завоевал весь мир: даже панк требовал куда больших стартовых инвестиций.

Когда слава Херка сделалась заметной и очевидной для всех, многие участники субкультурной сцены Бронкса занялись сходными проектами, состязаясь как в технике манипулирования пластинками, так и репертуаре; так, один из первых диджеев того времени, Африка Бамбаата, был прозван «повелителем записей» (Master of Records) не за свой талант диджея (весьма значительный, разумеется), а именно за способность доставать редкие диски с самым необычным для того времени содержимым – от ду-уоп-исполнителей 50-х до немецкой электронной музыки; все это он объединял потом в пространные и чрезвычайно причудливые звуковые коллажи[636].

Вокруг диджеев формировались собственные команды, у участников которых были разные функции: кто-то помогал с оборудованием, кто-то составлял своего рода «домашнюю» танцевальную труппу, кто-то отвечал за граффити, кто-то разогревал толпу выкриками, выполняя роль MC. О Herculords Херка говорилось выше; Бамбаата создал полурелигиозную группу «Нация зулусов», Zulu Nation, выросшую в итоге до масштабов международной организации[637]. Фактически весь Бронкс был поделен на территории, на которых безраздельно правил один из ранних героев движения: в Западном Бронксе им был Кул Херк, в Восточном – Африка Бамбаата, на юге и в центре – Грандмастер Флэш, а на севере – диджей Брейкаут (DJ Breakout)[638]. Очевидно, что здесь структурно воспроизводилась организация уличных банд, – множество первых участников хип-хопь-движения в прошлом было главарями подобных объединений: так, Бамбаата до того, как стать хип-хопь-диджеем, был одним из лидеров довольно свирепой уличной группировки Black Spades, участники которой затем составили основу Zulu Nation[639]. Подобное «преображение» коллективов бывших правонарушителей в своего рода «арт-проекты», преследующие преимущественно художественные цели, и породило в итоге распространенный миф о хип-хопье как об инструменте реформирования социума – миф хотя и обаятельный, но едва ли выдерживающий проверку фактами с учетом бесконечных хип-хопь-войн побережий и постоянных сообщений о разнообразных вооруженных стычках рэп-артистов. На деле хип-хопь не трансформировал внутри себя агрессию в некий художественный императив, как принято считать, а, напротив, стабилизировал ее, снабдив, помимо социальной, еще и художественной легитимацией, и позволил ей таким образом воспроизводиться практически бесконечно, поскольку отныне она мотивировалась не только ситуативными территориальными конфликтами, но и всей «высокой» субкультурной ценностной системой[640].

Работа диджеев с «чужими» записями создала прецедент экспансии культурной логики, идущей вразрез с методом западных культурных институций, традиционно принимаемых как метод «по умолчанию» и в качестве такового формирующих нормативные предписания в области культуры и искусства в целом; в особенности это стало очевидно, когда хип-хопь вышел за пределы улиц Бронкса. По меркам стандартных европейский культурных практик использование чужого музыкального материала, характерное для хип-хопьа, обусловливает вторичность финального продукта с очевидными коннотациями плагиата и нарушения авторских прав, поскольку европейская традиция в данном вопросе следует норме прогресса: все ценное непременно должно обладать качеством новизны, поскольку только в этом случае мы можем оценить авторский вклад в сделанное высказывание. Для черной традиции, коммунальной, во многом архаичной и в куда большей степени следующей «народной» модели производства культурного продукта, фигура автора важна в существенно меньшей степени[641]. Требование оригинальности высказывания здесь уступает прагматике социального контекста, в котором музыка воспринимается: если под нее удобно танцевать, то совершенно неважно, кто ее сочинил. Автором здесь, собственно, становится исполнитель (в нашем случае диджей) – тот, кто музыку нашел, включил и выстроил в определенной последовательности (эта логика затем, спустя десять лет, будет воспроизведена в клубной культуре, которая вообще многим обязана хип-хопу)[642]. С другой стороны, подобный подход выполняет чрезвычайно важную культурную функцию: реконтекстуализация «исторических» треков в качестве треков современных формирует характерную легитимацию преемственности, чрезвычайно важную для хип-хоп-культуры, в которой каждый участник не просто индивидуум, но часть народа, «хип-хопь-нации», в том числе и в ее историческом аспекте[643].

Диджеи так же, как и танцоры, состязались друг с другом как в технике игры, так и в своей способности отыскивать необычные эффектные «биты» или «грувы»: до распространения в конце 80-х годов специальных компиляций «песен с правильными брейками» они зачастую тщательно скрывали особенно редкие пластинки, нанимая охрану, не позволявшую никому, кроме своих, приближаться к вертушкам, нося их в конвертах и даже сдирая с них ярлыки, так, как это прежде делали и «селекторы» на Ямайке[644]. В начале 80-х с появлением первых недорогих сэмплеров и драм-машин у хип-хопь-диджеев и продюсеров существенно расширился набор инструментов. Ранние устройства подобного рода не были предназначены для концертной деятельности и создавались преимущественно для того, чтобы музыканты дома могли записывать демо-версии своих песен, не прибегая к дорогостоящим студийным услугам; звук их лишь отдаленно напоминал звуки «настоящих» инструментов. Для хип-хоп-диджеев и продюсеров, однако, привыкших иметь дело со старыми и далеко небезупречными записями, подобное выглядело скорее приемом, фокусом, чем ограничением[645]. Они сразу стали работать с эстетикой lo-fi, не только пользуясь несовершенными библиотеками звуков, но и еще сильнее подчеркивая их «низкокачественный» характер с помощью студийных приемов записи, и в первую очередь с помощью записи с перегрузкой, которой они добивались намеренно (это называлось «работать в красной зоне», working in the red, потому что индикаторы перегрузки записи почти всегда красного цвета[646]). Подобный подход, помимо чисто эстетических задач, выполнял еще и функцию социальной критики, причем, как и в случае с, например, индастриалом, вполне рефлексивно[647]. Наконец, по мере совершенствования сэмплеров и увеличения объемов их памяти идея проигрывания «чужих» записей получила новое воплощение: теперь для того, чтобы создать звуковой коллаж, не нужно было иметь дело с громоздким оборудованием. Со временем эти практики становились все изощреннее, продюсеры и диджеи начали создавать сложные музыкальные текстуры с помощью наложенных друг на друга сэмплов различных произведений, однако прежняя логика высказывания, в котором оригинальность возникает благодаря цитированию, то есть реконтекстуализации «уже существующего», а не созданию чего-то нового, осталась неизменной отличительной чертой хип-хоп-культуры[648].

Диджеи общались из-за вертушек с публикой с самого момента возникновения уличной хип-хоп-культуры. Херк пытался делать это в манере ямайских тостеров, но, по свидетельству многих современников, был довольно слабым MC, поэтому данную роль чаще всего выполнял его друг Coke La Rock, которого многие называют первым «настоящим» рэпером[649]. Разумеется, сам по себе рэп, то есть практика ритмического чтения, в черной культуре существовал с давних времен – Африка Бамбаата утверждал, что Бог, общаясь с пророками, читал им рэп[650]. В раннем хип-хопье, однако, он не был привычным нам систематическим занятием – диджеи и их помощники общались с толпой, выкрикивая разнообразные подбодряющие призывы и занимаясь беззастенчивым самовосхвалением, также крайне характерным для черной уличной культуры, чьим этосом был этос соперничества, в котором все средства хороши[651]. Подобное бахвальство, являющееся интегральной частью хип-хоп-культуры и обладающее даже своим «жанровым» названием braggadocio content[652], также вступает в противоречие с представлениями о допустимых формах самопрезентации, свойственными западной культуре с ее ценностями христианской этики – умеренностью, скромностью и необходимостью подтверждать свою социальную значимость не словами, а делами, – что добавляет еще один уровень фундаментального непонимания хип-хопьа «белыми людьми».

Помимо прочего, задачей произносящих текст людей было следить за тем, чтобы вечеринка не вылилась в драку, поддерживая в танцующих веселый и беззаботный дух; именно поэтому они получили свое прозвище MC, Master of Ceremony, т. е. «распорядитель» или даже «церемониймейстер»[653]. Очень скоро MC начали состязаться друг с другом, стараясь завоевать расположение участников субкультуры и благодаря этому выделиться в среде людей, занятых в достаточной степени простым и не требующим (в отличие от бибоинга или диджеинга) особых навыков делом. Поскольку самые удачные их фразы быстро подхватывались остальными и, таким образом, в каком-то смысле «национализировались», MC начали рифмовать свои высказывания с тем, чтобы их авторство было более очевидным[654]. Само понятие «хип-хопь», как традиционно считается, возникло в 1978 году в одном из подобных речитативов, который произносил участник «команды» Грандмастера Флэша Furious Five, Кит «Ковбой» Виггинс, иронизируя над товарищем, которого забирали в армию, и изображая, как тот будет маршировать: «Левой, правой, левой, хип, правой, хоп» etc[655]. Другой участник команды Флэша, Мелли Мел, считается человеком, который первым стал писать собственные рифмованные тексты, а не использовать для выступлений набор расхожих фраз и жестов[656]. хип-хоп-культура наконец обрела свой, эндемичный ей язык, и многие из ее ранних участников ретроспективно рассматривали этот момент как поворотный: третий участник Furious Five, Кидд Креол, говорил:

Ничто извне не заставляло нас писать стихи, потому что раньше стихов никто не писал. За этим стояла наша собственная мотивация. После этого все стали писать стихи[657].

Наконец, в 1979 году вышел трек Rapper’s Delight, спустя год попавший в топ 40 хит-парада Billboard – впервые в истории хип-хопьа; с этого момента начинается коммерческая история данного жанра. Как по тексту песни, так и по ее музыке и видео хорошо заметно, что в то время хип-хоп-культура была культурой пестрой, миролюбивой и даже инклюзивной, предлагавшей окружающим скорее карнавальное веселье, нежели тот спектр политических и социальных значений, с которыми она стала ассоциироваться позже[658]. Спустя три года Grandmaster Flash and the Furious Five выпускают трек The Message, который считается первой песней, «осознанно» принадлежащей хип-хоп-культуре: в ней описывается окружающая исполнителей нищета, и тематика ее в целом куда менее дружелюбна по сравнению с Rapper’s Delight. хип-хопь начинает осмыслять себя как инструмент социальной критики и как форма самовыражения черного городского населения, то есть, собственно, обретает ту тематику, которая сделала его популярным.

В 1981 году возникает первый известный полностью белый коллектив Beastie Boys, состоящий из трех постоянно подчеркивающих свою еврейскую идентичность участников; поначалу это была постпанк-группа, но к 1983 году они полностью перешли на хип-хопь-территорию. В связи с тем, что группа активно работала с сэмплами, в ее адрес начали звучать ставшие впоследствии привычными для хип-хопь-сцены обвинения в пиратстве и краже чужой интеллектуальной собственности, которые ее участники активно отрицали, указывая, что рэп – это производная панка, а в панке нет понятия интеллектуальной собственности[659]. Они одними из первых (вместе с Run-DMC) стали использовать сэмплы панка, даба, а также альтернативного и инструментального рока, существенно расширив музыкальный тезаурус хип-хоп-культуры, прежде работавшей по большей части с материалом фанка, соул и R&B, то есть с жанрами, традиционно маркируемыми как «черные»[660]. Подобная «интернационализация» сцены во многом обусловила дальнейшую адаптивную стратегию экспансии хип-хопьа, со временем оказавшего влияние на все стили поп-музыки. Окончательно эта «кроссоверная» логика стала очевидной в 1986 году, когда на MTV вышел клип Run-DMC с группой Aerosmith “Walk this Way”, ставший по тем временам громким хитом (благодаря чему в том числе перезапустилась и карьера Aerosmith, к тому времени уже находившихся на грани распада). Run-DMC были одним из самых успешных хип-хопь-коллективов того времени, и во многом именно благодаря им хип-хопь начал превращаться в новый мейнстрим: их дебютная пластинка 1984 года стала первой рэп-записью, обретшей «золотой» статус, а их видео Rock Box в том же году было первым рэп-клипом в точном значении этого слова, показанном на канале MTV[661]; вдобавок считается, что именно они ввели моду на кроссовки Адидас и золотые цепи[662]. MTV, ссылаясь на вкусы своей основной аудитории, белых подростков среднего класса, с момента своего появления в 1981 году отказывалось ставить в эфир видео черных артистов (настолько принципиально, что клипы Майкла Джексона и Принса их вынудили показывать практически шантажом), однако популярность хип-хопьа невозможно было игнорировать, и к концу 80-х пал и этот оплот «настоящей рок-музыки»[663]. Тем не менее предпочтения аудитории не были все же выдумкой канала, так как первой рэп-записью, попавшей на верхнюю строку хит-парада Billboard (1990), был номер белого исполнителя Ваниллы Айса Ice Ice Baby, что аудиторией субкультуры было встречено с негодованием, и до сих пор имя Айса в разнообразных хип-хопь-хрониках встречается весьма редко[664]. Характерно и то, что один из самых коммерчески успешных хип-хопь-артистов в истории, Эминем (урожденный Маршал Мэзерс), также белый, и хотя он, в отличие от Айса, вырос в черной среде в неблагополучном районе Детройта и свою славу в качестве рэп-артиста заслужил на улице, а не в эфире MTV, все же он до сих пор остается весьма конфликтной фигурой в хип-хоп-нарративах, в основе которых всегда лежит презумпция, что хип-хопь – это музыка черных, обладающая специфическими «черными» структурой и проблематикой и рассказывающая историю своих создателей. Сам Эминем, к слову сказать, это всегда отлично понимал, отсюда во многом его скандальная манера амплифицировать в своих треках самые спорные моменты хип-хоп-этики – гомофобию, мизогинию, насилие, антисоциальное поведение: за этим стоит очевидная попытка «быть более черным, нежели черные», недаром именно в его адрес постоянно звучит слово wigger (см. стр. 114), а также утверждение, что он «Элвис рэпа», в котором Элвис понимается не как звезда рок-н-ролла, но как человек, укравший рок-н-ролл у черных[665].

В середине 80-х рождается такой влиятельный и печально известный жанр, как гангста-рэп, являющийся поджанром рэпа хардкорного, hardcore rap, – этим понятием принято называть весь стилистический спектр направлений, артисты которых так или иначе работают с неприглядной социальной реальностью – conscious rap, political rap, message, alternative, underground, reality etc[666]. Принципиальной записью здесь принято считать трек 1985 года P.S.K. What Does It Mean? рэпера Schoolly D, содержащий прямые упоминания наркотиков, секса, стрельбы, а также одно из первых употреблений слова «nigga»[667]. После этого хип-хопь довольно быстро обрел в глазах законопослушного большинства, особенно родителей подростков, такую же одиозную репутацию, что и металл, с одним, правда, отличием – если в случае с металлом предполагалось, что дурные артисты портят и совращают в целом хорошую и приличную, «нашу» молодежь, то в случае с хип-хипом – и в полной сообразности с имплицитно расистской логикой большинства – его потребители (под которыми почти универсально в то время понимались черные подростки) считались такими же испорченными и развращенными, как и производители музыки; таким образом, если в случае металла артисты делали жертвами «детей», то в случае с хип-хопьом вся его «культурно чуждая» среда делала жертвами богобоязненную Америку[668]. Это противостояние в начале 90-х вылилось в настоящую моральную панику: концерты рэп-исполнителей рутинно отменялись, на их пластинки клеились стикеры с предупреждением родителям о неподобающем содержании[669], а на улицы городов выходили демонстрации, участники которых требовали запретить рэп полностью[670]. При этом в 90-е годы гангста-рэп был одним из самых коммерчески успешных хип-хопь-стилей, чему во многом способствовала уникальная природа аутентичности, характерная для хип-хопь-среды: многие исполнители гангста-рэпа были в прошлом (или даже в настоящем) участниками уличных банд, что для аудитории этой музыки подчеркивало их статус как «настоящих» людей, а не «позеров»[671]. хип-хопь, который всегда осмыслял себя как музыку улиц и во многом был им по форме существования (чтобы играть его на улице, достаточно микрофона и магнитофона, в конце концов), своей тематикой полагал правдивый рассказ о настоящем моменте, предпочитая его любым поэтическим изыскам, поэтому для его слушателей было принципиально важным, чтобы артисты рассказывали только то, что непосредственно пережили. Этому способствовала и вся перформативная логика данного жанра, в рамках которой исполнение композиции подчеркнуто оформляется именно как акт исполнения композиции. хип-хопь-номер всегда осуществляется «здесь и сейчас», и его создание это всегда акт коллективного переживания настоящего, подлинного, «реального» [672].

Этот факт вступает в явное противоречие с таким упомянутым выше субкультурным условием существования поэтического текста как бахвальство, и чтобы понять, как эти две конфликтующие речевые стратегии без проблем уживаются вместе, нужно отчетливо представлять себе дискурсивное своеобразие рэп-поэтики. хип-хопь в своей языковой форме наследует давней литературной традиции черных жителей Америки, детально исследованной в 80-е годы филологом Генри Луисом Гейтсом: Гейтс называет ее традицией «означивания» (он пишет это слово с прописной буквы и иногда опускает последнюю согласную – Signifyin[g], чтобы подчеркнуть принципиальное отличие данного процесса от стандартной европейской практики «означивания», signifying или signification[673]). Означивание как форма литературной поэтической игры предвосхищает рэп на многие десятилетия: Гейтс сообщает, ссылаясь на отца, что прежде чем Эйч Рэп Браун, министр юстиции Партии черных пантер, в конце 60-х сделал популярным понятие «рэп», эта же практика была известна как практика означивания, а затем практика «тостов», toasts (последняя, как уже отмечалось выше, особенную популярность обрела на Ямайке)[674]. В основе своей это форма литературного поэтического состязания, в результате которого рождаются иногда весьма пространные поэмы. Для данного способа коммуникации характерны ирония, пародия, постоянная игра слов, подмена значений через омонимию с помощью каламбура, антанаклазиса и других риторических жестов[675]. Подобные формы словесной игры существуют, разумеется, во всех культурах, но именно в черной устной и литературной традиции они были разработаны наиболее систематически – во многом в силу социальной необходимости: черным рабам, находящимся в среде, где общение на родных языках (и даже с помощью музыки) было воспрещено надзирающими инстанциями, необходимо было выработать способ сообщения между посвященными, который внешне звучал бы как обычный вернакуляр[676]. Гейтс говорит: «В основе своей это техника произнесения текста как бы в кавычках, полностью переворачивающая или же дезавуирующая внешний смысл высказывания и тем конституирующая имплицитную пародийность соучастия субъекта в событии»[677]. По этой причине в речевом акте «означивания» часто используются (без ссылок и без уважения к авторским правам) цитаты из хорошо известных сообществу, однако лишенных особенного значения для посторонних источников[678] (данный подход, в частности, обусловливает своеобразное отношение к использованию сэмплов, свойственное музыкальной хип-хоп-культуре в целом). Именно постоянная двусмысленность, скрытая от непосвященных зацитированность и пародийность текста, характерные для практики «означивания», и составляют основную трудность в процессе рецепции этой культуры внешними по отношению к кругу посвященных инстанциями, в первую очередь белой публикой, особенно вне Америки: многое из того, что в черном рэпе сообщается иронически, здесь начинает пониматься не просто серьезно, а прямо в качестве своего рода необходимых условностей жанра, которые следует соблюдать, чтобы никто не усомнился в твоей аутентичности. Это порождает на свет ряд в достаточной степени комичных парадоксов и следствий, когда социально благополучные белые подростки принимаются рядиться в «гангстеров», усваивают «крутой» сленг и начинают сочинять себе биографии, возводя свою генеалогию к обитателям мифического «гетто»[679]. Символическое и реальное насилие, свойственное хип-хоп-культуре, начинает, таким образом, полагаться ее конституирующим элементом, и новые участники этой сцены перенимают подобные темы в качестве традиции, которую необходимо воспроизводить, даже если у тебя нет на то никаких реальных оснований.

Здесь возникает порочный круг, так как насилие и формы его репрезентации в обществе являются наиболее сложными и табуированными темами, и чем больше участники субкультуры следуют в этом вопросе неким далеко не всегда верно понятым правилам, тем с большим азартом на них реагируют сторонние комментаторы. Во внешних описаниях насилия в хип-хоп-культуре можно выделить два распространенных подхода, и оба они представляются проблематичными. Первый, который условно можно назвать «подход озабоченности», всячески амплифицирует эту тему, представляя насилие имманентной и неотъемлемой частью хип-хопь-культуры: его сторонники довольно часто оперируют расистскими аргументами, утверждая, что насилие вообще в природе черных людей, а хип-хопь просто является наиболее заметным выражением этой природы[680]. Второй подход, свойственный большому числу академических описаний, старается примирить тематизацию насилия в хип-хопье с ценностями современного политкорректного и мультикультурного общества. Комментаторам из этой среды большую услугу оказывает как раз свойственная данной субкультуре стратегия бахвальства. На основании склонности хип-хопь-артистов к преувеличению насилие в их композициях объявляется вымышленным, а постоянные ссылки на него начинают считаться данью условности жанра и результатом специфического представления об аутентичности; в крайнем случае на свет достается аргумент о «среде», которая сформировала хип-хопь-исполнителей и оставила на них неизгладимый отпечаток[681]. Таким образом, здесь делается попытка создать тот колониальный тип субалтерна, который Славой Жижек называл «декофеинизированным Другим»[682] и от имени которого удобно говорить, не боясь нарушить ряд господствующих консенсусов. Высказывание участника хип-хопь-сцены обезвреживается, будучи пропущенным через ряд фильтров – фильтр «вымысла», фильтр «традиции», фильтр «среды» и так далее, – и ему приписываются фиктивность и «художественность» – два качества, с помощью которых западная культура давно научилась усваивать все спорные и сложные темы, наделяя их некой трансформирующей, катартической ценностью, которая снимает все их социальные значения: это вымысел, это не всерьез, это служит нашему очищению, поэтому это допустимо, но только в пространстве художественного высказывания. Нетрудно заметить, послушав хотя бы пару номеров гангста-рэпа, насколько их содержание не вписывается в рамки подобных описаний. хип-хопь, разумеется, иронизирует надо собой, гиперболизируя реальные события и раздувая их до вселенских масштабов, однако от этого данные события не перестают быть реальными, и, переводя их в разряд вымысла, мы упускаем подлинное содержание высказывания. хип-хопь, как и многие низовые практики, стоит принимать таким, каков он есть, иначе мы окажемся не на улице, а в восковом музее мадам Тюссо. Разбавлять его «приемлемыми» значениями и интерпретациями в угоду своим страхам или этическим принципам значит нивелировать его своеобразие и преобразовательную силу, сводя его к набору экзотических ритуалов, и утерять значение его языка, способного диалектически совмещать реальность, вымысел о ней и иронию над собственным вымыслом о реальности.

С точки зрения современной англоязычной теории стиха хип-хопь-тексты представляют собой «старомодную» форму поэзии, так как их авторы почти полностью игнорируют модернистские новшества в технике, в первую очередь свободный стих, и фокусируются на традиционных способах создания поэтического высказывания, в силу чего основным их инструментом становится рифма[683]. Рифма в хип-хопье ценится безоговорочно, и многие участники баттлов выигрывали их не за счет собственно техники читки (флоу, flow) и манеры подачи (delivery), но в силу изощренности своего поэтического мастерства, то есть, в частности, за счет изобильного использования самых разнообразных – консонансных, ассонансных, внутренних, составных и т. д. – рифм, часто приходящихся на стратегически важные фрагменты текста и работающих на создание наиболее ценимого в баттлах риторического элемента высказывания, а именно «панча», то есть ярко и хлестко звучащего завершения фразы или периода.

Рифма в этой среде столь важна, что одним из профессиональных символов MC является так называемая «книга стихов» (book of rhymes) – записная книжка, куда автор заносит приходящие ему на ум рифмы и строки[684]. Подобный подход, помимо прочего, был еще одним фактором, обусловившим популярность хип-хопьа как формы поэтического высказывания: в сознании далеких от академических стиховедческих дебатов людей поэзия – это то, что написано в рифму, и хип-хопь в эпоху модернизма (или, если угодно, постмодернизма), когда усвоенные в школе методы стихосложения находятся в небрежении, а «простые люди» оказываются, таким образом, оставлены без привычного референтного материала, возвращает им поэзию именно в том виде, к которому они привыкли. Помимо рифмы, здесь также ценятся ритмика и умелая игра словами – именно эти три качества, собственно говоря, и отличают с точки зрения обычного человека поэтический текст от прозаического[685].

Ритмика и игра слов, однако, в нашем случае обладают характерным структурным обликом и логикой, однозначно маркирующими их принадлежность долгой традиции афроамериканской устной культуры, каковой факт совершенно не теряет своей очевидности даже сейчас, когда хип-хопь стал международным феноменом и его исполняют люди всех рас и этносов[686]; сходным образом манеру ямайских тостеров невозможно не уловить и не атрибутировать совершенно определенной устной культуре, даже если какую-то конкретную песню регги, даба или дэнсхолла исполняют белые. Переход на малые длительности нот внутри строки, использование триолей и увеличенных длительностей, паузы на сильных долях такта, перемена метра и прочая постоянная работа с метрической сеткой в западноевропейской устной практике встречаются разве что в технически сложных оперных речитативах и почти не бывают характеристикой повседневной, пусть и поэтической, речи: все это признаки иной музыкальной и речевой культуры с совершенно отличным от европейского, куда более изощренным ритмическим мышлением[687]. Данный факт делает случай хип-хопьа одним из самых показательных примеров культурной апроприации – блюз, джаз и рок-н-ролл в той или иной степени вобрали в себя множество самых разнообразных влияний и оттого являются своего рода коллективным плодом, в той или иной степени принадлежащим всем, кто внес вклад в их развитие, в то время как хип-хопь в самых различных своих проявления продолжает сохранять грамматику, синтаксис, метод, конструкцию, интонацию, профанность и проблематику черного высказывания[688]. Именно поэтому он находится в фокусе самых разных академических школ и дисциплин, будучи способным отражать проблематики гендерной и постколониальной теорий, социологии, теории литературы и философии. Литература о хип-хопье, как академическая, так и публицистическая, необозрима: о нем за относительно короткий срок написано больше книг и статей, нежели о любом другом субкультурном стиле или жанре, и уже по одному этому факту хорошо видно, насколько это сложный и противоречивый культурный феномен, способный опосредовать практически любую проблемную тему.

Так, например, неоднократно отмечалось, что хип-хоп – культура открыто мизогинная: в кодекс его исполнителей-мужчин почти неизбежно входят презрение к женщине и тематизация всех тех бед и несчастий, которые женщины им причинили. Парадоксальным образом при этом женщины в ней изначально принимают куда большее участие, нежели в случае разнообразных «белых» музыкальных стилей и субкультур. Этот факт заставляет комментаторов регулярно полагать черных хип-хопь-исполнительниц (а также би-герлз, художниц граффити и т. д.) феминистками, поскольку они постоянно вынуждены иметь дело с агрессией в свой адрес и учиться этой агрессии противостоять, неизбежно на этом пути отстаивая свою субъектность. Реальность, как водится, существенно сложнее: регулярные попытки белых феминисток обратиться к своим сестрам с предложением разделить общую повестку долгое время натыкались на непонимание и откровенную враждебность, так как императивы расы в этом случае оказывались куда сильнее социальных или классовых. Для многих черных исполнительниц белые и, как правило, хорошо образованные феминистки выглядели агентами привилегированного мира, пытающимися вбить клин между ними и их мужчинами, то есть теми, кто, несмотря на всю проблематичность взаимоотношений, разделяет с ними их стигматизированное положение в обществе[689].

Очевидная разница, отчего-то раз за разом игнорируемая феминистками, здесь заключается в том, что хип-хоп – это не музыка, а народная культура, охватывающая все формы рекреационной и идеологической активности ее участников. Пытаться выдрать из нее «гендерную» тему ничем не лучше попытки изъять оттуда тему «танцевальную», поскольку для черных исполнительниц идеологическое и танцевальное события – это одно: это часть культуры, имманентно присущей страте (расе, народу, etc.) с характерной собственной субъектностью. С точки зрения белой феминистки, социальный мир обладает способностью к сепарации его аргументов: можно любить своего мужа, но, испытав абьюз, покинуть его, потому что это разные формы культурного взаимодействия. С точки зрения черных женщин, совокупность дурных и добрых событий составляет ту тотальность, которая и называется черной культурой; и, что самое важное, осознавая ее гомогенность, ты становишься способна быть ее интегральной частью[690].

В итоге конфликтная логика (Триша Роуз называет ее логикой разрывов, ruptures, см.: Rose T. Op cit. P. 22), сообразно с которой хип-хопь эволюционирует через преодоление постоянных (и на вкус человека западной культуры взаимоисключающих) противоречий[691], оказалась применима и здесь. Женщины, хотя и до сих пор по большей части даже в этой среде определяющие себя через мужчин и свое отношение к ним, обрели возможность самостоятельного высказывания благодаря тому, что хип-хопь – это процесс, социальное действие, в котором важен вклад каждого участника со всем его или ее разнообразным культурным и социальным опытом, и взаимодействие между ними, пусть и конфликтное (или даже лучше конфликтное), приводящее к столкновению интересов и побуждающее вкладывать в создание высказывания все силы. Тогда как в случае «белых» и по большей части куда более толерантных стилей женщины были долгое время практически отстранены от создания музыки в силу того, что здесь музыка понималась как искусство, то есть универсальный продукт, ценность которого определяется конечным результатом; а патриархальное мировоззрение полагает, что куда лучших результатов в области производства искусства добиваются мужчины.

Менее чем за двадцать лет хип-хопь вышел за пределы чисто музыкальных или субкультурных тематик и настолько фундаментально интегрировался в повседневность, что сейчас речь уже идет о «хип-хопь-поколении» (и не одном), «хип-хопь-движении» и «хип-хоп-мировоззрении»; подобное до этого удавалось лишь панку, и ровно по той же причине: панк, как и хип-хопь, в первую очередь был социальным движением, идеологией и оптикой, и лишь во вторую – музыкой. Будучи мировоззрением, хип-хопь присвоил и ряд атрибутов, прежде полагавшихся неотъемлемой частью рок-музыки, – в первую очередь атрибутов, связанных с маскулинностью и агрессивными мужскими формами выражения, – что, по мнению ряда наблюдателей, как минимум отчасти объясняет, почему в последние двадцать – тридцать лет звучание мейнстримных рок-групп заметно смягчилось, а в манере вокала стали преобладать жалобные или задушевные интонации[692]. Хип-хоп породил уличную моду, демократичную, семиотически насыщенную и зачастую гиперболизирующую разнообразные тенденции в мире моды белого мира до той степени, когда одежда превращается в своего рода инструмент социальной критики. Золотые цепи, шубы, блестящие платья и прочая показная роскошь, которые со стороны часто воспринимаются как признак дурного, «неразвитого», в том числе и социально, вкуса или же попытка завоевать символический статус участников привилегированный групп, на деле часто являются своего рода художественным приемом и используются с характерной для хип-хоп-культуры иронией и самоиронией: цепи демонстративно фальшивые, доллары поддельные, шубы носятся в жару, и в целом все это выглядит такой очевидной пародией на ценности «белого мира», что нужно быть непосредственным участником этого белого мира, чтобы ее не разглядеть[693]. Разумеется, это только одна сторона: помимо прочего, одежда участников хип-хоп-культуры действительно зачастую маркировала потребность в обретении более высокого социального статуса, нежели тот, на который они могли претендовать в обычной ситуации. Подобная одежда была своего рода уличным дресс-кодом и часто была обязательной униформой, без которой человека не признавали своим хотя бы оттого, что члены соперничающих групп могли потребовать «пояснить за одежду», и если ты ее не носил, то таким образом заведомо уклонялся от стычек, а это любой уличный кодекс поведения считает неприемлемым[694].

В итоге из подпольного субкультурного стиля хип-хопь превратился в многомиллионную индустрию, что неизбежно вызвало во множестве его прежних участников раздражение, ресентимент и ностальгию по «золотым временам»[695]. О причинах массовой и повсеместной его популярности до сих пор ведутся споры, хотя, как представляется, ответ здесь более-менее очевиден. Массовая популярность культурных явлений в мире до сих пор обусловливается реакцией на них белой аудитории, воспитанной на образцах западного искусства (разговоры о культурном империализме мы здесь оставим в стороне, просто констатируем факт). хип-хопь предложил этой аудитории доступный и в то же время уникально непохожий на все, к чему она привыкла, язык и метод высказывания: если прежние формы черного самовыражения она сумела присвоить и преобразовать в привычные ей образцы, то хип-хопь оказался, при всей его структурной гибкости, в основе своей совершенно монолитным концептом, каркас которого оставался неизменным при всех трансформациях. В силу завороженного «экзотического» интереса белой аудитории к этому явлению хип-хопь повлиял практически на все сферы культуры и повседневности так же фундаментально, как до него джаз и рок-н-ролл, однако в отличие от джаза и рок-н-ролла он не был усвоен белым большинством как еще одна производная западной культуры, но прямо навязал этому большинству паттерны поведения и формы выражения, изначально присущие совершенно определенному меньшинству, так что с этой точки зрения может считаться своего рода колонизацией колонизаторов. По сути, в данном случае была изобретена новая, отличная по своим методам, приемам и целеполаганию от принципов популярной музыки форма музыкального и вербального высказывания, предлагающая своим адептам уникальную свободу самовыражения – как лексическую, так и аффективную. Если все предыдущие музыкальные течения, о которых здесь шла речь, были именно разнообразными стилистическими производными одного принципа, то хип-хопь кардинально отличался от рок-н-ролла как содержательно, так и по методам отбора и построения музыкального материала и по способу донесения информации. В этом смысле сопоставимой с ним в сфере поп-культуры (из которой джаз в какой-то момент оказался изъят, о чем мы еще поговорим) является только электронная музыка, чьи методы и идеологию хип-хопь в себя вобрал в куда большей степени, нежели приемы рок-и поп-музыки.

Глава восьмая

Электронная музыка

Электронная музыка существует уже более столетия, а потому глава о ней неизбежно будет весьма фрагментарной. Прежде всего нам надо дать ответ на вопрос «Что такое электронная музыка?», что является задачей нетривиальной – несмотря на то что большинство людей довольно уверенно отличает ее от музыки «неэлектронной», у этого явления не настолько много характерных черт, которые были бы ему эндемичны, как может показаться на первый взгляд. Часто на этот вопрос звучит ответ «электронная музыка – это музыка, которая исполняется на электронных инструментах», и, несмотря на всю его тавтологичность, это ответ наиболее удовлетворительный, хотя бы оттого, что здесь можно установить результат по средствам производства. Он, однако, содержит импликацию, что акустическая музыка – то есть собственно вся музыка, возникшая до момента появления электронных инструментов, – это музыка, которая исполняется на инструментах акустических. В самом деле, «акустическая музыка» и «акустические инструменты» – это взаимозависимая пара ретронимов, то есть уточняющих определений, которые возникают тогда, когда история, прогресс и эволюция вызывают на свет предметы и явления, сущностно однородные с уже наличествующими, однако обладающие рядом уникальных, прежде не-бывших характеристик; к числу ретронимов относится, например, определение «оптический микроскоп», которое до появления микроскопа электронного выглядело бы плеоназмом[696]. Возникновение ретронимов весьма часто знак того, что прежнее знание, полагавшееся само собой разумеющимся и исчерпывающим, оказалось не таким уж самоочевидным и нуждается в корректировке. До изобретения электроники было понятно, что музыка – это как минимум все, исполняемое на музыкальных инструментах; на подобное наблюдение были способны даже те, кто в целом не обнаруживал склонности к культурной рефлексии. Разумеется, существовало огромное количество иных описаний музыки: Гегель определял ее как «искусство чувства, которое непосредственно обращается к самому чувству»[697], Джон Кейдж как «организованный звук»[698], а Лосев как «искусство времени, в глубине которого таится идеально-неподвижная фигурность числа и которое снаружи зацветает качествами овеществленного движения»[699], – однако подобные суждения лишены какой-либо прагматической ценности за пределами тех систем, в рамках которых они были сделаны, а использование их предполагает заведомое наличие эмпирического музыкального опыта, то есть в деле указания на отличительные признаки явления как такового они совершенно бесполезны. Тогда как идея, что музыка – это организованные музыкальные звуки, а музыкальные звуки – это то что производят музыкальные инструменты[700], хотя и, вероятно, логически небезупречная, позволяла, тем не менее, в рамках западной культуры почти безошибочно указать на явление под названием «музыка» и на то, что отличает его от прочих явлений, до тех пор, пока электронные инструменты не поставили под сомнение представление об имманентных свойствах музыкального инструмента per se.

С определением электронного инструмента, впрочем, все тоже довольно непросто: бытовая логика подсказывает нам использовать его в адрес тех устройств, в которых имеется электронная начинка, однако практически все инструменты, используемые поп-музыкой, так или иначе ее содержат, в том числе и такие традиционные маркеры «живой» музыки, как электрогитары. Попытка сузить этот класс до инструментов, в которых звук генерируется электроникой, тоже может завести в тупик, потому что нам придется тогда исключить целый сегмент устройств (таких как орган Хэммонд или же электропианино Родес), в которых он создается при помощи механических компонентов[701]. Тем не менее наличие «электроники» или же «электричества» в качестве не просто «хроматики», то есть «окрашивающего» элемента, но интегрального компонента схемы создания звука, при изъятии которого предмет радикально меняет свойства или попросту лишается их – очевидный критерий, по которому тот или иной инструмент относят к электронным; пока удовлетворимся данной констатацией. Именно по этой причине первым электронным инструментом часто называют устройство под названием «Дени д’ор» (Denis d’or), изобретенное чешским теологом Вацлавом Прокопом Дивишем приблизительно в 1748 году: оно представляло собой клавишный инструмент с 790 железными струнами, подобный клавикорду, в котором, однако, звук производился не зацеплением струны, а ударом по ней, как и в современных фортепиано. Дивиш заряжал струны электричеством с целью «улучшить» звук; какой эффект это давало – помимо того, что било разрядами исполнителя, – до сих пор неясно, однако очевидно, что идея перемены свойств механизма с помощью электричества здесь уже присутствовала хотя бы теоретически[702].

Наконец, существуют демаркационные трудности и внутри самой области электронной музыки, где традиционно выделяются две большие и весьма несходные – как по методу, так и по экономике и целеполаганию – сферы: музыка, созданная академическими композиторами (которых, как правило, материально поддерживают государство и крупные спонсоры), и коммерческая электроника, сочиняемая «любителями» и обращающаяся на рынке поп-музыки. Музыку первого типа иногда именуют электроакустической, второго же – собственно электронной, однако подобное деление не универсально[703]. Возникшее относительно недавно понятие компьютерной музыки описывает тип электронной музыки, сочиняемой по определенным алгоритмам, которые либо создаются композитором, либо генерируются вычислительным устройством; именно этот тип музыки чаще всего ныне понимается под словом «электронная»[704]. Есть и еще одна сфера применения электронных устройств создания звука – звуковой, или саунд-дизайн, – но к нашей теме она имеет отношения мало, а поэтому мы ее далее касаться почти не будем.

Представляется очевидным, что электронная музыка развивается параллельно с техническим прогрессом и напрямую зависит от него – более, чем какой-либо иной вид музыки, – по этой причине изучение ее проблематик неизбежно предполагает знание ее истории, причем эта история будет историей в первую очередь инструментов и изобретений; с нее мы и начнем. Почти одновременно с Дивишем, в 1752 году, Бенджамин Франклин, известный своими опытами в области электричества, создал «молнийные колокольчики» (lightning bells) – два подвешенных рядом небольших колокола, один из которых был присоединен к громоотводу, а другой заземлен; между ними помещался металлический шар. Заряжаясь атмосферным электричеством, первый колокол притягивал шар, который, зарядившись в свою очередь, отталкивался от него и отлетал ко второму, об который разряжался; затем процесс повторялся снова[705]. В 1759 году иезуит Жан-Баптист Делаборд создал «электрический клавесин», который, вопреки данному названию clavecin électrique, по конструкции был не клавесином, а карильоном – набором колоколов с рычаговым механизмом, который приводится в движение ножной или ручной клавиатурой; в случае с изобретением Делаборда языки колоколов колебались благодаря электричеству, заряды которого обеспечивали лейденские банки. В 1836 году американский изобретатель Чарльз Графтон Пейдж впервые получил с помощью электричества звук, поместив рядом с обмоткой батареи магнит, который, вибрируя, издавал ясно слышимый тон. Наконец, в 1863 году Герман фон Гельмгольц в своем эпохальном труде, полностью изменившим на Западе представление о музыке, «Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки», описал то, что ныне часто называется «первым синтезатором» (созданным его студентом Рудольфом Кенигом), – группу камертонов, помещенных рядом с резонаторами, которую заставляли вибрировать электромагниты[706]. И изобретение Пейджа, и устройство Кенига уже никоим образом не походили на традиционные музыкальные инструменты, выполняя, однако, ровно ту же работу, а именно порождая звуки, не существующие в природе; импликации этого факта стали очевидны довольно скоро.

В 1897 году энергичный вашингтонский изобретатель и предприниматель Тадеус (Тадеуш) Кахилл, вдохновленный книгой Гельмгольца, запатентовал электромеханический инструмент, названный им «Телармониум» (Telharmonium), который был построен к 1905 году. Это было огромное устройство, занимавшее несколько помещений, суммарный вес первого составлял 7 тонн, второго – 200; цена создания первого была 100 000 долларов – огромные по тем временам деньги. Кахилл рассчитывал, что электрический инструмент, созданный им, будет обладать математической точностью, немыслимой в случае с акустическими инструментами, что позволит исполнителю наиболее убедительным образом выражать «все его чарующие эмоции»[707]. Звук в телармониуме вырабатывался с помощью «тоновых», или «фонических», колес (tonewheels) – зубчатых колес, приводившихся в движение динамо-машинами, которые, вращаясь рядом со звукоснимателями, генерировавшими ток, соответствующим образом изменяли его частоту; сходный принцип затем будет использоваться, в частности, в органе Хэммонд. Звук его передавался по телефонным проводам подписчикам; его можно было также слушать при помощи бумажных рупоров. Поначалу инструмент произвел сенсацию; среди его горячих поклонников был Марк Твен. Однако уже к 1907 году начались проблемы: инструмент был слишком огромен, чтобы с ним можно было гастролировать, его трансляции создавали помехи в телефонных сетях; к 1914 году Кахилл разорился[708]. Тем не менее его масштабный эксперимент вдохновил, в частности, итальянских футуристов, которые проницательно уловили в электрической машине потенцию к тому, что Кейдж позже назовет «эмансипацией звука», то есть к отчуждению музыкального звука от специально предназначенных к его производству устройств и, таким образом, секуляризации и автономизации его, а также к расширению легитимного набора выразительных средств композитора и, как следствие, доступных ему тематик. Луиджи Руссоло в своем легендарном манифесте 1913 года «Искусство шумов» писал: «Надо изменить ограниченность разнообразия тембров инструментов, располагаемых оркестром, беспредельностью разнообразия тембров шумов, добытых специальными механизмами»[709], а композитор Балилла Прателла (которому манифест Руссоло был адресован) призывал «прибавить к огромным доминирующим мотивам музыкальной поэмы восхваление Машины и триумф Электричества»[710].

Масштабы телармониума и связанная с этим коммерческая неудача всего проекта Кахилла наглядно показала все ограничения доступных на момент его создания технологий. Революция в данной области произошла в 1906 году, когда инженер Ли де Форест изобрел трехэлектродную лампу (триод) – первое устройство, позволявшее усиливать электрический сигнал[711]. Хотя коммерческие применение в индустрии звукозаписи это изобретение нашло только через двадцать лет, все же с того момента стало очевидным, что электронные устройства могут быть относительно небольшими и, таким образом, пригодными к использованию[712]. Примерно в то же время огромной популярностью пользовались механические пианино (пианолы, никелодеоны) – устройства, хотя и имеющие лишь опосредованное отношение к нашей теме, однако все же в каком-то смысле иллюстрирующие характерное свойство, часто приписываемое электронным инструментам, а именно способность «играть без участия человека».

Терменвокс, изобретенный российским инженером Львом Терменом в 1920 году, разумеется, требовал исполнителя, однако практически впервые в истории западноевропейской музыки между исполнителем и инструментом отсутствовал зримый физический контакт, что делало игру на нем своего рода воспринимаемой метафизикой. Данный факт имел важное значение, все последствия которого были осмыслены существенно позже, – впервые произведенный исполнителем эффект оказался оторван от жеста. Это наблюдение может показаться чисто схоластическим, но на деле оно крайне важно для понимания того, как мы воспринимаем музыку на повседневном уровне и как в связи с этим мы определяем музыку «подлинную» и «неподлинную». В главе о хиппи уже шла речь о том, что чаще всего «аутентичным» для нас является исполнение, в котором жесты музыкантов корреспондируют с произведенным эффектом, физический контакт с инструментом в этой ситуации оказывается одним из необходимых требований, так как нам важно знать, что именно этот человек создает музыку, – хотя бы для того, чтобы верить, будто с возникновением звуков в том порядке и с той динамикой, которая свойственна конкретному музыканту, нам передается от него некое личное сообщение, подтверждающее в числе прочего и материальную, посюстороннюю природу музыки. Терменвокс, помимо всех прочих новаций, наглядно обозначил фиктивную – или, если угодно, автономную – сторону музыки, – что в числе прочего побудило спустя тридцать с лишним лет Джона Кейджа призвать композиторов позволить звуку «успеть воспроизвести свою частоту, свою громкость, свою обертоновую структуру, а также представить точную морфологию обертонов и себя самого»: то есть говорить о музыкальном звуке как о явлении герметичном, полностью самодостаточном и не несущим никаких внешних по отношению к себе значений[713].

Термен прожил долгую, драматичную и увлекательную жизнь, достойную романа или фильма. Он изобрел терменвокс, работая в петроградском Физико-техническом институте над системой измерения электрической постоянной газов и заметив случайно, что тон генератора, подключенного к электрической цепи, меняется, когда к устройству подносят руку. Его инструмент выглядел предельно необычно: у него были две антенны, одна из которых контролировала высоту звука, а другая – громкость; изменение обоих значений происходило при перемещении относительно антенны рук. В англоязычных странах инструмент именуется Theremin, так как на Западе сам Термен известен под «русифицированной» фамилией Теремин; Термен называл свое изобретение эфирофоном. В 1920 году он представил его на концертной сцене, и оно произвело сенсацию; им заинтересовался даже Ленин. Звук его был не похож ни на что: у него была очень мягкая атака, и сам он был завораживающим, воющим, действительно «эфирным» устройством – недаром его можно услышать во множестве голливудских научно-фантастических фильмов периода 40-х и 60-х годов. В 1927 году Термен отправился с гастролями на Запад, в 1928 году получил патент на терменвокс в США и осел в Нью-Йорке, основав там лабораторию и две компании и торгуя своими изобретениями; существует мнение, что он занимался торговым шпионажем в пользу СССР под прикрытием советских спецслужб[714]. Здесь же он познакомился со скрипачкой по образованию Кларой Рокмор, которая, будучи профессиональным музыкантом, обладала необходимой для виртуозной игры на терменвоксе точностью жестов, часть из которых она же и разработала, став самой знаменитой исполнительницей на этом инструменте в истории[715]. В 1931 году по заказу композитора Генри Коуэлла он создал первый в истории ритмбокс под названием «ритмикон» (rhythmicon): у него имелась клавиатура из семнадцати идущих попеременно черных и белых клавиш, нижняя из которых задавала основной ритм, остальные белые делили его на четные доли, а черные – на нечетные[716]. В 1938 году он спешно вернулся в СССР; его биограф Альбер Глински полагает, что он был похищен агентами НКВД, на который, собственно, и работал. Произошло это загадочно и внезапно, и до 50-х годов в Америке считалось, что Термен был убит, и в энциклопедиях даже ставился год его смерти; на деле он был посажен в лагерь, потом переведен в так называемую туполевскую шарашку, где разработал, в числе прочего, прототип шпионского «жучка», который на Западе именуется The Thing («предмет», «штуковина»), за что в 1947 году получил Сталинскую премию. В том же году он был реабилитирован и освобожден. В 60-е годы он работал в лаборатории Московской консерватории, занимаясь созданием новых электромузыкальных инструментов. В 1967 году здесь его узнал музыкальный критик газеты New York Times Гарольд Шонберг и взял у него интервью, таким образом «воскресив» его для Запада[717]; на судьбе самого Термена это отразилось самым плачевным образом, так как публикация о нем в «буржуазной прессе» была встречена в СССР с неудовольствием. Он был уволен из консерватории, все его инструменты были уничтожены (или выброшены). Позже он читал семинары на физическом факультете МГУ. Прожил он 97 лет, в возрасте 95 лет, в 1991 году, вступил в КПСС. Список его изобретений впечатляет – помимо терменвокса и ритмикона (а также не считая его разработок для военных и спецслужб), он создал «терпситон» – устройство для преобразования танцевальных движений в музыкальные тона, электронную виолончель без смычка и струн и клавишный терменвокс[718].

Еще одним устройством, сделанным для имитации игры на виолончели, был созданный в 1928 году французским виолончелистом Морисом Мартено довольно причудливый инструмент под названием «Волны Мартено» (Ondes Martenot), у которого были семиоктавная фортепианная клавиатура и параллельно ей натянутая стальная нить; атака, тембр и громкость звука контролировались потенциометрами, которые следовало нажимать левой рукой, одновременно отмечая высоту звука правой рукой на клавиатуре или же скользя с этой целью специальным кольцом, надетым на палец, по нити и достигая, таким образом, плавности и певучести звукоизвлечения, свойственных струнным. Одним из самых горячих поклонников этого инструмента был Оливье Мессиан, написавший для него отдельные пьесы и часто использовавший его в составе оркестра[719]; популяризатором его в настоящее время является Джонни Гринвуд, гитарист группы Radiohead[720].

В 1935 году компания Hammond, основанная инженером Лоуренсом Хэммондом, выпустила на рынок орган Хэммонд, изначально предназначавшийся для небогатых церковных приходов как бюджетная и относительно небольшая по размерам замена настоящего органа. Его дизайн во многом повторял дизайн телармониума, звук извлекался с помощью фонических колес и складывался в целое из группы акустических волн – этот процесс называется аддитивным синтезом, – а тембр его менялся с помощью особых выдвижных ручек-язычков (drawbars), регулирующих громкость одного из компонентов звука; также он снабжался динамиками Лесли (Leslie speakers) с подвижными компонентами; со временем характерный плывущий звук этих колонок стал такой же безошибочной приметой органа, как и щелчки его клавиш и постоянный шум мотора, вращающего тоновые колеса[721]. В черных конгрегациях орган использовался для исполнения песен госпел и, таким образом, стал популярен в джазовой среде, со временем сделавшись своего рода маркером таких стилей, как соул-джаз, и легитимным блюзовым инструментом[722]; таким образом, это был первый электронный инструмент, получивший массовое распространение.

В 1938 году та же компания Hammond создала инструмент Новакорд (Novachord), который считается первым полифоническим синтезатором, – весьма громоздкое устройство с клавиатурой из 72 клавиш, способных звучать одновременно, – существенное достижение с учетом того, что следующий полноценный полифонический клавишный электронный инструмент появится только в 70-е годы. Музыкальный и инженерный мир хорошо осознавал важность данного события – это ясно хотя бы из того, что первый экземпляр синтезатора был подарен на день рождения президенту Франклину Рузвельту. Hammond позиционировала Новакорд как «инструмент, который воспроизводит тон десятка инструментов», и это оказалось ошибкой; несмотря на то что Нью-Йоркской всемирной выставке 1939 года его представлял легендарный аранжировщик Пола Уайтмена Ферди Грофе, профсоюз американских музыкантов (AFM) счел, что его появление на рынке угрожает членам организации потерей работы, и потребовал его с выставки изъять[723]. Вдобавок инструмент был громоздким, дорогим, чувствительным к скачкам напряжения в сети и влажности в помещении и поступил в продажу накануне войны, которая поставила крест на многих инициативах, так что, несмотря на всю технологическую революционность, это оказался провал с коммерческой точки зрения[724].

Как нетрудно заметить по вышеприведенным примерам (за вычетом терменвокса, что делает его еще более уникальным изобретением), электронные инструменты в то время чаще всего делались с целью эмуляции звучания инструментов «настоящих», то есть понимались как некий несамостоятельный, «подменяющий» класс устройств; это хорошо отражало статус «электронной» музыки в целом. В 20-е годы индустрия звукозаписи наконец-то встала на ноги, и с ее развитием возникла и неизбежная тема «консервирования» музыки, убивающего ее подлинный дух. Мало кто из композиторов того времени положительно относился к записи (среди немногих исключений был поклонник механических пианино Стравинский); общий консенсус гласил, что она и связанные с ней устройства лишают работы музыкантов, уничтожают уникальность и непосредственность звучания и в целом являются коммерческим паллиативом настоящего искусства[725]. Статус недорогих «аналогов» или «замен» надолго закрепился за коммерческими электронными инструментами и в итоге привел к довольно неожиданным последствиям, о чем мы поговорим чуть позже.

Параллельно с этим, однако, существовал и иной взгляд на музыкальные «электронику» и «механизмы», более изощренный и эзотерический; его исповедовал мало в то время известный широкой публике академический авангард. Среди первых крупных композиторов, обращавшихся к электронному медиуму в поисках вдохновения, помимо вышеназванных Мессиана и Стравинского, были Шостакович, писавший для терменвокса[726], Пауль Хиндемит, создавший несколько пьес для изобретенного в 1928 году траутониума – инструмента, у которого вместо клавиатуры была металлическая полоса под проволокой, исполняющей роль резистора, по которой надо было скользить пальцем[727], и другие; чаще всего, впрочем, для них это была причуда или курьез, который они быстро переживали, чтобы больше к нему не возвращаться. Для иных, однако, этот медиум означал нечто большее, чем просто причуду. Перси Грейнджер, чрезвычайно популярный австрало-американский композитор и автор большого количества пьес «легкой» музыки, увлекался возможностями нового медиума с начала века и даже создал целый ряд электромузыкальных инструментов, таких как Kangaroo Pouch Machine, устройства, состоявшего из нескольких терменвоксов и контроллеров, управляющих ими[728]. Эдгар Варез, французский композитор, в 1916 году осевший в Нью-Йорке, искал вдохновения в ранних электронных устройствах и даже ездил в музей поглядеть на последний оставшийся экземпляр телармониума; его эксперименты с шумами и нерегулярными ритмами Мессиан называл «электронной музыкой до изобретения электроники»; всю свою жизнь мало известный за пределами узкого круга композиторов-авангардистов, в среде последних он обрел культовый статус за свой радикальный подход к проблемам музыкальной акустики – рассказывают, что, когда в 1949 году в Америке появились магнитофоны, он восхищенно провозгласил: «Мне теперь на всех плевать!»[729]. Ранее, в 1936 году, он сообщал, что электронные инструменты принесут с собой «освобождение звука» и заменят старые принципы гармонии и контрапункта новыми:

Исчезнет старое представление о мелодии или же взаимодействии мелодий. Музыкальный опус будет мелодической тотальностью, он будет течь подобно реке[730].

Джон Кейдж в 1939 году сочинил (или скорее «записал») пьесу Imaginary Landscape No. 1, которую иногда называют первым образцом электроакустической музыки, но о нем речь пойдет в отдельной главе[731]. Из этого перечисления видно, что электронная музыка в то время была по большей части занятием профессиональных композиторов и инженеров в силу того, что оборудование, необходимое для ее производства, стоило дорого и почти все так или иначе находилось в ведении государственных и частных компаний.

Чаще всего это были радиостанции; на них, в частности, работал Пьер Шеффер – человек, во многом благодаря которому электронные средства обработки звука из изобретательских новинок и причуд или же прикладных устройств превратились в легитимные инструменты создания искусства. Шеффер, родившийся в Нанси в 1910 году, не был музыкантом, что довольно парадоксально, поскольку и отец, и мать его музыкантами были; они, однако, не захотели, чтобы сын шел по их стопам, и он выучился на инженера; отсутствие профильного образования в области музыки позже будет ставиться ему в вину критиками его идей[732]. С момента организации Французской телерадиокомпании (RTF, хотя в то время она еще называлась Radiodiffusion Française, RDF) в 1944 году он работал здесь инженером, участвовал в Сопротивлении и подготовил коллаж из Марсельезы и текстов Виктора Гюго, переданный в эфир в день вступления в Париж войск антигитлеровской коалиции[733]. В 1948 году, как гласит легенда, он поцарапал одну из пластинок, в силу чего игла перестала двигаться по дорожке, а начала вращаться по одному и тому же кругу, производя несмолкаемый звук. Из этого опыта он вынес идею бесконечной дорожки, способной воспроизводить бесконечный звук, – идея, для того времени представлявшаяся почти метафизической[734]. Соображение, что в студии он способен создать мириады прежде неслыханных звуков, пришло к нему не сразу – сначала он пытался записывать и компоновать материал «вживую», для чего даже однажды, в 1948 году, побывал с мобильной студией на железнодорожной станции, где попросил машинистов по очереди нажать на сирены. Результат его несколько разочаровал («Это интересно, но музыка ли это?»), а потому он решил, что подобные записи требуют редактуры[735]. Так родилась идея о том, что студия – это тоже музыкальный инструмент, оказавшая большое влияние, например, на группу Krafrtwerk; так родилась французская школа электронной музыки, главой которой, формально и неформально, стал Шеффер, воспитавший множество учеников; так родился и эстетический подход (стиль, философия, если угодно), названный «конкретной музыкой» (musique concrète). В 1951 году под его руководством в рамках RTF была создана лаборатория электронной музыки Groupe de Recherche de Musique Concrète (GRMC), где работали представители нескольких поколений музыкального авангарда того времени – от Вареза и Мессиана до Пьера Булеза, Яниса Ксенакиса и Карлхайнца Штокхаузена.

Подход Шеффера заключался в том, чтобы в уже существующих в мире звуках путем их записи, совмещения, наложения и редактуры отыскать музыкальный потенциал. Musique concrète называется «музыкой» весьма условно (или скорее декларативно) – сейчас ее, скорее всего, отнесли бы в категорию звукового дизайна: по большей части она представляет собой коллажи из самых разнообразных, повседневных и далеко не музыкальных звуков, организованных в соответствии с не всегда понятной внутренней эстетической и эмоциональной логикой. Думается, что современный слушатель уже окончательно сделался неспособен оценить ее своеобразие и трансгрессивный потенциал, однако во время ее появления, в начале 50-х годов, она воспринималась революционной, тем более что и создавать ее тогда было весьма проблематично, что в наш век цифровой записи уже порядком забылось. До появления магнитофонов[736] формирование новых, необычных, лишенных привычного характера звуков – то есть то, что ныне каждый день на компьютерах рутинно делают миллионы людей по всему миру, – даже в радиостудии было процессом трудоемким и кустарным – чтобы избавиться от атаки звука для своих бесконечных лупов, Шеффер раз за разом ронял иглу на заготовки для пластинок, старясь попасть на дорожку в нужный момент[737].

Шеффер был теоретиком и философом; последователь Эдмунда Гуссерля, он применил феноменологическую редукцию к музыке, сформулировав принцип так называемого «редуцированного слушания» (écoute réduite), в рамках которого постулировалась необходимость прослушивания музыкального (или претендующего на это звание) материала при полном абстрагировании от всех априорных культурных коннотаций, связанных с теми или иными звуками, которые надлежит слышать в первозданной чистоте, как «просто звуки» – или, в терминологии Шеффера, «звуковые объекты» (objet sonore). С точки зрения Гуссерля, подобный интеллектуальный опыт способен вернуть нас «назад, к самим вещам»[738]; по логике Шеффера, примененный к акустической природе мира, он позволит услышать «подлинную музыку» в том виде, в котором мы ее воспринимаем в самом акте слушания, отгораживаясь в этот момент от всякого культурного опыта. Комплементарной идее редуцированного слушания была идея «акусматической музыки», то есть такой музыки, источник которой неизвестен или как минимум не виден; данное понятие ссылалось на акусматиков, учеников Пифагора, которых философ наставлял, скрываясь за ширмой, дабы своим видом и жестами не отвлекать их от смысла слов. Логика преемственности, побудившая Шеффера использовать это полузабытое слово, понятна – акусматическая музыка точно так же в силу сокрытости своего источника предназначена была для того, дабы жестами музыкантов не отвлекать слушателя от сосредоточения на том, что единственно важно, – на звуке[739]. Строго говоря, мы все в повседневной жизни сталкиваемся теперь с акусматической музыкой, так как акустические системы и наушники не могут считаться устройствами, которые производят музыку; тем не менее, чтобы достичь чаемого Шеффером идеала, нам надо уметь абстрагироваться и от своего культурного опыта, в силу которого мы, услышав звук скрипки или виолончели, с легкостью можем вообразить и инструмент, и исполнителя, связывая, таким образом, накрепко звук с его источником хотя бы в мыслях[740]. От этой привычки очень трудно избавиться, и тут опять на помощь приходит электронный музыкальный инструмент, способный создать музыкальный звук, который мы не сможем атрибутировать никакому привычному предмету или устройству.

В 1966 году Шеффер издал свой главный труд, «Трактат о музыкальных объектах» (Traité des objets musicaux), где, помимо прочего, задался вопросом, который до него уже решали Руссоло, Кейдж и Варез: какие звуки подходят для музыки, а какие нет? Он описывает здесь характеристики звуков, используемых в привычных музыкальных произведениях, и сравнивает их со звуками, которые обычно определяются как шумы; последние он находит не менее легитимным строительным материалом для музыки и постулирует необходимость ответственного их использования со стороны композитора, узурпируя, таким образом, с точки зрения традиционной эстетки естественные права «настоящих» музыкантов, освященные работой с «уникальным», отчужденным от повседневности материалом[741].

Под конец жизни, впрочем, Шеффер признал, что все его попытки изобрести новый язык и новую форму музыкальной выразительности оказались тщетными. В интервью 1986 года, будучи патриархом электронной школы, создателем новой эстетики, уважаемым мыслителем и учителем большого числа композиторов первого ряда, он, тем не менее, говорит:

Видя в то время, что никто не знает, как теперь обращаться с до-ре-ми, я подумал, что нам, может быть, стоит поискать за их пределами… К сожалению, мне потребовалось сорок лет, чтобы понять, что за пределами до-ре-ми ничего нет. Я зря потратил жизнь[742].

Подход Шеффера критиковали с самого момента появления конкретной музыки; главными оппонентами лаборатории RTF были музыканты и инженеры, работавшие в тесном сотрудничестве с кельнской радиокомпанией WDR (Westdeutscher Rundfunk, Западно-немецкое вещание) и занимавшиеся тем, что вскоре получило название собственно электронной музыки – elektronische Musik. Если Шеффер и его последователи утверждали, что материалом музыкальных композиций следует делать существующие звуки, надлежащим образом отредактированные и реконтекстуализованные, то кельнская школа, напротив, настаивала, что строительным материалом электронной музыки должны стать звуки, сгенерированные электронными устройствами, то есть не существующие в природе и в повседневном мире[743].

Считается, что символически это противостояние разрешил композитор Карлхайнц Штокхаузен, который работал и у Шеффера в RFT, и в WDR, а в своих электронных сочинениях использовал как уже существующие записанные звуки, так и синтезированные: одна из его самых известных пьес такого рода, Gesang der Jünglinge («Песнь отроков», 1955–56), представляет собой запись пения мальчика, оттененного звучанием электронных устройств[744]. Штокхаузен был чрезвычайно увлечен новым медиумом, видя в нем решение проблем, стоявших в то время перед музыкальным авангардом. В позднем интервью он говорил:

Сама идея того, что музыку можно не только петь и играть на уже существующих инструментах, но создавать собственные звуки для каждой новой композиции, что можно овладеть процессом синтеза звука, была совершенно нова и революционна. Она открывала неизведанные горизонты для всей западной музыки. Как следствие, и что очень важно, вокальная или инструментальная музыка перестала быть единственным инструментом для создания или восприятия классической музыки. Теперь звуки можно было обрабатывать, преобразовывать, переупорядочивать[745].

Возможность электронных устройств создавать прежде несуществующие звуки навела Штокхаузена на мысль о том, что современный композитор обладает способностью сочинять не только комбинации звуков, но и сами эти звуки, среди которых уже нет различия на музыкальные звуки и шумы, – всякий звук является легитимным музыкальным строительным материалом, потенциально бесконечно расщепляемым на составные части; в силу последнего соображения Штокхаузен вместо звука вводит понятие звучности, то есть некоего акустического «облака», способного эволюционировать во времени[746]. Электронная музыка в то время в академических кругах часто понималась как высшая форма музыкальной абстракции, выражающая математические (то есть вечные и неизменные) истины и очищенная от любых низменных, «человеческих» коннотаций; Герберт Аймерт, немецкий музыкальный теоретик и композитор, утверждал, в частности: «Все разговоры о «гуманизации» электронного звука следует оставить на откуп лишенным воображения создателям музыкальных инструментов»[747].

Штокхаузен был композитором, инженером, философом, мистиком (Холопов именует его «космистом»[748]) и автором большого количества теоретических трудов.

Описывая принципиальные отличия электронной музыки от всей прочей, он выделяет в ней четыре критерия, формирующих ее уникальный облик и этос, которые Холопов излагает следующим образом.

1. Композиция в едином музыкально-временном континууме.

2. Декомпозиция, или расщепление, звука: тембр можно разделить на составляющие, которые в дальнейшем могут быть использованы как независимые музыкальные слои.

3. Многослойная пространственная композиция: позволяет распределять звуки в пространстве вокруг слушателя с учетом расстояний и пространственных наложений.

4. Равнозначность тона и шума: звук рассматривается как непрерывный континуум, простирающийся от чистой синусоидальной волны до сложного звукошума; звук, соответствующий любой точке этого континуума, музыкально оправдан[749].

Идеи Штокхаузена, связанные с темпоральностью, пространственностью музыки, расширением композиторского инструментария за счет включения в него прежде признававшихся немузыкальными компонентов и переосмыслением функции звука в музыкальном произведении, оказали большое влияние не только на сферу академической музыки, но и на области музыки популярной, что мы вскоре увидим, когда будем говорить о краутроке.

Штокхаузен получил философское образование, его коллега по Дармштадским летним курсам, Пьер Булез, учился на математика. Еще один композитор, причисляемый к Дармштадской школе (хотя и никогда не посещавший курсы в Дармштадте), Янис Ксенакис, был инженером, работал в мастерской Ле Корбюзье и сделал для нее проект павильона фирмы Philips для всемирной выставки ЭКСПО-58 в Брюсселе. Математические подходы он использовал и в музыке – его главный труд, «Формализованная музыка» (Musiques formelles, nouveaux principes formels de composition musicale, 1963), описывает создание музыки с помощью стохастических моделей, и читать ее без знания высшей математики весьма проблематично. Ксенакис был одним из первых композиторов, начавших использовать для создания музыки – которая в этих случаях называлась алгоритмической – компьютеры[750]. Он даже построил собственное преобразующее устройство, UPIC[751], которое интерпретировало графику, создаваемую на компьютере, в последовательность звуков[752]. Здесь уже хорошо видна еще одна важная тема, с которой мы встретимся в разговоре о Кейдже и минимализме, а именно тема отхода композитора от роли демиурга, человека, контролирующего весь процесс создания музыкальной композиции: в случае «процедурной» музыки композитор выполняет роль оператора, вводящего в систему исходные данные и имеющего о финальном результате не больше заведомого представления, нежели простой слушатель. Подобный подход ставит под сомнение один из ключевых тезисов западноевропейской музыкальной эстетики, а именно тезис о том, что музыкальное произведение есть слепок интенций композитора, интенций, которые мы можем расшифровать, с помощью данной расшифровки уяснить для себя ход мысли гения и, быть может, получить какое-то опосредованное представление о его интуициях, касающихся мироустройства. В случае процедурной музыки сама технология ее создания полностью отрицает даже возможность наличия такой интенции: музыка как бы совершается сама по себе и из себя, что делает ее, с одной стороны, математически чистой и абстрактной, однако с другой – лишённой какого-либо коммуникативного потенциала. Еще и поэтому в адрес электронной музыки распространено немало предубеждений среди сторонников «аутентичного» творчества – в ней инструменты обладают слишком высокой степенью автономии, что как бы превращает бездушные электронные устройства в творцов, а творчество – в набор алгоритмов: эта своего рода тотальная дегуманизация искусства вступает в прямой конфликт со всеми базовыми культурными нарративами западного общества. В конечном итоге данный подход подрывает наиболее фундаментальный постулат музыкальной эстетики, а именно утверждение о том, что у музыки есть смысл, поскольку под смыслом в этом случае неизбежно понимается некоторый набор вербализуемых эмоциональных, аффективных или даже рациональных интенций, которые побудили композитора сочинить ту или иную пьесу, жестко обусловив, помимо прочего, ее форму.

Ксенакис разработал теоретический аппарат для одного из видов синтеза звука – гранулярного синтеза, при котором результирующий звук берется из совокупности «гранул», то есть очень коротких отрезков акустической волны, собирающихся в своего рода рой и напоминающих этим «звучности» Штокхаузена[753]. Он исповедовал научный подход к музыке и утверждал, что между музыкой и наукой много общего, так как то и другое имеет дело с системами. По сути, это был метод ученого или инженера, причем хорошо институализованного: «такие проекты», говорил он, «по карману только людям с деньгами, то есть государству»[754]. Государство действительно активно поддерживало инициативы по изучению свойств звука и связанные с ними эксперименты композиторов, открывая по всему миру разнообразные лаборатории и студии, такие как Laboratorio de Música Electrónica в Буэнос-Айресе, Institut vor Psychoakoestiek en Elektronische Muziek в Генте, а также Experimentalstudio für Kunstliche Klang und Gerauscherzeugung и Laboratorium für Akustisch-Musikalische Grenzprobleme в Восточном Берлине[755].

Таким образом, из всех вышеприведенных примеров хорошо видно, что академическая электронная музыка была делом дорогим и чрезвычайно рафинированным, и те, кто ей занимался, ставили себе скорее научные и философские, нежели собственно музыкальные, цели – их интересовали сущность звука, границы музыкальной экспрессии, процедурные вопросы композиции и так далее. Практические импликации этих разысканий, равно как и предполагаемая их аудитория, занимали композиторов существенно меньше, если и занимали вовсе: авангард того времени характеризовало надменное пренебрежение к слушателю[756].

* * *

Существует схизма на предмет того, что именно называть синтезатором: одни склонны именовать таким образом только устройства, в которых звук создается электронными компонентами – то есть собственно генераторами, – относя прочие инструменты к классу «электрических» или «электромеханических»; другие же включают в этот список и последние на основании того, что практически во всех из них так или иначе используются принципы того или иного типа синтеза звука. Синтезатор в строгом смысле слова – это устройство, в котором контроллеры, такие как клавиатура, не влияют на появление звука (хотя могут изменять его динамику), поскольку звук здесь порождается генератором, от контроллеров зависящим мало[757], в отличие от электромеханических инструментов, где контроллер включен в физическую цепь событий, в результате которых появляется звук. Проще говоря, «подлинные» синтезаторы отличаются от электромеханических инструментов тем, что звук в них генерируется электронными способами, аналоговыми или же цифровыми, без посредства механических компонентов[758]. Именно поэтому, несмотря на то что поп-музыка в 40-е и 50-е годы уже рутинно пользовалась электронными инструментами, такими как Хэммонд и разного рода электрические пианино, подлинное рождение коммерческой электроники связывается с созданием синтезатора Муг (Moog), изобретенного инженером Робертом (Бобом) Мугом.

До появления в конце 50-х годов транзисторов создателям инструментов приходилось иметь дело с электронными лампами – предметами относительно крупными и к тому довольно чувствительными к условиями помещения и к скачкам напряжения в сети, – в силу чего содержащие их электронные инструменты были неизбежно громоздкими, дорогими и довольно ненадежными устройствами. Строго говоря, именно с появлением использующих транзисторы инструментов и возникает понятие «электронной музыки»[759]. Муг, давний поклонник электронных инструментов, создавший даже собственную модель терменвокса, построил первый прототип своего синтезатора в 1964 году; с разработкой ему помогал ряд известных композиторов, таких как Василий Усачевский[760]. В 1967 году Муг решил выпускать свои устройства модулями, у каждого из которых было свое назначение и свое место в цепочке преобразований сигнала; эти модули соединялись между собой кабелями, именуемыми patch cord: слово patch, «заплатка» возникло как описание такого рода устройства, словно «сшитого» из разных кусков[761]. Синтезаторные модули были удобны тем, что их было проще переносить; также их можно было приобретать по отдельности для конкретных нужд. Первые синтезаторы Муг и сорок его работников создавали вручную в лаборатории – по три устройства в неделю: поначалу это не было проблемой, так как синтезатор все еще был дорогим, а смысл и назначение его многим было непонятным. Все изменилось в 1968 году, когда вышел диск пианиста, композитора и старого друга Муга Уолтера Карлоса[762].

Пластинка называлась Switched-On Bach и действительно содержала ряд баховских пьес – несколько инвенций, три части Бранденбургскго концерта номер 3, прелюдии, фугу и обработку хорала из кантаты Herz und Mund und Tat und Leben, в англоязычном мире известной как Jesu, Joy of Man’s Desiring. Все эти номера были сыграны на синтезаторе Муг, который в то время был еще монофоническим, поэтому запись их была чрезвычайно хлопотным и кропотливым делом – каждый голос каждого произведения записывался на магнитофонную пленку отдельно, потом синхронизировался с прочими партиями и сводился в один трек[763]. Пластинка стала хитом, попала на верхние строки хит-парада Billboard, а в 1970 году завоевала три приза Грэмми, в том числе и в категории «Лучший альбом классической музыки». Подобный успех трудно объяснить только лишь проверенным временем материалом, который всегда вызывает интерес у любителей академической музыки, – Бах один из самых записываемых композиторов, так что найти все те же пьесы в традиционном исполнении не составило бы труда. Скорее причина была в следующем: пластинка продемонстрировала, что электронный инструмент, синтезатор, то есть то, что далекий от музыки человек тогда считал новинкой, курьезом или же «подменяющим» обычные инструменты вспомогательным устройством, оказался способен на точное воспроизведение материала, относящегося к области высокого и сложного искусства, а значит, доказал свою легитимность, пройдя один из самых социально одобряемых тестов[764]. Таким образом, на успех ее повлияли несколько факторов – материал, необычность его звучания и, думается, еще и подспудное удовлетворение поклонников классической музыки тем фактом, что даже инженеры и их загадочные электронные устройства склоняются перед гением Баха.

Так синтезатор стал легитимным инструментом – через апелляцию к традиционному репертуару и традиционной «концертной» роли музыкального инструмента. Думается, композиторам, работавшим с электронными медиумом, эта ситуация должна была представляться поражением, то есть присвоением инструментов революции конформным консервативным большинством, изготавливающим с их помощью украшения для дома[765]. Как бы то ни было, вскоре мугом заинтересовался Кит Эмерсон, в 1970 году Боб Муг создал минимуг – относительно бюджетную и портативную версию своего главного детища[766], – и эра коммерческого использования синтезаторов началась, хотя позволить себе приобрести их еще долгое время могли только хорошо оплачиваемые музыканты. В целом синтезатор в группе в то время выполнял роль оркестровых струнных, как бы «заполняя» определенные зоны акустического спектра своим продолжительным, массивным звучанием, которого трудно было ждать от гитар. Оркестр тоже был делом дорогим, сделавшись при том стараниями ряда продюсеров, таких как Фил Спектор, вещью, для поп-музыки необходимой. Бюджетным решением этой проблемы были устройства вроде чемберлина или меллотрона, в которых записанные на магнитную ленту оркестровые звуки проигрывались при нажатии клавиш, такого рода инструменты были предтечами ставшего в 80-е годы повсеместным сэмплера[767]. Были, однако, музыканты, которых не устраивало положение электронных инструментов как инструментов вспомогательных, как своего рода паллиативов, и они стали работать непосредственно с электронным звуком, подчеркивая его «неестественную», «инженерную», экспериментальную природу. Особенно много таких музыкантов было среди участников немецкой сцены, и созданная ими музыка впоследствии получила объединяющее название «краутрок».

Само понятие краутрок к немецкой сцене было применено ретроспективно и, как ясно из семантики, с большой долей иронии: kraut – это старое уничижительное прозвище немцев, подобное бошам, которое было образовано от названия немецкого национального блюда из квашеной капусты; аналогом его будут «макаронники»-итальянцы или «лягушатники»-французы. Изобретено оно было в Англии, и сами участники сцены его никогда не любили – Джон Вайнцирль, музыкант мюнхенского коллектива Amon Düül, говорил:

Я определяю краутрок как «немецкие музыканты, пытающиеся звучать как английские или американские»… Я всегда рекомендовал группе Scorpions присоединиться к этому течению. По-моему, им эта идея не нравилась[768].

Краутрок возник из ресентимента побежденных и представлял собой попытку сохранить культурную идентичность в ситуации наплыва англоязычной поп-культуры, которая во многом воспринималась как культура победителей, завоевывающих с ее помощью Германию во второй раз. Кумиром культурно чуткой молодежи ФРГ был Карлхайнц Штокхаузен, чьи работы со звуком, с электроникой и с пространственными имплементациями звука виделись ими своего рода выражением радикального экспериментализма, свойственного чисто немецкому гению[769]. Неудивительно поэтому, что с самого начала участники данного движения (которое, впрочем, движением можно назвать лишь с натяжкой) придавали исключительное значение экспериментам; безусловным императивом их было требование не звучать конформно мейнстримным, насаждаемым американским вкусом нормам.

Вдобавок в Германии того времени просто-напросто не было своей хоть сколько-нибудь качественной поп-музыки, на радиостанциях отказывались заводить рок-н-ролл, так как считалось, что его поют нестриженые и неумытые подростки, играющие «музыку негров» (расистские теории не выветриваются в одночасье). В итоге до 1963 года, по воспоминаниям современников, на немецких радиостанциях безраздельно царил «шлягер» (тут следует помнить, что Schlager – слово немецкое), точно так же как на французских – шансон (у обоих понятий сходная семантика)[770]; здесь невозможно было услышать не то что The Beatles, но даже и Синатру. Именно на этом фоне подростки и молодые люди, разочарованные своими родителями, результатами денацификации, англоязычной поп-культурой и общим ощущением реванша правых сил (все эти причины вскоре приведут к рождению ультралевых группировок вроде RAF), стали пытаться брать ситуацию в свои руки. Музыканты, впоследствии составившие коллективы, играющие краутрок, собирались и обитали по большей части в коммунах, что было характерной приметой 60-х, как мы это видели уже в главе о хиппи. Среди первых объединений такого рода была мюнхенская коммуна, члены в 1967 году которой основали коллектив Amon Düül, который многими считается первой группой, заложившей эстетические основания краутрока[771]. Спустя год, в 1968, ученик Штокхаузена, Хольгер Шукай, обсуждая музыку The Beatles со своим студентом, Михаэлем Кароли, решил создать коллектив, в итоге ставший самой известной группой крауторока – за вычетом Kraftwerk, с которыми особая история, – а именно группой Can[772]. Как нетрудно заметить, музыканты, игравшие экспериментальную музыку в Германии, обладали самым разным уровнем музыкальной подготовки – одни учились в консерватории, другие получили вкус к эксперименту в сквотах и на улицах. В целом краутрок как движение характерен исключительно высоким уровнем музыкальной одаренности и подготовки его участников – даже если одаренность эта раскрывалась только интуитивно, вне институциональных систем образования, только лишь через постоянную практику.

В 1971 году образовалась группа Faust, название которой значит «кулак» и к легендарному герою Марлоу и Гете отношения не имеет[773]. Обладая культовым статусом даже в среде краутрока, в котором большая часть коллективов добивалась известности масштаба разве что локального культа, репетировали они в здании старой заброшенной школы, в этом смысле отчасти предвосхищая пространственную логику рейвов и рейверов. Музыка их была неконвенциональной даже по меркам любителей экспериментальных записей того времени: группа использовала в качестве материала статический радиошум и агрессивно звучащие синтезаторы. Коллектив был знаменит беззастенчивым использованием чужого материала – так, они почти целиком переписали песню Soft Machine и дали ей свое название – примерно так же, как это станут делать спустя десять лет хип-хопь-диджеи. Первая их пластинка была напечатана без яблока и без какой-либо информации на обложке за исключением рентгеновского снимка кулака – трудно сказать, знали ли об этом советские меломаны, записывающие песни «на костях», то есть на рентгеновских пленках, но рифма примечательная[774].

Эдгар Фрёзе, единственный бессменный участник и лидер коллектива Tangerine Dream, был патриархом берлинской сцены, начав играть в 1967 году, когда о крауторке еще и речи не шло, и выпустивший последнюю прижизненную пластинку в год своей смерти, в 2005 году; его дискография, как в составе коллектива, так и сольная, совершенно безбрежна. Организовавшись поначалу скорее не как группа, а как среда для звуковых экспериментов, со временем Tangerine Dream пришли к куда более структурированным пьесам – так, что их даже часто стали заносить в список музыкантов нью-эйдж. Фрёзе с коллегами часто меняли эстетику и принципы композиции, и музыка их в высшей степени эклектична, однако в основе их пьес всегда почти лежал какой-либо сюитного типа материал, с помощью которого исследовались экспрессивные возможности синтезированного звука.

В первом составе Tangerine Dream недолго играл Клаус Шульце, в 1971 год решивший создать свою группу. Первые ее записи, особенно альбом Irrlicht, представляли собой довольно-таки радикальное поступательное накопление электронных и акустических звуков, собиравшихся в часовые коллажи, что вскоре стало характерной приметой записей Шульце. Со временем, обзаведясь синтезатором и открыв его возможности, тот стал писать заметно более мелодичную музыку (иронически отзываясь о своих коллегах и даже о самом Штокхазуене, у которого он отрицал наличие вообще какой-либо электронной музыки). В свою очередь, к Шульце также было принято относиться с иронией даже в Германии того времени; примерно так же к нему зачастую относятся и до сих пор, полагая его музыку чрезмерно простой и конформной, а его плодовитость – признаками самоповторов. Думается, что это существенное недопонимание. При том что пьесы Щульце действительно чрезвычайно просты, уже сама эта простота намекает на совершенно иную эстетическую и коммуникативную функцию их строительных блоков, а именно бесконечно тянущегося ограниченного набора нот. Наиболее очевидное, что слышно в данной музыке, – это завороженность исполнителя не гармонией или мелодией, а отдельным звуком и его эволюцией. Протяженные, бесконечно тянущиеся пассажи (Шульц начинал с дрона) позволяют звуку раскрываться постепенно и, как следствие, наиболее полным образом, в итоге делая носителем музыкального (аффективного, эстетического etc.) сообщения именно его, а не его сочетания, – подход, который к тому времени уже отрефлексировали и теоретизировали минималисты. Собственно говоря, пьесы Шульце прекрасно можно описать вышеприведенными словами Вареза о мелодической тотальности, текущей подобно реке. Любой музыкальный звук – функция породившего его инструмента, и мы ранжируем инструменты в таксономии своих личных пристрастий на основании тех уникальных качеств, которые ему присущи как генератору звука. Уникальным качеством же синтезатора является способность производить звук бесконечно; таким образом, музыка Фрёзе, Шульце (равно как дрона с эмбиентом) наиболее полно вскрывает онтологию данного инструмента.

Были и еще коллективы немецкой волны 70-х годов, изменившие представление о функции и назначении электронных инструментов, – такие как Neu! Popol Vuh, Ash Ra Tempel, – но никто из коллективов того времени не оказал на электронную музыку столь тотального влияния, как группа Kraftwerk, которую часто называют «The Beatles от электроники».

Основу Kraftwerk составляли два человека – Ральф Хюттер и Флориан Шнайдер, оба, что для альтернативной сцены скорее нехарактерно, дети обеспеченных родителей. Отцом Хюттера был доктор, Шнайдер же был сыном Пола Шнайдера фон Эслебена, знаменитого архитектора, во многом ответственного за современный облик Берлина и Мюнхена. Шнайдер с Хюттером, в соответствии с контркультурной этикой, скрывали наличие у них богатых отцов, однако именно Пол Шнайдер оплатил аренду здания в Дюссельдорфе, которое стало затем легендарной студией группы под названием Kling Klang[775]. Познакомились они в 1968 году в Дюссельдорфской консерватории, где оба обучались джазу: Хюттер играл на электрооргане, а Шнайдер – на флейте; по всем приметам они были золотой молодежью, что им потом не раз ставилось в вину: один из первых участников группы, Клаус Дингер, объяснил свой уход «расколом по социальным причинам» между ним и «сынками миллионеров»[776]. Свою первую группу они поименовали Organisation и под этим названием записали в 1970 год дебютную (и единственную) пластинку, Tone Float, мало напоминавшую то, чем они станут заниматься в дальнейшем: ее музыку сравнивали с ранними Pink Floyd[777]. Неудача ее побудила Хюттера и Шнайдера постепенно избавиться от прочих участников и закрыться в студии, которую они вскоре стали называть своей лабораторией и «своим инструментом»[778]. Тогда же они сменили название на Kraftwerk, то есть «Электростанция», дабы подчеркнуть урбанизированную и механизированную, обезличенную эстетику, которой были намерены следовать. Немецкое название группы, равно как и немецкие названия треков на последующих их пластинках, были не просто эстетическим жестом – Kraftwerk видели своей миссией своего рода оживление подлинно германского духа музыки, который нация утратила в 30-е годы[779]. Избранная ими эстетика для этой цели подходила как нельзя лучше – немцев с давних пор обвиняли в холодной, механической природе их искусства, так что никто удовлетворительнее немцев не справился бы с задачей осуществления проекта, в котором человек со всеми его иррегулярностями был бы заменен роботами и машинами с их точными и неизменными жестами и голосами.

Подход к созданию музыки у них и в самом деле был инженерным – мы уже видели, насколько это типично для электронной сцены. Первую, одноименную пластинку в составе Kraftwerk они записали вчетвером (именно после нее Дингер со скандалом ушел из группы). Вторую, Kraftwerk 2, они сделали целиком вдвоем, лишь при помощи звукооператора Конрада Планка, сыграв каждый на пяти-шести инструментах. В 1971 году, по словам Хюттера, он «случайно» изобрел танцевальную музыку: он просто взял старую драм-машину, пропустил ее через несколько эффектов, они с приятели сошли со сцены и присоединились к танцующим; настроенная таким образом машина играла полтора часа, и никому не было скучно[780]. Здесь уже хорошо видна полная смена социальной функции музыки – вместо того чтобы быть сообщением, она становится всего лишь структурным элементом ситуации, и заканчивается она не тогда, когда у нее исчерпался материал – потому что материала и так немного, – а тогда, когда устанут те, кто принимает в событии участие. Эти импликации довольно быстро уяснило диско.

Все же даже вторая пластинка группы была еще далека от того, что мы ныне понимаем под электронной музыкой: среди состава инструментов там значатся ксилофон, флейта, скрипка и гитара. Подлинным прорывом в этом смысле стал диск 1974 года Autobahn, всю первую сторону которого занимала одноименная, длиной почти 23 минуты, песня, действительно представлявшая собой музыкальную иллюстрацию поездки по автобану, со стартующим мотором и ровным, неизменным ритмом, поверх которого регулярно звучали простые диатонические синтезаторные фразы и слышался пропущенный через вокодер вокал, повторяющий «‘fahr’n fahr’n fahr’n’» (что-то вроде «едем, едем, едем»), явным образом пародируя песню The Beach Boys ‘Fun, fun, fun’. По всем меркам музыкальной западноевропейской эстетики эта песня была маловыразительной, повторяющейся, затянутой и попросту скучной; и однако она произвела такое впечатление на слушателей, что ее укороченная версия стала хитом даже в Англии. Хюттер говорил, что она может помочь слушателю понять, «что ваша машина – это тоже инструмент»[781], и в этом наблюдении, собственно, заключалось послание: то будущее, которое прежде показывали в кино, иллюстрируя его нарочито нелепым воем терменвокса, теперь вошло в каждый дом, в каждую машину, причем не идеологически, а самым явным образом – через звук.

Поздние пластинки группы в каком-то смысле более доступны, но и куда более язвительны. В их нарочитой серьезности и полной бесчувственности скрыта тотальная ирония: «роботизируя» звук, избегая разнообразия, унифицируя все элементы мелодии так, что они повторяются с точностью до ноты, сочиняя простенькие сентиментальные мотивы, Kraftwerk самым очевидным образом создавали идеальные шлягеры – те, с которых началась история немецкой поп-музыки: элементарные, мелодичные, немыслимо привязчивые. Если бы критикам капитализма нужно было отыскать иллюстрацию к своим пророчествам о том, что поп-музыка рано или поздно вся унифицируется и будет производиться на конвейерах профессиональных студий, то ничего лучше Metropolis или же Model им вряд ли удалось бы найти. Ирония, впрочем, здесь была еще и в том, что звуки подобных «шлягеров» не ссылались ни на какие природные образцы и ни на какие исторические контексты, а это одно и есть, согласно традиционной эстетике, залог их осмысленности. Звуки были вымышленными, лишенными референта: электронная музыка в поздних опусах Kraftwerk отняла у человека то, чем он оправдывает свою чувственность, а именно сентиментальность, выраженную в произведенном им звуке, и сделала эту сентиментальность самореференциальной. Kraftwerk и на обложках свих пластинок предстают в облике лишенных человеческих чувств манекенов, у них есть песня The Robots, а автобиография Вольфганга Флюра, одного из поздних участников группы, называется «Я был роботом»[782]. Все это наглядно демонстрирует, насколько новым и в этом качестве привлекательным и пугающим была эстетика отказа от человечности, пришедшая вместе с электронной музыкой; и насколько быстро эта новизна схлынула: последней классической записью Kraftwerk считается альбом 1978 года с характерным названием The Man-Machine. Вскоре после этого быть человеком-машиной перестало интересно.

В самом деле, робот – довольно скучное создание, недаром в фантастических фильмах его непременно делают антропоморфным и наделяют самосознанием. Если он не обладает самосознанием, он просто исполняет команды: то есть ведет себя как раб, о чем и сообщает Kraftwerk в песне The Robot, на ломаном русском выпевая фразы «Я твой слуга, я твой работник». В конечном итоге от этой эстетики не осталось ничего, кроме одного: группа Kraftwerk наглядно показала, что синтезатор, компьютер, электронное устройство обладают своей собственной инструментальной автономией, они не просто могут играть «как живые инструменты», не просто могут быть самостоятельными участниками ансамблей, но могут целиком и полностью составить ансамбль, приняв на себя любую роль, и исполнить свою партию куда точнее, чем человек. В этом смысле люди получили действительно идеальных работников, не знавших ошибок и усталости, и тут уместно вспомнить, что именно об этом человечество почти век назад предупреждал композитор Джон Филип Суза, который в своей статье об угрозе механической музыки говорил:

Деревенские танцевальные оркестры, с их гитарой, скрипкой и мелодионом, вынуждены были время от времени прерывать игру, и эта пауза давала возможность пообщаться и перевести дух всем присутствующим. Ныне не знающий устали механизм способен играть вечно, и все то, что делало танцы полноценным отдыхом, теперь исчезло…[783]

Сузой двигала озабоченность, свойственная человеку, который находится в плену идеи о том, что музыка что-то сообщает, потому что ее сочиняют и играют люди, – сообщение как бы отпечатывается на ней через контакт с людьми. Kraftwerk показали, что за этим представлением стоит идеология, и в том числе идеология исключения предметов как акторов социальной жизни. Kraftwerk дали предметам волю, и предметы заговорили.

Kraftwerk оказали исключительное влияние на развитие электронной танцевальной сцены, о чем речь пойдёт ниже, в первую очередь тем, что показали: в традиционный конвенциях социальных рекреационных событий больше нет нужды. Не нужны не только музыканты – это стало ясно еще во времена дискотек, – но не нужна даже ссылка на то, что исполняемая в зале музыка создана людьми и поэтому сохраняет коммуникативный потенциал, каким-то образом объединяющий всех присутствующих. Музыке уже не нужно было привлекать к себе внимание – ей достаточно было просто громко звучать[784].

Музыка краутрока и способы ее создания, таким образом, обозначили два принципиальных сдвига в отношении к электронным инструментам и их потенциалу: во-первых, в контексте немецкой волны электронные устройства окончательно перестали восприниматься как паллиативные, «вспомогательные», более бюджетные средства замены живых инструментов и стали осознаваться как источники звуков, непохожих на все те звуки, которые способны воспроизвести обычные скрипки и духовые; и именно это, а не имитационный их потенциал, стало рассматриваться их силой. Электронный музыкант Роберт Римбо, выступающий под псевдонимом Scanner, так суммирует этот поворот в восприятии:

Синтезированная продукция создает нечто искусственное, знак, карту как подмену реальности, альтернативную речь, «принимающую знак реальности за саму реальность», как утверждал Бодрийяр. Изъятие точки культурной референции в этой воображенной синтетической вселенной приводит к рождению симулякра, который отличается от репрезентации тем, что сигнализирует отсутствие, а не существование того объекта, который он призван означить[785].

Таким образом, электронная музыка начинает производить фантомы несуществующего мира, ссылаясь не на то, что есть, а на то, чего нет и не может быть, по крайней мере в нашей вселенной, – факт, осознание которого вскоре приведет к появлению афрофутуризма и риторики прогресса, свойственной клубным культурам[786].

во-вторых же, стало понятно, что главной особенностью синтезаторов является способность тянуть звук бесконечно, подрывая, таким образом, идеологическую установку западной музыкальной эстетики на то, что всякое произведение только тогда становится им, когда заканчивается и может быть ретроспективно оценено во всей его полноте и тотальности. Музыка, исполненная на электронных инструментах, перестала быть высказыванием, ибо невозможно себе представить бесконечное высказывание, обладающее каким-либо завершенным смыслом, – таким образом, она сделалась событием. Для Адорно всякая подлинная музыка должна закончиться, так как ее к этому ведет неумолимая логика высказывания[787]. Музыка, которая никогда не кончается, с его точки зрения, лишена смысла, так как, исходя из его же предпосылок, не развивается из собственного смыслового ядра, а конструируется механически из готовых оснований[788].

Прослышав об уникальной немецкой электронной сцене, в 1976 году в Берлин приехал и Боуи – отчасти за тем, чтобы избавится от наркотической зависимости, отчасти же для того, чтобы найти в окружающем музыкальном ландшафте новые источники вдохновения. Берлинская трилогия его пластинок – Low, Heroes, Lodger, – строго говоря, берлинской считается только номинально: запись и сведение большого количества материала, особенно с первой пластинки, производились в Château d’Hérouville неподалеку от Парижа[789]. Однако Боуи и работавшие с ним гитарист King Crimson Роберт Фрипп, и бывший клавишник Roxy Music, а ныне продюсер и электронный музыкант Брайан Ино уловили мрачную, индустриальную атмосферу немецкой сцены и сделали ее доступной более широкому слушателю, создав, таким образом, тренд, в который были инкорпорированы приемы и способы звукоизвлечения, до того казавшиеся неприемлемыми для поп-сцены. Звук пластинок был «электронным» и в то же время безошибочно «мейнстримным»: так приемы, когда-то разработанные как формы демонстрации возможностей электронных устройств, сделались легитимными средствами общего языка[790]. Боуи, к слову сказать, пересекался с Kraftwerk, предлагая в 1976 году им сотрудничество, однако они ответили отказом (или, точнее, вовсе ничего не ответили), опасаясь, что их станут воспринимать как протеже Боуи. Уже будучи в Берлине, Боуи в поисках вдохновения слушал их записи, равно как и пластинки Cluster и Neu! а его песня V-2 Schneider с альбома Heroes посвящена Флориану Шнайдеру, которого Боуи всегда называл среди людей, повлиявших на него в музыкальном плане. Со временем они подружились, и Боуи посещал их студию Kling Klang[791].

Не менее внимательно слушал музыку Kraftwerk и соавтор Боуи на берлинской трилогии Брайан Ино. Его считают создателем музыки эмбиент: в самом деле, еще в 1975 году, покинув группу Roxy Music, которая cтала казаться ему пижонской и гламурной подделкой, он вплотную занялся электроникой и тогда же заявил: «Мне кажется, мы идем к тому, чтобы использовать музыку и записанный звук так же разнообразно, как мы используем цвет, – мы можем просто „подкрасить“ окружение, мы можем использовать ее „драматически“, мы можем иметь с нею дело почти подсознательно для того, чтобы это влияло на наше настроение»[792]. На деле Ино скорее назвал и популяризировал эту музыку, нежели создал ее[793], ибо музыка, так или иначе полагающая своею целью быть незаметной, существовала уже давно. Ее генеалогию можно возвести как минимум к Эрику Сати, который в 1917 года написал серию пьес, названных им «меблировочной музыкой» (Musique d’ameublement). Идею он позаимствовал у Матисса, который мечтал об искусстве, не имеющем никакого отвлекающего объекта, которое можно сравнить со старым добрым креслом. Сами Сати рекламировал ее так: «Меблировочная музыка завершает обстановку вашего дома… она нова; она не противоречит привычкам; она не утомляет…»[794] Многие считают Сати изобретателем «фоновой музыки», но тут видно существенное непонимание: подлинная фоновая музыка – это музыка, обладающая привычным сообщением, которое, однако, средствами аранжировки, приглушенными тоном, а также интегрированностью в подобающее пространство – ресторан, лифт, магазин – это сообщение как бы затирает, затушевывает, оставляя слушателя с ощущением того, что хотя он и не внимал музыке, однако же его вкус не был оскорблен банальным, лишенным «смысла» набором звуком. Такую продукцию долгое время производила компания Muzak, перерабатывающая популярные хиты с тем, чтобы они удобно и уютно звучали в прагматичных пространствах. Меблировочная музыка Сати была вещью принципиально иной: задаваясь целью создать произведение искусства без «заметного» объекта, она не вписывалась в физический контекст, она претендовала на то, чтобы преобразовывать его в нечто еще более уютное, чем это пространство было. Чтобы понять, о чем идет речь, попробуйте проехать в лифте с инсталлированной туда музыкой musak и затем – с музыкой Сати; вы сразу поймете ошибку, совершенную последним, – его музыка слишком предметна, потому что написана именно им.

Сама идея музыки, которая не вмешивается в окружающее пространство, была модернистским ответом как на вездесущесть музыкального материала, так и на постоянные попытки со стороны профессиональных операторов искусства вывести музыку за пределы повседневности в область высокого искусства. Парадоксальным образом эти намерения не достигли своей цели: когда Сати презентовал свои меблировочные опусы, то публика, вместо того чтобы, по его замыслу, их не замечать и вести себя так, как она вела бы себя в повседневности, стала слушать их с пристальным вниманием, как обычные концертные пьесы, что его страшно разозлило[795]. Когда в 1978 году Ино записал свою «Музыку для аэропортов» – пространные пьесы, предназначенные, по его словам, для того, чтобы «создать ощущение покоя и место для размышления», в то же время «подчеркнув акустические и атмосферные особенности пространства»[796], люди в соответствующих помещениях стали именно слушать эту музыку. Интенциональное отсутствие сообщения само по себе оказалось сообщением, и выяснилось, что стратегия компании Muzak – делать «удобными» знакомые хиты – куда психологически вернее: человек вообще неуютно себя чувствует в ситуации, когда вещи или явления, к поведению или же особенностям которых он привык, начинают презентовать себя необычным образом, а эмбиент именно это и делал. Так эмбиент из прагматической «программы без программы», из «подкрашивания повседневности» стал полноценным электронным жанром, и работающие в этом жанре люди занимаются тем же, чем и все экспериментальные электронные артисты, – исследуют способность изолированного звука передавать сообщение.

В наиболее радикальной форме этим увлечены музыканты, работающие в стиле дрон (drone). Здесь мы тоже сталкиваемся с ситуацией, когда популярный электронный жанр рождается из академических экспериментов. «Отцом дрона» часто называют одного из композиторов-минималистов, Ла Монте Янга (мы о нем поговорим подробнее в соответствующей главе). Янг создавал пространные композиции, состоящие зачастую из одного, едва слышно эволюционирующего звука, – так, они с женой долго и медленно водили смычком по гонгу[797]. Дрон во многом идеологически сходен с эмбиентом – он не заинтересован в том, что западноевропейская музыкальная эстетика понимает под словом «развитие». Однако в отличие от эмбиента, который берет на себя обязательство создать для слушателя определенную атмосферу, «окружение» – дрон полагает, что его задача лишь предоставить материал, который слушатель станет исследовать в меру своего желания или прилежания. В этом смысле дрон с позиции традиционной западноевропейской эстетики обычно описывают как явление статическое: в самом деле, он представляет собой пространную (до нескольких часов) музыкальную акцию, в рамках которой «длится» или «эволюционирует» чрезвычайно ограниченное число звуков. Тут следует помнить, что дроном или, куда чаще, бурдоном, называются нижние по строю струны (или голоса чего бы то ни было), способные давать только ограниченный набор звуков и служащие как бы несущей конструкцией акустической структуры, в то время как более высокие голоса создают некий мелодический рисунок (так, известный всем нам тенор изначально был низким голосом и в каком-то смысле исполнял функцию бурдона, за что и получил свое название от слова tenere – удерживать, сохранять)[798]. Таким образом, статичность дрона определяется не сама по себе, а через дуалистическое его сопоставление с «подвижными» частями пьесы. Однако если мы уберем последние и начнем вслушиваться в медленно разворачивающиеся тона непосредственно дрона, то обнаружим, что те обладают своей собственной динамикой, что они вовсе не «одни и те же», что в них есть биения, микротона и перемены тембра, то есть попутно откроем для себя индоктринирующую идеологичность западноевропейского представления о «надлежащей» музыке и ее «правильном» развитии. Именно этот опыт предлагал в свое время Ла Монте Янг – выйти за рамки западноевропейских представлений о должной продолжительности звучания (он изучал индийскую, японскую и индейскую музыку на факультете в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе[799]), – и именно этот опыт ныне предлагает дрон: поскольку именно электронная музыка – в силу своей способности длиться бесконечно, – обладает умением генерировать пространного рода звуки – она и оказывается своего рода герольдом нетелеологичности в западном контексте[800].

Возникший в середине 70-х годов индастриал был еще одной формой артистической рефлексии, связанной с акустической онтологией машины: в этом течении звук рассматривался не как повод для медитации или же как автономный объект, за привычками которого нам надлежит следить, отказавшись от априорного суждения, но как манифестация угрозы, которую несет машина, – идея, восходящая еще к итальянским футуристам. Руссоло и Маринетти создали чрезвычайно эффектный образ машин, атакующих устои общества не только и не столько с помощью физической агрессии, но в первую очередь с помощью агрессии эстетической, просто в силу неудобства для конвенционального слуха тех звуков, которые являются продуктом их жизнедеятельности. Именно этот милитаризованный образ был во многом взят на вооружение ранними деятелями индастриала. Звук не как сообщение или же функция рекреационной активности, но как прямая угроза – вот, собственно, представление, сделавшее индастриал одним из самых активных и политически радикальных музыкальных (и не только) течений[801]. Родоначальником индастриала считается коллектив Throbbing Gristle, первый публичный концерт которого состоялся 6 июля 1976 года в лондонской галерее в рамках серии художественных событий, организованных колоритной фигурой Дженезисом Пи-Орриджем и носивших несколько вычурное название «Преступление подтверждает существование – Великое преступление подобно Высокому искусству» (Crime Affirms Existence – High Crime is like High Art). Музыкой материал Throbbing Gristle назвать было сложно (если мы, конечно, по-прежнему придерживаемся привычного представления о музыке): это был своего рода акустический шторм исключительной громкости, в котором звуки конкретных предметов сменялись музыкой Pink Floyd, а она, в свою, очередь – синтезированными звуками, образующими штокхаузеновские облачные звучности и тоновые кластеры, характерные для американской авангардной музыки начала века[802]. Участник группы Крис Картер сказал однажды: «Я как-то слушал звук посудомоечной машины, она задавала весьма приятный ритм, и у нее был отличный тон, и я подумал: «Боже, из этого получится шикарная песня»[803]. Учитывая, что синтезатор это тоже своего рода машина, подобный симбиоз устройств, издающих звуки сами по себе, создал ситуацию, описанную еще Адорно, который говорил, рассуждая о популярной музыке, что машина сама себе причина лишь в обществе, в котором человек – придаток машины[804]. Адорно рассуждал, разумеется, о капитализме; индастриал, таким образом, просто в силу метода производства музыкального материала быстро сделался чрезвычайно агрессивным и шумным критиком капиталистических условий существования – причем далеко не всегда слева, но зачастую еще и справа (не следует забывать, что Маринетти, также критиковавший систему современного ему положения дел в социуме, стал одним из идеологов фашизма).

В щедро раздаваемых интервью конца 70-х участники Throbbing Gristle призывали свою аудиторию – куда менее академическую, нежели аудитория электроакустической музыки, – к тому же, к чему прежде призывали Кейдж, Бэббитт и Ксенакис, а именно к отказу от деления звуков на музыкальные и не-музыкальные. Как только машина сделалась легитимным участником процесса создания музыки – сама логика ее существования потребовала того, чтобы ее операторы поднимали релевантные темы. Вдобавок, вся короткая история группы была историей самоиронической: когда в 1981 году они распались (выпустив перед этим три пластинки), журналист Джон Сэвидж написал: «TG ныне часть рок-канона, они оставили после себя «существенный корпус работ». Единственная проблема – и их последняя шутка – заключается в том, что это все на самом деле мусор – настолько серьезный и значимый, насколько вы этого сами захотите»[805]. Ранний индастриал был одним из редких явлений на альтернативной/электронной сцене, не пытавшихся принять себя всерьез: в самом деле, как можно относиться к себе серьезно, если ты придаток машины? К сожалению, этот обаятельный навык самоиронии оказался практически ненаследуемым – разве что «пластиковые» поп-группы 80-х с удовольствием пользовались ею.

Участники TG со временем создали целый ряд проектов – более или менее «электронных» – таких как Psychic TV, Coil и т. д., сам же индастриал поразительным образом, с учетом его маргинального статуса, породил в той или иной степени огромное количество стилей и жанров, часто – не менее маргинальных, таких как экспериментальный пост-панк, coldwave, нойз и даже всем нам известный синтипоп[806]; и такие масштабные явления, как Rammstein или Ministry, не появились бы на свет без его влияния. Несмотря на несходные в музыкальном плане явления, все названные (и еще десяток неназванных стилей) унаследовали от индастриала дистопийное мироощущение людей, обитающих в мире, который не приспособлен к проживанию в нем человека. Машины, писал кумир андерграунда Уильям Берроуз, всегда стараются захватить контроль над обществом и задача человека – осознавать эту ситуацию[807]. Таким образом, компьютер, будучи машиной, был осмыслен индастриалом как угроза; и многие стили, порожденные им, несли в своих организмах разлагающее семя этого воззрения.

С самого начала своего существования индастриал обрел и еще одного врага, имманентного потребительской музыке. Именно тогда знаменитыми стали Kraftwerk, чей монотонный «машинный» ритм сразу выделял их из ряда любых сходных групп; именно тогда сделалась популярной музыка, которой современники приписывали все худшие качества коммерческой продукции – однообразие, примитивность, функциональность, «отсутствие души», – музыка диско[808]. Когда в начале 80-х журналисты заговорили о смерти индастриала, они в первую очередь имели в виду усвоение наследующими ему стилями танцевального ритма[809]. И хотя диско к нашей нынешней теме имеет лишь опосредованное отношение – исполняли его, как правило, живые, хотя и чаще всего безымянные (не считая певцов) музыканты, а клавиши в них выполняли оркестровую функцию, все же без него не было бы никакой электронной танцевальной музыки в том виде, в котором мы знаем ее сейчас, так что темы этой все же следует коснуться.

Само слово диско – сокращение от понятия «дискотека», discothèque, обозначавшего заведения, в которых посетители плясали не под игру местного ансамбля или оркестра, а под записанный звук – будь то радио или проигрыватель. Следует отметить, что практика эта, которая нам ныне кажется естественной, на деле довольно нова: для того, чтобы такие заведения могли существовать, необходим был как минимум определенный уровень технического прогресса. Считается, что первым клубом, в котором на танцах стала звучать записанная музыка, было открывшееся в 1958 году в Париже кафе Chez Regine[810] (недаром слово discothèque имеет отчетливо французский вид). В начале 60-х годов мода на дискотеки пришла в Америку – здесь их рекламировали как истинно европейское развлечение, а в то время в Америке все европейское обладало значениями изысканного (этим многие объясняют и успех The Beatles). К тому же, такие вечеринки были дешевы: хозяевам не нужно было каждый вечер нанимать ансамбль и выделять для него сцену, достаточно было проигрывателя и подставки под него. Дешевизна сыграла с ними в США дурную шутку – довольно сложно было долго поддерживать представление о том, что дискотека это изысканное занятие европейцев, если подобные мероприятия чаще всего устраивались в небольших и небогатых заведениях, не имевших возможности содержать ансамбль, так что мода эта скоро увяла, а посещение дискотек сделалось своего рода субкультурным признаком[811].

В то время в дискотеках звучала самая разная музыка, но со временем, особенно в США, возникла индустрия по производству музыки именно для этого клубного формата: профессиональные композиторы, соединив вместе ряд элементов афро- и латиноамериканских ритмичных стилей – фанка, соул, мотауна[812], philly soul[813], сальсы etc., – создали музыку, в которой практически все элементы так или иначе работали на ритмическую танцевальную основу. В то же время нарождающееся евродиско существенно отличалось от своего американского варианта: здесь как раз гораздо чаще и агрессивнее использовались клавиши, «синтетический» бит, а пластинка рассматривалась практически единым треком без перерывов, что спустя десять лет станет нормой для клубных записей; пионером в этой области был Джорджо Мородер, автор и продюсер легендарных хитов Донны Саммер I Feel Love и Love to Love You Baby[814].

В начале 70-х годов диско стало выделяться среди смежных жанров своей очевидной опорой на жесткий, неизменный бит. Первым хитом, который маркрировал начало бума диско, считается песня, записанная в 1973 году Ману Дубаго, Soul Makossa. В список песен диско ее заносят ретроспективно, по выходе она считалось фанком и, в сущности, им и была: для диско ритм здесь еще слишком сложен, а вся песня построена вокруг одного и того же вампа, который прерывается серией брейков[815]. Поэтому первой подлинной песней «диско ради диско» считается вышедшая в следующем году Never Can Say Goodbye Глории Гейнор, со знакомым нам уже постоянно работающим хэтом, «прямой» бочкой, масштабными струнными аранжировками и мощным, широким вокалом: последние два компонента тщательно скрывали то, что перед нами уже не песня, то есть некое музыкальное сообщение с очевидной целью закончиться и быть переслушиваемой, а чистое топливо для танцев.

Диско-культура, таким образом, с самого начала была, во-первых, культурой танцевальной, а во-вторых – клубной, причем довольно большую часть посетителей диско-клубов составляли афроамериканцы и геи (то есть, в определенной степени изгои среди «обычного общества»), что сформировало и характерный визуальный облик этого движения. Да, фильм 1977 года «Лихорадка субботнего вечера» с Траволтой сделал диско национальным феноменом, и сразу открылись танцевальные классы, в которых учили новым движениям; но в основе своей это была замкнутая культура «для понимающих», что хорошо видно по тому довольно забавному факту, что люди под влиянием моды повседневно стали носить одежду и прически, связанные с афроамериканским и гей-сообществами, совершенно не отдавая себе в этом отчет[816]. Визуальные маркеры, с помощью которых участники субкультуры опознают своих, стали вдруг апроприированы средним человеком безо всякого понимания их значений. Таким образом, как это было и с хип-хопьом, субординативная культура символически победила мейнстримную, показав, в числе прочего, надуманность опасений последней: в конце концов, с теми, кто надел на себя блестящие клеша и раскрывающую грудь куртку, ничего ни в социальном, ни в сексуальном плане не произошло. Самым ярким примером тут была история с хитом группы Village People (часто именуемой «лицом диско-культуры») под названием “Y.M.C.A.”. Ирония его заключалась в том, что YMCA, «Ассоциация христианской молодежи», предоставляла своим участникам-мужчинам жилье; таким образом, слова песни, будучи принятыми всерьез, воспевали добродетель ассоциации, однако в контексте гей-культуры могли быть поняты как рассказ о местах, где можно встретиться с мужчинами с определенными целями. Песня вызвала скандал, YMCA пыталась судиться с группой за использование своей аббревиатуры, но так как песня стала хитом, огромное число людей распевало ее, не понимая, что, собственно, исполняет своего рода гей-гимн[817].

Тем не менее более «маскулинная» рок-аудитория распознала в этом проникновении «девиантных ценностей» в мейнстримную культуру угрозу и отреагировала целым рядом заявлений и акций, самой известной из которых стал печально знаменитый инцидент 1979 года, известный как «Ночь уничтожения диско» (Disco Demolition Night), когда на бейсбольном стадионе в Чикаго местным ди-джеем был показательно сожжен ящик приблизительно с 10 000 диско-пластинками[818]. В свете этого события легко увидеть будущие войны «клабберов» со всем остальным миром, считающим их буржуазной молодежью с исключительно гедонистическими ценностями.

Со временем, в начале 80-х, диско смешалось с разнообразными пост-панк-движениями, породило разнородные течения, которые иногда называют собирательным термином new wave, и такими известными группами, как Spandau Ballet и Duran Duran; однако в своем чистом виде оно перестало существовать. Сыграла тут роль и переменчивость моды, и однообразие этой музыки, и перемена политического климата: диско было своего рода запоздалым порождением 60-х, и его гедонистический и сексуально раскрепощенный этос плохо подходил эпохе нового консерватизма, олицетворяемого Тэтчер и Рейганом[819]. Запрос на гедонизм, впрочем, никуда не исчез (он не исчезает никогда, даже в самые темные времена), и вскоре сходное отношение к жизни, социуму и потреблению музыки стала выказывать другая танцевальная клубная культура – та, что мы ныне и называем электронной.

Диско-культура выработала целый ряд этических понятий и процедурных императивов, которые затем были переняты танцевальной сценой конца 80-х. Именно в ее рамках культуры была доведена до совершенства техника «микса», то есть подгонки следующего трека сразу после предыдущего с тем, чтобы они сходились без зазора и ритмического сбоя: одним из первых, кто стал ее использовать как элемент своего фирменного стиля, был диджей нью-йоркского клуба Arthur Терри Ноэл[820]. Именно в структуре времяпрепровождения, диктуемой дискоклубами, звучащей там музыкой и манерой ее подачи (теми самыми «миксами»), возникла идея «танца ради танца» – не для того, чтобы свести знакомство, как это было на свинговых вечерниках, не для того, чтобы установить иерархию, как в случае с бибоингом, и даже не для того, чтобы развлечься и отдохнуть, – напротив, в случае диско следовало довести себя танцем до изнеможения, и это была единственная цель: недаром данную культуру называли новым язычеством и музыкальным эквивалентом бесцельного, истощающего все силы, подавляющего желание, однообразного позднего потребительского капитализма[821]. Единственная причина, по которой очевидный трансгрессивный потенциал данной субкультуры не породил никакого массового низового движения, как это было с панком (тоже, в общем и целом, изначально клубным явлением), заключалась в том, что главный продукт диско – собственно музыку, – по-прежнему производили профессионалы и исполняли дорогие музыканты: ее высказывание было высказыванием музыкального истеблишмента, эксплуатирующего текущую моду.

Случай электронной сцены в этом смысле особенный. Причина, по которой электронную музыку, в отличие от любой другой, до начала 80-х годов играли только профессиональные и высокооплачиваемые музыканты и в силу которой совершенно отсутствовала характерная для любой субкультурной сцены низовая музыкальная жизнь, довольно банальна: инструменты для исполнения электроники стоили несопоставимо больших денег (не говоря уже о том, что они просто были чудовищно тяжелыми), а их бюджетных эквивалентов, которыми обычно и пользуются начинающие музыканты, просто не существовало. Даже в 70-е годы синтезаторы все еще были слишком дорогими для того, чтобы ими могли пользоваться начинающие музыканты, – так, Yamaha GX-1, продажи которой начались с 1974 года, стоила 60 000 долларов (на ней играли Джон Пол Джонс из Led Zeppelin, Стиви Уандер и Кит Эмерсон, но они могли себе это позволить[822]). Однако с развитием и резким удешевлением в конце 70-х- начале 80-х годов цифровых технологий и систем эта проблема стремительно стала решаться: Yamaha DX7, вышедшая в 1983 году, стоила уже всего 2 000 долларов[823]. Тогда же стали появляться устройства, способные за умеренные деньги исполнить для начинающего музыканта роль ритм-секции: первая сэмплерная драм-машина Linn LM-1 (1979), бюджетная линейка продукции фирмы Roland – Roland TB 303 (1981, TB расшифровывается как transistor bass, «транзисторный бас»), а также TR808 (1980) и TR-909 (1983, TR в данном случае означает transistor rhythm, «транзисторный ритм»). Все эти устройства изначально предназначались для молодых музыкантов, которые с их помощью могли записывать демо-версии своих песен дома, не прибегая к услугам дорогостоящих студий (создатель LM-1, Роджер Линн, прямо рекламировал свое изобретение как средство для начинающих исполнителей), поэтому звук их довольно отдаленно напоминал звук «настоящих» инструментов. Однако независимые производители музыки вскоре осознали, что это отличие делает их инструментами со своими собственными характеристиками, а не просто паллиативами. хип-хопь-продюсеры особенно полюбили роландовскую драм-машину TR-808, потому что, как объяснял один из них, Кертис Блоу, «ее можно расстроить (detune) и получить низкочастотный гул. Это были настоящие убийцы автомобильных колонок»[824]. В 1983 году появился универсальный MIDI-протокол, позволявший электронным музыкальным устройствам обмениваться стандартизированными сообщениями[825]; с этого момента, строго говоря, музыку, с различными инструментами, обладающими разной тесситурой и разными тембральными характеристиками, мог собрать дома один человек[826].

Одним из первых, кто стал использовать роландовскую драм-машину TR-909 неконвенциональным образом, был детройтский диджей Хуан Аткинс, участник объединения диджеев, которое впоследствии станет известно как Бельвильская тройка, изобретатели техно. Актинс заводил драм-машину как бы «под» треками, которые он играл, так, что слушатели и танцоры не всегда даже распознавали ее присутствие; однако она придавала трекам объем, пробивную силу и стабилизировала их ритм[827].

Аткинс и его коллеги – Деррик Мей и Кевин Сондерсон – познакомились в школе города Бельвилля, расположенного примерно в полусотне километров от Детройта: город был довольно захолустным и к тому же расово сегрегированным, поэтому три черных подростка предпочитали держаться вместе. Несмотря на то, что в Детройте дела обстояли в то время еще хуже, нежели это описано в главе о панке, в Бельвилле возможностей и вовсе не было никаких, поэтому все трое подались в местную столицу. Что нужно хорошо понимать о техно: несмотря на то, что этот стиль сейчас ассоциируется с гедонистическим времяпрепровождением, глянцевыми вечерниками и рекреационными наркотиками, возник он как эстетический, этический и даже футурологический ответ текущему безрадостному положению вещей, особенно в среде черного коммьюнити[828]. Техно было не музыкой, а проектом, что не уставали подчеркивать его создатели, – проектом, многое почерпнувшим из этики своеобразного коллективного черного мировоззрения, ретроспективно названного афрофутуризмом. Корнелиус Харрис, менеджер одной из местных команд диджеев, говорил о том, что техно было попыткой сделать реальностью новую мечту.

Эти ребята, – объяснял он, имея в виду пионеров техно, – не принимая существующий порядок вещей, придумали для себя новое будущее, в котором вместо того, чтобы быть пристреленными, подсесть на наркоту или же отправиться в тюрьму, они станут делать великую музыку и отправятся в путешествие по миру. Они в прямом смысле изобрели свое собственное будущее посреди всей этой безнадеги[829].

Одной из акустических репрезентаций афрофутуризма был фанк, в особенности исполняемый коллективом Parliament-Funkadelic[830]; Аткинс мечтал соединить холодный техномодернизм Kraftwerk с живыми и агрессивными ритмами Parliament-Funkadelic[831]. Уважение к Kraftwerk среди всех троих было безусловным: они провозглашали их пионерами техно среди своих поклонников, и Ральф Хюттер спустя десять лет поблагодарил за это Мея лично[832].

В конце 70-х чикагский диджей Фрэнки Наклс начал подпольно изготавливать расширенные версии известных хитов и собирать их на кассетах в «сеты», весьма быстро сделавшиеся популярными у молодежи. Актинс в начале 80-х по его примеру стал заниматься тем же самым и продавать полученный продукт локальным радиостанциям. Со временем, приобретя кое-какое дешевое оборудование, участники обеих сцен – чикагской и детройтской – стали делать собственную музыку, которую сторонние слушатели находили лишенной профессионализма и попросту нелепой. В марте 1985 года чикагский диджей Чип Эберхард, ассистент Наклса на рекорд-сессиях, записал EP[833], на котором фигурировал трек It’s House (в честь местного клуба Warehouse, где проходили танцевальные мероприятия, возглавляемые Наклсом[834]) – монотонная, лишенная профессионального глянца композиция с танцевальным ритмом и бесконечно повторяющимися сэмплами со словами, натурально, It’s House. В названии двух других треков также фигурировало слово house; сингл издала фирма House Records[835]. Так на свет появился хаус – один из двух танцевальных стилей, породивших затем бесчисленное количество вариаций; вторым, разумеется, было техно. Примитивно сделанная, эта продукция, как ни странно, именно своей неотполированностью привлекла подростков: за простотой данной музыки, как и в случае с панком, был слышен вызов устоявшимся правилам изготовления и использования музыкальной продукции. Хаус больше подходил для танцев – в его ритмическом рисунке легко опознавались идиомы диско; техно было более сдержанной, целеустремленной, холодной, футуристической музыкой[836]: хотя, если честно, в ранней продукции чикагской и детройтской сцен человеку неподготовленному трудно уловить принципиальные различия за равномерно работающей драм-машиной и практически лишенным развития мелодическим материалом. Как бы то ни было, в силу отсутствия какого-либо содержательного текста эта музыка еще очевиднее, нежели диско, сообщала, что потреблять ее надо совсем иным, нежели прежнюю музыкальную продукцию, образом. «Песня», этот базовый элемент (или, как называет ее Уолд, «основная валюта»[837]) поп-музыкального мира, умерла; на место ее пришли «трек» и «сет» из треков. Электронные устройства, способные звучать бесконечно долго, превратили музыку из дискретной серии «опусов» в один протяженный плейлист, и с импликациями этой перемены функции мы имеем дело по сей день.

Со временем чикагский хаус породил характерный субжанр, эйсид-хаус; иногда утверждается, что название он получил благодаря «кислотному» басу синтезатора TB-303, звук которого действительно хорошо характеризует данный стиль, но на деле, как и с эйсид-роком, речь шла о наркотическом веществе, именуемом «кислотой», только на этот раз другом – о стимуляторе MDMA, в таблетированной форме известном как «экстази». Считается, что экстази способен усиливать эмпатию, поэтому использование его на клубных мероприятиях создавало атмосферу некоего общего действа практически религиозного свойства (Наклс, в частности, утверждал, что рассматривает хаус-сообщество как церковь[838]). Повсеместное использование этого вещества на танцевальных вечеринках привлекло внимание властей и консервативных кругов, и в 1985 году в Америке экстази был переведен в список контролируемых препаратов, что делало его безрецептурное использование нелегальным[839]. Всеобщая моральная паника, впрочем, достигла лишь своих обычных результатов: танцоры, употребляющие экстази, просто-напросто вернулись к тому полуподпольному существованию, из которого клубная культура только-только начала выбираться. Словом, не будет большим преувеличением сказать, что власти и консервативные круги, с их обычной грацией, просто-напросто создали рейв-сцену[840]. Вся эта история довольно наглядно напоминает историю хиппи, и сходства здесь добавляет тот факт, что лето 1988 года, когда подпольные рейвы стали особенно популярны, многие называют «летом любви»[841].

К началу 90-х рейв стал международным феноменом, его столицами считались Нью-Йорк, Сан-Франсиско, Лос-Анжелес, Гоа и Берлин. С последним особенно увлекательная история: бум электронной сцены пришелся здесь на момент объединения двух Германий, и при смене собственности и органов управления в Восточном Берлине оказалось большое число бесхозных, в одночасье брошенных промышленных зданий; промоутеры рейв-вечеринок в буквальном смысле заходили туда и создавали там клуб[842]. Тогда же, в 1990 году, новое поколение людей, стремившихся с помощью музыки и наркотических веществ выйти за пределы обыденности, организовало в Берлинском университет имени Гумбольдта выступление семидесятилетнего Тимоти Лири, который, не утратив былого боевого духа, заявил: «Моя работа – развращать молодежь». Лекция была записана, и сэмплы ее попали на техно-альбом, выпущенный владельцем одного из самых знаменитых берлинских техно-клубов Tresor Димитрием Гегеманном[843]. История совершила круг.

Нужно понимать, что рейв – это не просто танцевальное мероприятие, это полноценное коммунальное действо, участники которого способны вытеснить на периферию или даже изгнать людей, не «включившихся» в него (в английском для состояния «включения» часто используется оборот get in, «войти»[844]). Участники рейва образуют своего рода «нацию», объединенную общим ощущением принадлежности к чему-то, что выходит за рамки повседневного опыта. Параллели с хиппи, отмечавшиеся прежде, здесь заметны более всего: задачей рейвера является формирование аффективных связей со «своими» и исключение «чужих», притом в масштабе, который до этого возникал один-единственный раз во всей истории молодежных субкультур. И тут, разумеется, немедленно встает вопрос – кого считать своими? – то есть прежний, центральный для хиппи вопрос об аутентичности происходящего. Клубная культура, как и всякая субкультура, с неизбежностью должна была поднять вопрос аутентичности (или инаутентичности) собственной продукции, который в ее случае осложнялся самим способом производства и исполнения музыки. Как мы уже видели прежде, под «аутентичной» чаще всего понималась музыкальная продукция, процесс создания которой можно было проследить, что называется, «на месте»: самым подходящим для демонстрации аутентичности событием был концерт, во время которого всякий слушатель мог сверить жесты музыкантов с произведенным ими эффектом и убедиться, что звучащая музыка действительно играется находящимися на сцене людьми (именно по этой причине исполнение под фонограмму воспринимается как акт предельно фальшивый – он обманывает самые базовые наши ожидания, мимикрируя под аутентичнось). В случае с клубными диджеями, которые крутят пластинки и манипулируют пультами, вопрос о том, кто делает музыку здесь и сейчас, не стоял, – разумеется, это были не они, и с этим очевидным наблюдением необходимо было что-то делать. Выход был найден довольно элегантный – клубная культура сакрализовала саму запись, сам ее физический носитель. С учетом того, что клубная музыка использует звук, изначально произведенный синтезатором, то есть машиной и, стало быть, с самого начала «искусственный», запись, таким образом, наделяется прежней «аурой» подлинности, а проигрывание ее на клубном событии принципиально отличается от проигрывания фонограммы: в силу того, что диск, запись являются центральными для клубной культуры, они, как пишет Сара Торнтон, окультуриваются и натурализуются ею, обретая тот же статус, который для гитариста имеет его инструмент[845]. Неаутентичность же в этой ситуации начинает связываться с неподобающим контекстом, в котором звучит пластинка или запись: здесь в дело вступает всем нам знакомая риторика «продажности» артиста, который выносит свой труд, свою работу, на суд «недостойной» аудитории и тем как бы предает «подлинных поклонников» электронной музыки и «продает» саму музыку непосвященным[846], то есть в терминах рейверов прежних времен, «не вошедших».

Сейчас, когда эпоха рейвов практически прошла, можно сказать, что это была очередная попытка создать утопию и социальную структуру, параллельную уже существующим. Клубная культура определенно уступает культуре хиппи в политизированности; но у нее есть свое, не менее эффективное оружие: это звук электронных инструментов – звук безгранично пластичный, способный длиться бесконечно и, что самое важное, никогда прежде не существовавший и ни на что не похожий. Благодаря электронному медиуму ряд проблематик академического музыкального мира, до этого казавшихся оторванными от жизни и нерелевантными повседневному опыту, сделался актуальным и для коммерческой, любительской и мейнстримной сцен. Все эти проблематики в музыкальном мире, как правило, легко редуцируются до трех главных вопросов: что есть музыка, из чего она слагается и каким смыслом она обладает? – и электронная музыка наглядно показала проблематичность любых ответов на них, кажущихся самоочевидными с позиции «здравого смысла» и нерефлексивно усвоенного культурного опыта.

Глава девятая

Ранний джаз

Определить на слух джаз гораздо проще, чем описать, что он такое. Обычно в качестве критериев, отделяющих джаз от прочих видов музыки, приводятся свинг, импровизация, опора на септаккорды и характерный набор инструментов, в котором чаще всего доминируют духовые. Все эти признаки мы подробно разберем позже; сейчас нам важно понять, что привести примеры обратного – когда данные критерии присутствуют, не конституируя при этом джаза, – чрезвычайно легко. Так, свинг, то есть «раскачка» музыкального материала «против» метрической сетки, есть в блюзе (там она, как уже было сказано, называется шаффлом), в регги и в огромном количестве народных музыкальных стилей, духовые инструменты – неотъемлемая часть маршевых ансамблей, а импровизациями, строго говоря, джаз не отличался до начала 20-х годов, обходясь без них практически десять лет своего существования. Все эта ситуация приводит к тому, что для объяснения, в чем особенность их музыки и что отделяет ее от прочих стилей, джазовые исполнители и поклонники часто прибегают к риторике чувства или души, не обладая которыми, ты лишаешься способности не просто играть – но и понимать ее[847]. Культ «души», без которой играть и понимать джаз невозможно, принимает иногда довольно курьезные, хотя и не вполне безобидные формы – так, известный историк джаза Нэт Хентофф вспоминал о «юном черном тромбонисте из Детройта, который несколько месяцев голодал в Нью-Йорке, пытаясь заработать здесь себе имя, но при этом был совершенно счастлив, так как верил, что у него есть аутентичность, которой лишены белые артисты. В его игре была „душа“, и, как он однажды объяснил белому журналисту, „такая душа – это результат совершенно особого опыта, и только мы – ты понимаешь, кого я имею в виду, – переживаем все то, что требуется для обретения души, с помощью которой можно делать настоящий джаз”»[848]. Следует отметить, что категория чувства сопровождала джаз с самого момента его зарождения: одно из первых печатных употреблений этого слова, к этимологии которого мы еще вернемся, никак не связанное с музыкой и помещенное в 1913 году в репортаже о бейсбольной команде, сопровождалось следующим пояснением: «Что такое джаз? Ну, это нечто вроде „старой доброй жизни“, нечто вроде „страсти“ (gin-i-ker) или „бодрости“ (pep), иначе называемой „энтузиазмом“. Щепотка джаза – и вы уже чувствуете, что способны горы свернуть»[849].

Попытки объяснить, что такое джаз, делались с того самого момента, как эта музыка стала заметной за пределами круга черных музыкантов и их поклонников – и зачастую они были весьма комичны. В рекламном тексте звукозаписывающей компании Victor слушателю предписывалось «приметить два маленьких аккорда в конце каждого номера. Только так вы узнаете наверняка, что играет Джаз-Бэнд», а Chicago Tribune в 1915 году лаконично объявила, что «блюз это джаз, а джаз это блюз»[850]. Понятно, что это все сторонние, а оттого бессмысленные описания; однако людьми, вовлеченными в этот мир, джаз всегда воспринимался и пропагандировался как вид музыки, которую, прежде чем знать, надо понимать (похоже на хип-хопь, верно?), что тоже не добавляло ясности. Фэтс Уоллер, великий страйдовый пианист, на вопрос какой-то дамы «Что такое джаз?» ответил со свойственной ему экспрессией: «Мадам, если вы до сих пор этого не поняли, то НЕ ЛЕЗЬТЕ В ЭТО ДЕЛО!»[851]. Великий историк и джазовый любитель Эрик Хобсбаум посвятил в своей книге шесть страниц объяснению того, что такое джаз, только лишь затем, чтобы прийти к заключению, что джаз невозможно определить и четко отграничить его от поп-музыки – в первую очередь оттого, что джазовый мир лишен институций, способных сделать одни определения легитимными, а другие – неверными. Хобсбаум писал свою книгу в 1958 году, и мы еще увидим, как он ошибался в вопросах джазовых институций: но его бесплодная попытка, сознательно предпринятая им именно ради доказательства ее бесплодности, весьма характерна[852]. Сами музыканты довольно часто предпочитают слову «джаз», которое они полагают слишком широким и мало что объясняющим, понятия «креативная музыка», «музыка нового мира» или же «афро-американская импровизационная музыка» – не менее, впрочем, широкие и мало что объясняющие термины[853]. Юсеф Латиф, мультиинструменталист и одна из виднейших фигур авангарда, традиционно относимого к джазу, почти никогда не пользовался этим словом, называя свои пьесы «аутофизиопсихической музыкой»[854]. Словом, вопрос это сложный и отчасти схоластический, а потому оставим его: все равно даже далекие от джаза люди более-менее уверенно отличают его от прочей музыки. Мы, разумеется, поговорим еще подробнее о его элементах – но только лишь с тем, чтобы объяснить понятия, которые у незнакомых с предметом людей могут вызвать затруднения.

Если определение джаза дать крайне проблематично, то место его рождения ни у кого сомнений не вызывает: джаз появился в Новом Орлеане в начале прошлого века, и это совершенно не случайность, а самая что ни на есть историческая закономерность, поскольку джаз, музыку эклектичную, космополитичную и разнообразную, только и мог создать равно эклектичный, разнообразный и космополитический город. О ранних, еще африканских корнях этой музыки мы здесь, в силу слишком небольшого объема говорить почти не будем, ибо теме этой посвящена не одна книга, и сразу перейдем к американским культурным формам, социальным условиям и художественным влияниям, сформировавшим в итоге джаз.

Новый Орлеан был выстроен на земле, с начала семнадцатого века и до окончания в 1763 году Семилетней войны находившейся под французским правлением и оттого именовавшейся Новой Францией[855]. Собственно, сама административная территория (впоследствии штат) Луизиана, в то время занимавшая куда большую территорию, нежели сейчас, и названа была в честь короля Людовика (Луи) Четырнадцатого[856]; Новый Орлеан же, бывший ее столицей с 1722 года, был поименован в честь герцога Орлеанского, регента Людовика XV. Уже тогда этот портовый город носил дурную славу: монахиня-урсулинка Мари Ашар, в 1727 году добравшаяся сюда из Франции, чтобы проповедовать благую весть, через пару месяцев пребывания тут, шокированная изобилием самых разных народов, безжалостной формой ведения дел и полным равнодушием жителей к религии, сообщала, что «дьяволу здесь подчиняется обширная империя»; герои «Манон Леско» аббата Прево недаром бегут из Франции именно в Новый Орлеан (Манон ссылается туда за воровство и распутство), приобретший к тому времени (1730-е годы) совершенно неприличную репутацию[857]. До 60-х годов семнадцатого века он представлял собой довольно небольшое и весьма неухоженное поселение[858], однако в 1760–1761 году вокруг него была возведена крепость. Крепость эта – единственная из всех крупных французских крепостей, которая никогда не подвергалась осаде: в 1763-66 годах вместе с частью Луизианы она по мирному договору была передана испанцам[859]. Французское население старательно игнорировало распоряжения испанского правительства и даже умудрилось на девять месяцев выгнать губернатора, что сделало Новый Орлеан открытым городом[860]; тем не менее в нем теперь, помимо коренных народов, черных рабов, французов и англичан, стали селиться еще и испанцы – недаром спустя почти два века изобретатель джазовой фортепианной техники Джелли Ролл Мортон скажет, что в джазе всегда должен быть spanish tinge, «испанский оттенок» или «тон»[861]. Испанское правление в городе длилось недолго – уже в 1799 год французы вновь заняли поселение, а затем, три года спустя, продали его американцам; в 1805 году все части Нового Орлеана были официально объединены в один город, и с этого момента начинается его американская история.

В силу своего расположения в устье Миссисипи, реки, пересекающей всю Америку с юга на север, Новый Орлеан получил прозвище «столицы работорговли»: суда с невольниками попадали сюда со всего света, а их несчастные пассажиры затем траснпортировались по всей Америке, благо ее речная система вся так или иначе питает Миссисипи. От северо-восточной границы Луизианы выше начинается так называемая Дельта, иногда именуемая Дельтой Миссисипи – не слишком аккуратно географически, так как настоящая дельта реки располагается южнее. Тем не менее плодородные почвы и теплый умеренный климат, свойственные этому региону, привели к наличию здесь большего количества плантаций и разветвленной плантационной культуры, связанной с черными работниками – рабами и издольщиками.

Дельту иногда называют «самым южным регионом на земле» – не из-за географического положения, разумеется, а оттого, что конфликты, связанные с плантационным способом ведения хозяйства, здесь были наиболее острыми, а черная культура полевого и рекреационного пения – наиболее характерной[862].

Несмотря на выгодное географическое положение, выстроен город был на весьма проблематичном месте. Довольно большая часть его располагалась ниже уровня моря, что приводило к частым затоплениям; его окружали болота, результатом чего были постоянные эпидемии желтой лихорадки[863]. Еще и спустя сто лет после Мари Ашар комментаторы отмечали жесткие методы ведения бизнеса в городе и его в целом достаточно агрессивную атмосферу. Улучшить санитарные условия муниципалитет решился только в 80-е годы девятнадцатого века – стал вывозиться мусор, заболоченные кладбища присыпали новой землей; это помогло, но ненадолго, так как желтая лихорадка вернулась в 1897 году. Один из посетителей города писал в 1879 году: «Следует отметить, что люди тут гадят на улицах, и весь Новый Орлеан живет на куче дерьма. Невозможно себе представить более жутких санитарных условий. В том, что здесь постоянно, подобно пожарам, вспыхивают эпидемии, нет ничего странного»[864]. Как следствие, была высока смертность: согласно ряду отчетов, средняя продолжительность жизни черного мужчины составляла 30–35 лет. Неудивительно поэтому, что здесь процветал бизнес уличных оркестров: им всегда находилась работа.

С давних пор в городе образовались три крупные, как сейчас сказали бы, диаспоры – собственно американцы, французы и креолы (последние два сообщества в историографии этого региона, впрочем, часто рассматриваются как одна этническая группа). Понятие creole чрезвычайно многозначно и в разных исторических и географических контекстах может означать весьма несходные вещи. В Луизиане изначально оно значило просто уроженца Луизианы (белого, черного, метиса etc.[865]); со временем, однако, оно приобрело значение потомка французских переселенцев, как белых, так и смешанных кровей (ныне его можно встретить в адрес черных, имевших среди предков любых европейских иммигрантов). Его первое письменное упоминание в этом смысле датировано 1782 годом, где данный термин применяется еще к рабу, но уже в XIX веке оно стало обозначать свободного человека, в то время как для раба делалось уточнение Creole slave. Наряду со словом creole существовали понятия black creole и creole of color, именно последнее сейчас чаще всего применяется в адрес цветного населения Нового Орлеана. Креолы Нового Орлеана составляли наиболее многочисленную изо всех креольских диаспор в стране: между 1836 и 1852 годами город был поделен на три автономных муниципальных образования, и в двух из них преобладающим населением были именно креолы[866]. Когда в 1795 году по результатам Мадридского мирного договора, устанавливающего добрососедские отношения между Америкой и Испанией, для американцев был открыт порт Нового Орлеана, последним было предложено селиться за пределами французских и креольских районов, так что со временем здесь образовалось как бы два независимых города – американский и франко-креольский, причем члены последней коммуны доминировали практически во всех муниципальных образованиях[867]. Отсюда хорошо видно, что отношения креолов с американцами были более чем натянутыми; установить некоторое подобие добрососедства им удалось только в 1815, в год так называемой Битвы за Новый Орлеан, последнего крупного сражения англо-американской войны 1812 года, когда два лидера американской стороны, будущий президент Эндрю Джексон и французский креол, пират Жан Лафит, призвали под свои знамена ополченцев со всех районов города[868]. После победы над британскими войсками город наконец-то ощутил себя полноценным сообществом[869].

Тем не менее, креолы тщательно оберегали свою собственную культуру, отличную от американской. Среди них было много композиторов, ныне практически забытых, таких как Эдмон Деде и братья Ламбер, которые обучались музыке в европейской традиции и в ней же сочиняли собственную[870]. Благодаря креолам Новый Орлеан очень долго был франкофонным: только в 1921 году английский в Луизиане был объявлен единственным официальным языком штата, и лишь с этого момента англоговорящие жители постепенно стали здесь доминировать[871]. Наследие креольской культуры до сих пор живо в таких преимущественно франкоязычных формах музыки, как каджун и зайдеко[872]. Зайдеко в особенности интересно в данном случае, потому что эта музыка вобрала в себя формы и жесты вальса, польки и других социальных танцев, характерных для «европоцентричного» высшего креольского общества. Цветные креолы считали себя практически равными по статусу белым людям, сами держали черных рабов и ни в коем случае старались не смешиваться с черным населением города[873]; дело доходило до того, что они зачастую были одними из самых открытых противников аболиционистского движения[874]. Именно поэтому культивирование европейского наследия было для них так важно – оно обособляло их от внешне похожих афроамериканцев (нечто подобное спустя лет восемьдесят произойдет в Гарлеме, где городские черные будут стараться не смешиваться с «понаехавшей деревенщиной», и, таким образом, традиционный джаз в их кругах уступит место более изощренным формам музицирования). Более того, креолы Нового Орлеана считали себя выше по статусу, нежели американцы, даже белые, что часто выливалось в стычки и было постоянной причиной трудовых конфликтов[875].

А потом случилась катастрофа. Сразу после Гражданской войны, отменившей рабство, центральным властям пришлось иметь дело с представителями южных штатов, не желавших мириться с таким положением дел; это привело к ряду легальных уступок в их пользу, которые вскоре стали именовать законами Джима Кроу[876]. Запрещенная было сегрегация постепенно стала распространяться поначалу на транспорт, затем и на публичные здания; все это покрывалось циничным государственным лозунгом «Разделенные, но равные» (Separate but equal)[877]. В 1896 году Верховный суд в своем решении по делу «Плесси против Фергюсона» категоризировал всех афроамериканцев, включая и цветных креолов, как негров[878], что, таким образом, сделало последних объектами всех сегрегационных законов и обычаев[879]. В 1898 году черные жители Луизианы были лишены права голосовать; для креолов это означало конец любому представительству их в официальных органах. Долгое время обособляясь от черного сообщества, они теперь были сами признаны черными со всеми вытекающими обстоятельствами: менялся их социальный статус и, что важнее всего, менялась их сфера общения[880]. Вынужденно объединившись со своими товарищами по несчастью, креолы принесли в афроамериканскую культуру, которой они отныне были частью, свои привычки и, в частности, свое экспертное знание европейских музыкальных форм – так что европейские элементы раннего джаза, такие, скажем, как голосоведение, модуляции и каденции, во много обусловлены влиянием креолов[881].

В джаз свой вклад внесли представители многих народов и этнически групп: о креолах мы уже говорили, об испанцах тоже, но было и итальянское влияние – Новый Орлеан, будучи портовым городом, служил миллионам их первым пунктом назначения в Америке, и многие оседали здесь, выполняя ручную работу и по социальному статусу едва ли превосходя черное население, так как не считались здесь белыми, даже если не были иммигрантами первого поколения. Один из них, «Папа Джек» Лейн, считается человеком, собравшим одни из первых джаз-бэндов: он специализировался на предоставлении оркестров для похорон и признается учителем множества ранних музыкантов, среди которых, как нетрудно догадаться, было немало итальянцев[882]. Словом, проще будет сказать, что джаз черпал свое вдохновение из музыки всех тех культур, носители которых во множестве населяли его улицы.

Тем не менее самыми заметными и хорошо слышимыми составляющими джаза все же являлись элементы, заимствованные из разнообразных форм черной музыкальной манеры самовыражения: эти элементы в сравнении со всеми вышеперечисленными имели весьма необычный на слух человека, приученного к европейским принципам ритма, гармонии и голосоведения, облик, что, собственно, и обусловило взрывную популярность джаза в 20-е годы, притом не только среди белого населения Америки, но и среди европейцев, в числе которых были и ведущие композиторы своего времени, такие, например, как Стравинский и Пауль Хиндемит[883].

Среди всех уникальных характеристик джазовой музыки первым – наиболее очевидным и с наибольшим трудом поддающимся какому-либо определению – эндемичным элементом является ее особенный ритм, чаще всего именуемый свингом и самым очевидным образом унаследованный джазовыми исполнителями из африканских музыкальных форм. Сложность и своеобразие ритмических паттернов, а также то внимание, которое черный исполнитель им уделяет, существенно отличается от того, к чему привыкло ухо слушателя, воспитанного в европейской традиции. Видный теоретик джаза Гюнтер Шуллер писал, что в «классической» музыке существует иерархия отношений между различными базовыми элементами музыки, и ритм в ней занимает подчиненное место; академически музыкант более всего озабочен когерентностью вертикальной музыкальной структуры, то есть точностью совпадения одновременно звучащих тонов, нежели направляющим эти созвучия ритмическим пульсом. Джазовый музыкант же, напротив, не мыслит звука без движущего его ритма, для него ритм – это всегда одна из самых важных, если не наиболее важная, составляющая его формы самовыражения. В джазе существенно менее, нежели в европейской музыке, выражена диспозиция между сильными и слабыми долями такта; как правило, вторые артикулируются точно так же ясно, как и первые, и оттого джазовая ритм-секция редко играет легато – в ее звучании чаще слышен упругий, «подпрыгивающий», стабильно пульсирующий бит, достигающийся за счет того, что каждая нота берется с полной атакой[884]. В данном случае, утверждает Шуллер, мы имеем дело с исключительно африканским наследием; более поздние авторы высказываются на этот счет уже не так апологетически, однако все они признают, что манера игнорировать деление на сильные и слабые доли такта, равно как и создание с помощью нескольких инструментов сложной полиритмической структуры, складывающейся в единый «основной» (master) бит, действительно характеризует музыку африканского континента с давних времен[885]. Джеймс Коллиер предлагает довольно простой опыт, помогающий уяснить вышесказанное:

Понять, насколько сложен и труден – по крайней мере для нас – ритм африканской музыки, немузыканту совсем непросто. Возможно, лучший способ получить представление о нем – это попытаться равномерно отбить ногой два удара, а руками за то же время сделать три хлопка. Опытный музыкант легко справится с такой задачей; студент музыкального учебного заведения тоже должен суметь это сделать. А теперь, сохраняя постоянный ритм ударов ногой, постарайтесь удвоить или утроить каждый хлопок руками, или чередовать тройной и двойной хлопки, или синкопировать. Такая задача может оказаться трудновыполнимой даже для опытного профессионала[886].

Унаследованная от африканских музыкальных традиций ритмическая фразировка музыки американских черных исполнителей всегда так или иначе иррегулярна и, как правило, строится из групп, в которых в различных сочетаниях чередуются два и три «удара», часто полифонически противопоставленные друг другу: с помощью разного рода акцентов даже стандартный маршевый метр 2/4 «раскачивается» до подобных паттернов, как это видно на примере рэгтайма[887]. Такого рода схемы характерны для многих производных африканской культуры – построенный по сходному принципу ритмический рисунок в афро-карибской и латиноамериканской музыке (например, в сальсе) называется клаве (clave)[888]. Подобная «регулярная иррегулярность», постоянная работа музыканта «в ритм» и «против ритма», и, как следствие, отход от базовой ритмической сетки, опережение или запаздывание относительно ее элементов, которые диктуются сложными правилами эндемичных черной музыкальной культуре перекрестных ритмов, и создают ту характерную джазовую «раскачку» материала, которая получила название свинга. Во всех этих случаях происходит как бы обман прогностического аппарата привыкшего к стабильному регулярному ритму европейского слушателя, создавая ощущение непредсказуемости и определенной свободы, которой западная музыка до появления джаза была лишена.

Часто считается, что свинг в джазе задает ритм-секция; это не совсем верно как минимум для музыки после бибопа: барабанщик может подчеркивать синкопами и нерегулярным битом джазовую «раскачку», но на деле свинг образуется в полифоническом диалоге между ударными, а также аккомпанирующими и солирующими инструментами, каждый из который так или иначе (но всегда во взаимодействии с остальными) «нарушает» строгую последовательность чередования долей такта.

Далее, джазовые музыканты почти никогда не мыслят свои композиции в терминах куплета и припева: вместо них в джазе существует понятие «хоруса» как законченной риторической фразы (часто включающей в себя наши привычные «куплет» и «припев»), которая в процессе разработки обрастает вариациями. Причина здесь в том, что в ранних песнях, написанных профессиональными композиторами, музыкальную часть песни предваряла некая история в виде своего рода речитатива, и именно она именовалась «куплет» (verse), тогда как вся музыкальная часть песни носила название «припева» или «рефрена» (собственно, chorus или же refrain) и строилась на тридцати двух тактах в форме AABA (в современных терминах – куплет-куплет-припев [именовавшийся бриджем, bridge] – куплет)[889]. Подобное деление, равно как и частая вопросно-ответная схема построения материала, во многом унаследованы от блюза, а также религиозных и полевых песен рабов и издольщиков. О блюзе мы уже говорили в главе о хиппи, здесь следует только добавить, что, в отличие от джаза, корни и ранние формы блюза отыскать ныне проблематично, и ясно только, что он появляется в девятнадцатом веке как результат усвоения черной культурой европейских песенных конвенций – в частности, знаменитой прогрессии «тоника – субдоминанта – доминанта»[890]. Вдобавок, форма его кодифицирована была довольно поздно, и совершенно не факт, что она имеет какое-то прямое отношение к раннему блюзу – еще в начале прошлого века «блюзом» рутинно называли любую медленную пьесу или песню с определенным «чувством»[891]; долгое время блюзом именовали и то, что мы сейчас называем джазом.

Джазовая гармония, во многом наследующая, по крайней мер изначально, блюзовой пентатонике (и ряду других пентатонических систем), вероятно, наиболее «вестернизированная» часть джазового языка по той простой причине, что в африканской музыке и ранней музыке афроамериканских рабов ее не существует или же она рудиментарна; таким образом, гармонизация традиционных черных музыкальных форм происходит уже под влиянием белой культуры[892]. Тем не менее, как указывает Шуллер, эта гармонизация не есть процесс простого заимствования: черная музыка усваивает лишь те гармонии, которые уже имплицируются в мелодическом облике их песен. В самом деле, мелодия в рамках западноевропейской тональной системы имеет лишь конечное число возможных способов гармонизации; и именно эти способы и перенимались. Таким образом, утверждает Шуллер, нам, строго говоря, следует рассуждать не о апроприации черными гармонического языка белых, но об определенном совпадении этих языков, позволившем черным исполнителям приспособить свое творчество к новой музыкальной парадигме[893]. Одной из наиболее характерных примет джазового гармонического языка является тот факт, что базовым строительным блоком здесь становится не трезвучие, как в классической теории гармонии, а септаккорд[894]. Джаз в этом случае повторяет то, что было уже теоретизировано и использовано в рамках европейского академического авангарда, в частности у Дебюсси, однако последовательность проведения этого принципа отличает его даже в этих случаях: именно по данной причине джаз на слух непривычных к нему людей звучит «немелодично»[895]. О более сложных случаях джазовой гармонии мы будем говорить далее: пока же достаточно констатировать, что джаз, «натурализовав» ряд приемов гармонического языка западной музыки, в дальнейшем находился под сильным влиянием западных экспериментов в этой области (недаром легендарный боповый саксофонист Чарли Паркер с усердием изучал европейские музыкальные формы и, в частности, творчество Стравинского[896]).

Наконец, одной из самых ярких примет джазовой музыки считается импровизация. Шуллер полагает, что она является прямым продолжением африканских музыкальных традиций, отличаясь от сходных народных и даже академических практик тем, что она подчинена строгим правилам мотивного развития, практически не уделяя внимания различным «украшениям», то есть мелизматическому насыщению текстуры[897]. Задача Шуллера – доказать, что все базовые элементы джаза суть наследие черной культуры; на деле, как представляется, ситуация заметно сложнее. Авангардный музыкант Вадада Лео Смит определяет импровизацию следующим образом:

Импровизация значит создание музыки в момент ее исполнения, что достигается либо разработкой определенной темы, либо манипуляцией заданным ритмом или звучанием (структурой); либо же, в самой своей чистой форме, она возникает тогда, когда импровизатор творит вне каких-либо условий, создавая в каждый конкретный момент посредством своего разума и воображения союз пауз, звука и ритма, который никто никогда прежде не слышал и больше никогда не услышит[898].

Нетрудно заметить, что далеко не каждый музыкальный пассаж в джазе, на слух воспринимающийся как импровизация, подпадает под это описание. Многие ранние исполнители джаза, строго говоря, не импровизировали в данном значении слова, а занимались тем, что на американском музыкальном сленге называется faking («подделывание»). Faking отличается от подлинной импровизации тем, что в этом случае музыкант, изобретая сам свою партию в рамках общей полифонической структуры и во взаимодействии с другими участниками группы, затем повторяет ее от исполнения к исполнению практически в неизменном виде; то есть она «импровизируется» один раз[899]. В рамках биг-бэндов импровизация солистов была жестко ограничена по времени и обязана была вписаться в оркестровую текстуру, чаще всего созданную заранее профессиональными композиторами и аранжировщиками. Соло Армстронга в рамках составов Hot Five и Hot Seven часто назывались в качестве первых примеров подлинной спонтанной импровизации, пока не выяснилось, что Армстронг репетировал их задолго до появления в студии[900]. Импровизация как условие sine qua non возникает в джазе довольно поздно, примерно в тридцатые – сороковые годы, с появлением страйда, свинга и бибопа; таким образом, попытка определить джаз как сугубо импровизационную музыку будет прямо конфликтовать с историческим описанием его эволюции. Вдобавок не следует думать, что свинг, блюзовый звукоряд и характерные приемы исполнения черной музыки каким-то образом сохранили в неприкосновенности «аутентичные» черные элементы, унаследованные от рабов, привезенных в Америку с африканского континента: почти всегда в этих случаях имела место своего рода «натурализация» в черной музыкальной среде окружающей рабов белой музыкальной культуры – в конце концов, джазовые партитуры делятся на такты, записываются нотами, характеризуются периодичностью ритмических и мелодических фразировок и используют гармонический язык европейской музыкальной парадигмы, то есть обладают свойствами, совершенно чуждыми африканским музыкальным формам[901]. Разумнее всего констатировать, что джаз – это космополитичный вид музыки, вобравшей в себя множество влияний, хотя ранние черные исполнители, многие из которых утверждали, что это именно они придумали джаз, нерефлексивно полагали свою музыку подлинно черной, характерной лишь для людей с определенным социальным и культурным опытом; да и позже этот троп сохранился: так, Дюк Эллингтон в 1939 году говорил: «Наша цель состоит в том, чтобы развивать аутентичную негритянскую музыку, и свинг[902] лишь один из ее элементов… Наша музыка всегда безусловно и чисто расовая»[903]. Вообще, схизма на предмет того, кто придумал джазовую музыку, а кто ее апроприировал – или же, говоря языком одного из лагерей, «украл», – один из наиболее дебатируемых и, откровенно говоря, бессмысленных предметов спора в истории этой музыки: всем очевидно, что это форма, в создании которой приняли участие музыканты самого разного происхождения, национальности, этничности и так далее, и однако ж, спор продолжается до сих пор, порождая всевозможные демарши, подобные тем, что устроил в 90-е годы знаменитый трубач Уинтон Марсалис, став художественным директором джазовых программ Линкольн-центра, когда он уволил или выжил оттуда почти всех белых музыкантов и, почти как ветхозаветный Иисус Навин, стал работать только с молодыми черными исполнителями[904].

В частности, своего рода «белым» вкладом в формирование джаза была и форма народного театра, именуемая минстрел (менестрель) – шоу (minstrel show). Зародившаяся в тридцатые годы девятнадцатого века и получившая свое развитие десятилетием позже, она являлась, как правило, трехактным представлением, в рамках которого белые артисты с начерненными лицами[905] разыгрывали сцены из жизни рабов, пели подобающие песни и, в целом, эксплуатировали среди белого населения страх и любопытство перед живущим рядом Другим, каковым для них был черный человек[906]. Черные в скетчах и песнях минстрел-шоу представали то хитрыми и лживыми, то хвастливыми и глупыми, то пугающе сильными и брутальными – артисты минстрел-шоу, таким образом, представляли белой публике все связанные с черным цветом кожи стереотипы. Мероприятие это было, разумеется, сугубо расистское, однако, осуждая его, нельзя упускать из виду ряд деталей: во-первых, со временем появились минстрел-труппы, состоящие из черных артистов, самые светлокожие из которых тоже чернили себе лица. Хотя эту практику можно считать формой интериоризированного расизма, во многом она была эмансипаторной – она позволяла черным иронизировать над собой, а это уже путь к определенного рода социальной рефлексии и критике; вдобавок, многие белые весьма высоко ценили игру черных участников таких представлений, что определенно работало на размывание сегрегационных барьеров[907]. во-вторых, минстрел-шоу делали довольно важную вещь, а именно знакомили белых с черной культурой (так, банджо, изначально инструмент черных, среди белых американцев сделал популярным артист минстрел-шоу Джо Суини) и, в частности, обучали их тому музыкальному языку, который в начале следующего века станет доминировать на народной сцене.

Еще одной – и тоже «белой» – культурной формой, повлиявшей на облик раннего джаза, хотя и по большей части опосредованно, были марши. Ныне марши воспринимаются почти исключительно в патриотическом или милитаризованном контексте, но в девятнадцатом веке их социальная функция была куда шире – исполняемые уличными оркестрами (marching bands), они составляли неотъемлемую часть любых городских праздников и связанных с ними рекреационных активностей[908]. Во многом такого рода уличные оркестры послужили моделью для первых джазовых групп, и довольно большое число музыкантов влилось в эти группы именно из подобных оркестров. «Королем маршей» того времени (так же, как и поныне) был уже упоминавшийся Джон Филип Суза, композитор, музыкант и глава собственного оркестра, с которым он записал бесчисленное количество валиков для фонографов, сделавших его марши популярными по всей стране и за ее пределами[909]. Суза, как и многие американские композиторы и дирижеры, с педагогическими целями смешивал в своем репертуаре «высокие» и «низкие» номера, а потому исполнял не только собственные сочинения и опусы академического репертуара, но и популярные мелодии, в том числе и рэгтаймы[910]. Именно поэтому в Европе, где он много гастролировал, под джазом долгое время понимался рэгтайм.

По многим признакам рэгтайм и был быстрым маршем – это видно и по сохраняющемуся в нем маршевому метру 2/4, и по структуре частей (отчасти напоминающих европейскую структуру рондо), а также хорошо слышно у пианистов в левой руке, отчетливо и равномерно отмечающей ритм. Рэгтаймы и марши часто издаются в одном нотном сборнике именно по причине их сходства. Строго говоря, джаз начинается в тот момент, когда отказывается от характерного для марша и рэгтайма метра 2/4 в пользу 4/4, в первую очередь оттого, что ранний джаз это танцевальная музыка, а метр 4/4 дает танцорам куда больший простор для интерпретации ритма[911]. По этой причине рэгтайм не попадает в номенклатуру джазовых стилей, оставаясь самостоятельной формой музыки, что несколько парадоксально, так как почти по всем приметам он принадлежит к джазовому контексту и многими осознается именно таким образом: так, один из пионеров джаза, саксофонист Сидни Беше, даже в 50-е годы называл джаз рэгтаймом, весьма скептически относясь к самому понятию «джаз»[912]. От марша рэгтайм отличает, помимо темпа, еще и характерная синкопированная («рваная», отсюда название – ragged time, «рваный ритм»[913]) мелодическая линия[914], а также все-таки несколько иной порядок частей. Он появляется в конце 80 – начале 90-х годов девятнадцатого века, поначалу как сугубо народная музыка, особенно популярная в лагерях рабочих, строивших железные дороги[915].

Один из первых знаменитых рэгтаймов, At a Georgia Camp Meeting, получил национальную известность благодаря оркестру Сузы, записавшего его для фонографа и граммофона в период между 1889 и 1912 годами не менее восьми раз; в описании его на обложке нот было сказано, что это «характерный марш, который может также использоваться в качестве тустепа, польки или кейкуока»[916]. Первым «черным» изданным рэгтаймом считается пьеса пианиста Тома Терпина Harlem Rag, сочиненная в 1892 и вышедшая в 1897 году[917]; именно с этого момента рэгтайм, прежде игравшийся самыми разными музыкантами и составами, от исполнителей на банджо до духовых оркестров, начинает восприниматься как преимущественно фортепианная, авторская и в каком-то смысле даже академическая форма, что, разумеется, также отличало ее от джаза[918].

Самым известным и талантливым создателем рэгтаймов ныне считается Скотт Джоплин (хотя в свое время многие ныне забытые сочинители зачастую были популярнее его); этим мы обязаны не только безусловной одаренности Джоплина, но и апологетической в его адрес книге Хэрриет Дженис и Руди Блеша They All Played Ragtime, вышедшей в 1950 году и способствовавшей возрождению интереса к этой музыкальной форме[919]. Один из самых знаменитых своих рэгтаймов, Maple Leaf Rag, Джоплин опубликовал на два года позже пьесы Терпина: затем последовала целая серия сочинений, ставших, как сейчас бы сказали, «хитами», в том числе и известный всем ныне The Entertainer. На пике популярности он почитался королем рэгтайма, однако слава его продолжалась недолго: уже к десятым годам он был забыт почти всеми, кроме преданных поклонников, и интерес к его музыке возродился только более чем через полвека. Судьба Джоплина вообще печальна: он полагал себя настоящим академическим композитором и мечтал получить подобающее признание в этом качестве, сочинил две оперы, партитуры одной из которых утеряны, и давал своим пьесам описательные «академические» названия вроде The Cascades и Elite Syncopations, однако так и не сумел преодолеть сегрегационные барьеры, в мире музыки соблюдавшиеся особенно усердно, так как здесь на кону стоял заработок белых музыкантов, а музыка была маркером социального статуса. Он умер в 1917 году от осложнений, вызванных сифилисом; современная пресса уделила его смерти мало внимания: лишь две газеты упомянули о ней, и в одной из них прогрессирующая к концу жизни деменция Джоплина была связана с невозможностью для него подобающим образом поставить свою оперу «Тримониша»[920].

Рэгтайм часто был музыкальным основанием чрезвычайно популярного в конце девятнадцатого – начале двадцатого века танца «кейкуок», в основе представлявшего собой продолжение традиции плантационных парных танцев и комедийных шествий рабов, устраивавшихся для развлечения хозяев, в финале которых наиболее отличившиеся пары вознаграждались пирогом или арбузом[921]. Содержательно, однако, это была черная пародия на гранд-марши, которыми открывались или же закрывались балы белых, и чрезвычайная серьезность, с которой к своим действиям и жестам относились черные танцоры, а также их зачастую весьма торжественные одеяния обладали определенным субверсивным смыслом, что в соединении с рэгтаймом[922] давало эффект социальной критики, которую унаследовал затем и джаз[923]. Рэгтайм, таким образом, в силу своей свободной, «раскачанной», отчасти даже свингующей ритмической основы, а также связанных с ним (как и в случае блюза) коннотаций «подлинно черного» субверсивного высказывания является прямой предтечей джаза; он вошел в репертуар большого количества ранних джазовых исполнителей, в частности, пианиста Джелли Ролл Мортона[924].

* * *

Согласно традиционному нарративу, разделяемому большинством пишущих о джазе авторов, история этой музыки начинается с корнетиста[925] Бадди Болдена, полумифической фигуры, которого новоорлеанские музыканты практически всегда называли «отцом джаза». Известно о нем весьма мало – от него не осталось записей и сохранилось лишь два его изображения[926]. Музыкантом он подрабатывал, так как платили в начале века за это занятие немного; у него, очевидно, была какая-то основная профессия. С 1901 года в городских списках он числится учителем музыки и музыкантом; у него была своя группа, которая играла то, что тогда называлось блюзом, то есть медленные инструментальные пьесы, а также популярную музыку того времени – рэгтаймы, марши, польки и так далее. Уже в это время он выказывал определенную психическую нестабильность, причиной которой ныне считается либо сифилис, либо алкоголизм, либо шизофрения, либо же какая-то комбинация этих факторов: в 1907 году у него была официально диагностирована шизофрения, он был помещен в лечебницу, где и провел оставшиеся двадцать четыре года жизни (он умер в 1931 году); работники лечебницы вспоминали его как тихого пациента, который иногда играл на корнете в больничной группе[927]. До этого момента группа Болдена была самым известным коллективом в Новом Орлеане, и многие специально приезжали туда, чтобы послушать King Bolden’s Band[928].

Почти все музыканты, которые слышали группу Болдена, утверждают, что ее участники не импровизировали, а репетировали заранее придуманные ими партии, то есть, как уже было сказано выше, занимались «подделыванием». Многие отмечают, что особенных синкопированных номеров в репертуаре коллектива было немного – три или четыре, – а все остальное время группа играла традиционные танцы; синкопированные же номера были больше похожи на испанскую и латиноамериканскую музыку, нежели на стандартные марши или рэг-таймы. Многие вспоминают, что коллектив играл «громко и агрессивно», в особенности его лидер [929]. В целом, не вполне понятно, какие именно новшества внесли в музыку и манеру исполнения Болден и его музыканты[930]. Уинтон Марсалис в фильме Кена Бернса Jazz демонстрирует особенный ритм, названный им Big Four, который якобы был изобретен Болденом и является первым примером джазового ритма, но Марсалис не мог слышать игры Болдена и его группы, а потому не вполне понятно, откуда он черпает свою уверенность[931]. По-видимому, музыка Болдена и его ансамбля была просто сыграна несколько более свободно относительно принятой ритмической сетки, с неким «ощущением» будущего джазового свинга[932]. Вдобавок, Болден, судя по ряду свидетельств, не умел читать ноты, что вынуждало его постоянно импровизировать на темы, которые он запоминал на слух; именно эта меньшая зависимость от нотного текста и, соответственно, большая свобода интерпретации и отличала его группу от традиционных духовых оркестров[933]. Были, впрочем, здесь и противоположные мнения, как это часто случается в контексте нарождающихся стилей: так, тромбонист Кид Ори обвинял Болдена в том, что он все свои новации украл у прежних исполнителей рэгтайма. Ирония ситуации состоит в том, что именно Болден первым распознал талант Ори, но тот, по мнению семьи, был слишком молод, чтобы войти в состав группы Болдена: на этом примере хорошо видно, насколько жестким было соревнование среди ранних джазменов за место под солнцем[934].

Учениками Болдена полагали себя многие новоорлеанские музыканты – Банк Джонсон, Джо «Книг» Оливер и так далее; однако считается, что корону короля новоорлеанского джаза (тогда еще вовсе так не называвшегося) после ухода Болдена перенял корнетист и трубач Фредди Кеппард[935]. Кеппард, как и Болден, был очень громким, ярким исполнителем: в то время это было необходимо, чтобы выделиться среди коллег[936]. Уже тогда на улицах происходили не раз уже помянутые соревнования, cutting contests: тромбонист Кид Ори вспоминал:

Тогда проводились самые разные соревнования и конкурсы (“cutting contests”) каждый раз, как только вы появлялись на улице с оркестром. Например, бэнд Фредди Кеппарда отлично «уделал» нас, т. к. Фредди был более сильным музыкантом, чем наш новый трубач. Но потом мы стали одерживать верх над всеми. Публика всегда была на нашей стороне. Пока играл один оркестр, они связывали вместе колеса вагонов, чтобы мы не могли разъехаться, и тогда побежденным деваться было некуда. Я обычно говорил: «Я разрешу вам уехать, когда сочту это нужным»[937].

О Кеппарде ходит много легенд – о том, например, что он играл, накинув платок на инструмент, чтобы никто не смог увидеть его аппликатуру и, таким образом, «украсть» его музыку[938]. Тесно связанным с этим оказывается миф о том, что когда ему – первому из джазовых музыкантов – предложили в 1916 году сделать джазовую запись, он отказался примерно по тем же причинам; другая версия той же легенды гласит, впрочем, что продюсеры нашли его игру «слишком горячей и грубой», чтобы из нее можно было сделать запись для семейного прослушивания[939]. Со временем эти истории представляются все менее правдоподобными, и им находится все больше опровержений, однако факт остается фактом – первую джазовую запись в итоге сделал белый коллектив, что не добавило миролюбия в извечный спор, кто у кого украл какую-либо музыку.

В 1911 году Кеппард основал ансамбль The Original Creole Orchestra – один из первых коллективов, ездивших с новой музыкой за пределы американского Юга[940]. В 1918 году он осел в Чикаго, куда вскоре прибыл и юный Армстронг: новоорлеанская сцена к этому времени начинала постепенно распадаться, так как возможностей у ее музыкантов в локальном контексте было куда меньше, нежели в крупных промышленных городах. В двадцатые годы из-за алкоголизма Кеппард растерял остатки славы и записывался лишь эпизодически, да и то часто не в качестве солиста, а как рядовой музыкант коллектива[941].

Почти все ранние музыканты играли в новоорлеанском районе красных фонарей под названием Сторивилль – собственно, многие историки джаза указывают местом рождения этой музыки не просто Новый Орлеан, а именно Сторивилль, и когда власти в 1917 году все-таки закрыли этот район, многие музыканты того времени наперебой выражали сожаление так, словно потеряли родину[942]; считается даже, что это событие побудило новоорлеанских музыкантов переезжать в Чикаго[943]. Проституция, по некоторым подсчетам, в середине девятнадцатого века была вторым по прибыльности бизнесом Нового Орлеана; бордели этого города были известны по всей стране. Муниципальные власти пытались ввести здесь некое подобие организации – в Новом Орлеане был издан один из первых законов о лицензировании занятия проституцией, а сам Сторивилль появился на свет в 1899 году, когда все бордели согласно новому распоряжению были вынуждены переехать в одно место (район, собственно, и был назван по фамилии чиновника, Джозефа Стори, пролоббировавшего данный указ)[944], но в целом это было хаотичный криминальный рынок, на котором зарабатывали все, хотя женщины менее всего[945]. Бордели довольно часто соединены были здесь с танцевальным залом или рекреационной комнатой, где стояли музыкальные инструменты, на которых упражнялись самого разного рода музыканты. Одним из них был Джелли Ролл Мортон, человек, во многом создавший джазовый фортепианный язык и чрезвычайно колоритная личность. Крестная мать Мортона проводила церемонии вуду для сторивильских проституток, предоставляя им волшебные зелья, заклинания и эликсиры; именно она вдохновила юного Ферда (его настоящее имя было Фердинанд) на занятия музыкой. Мортон посещал Французскую оперу в городе, но в первую очередь он учился музыке на городских улицах[946]. В 1902 втором году он стал брать уроки у блюзового пианиста Фрэнка Ричардса, однако сам по себе блюз казался ему скучным; как раз в то время на улицах Нового Орлеана начинали играть новую музыку Болден и Кеппард, и Мортон увлекся их ритмами. Игра на фортепиано приносила мало денег, поэтому он занялся карточным шулерством, объезжая соседние с Новым Орлеаном города с кольтом в кармане на всякий случай, и даже пытался прибиться к нескольким водевильным труппам, которые в то время уже занимали нишу минстрел-шоу[947]. В 1905 году он сочинил пьесу New Orleans Blues, которая самым очевидным образом порвала с условностями рэгтайма: в первую очередь она обладала неслыханной прежде ритмической свободой. Сразу же за ним он создал пьесу King Porter Stomp, которая в 20-е годы стала его визитной карточкой и которую до сих пор играют джазовые музыканты; более того, ее аккордовая прогрессия со временем получила название «стомпа» и является одним из распространенных элементов джазового словаря до сих пор[948]. И то, и другое нам, впрочем, известно только с его собственных слов, а к автобиографическим сведениям Мортона следует относиться с существенным подозрением, потому что он выдумывал их всю свою жизнь: он врал так вдохновенно и убедительно, что многие современные ему журналисты, написавшие историю джаза с его слов, вынужден были затем исправлять свои свидетельства в соответствии с открывшимися документами. Во всяком случае, записал King Porter Stomp он только в 1923 году.

Скромностью он не страдал: он утверждал, что изобрел джаз в 1902 году[949], а на визитной карточке его значилось «Создатель рэгтайма»[950]. Большую часть жизни он проводил в разъездах, соревнуясь с другими музыкантами: у него был блестящий, легкий и виртуозный стиль игры. Его талант сочинителя и аранжировщика пьес для малых ансамблей особенно расцвел в 20-е годы, когда он, по примеру многих, переехал в Чикаго. Одним из первых он стал записывать и продавать свою музыку на нотных листах, а также одним из первых начал пропагандировать новоорлеанский джаз за пределами своего города и учить других играть его. Он говорил: «Джаз это стиль, а не способ сочинения; любую музыку можно сделать джазом, если знать, как»[951]. К 30-м годам он оказался почти забыт, поскольку не пожелал приспосабливать свою музыку к правилам царившего тогда свинга; интерес к его творчеству возродился лишь относительно недавно[952].

Кларнетист и – позднее – саксофонист Сидни Беше, еще один музыкант, во многом создавший джазовый язык для своих инструментов, происходил из довольно зажиточной новоорлеанской семьи креолов: для него это значило не только то, что он с детства получал (не слишком, впрочем, систематическое) музыкальное образование и даже обзавелся к семи годам собственным инструментом, но и то, что его семья с подозрением относилась к уличной музыке черных, считая ниже своего достоинства каким-либо образом с ней сообщаться; брат Сидни говорил: «Нам, музыкантам-креолам, всегда требовался подобающий престиж»[953]. Подростком он обладал уже столь выдающейся техникой, что его учитель сказал о нем позже: «Он так и не выучился читать ноты, но он был моим лучшим учеником»[954]. Вечера он проводил с черными уличными музыкантами, что сильно огорчало его семью; но, что еще хуже, он начал играть в Сторивилле, что для его семьи было совершенно неприемлемо. У него был даже шанс играть в коллективе Фредди Кеппрада, но он не явился на прослушивание[955]. Уже в 1914 году он мог зарабатывать одной лишь музыкой, что по тем временам означало участвовать в трех трехчасовых выступлениях в день.

Существует легенда, будто Беше начал играть на саксофоне, потому что увидел этот незнакомый ему доселе инструмент в витрине лондонского магазина. На деле все с одной стороны прозаичнее, с другой же – интереснее. Саксофон, который позже станет главным джазовым инструментом и практически символом джаза, в то время был действительно не слишком популярен в уличных группах, и саксофонистов тех лет можно было буквально пересчитать по пальцам одной руки. Беше как-то присутствовал на выступлении, на котором не планировал играть, поэтому кларнета с ним при себе не было; кларнетист группы не пришел, и ему предложили того заменить, однако Беше заметил, что у него нет инструмента. Тогда ему продолжили саксофон и спросили, умеет ли он на нем играть. Беше ответил утвердительно. Позже он вспоминал: «На самом деле я не знал, умею я на нем играть или нет, но, немного потрудившись, справился с этим». Он играл на сопрано-саксофоне – одном из наиболее редких в джазовом контексте того времени инструментов данного семейства; любовь к его звучанию он сохранил на всю жизнь[956]. Он научился извлекать на нем чрезвычайно плавные, певучие звуки, всегда отличавшие его исполнение, так, что иногда по записи трудно понять, играет он на саксофоне или же на кларнете.

Как и большинство новоорлеанских музыкантов, в конце 10-х годов он перебрался в Чикаго, после в Нью-Йорк; затем последовали гастроли по Европе, приведшие его в феврале 1925 года даже в Москву; тамошний прием ему так понравился, что на вопрос подруги несколькими годами позднее, где бы он хотел поселиться насовсем, он ответил – в России, потому что там с ним обращались как королевской особой[957]. В Лондоне, где он со своим ансамблем играл в Королевском филармоническом зале, он произвел особенно благоприятное впечатление. Лондон, однако, в отличие от Москвы и вопреки устоявшемуся мнению, в то время был не менее расистским городом, чем, например, Нью-Йорк, разница была лишь в том, что в Америке расизм поддерживался законодательно, а в Англии был частью социальных предрассудков: черных музыкантов селили в дешевых отелях, а при попытке их переехать в более комфортабельные заведения неизменно отвечали, что «номер, который только что был свободен, уже сдан»[958]. Тем не менее в Европе Беше понравилось, и он стал проводить там все больше времени, пока, наконец, в конце 40-х годов не осел в Париже. У этого решения была своя прагматическая сторона – так же, как и Джелли Ролл, и Армстронг, и многие другие музыканты его поколения, он отказывался принимать изменения, неизбежные в процессе эволюции любой музыки, в связи с чем в Америке ему все труднее и труднее было найти работу. Он играл старомодный джаз, который называл рэгтаймом, и во Франции нашел благодарных почитателей; там он был звездой до самой своей смерти; на родине его вспоминали все реже.

Человеком он был довольно высокомерным и даже агрессивным – еще в юности он любил пить в компаниях бандитов и хулиганов в сомнительного рода забегаловках[959]. Одна из самых знаменитых историй, показывающих его темперамент, случилась 20 декабря 1928 года в кафе, а затем и на улице Монмартра: Беше поскандалил с коллегой-музыкантом. Существует ряд версий, изложенных разными свидетелями: одни утверждают, что товарищи повздорили на предмет того, будто бы Беше не знает гармонии пьесы, которую они только что играли; другие – что Беше поставили на вид его привычку не платить за выпивку. Как бы там ни было, оба достали пистолеты; стрельба произошла на улице в лучших традициях хип-хопь-войн: оба стрелявших остались невредимы (Беше потом утверждал, что его спас плотный воротник: якобы пуля застряла в нем). Свидетелям повезло меньше: пианист Гловер Комптон получил пулю в ногу, танцовщица Долорес Гиблинс – в легкое, а проходящая мимо дама была ранена рикошетом в шею. Существует легенда, будто перед перестрелкой Беше произнес: «Сидни Беше никогда не берет неправильный аккорд», но это, похоже, позднее украшение и без того поразительной сцены. Оба стрелявших были арестованы; потерпевшие, судя по всему, быстро поправились, так как Беше получил всего 15 месяцев тюрьмы. Парадоксальным образом после этой истории стрелявшие подружились, зато Беше так никогда и не простил Комптону того, что тот подал на него в суд, требуя возмещения причиненного вреда[960]. Эта история характерна для него – несмотря на то что в своей автобиографии он рассказывает о себе как о человеке мягком и вежливом, друзья вспоминают, что был он самовлюбленным, холодным человеком, способным на неприглядные поступки, особенно в адрес женщин[961].

Беше был поразительным музыкантом, игравшим на множестве инструментов: его звук был настолько полным и ярким, что переиграть его было практически невозможно. В джазе он, по его словам, всегда «старался найти ту часть себя, что существовала прежде, чем я появился на свет»[962].

И, разумеется, был Луис Армстронг, общепризнанно величайший джазовый музыкант (в Америке с ним по популярности может соперничать только Дюк Эллингтон) и весьма противоречивая фигура в этом контексте: будучи человеком, практически в одиночку изобретшим джазовую импровизацию, джазовый вокал и создавший эталонный звук джазовой трубы, в 30-е – 40-е годы, не приняв новшеств, связанных с эволюцией этой музыки, он продолжил играть вполне конвенциональные номера в духе хот-джаза и свинга, постепенно становясь своего рода эстрадным артистом, и поколения 50–60-х годов, любивших его обаятельные песни, иногда даже не догадывались, что этот оптимистичный черный дедушка когда-то считался бескомпромиссным пионером, сформировавшим джазовый язык. Вдобавок, Армстронг еще и в каком-то смысле «изобрел» жанр джазовой автобиографии, в которой ценным является не следование фактам, но их подобающая интерпретация и реинтерпретация в зависимости от социального контекста; он давал в разных случаях отличающиеся и даже конфликтующие описания одних и тех же событий в зависимости от запросов целевой аудитории: поэтому составить его непротиворечивое жизнеописания – задача весьма проблематичная[963]. Этой модели потом следовали Беше, Мортон, Ник Ла Рокка и многие другие джазовые музыканты.

Армстронг родился в Новом Орлеане 4 августа 1901 года; мать, впрочем, сказала ему, что он родился на год раньше 4 июля, и он долгое время указывал годом рождения 1900-й; метрика с правильной датой нашлась лишь относительно недавно[964]. Таким образом, он был моложе первого поколения пионеров джаза и полноценное участие в выступления новоорлеанских оркестров принимал лишь в десятые годы, когда музыкальные идиомы традиционного джаза были уже в целом сформированы. Родился он в бедной семье; отец практически сразу же бросил мать с младенцем, чего Армстронг ему никогда не простил. Мать его была женщиной довольно неуравновешенной и могла оставить ребенка без пропитания, но все же они с сыном любили друг друга, и она поддерживала его во всех начинаниях, хотя и бросила его в итоге тоже, переехав в центр Сторивилля, по-видимому, заниматься проституцией. Армстронга некоторое время воспитывала бабка Джозефина, женщина строгих нравов, так что в конце концов он оставил ее и переехал жить к матери[965]. Школу он посещал нерегулярно, горазда больше времени проводя на улице, где занимался всем, чем обычно занимается юная шпана: вымогал деньги, воровал, выполнял неквалифицированную работу[966].

С музыкой он, как и многие черные дети, впервые столкнулся в церкви; кроме того, он познакомился с беззубым блюзменом по имени Ларенцо, у которого научился многим приемам игры. Часто он сопровождал парады и похороны, стараясь идти поближе к музыкантам; иногда великий Кинг Оливер давал ему понести свою трубу, что было пропуском в первые ряды перед оркестром[967]. Вскоре он уже довольно уверенно играл на корнете, и его с охотой брали в ансамбли Нового Орлеана. Словом, у него была отличная школа уличного музыканта и очевидная музыкальная одаренность: он выучился джазу в такой короткий срок, что это изумило его старших коллег, и вскоре отобрал у Фредди Кеппарда звание «короля» (при всей субъективной условности этих титулов)[968]. Еще совсем юным он выучился искусству пения скэтом, то есть быстрому произнесению бессмысленных слогов, чаще всего имитирующему звучание музыкального инструмента; эта его манера впоследствии повлияла на технику множества джазовых вокалистов[969]. Прозванный Сатчмо (Satchmo, сокращение от satchel mouth, «рот-сумка») за, натурально, свой огромный рот[970], он исполнял скэт довольно комичным образом, явно заимствованным из манеры актеров минстрел-шоу и водевилей. Как и многие из ранних джазовых музыкантов, он много путешествовал, зарабатывая своей игрой; до 1921 года он играл, в частности, в оркестрах на пароходах, ходивших по Миссисипи; там он выучился нотной грамоте – на весьма посредственном, но достаточном для него уровне[971]. В 1918 году он женился на проститутке по имени Дейзи Паркер – женщине, как говорят, неумолимой ревности (что было довольно парадоксально при ее профессии), любившей при этом подраться; отчасти его карьера в качестве судового музыканта была обусловлена тем, что он просто сбегал от жены, устав от вечных ссор и драк. В 1923 году он оставил ее, чтобы через несколько месяцев сочетаться с Лил Хардин, пианисткой в коллективе Кинга Оливера, ставшей на время их совместной жизни его персональным менеджером[972]. К тому времени он уже был первоклассным музыкантом и профессионалом, которого нанимали лучшие бэндлидеры, а потому, следуя примеру многих новоорлеанских исполнителей (и по приглашению все того же Кинга Оливера, возглавлявшего The Creole Jazz Band[973]), в 1922 году перебрался в Чикаго, на тот момент уже отнявший у Нового Орлеана звание «столицы джаза». Чикаго привлекал черных джазменов тем, что здесь царила куда более либеральная в расовых вопросах атмосфера – здесь были магазины, кафе и боулинги для черных и даже имелся свой черный криминальный босс, Дэн Джексон, действовавший с негласного попустительства мэра города Уильяма Томпсона[974].

Начиная с 1920 года, после неожиданного успеха песни Crazy Blues, записанной черной певицей Мэми Смит, пластинки черных артистов сделались чрезвычайно популярны среди белой аудитории, музыкальные лейблы стали записывать так называемую «расовую музыку» и издавать ее нотные каталоги; в частности среди первых в этом смысле была фирма OKeh Records, ставшая в это время самым известным лейблом на «расовом» рынке; именно она позже будет записывать и издавать самые знаменитые работы Армстронга[975]. Группа Кинга Оливера, в которой Армстронг занял место второго корнетиста (первым был сам Оливер), в 1923 году сделала несколько записей, которые ряд историков джаза называют «первым подлинным джазом», а также классическими образцами раннего джаза, характеризующегося полифонической (или, точнее, гетерофонической) ансамблевой игрой и относительной редкостью ярко выраженных соло[976]. В 1924 году, вняв настоянием жены, утверждавшей, что его талант требует куда большего внимания, нежели может предложить чикагская сцена, Армстронг принял приглашение бэндлидера одного из лучших черных оркестров того времени, Флетчера Хендерсона, и отправился в Нью-Йорк, где провел год вторым или третьим корнетистом, улучшил навыки нотного чтения[977], обновил свою манеру сценического поведения и в 1925 году вернулся в Чикаго, чтобы записать ряд композиций, которые, по единодушному мнению критиков и историков, изменили облик джаза[978].

Серия записей, которые делались на протяжении нескольких лет (1925-28) в студии (группы, записывавшие их, никогда не концертировали[979]), традиционно называется просто Hot Five и Hot Seven Recordings, поскольку таков их легендарный статус, что любой, кто хоть немного интересуется джазом, сразу понимает, о чем идет речь, однако в оригинале коллективы, записанные здесь, именовались Louis Armstrong and his Hot Five и Louis Armstrong and his Hot Seven – оба этих юнита были первыми группами, в которых Армстронг был указан лидером – по-видимому, по настоянию его жены, которая вдобавок была в них пианисткой[980]. Коллиер пишет, что Армстронг начинал делать эту серию как талантливый профессионал, а закончил ее создавать, уже будучи бесспорным гением, поскольку по мере того, как делались записи, росли его уверенность в себе, его техническое мастерство, его умение все менее и менее опираться на «готовую» мелодию песен и все больше импровизировать, изобретая совершенно новые мелодические решения, и углублялась его способность передавать разнообразные эмоциональные состояния. Он же утверждает, что эти записи окончательно и бесповоротно уничтожили старый новоорлеанский стиль: после их появления можно было либо играть «как Армстронг», либо не играть вовсе или же предаваться ностальгии, этот самый стиль намеренно возрождая[981]. Шуллер говорит, что в своих фразировках на записи 1928 года West End Blues Армстронг так или иначе определил облик джаза на несколько десятилетий вперед, и что с этого момента джаз уже не мог восприниматься как обычная народная музыка или же музыка для чистого развлечения[982]. Он также называет четыре критерия, которые, по его мнению, выделяют талант Армстронга среди прочих: 1. Безупречный выбор нот и, как результат, запоминающиеся мелодические линии. 2. Исключительный тон его инструмента. 3. Несравненное ощущение свинга, то есть идеальное чувство своевременности тех или иных нот, а также поразительное разнообразие атаки и затухания мелодических фраз. 4. И вероятно, самый личный вклад его в джазовую музыку, то, что не позволяет спутать его игру ни с какой другой, – постоянно варьирующие вибрато и прочие аккуратные украшения, присущие почти каждому извлеченному им тону[983]. Без Армстронга, утверждают другие комментаторы, джаз бы еще долго оставался тем, чем он воспринимался в 20-е годы, а именно городской музыкой для танцев, т. е. еще одной коммерческой модой, потребители которой мало интересовались свингом или блестящими соло: Армстронг буквально за несколько лет превратил его из развлекательного стиля в сложный и оригинальный жанр, укорененный в индивидуальной, а не коллективной, как в классическом новоорлеанском стиле, импровизации. Он соединил в единое органичное целое все три музыкальные традиции, благодаря которым джаз появился на свет, – традиции афроамериканской народной музыки, эстрадно-водевильной и европейской[984]. Он расширил границы жанра в 20-е годы, когда пуристы полагали единственной подлинной формой джаза новоорлеанский стиль, начав перерабатывать в джазовые пьесы хиты коммерческих композиторов Tin Pan Alley[985]. Его хриплый, «немузыкальный» голос задал стандарты вокального джазового интонирования[986]. Влияние Армстронга на современную ему американскую – и в определенной степени европейскую – музыку огромно: без него, по словам Джеймса Коллиера, на свет ни родились бы джаз таким, каким мы его знаем; ни рок и его производные; ни музыка для телевидения, кино и театра; ни «эскалаторная» музыка, играющая в лифтах и супермаркетах; и даже такие академические композиторы, как Аарон Копленд, Дариюс Мийо, Франсис Пуленк, Артюр Онеггер и другие, многое у него почерпнули[987]. Из этого преувеличенного, как и подобает апологетическому, описания можно сделать парадоксальный вывод, что Армстронгу мы обязаны как хорошим, так и дурным, – но это обычный результат деятельности гения такого масштаба.

Армстронг прожил почти семьдесят лет и мог наблюдать практически всю активную стадию эволюции джаза. Ни одну из новаций после эры биг-бэндов он не принял для себя как подходящую идиому, но сочувственно и с интересом относился к музыкантам, благодаря которым джаз эволюционировал, и их музыке. Со временем он, как и еще ряд исполнителей и композиторов «старых времен», вроде Дюка Эллигнтона и Эллы Фицджеральд, сделался своего рода «человеком-жанром»: в его записях уже не было никакой новизны, но его талант исполнителя и его обаяние неизменно привлекали к ним внимание и вызывали уважение среди музыкантов.

Теперь нам, однако, следует вернуться почти к началу и вспомнить, что до второй половины десятых годов интересующая нас музыка джазом не называлось: даже само слово не было известно музыкантам, которых ретроспективно назовут «джазовыми», до середины десятых годов. Будучи спрошенными в 1914 или же в 1915 году, что за музыку они играют, участники довольно известной группы Тома Брауна отвечали: «Мы называем ее рэгтаймом или блюзом»[988]. Одно из первых упоминаний в печати этого слова имеет спортивные коннотации: в 1912 году в газете Los Angeles Times бейсбольный игрок Бен Хендерсон назвал свою фирменную подачу мяча Jazz Ball, «потому что он все время виляет, и ты с ним ничего не можешь поделать»[989]. Одна из распространенных версий гласит, что «джазом» назывался половой акт, и это неудивительно, так как центром распространения данной музыки в Новом Орлеане был район красных фонарей: в частности, этой версии придерживались Сидни Беше и Джелли Ролл Мортон[990]. Такая трактовка была столь распространена, что в газетной рекламе слово Jass (данное написание в то время было более распространенным, нежели известное нам ныне) заменяли на Jab или Jad «по моральным соображениям»[991]. Существует немало иных предположений о происхождении и семантике этого слова, и само их количество говорит о том, что, скорее всего, истину здесь установить уже невозможно.

В названии музыкального коллектива, по одной из версий, слово jass впервые появилось в 1916 году в Чикаго, куда переехала в поисках работы группа новоорлеанских белых музыкантов под руководством барабанщика Джонни Стайна: они приехали под именем Stein’s Band from Dixie[992]. Во время их выступления в чикагском кафе бывший водевильный актер, порядком набравшийся, закричал «Jass it up, boys!» В то время в Чикаго слово jass практически неизбежно понималось в его сексуальном значении, так что фразу это можно перевести примерно как «Въебите как надо, парни!» Менеджеру клуба это крайне понравилось, он нанял кричавшего с тем, чтобы тот и далее на концертах вопил «Jass it up!», когда сочтет нужным, взамен пользуясь возможностью пить за счет заведения, а группа Стайна на следующий же день стала рекламироваться как Stein’s Dixie Jass Band[993]. Сюжет этот представляется несколько мифическим и явно записан со слов музыкантов, причем спустя довольно большой промежуток времени; но в истории раннего джаза, как уже указывалось выше, сейчас уже почти невозможно отделить мифы от подлинных событий. В частности, тромбонист Том Браун рассказывал, что слово jass было впервые использовано его группой в Чикаго на год раньше, так как местные жители, пытаясь их оскорбить, называли их джазменами (не вполне понятно, подразумевая тут еще сексуальный или же уже музыкальный контекст), и они сознательно апроприировали это слово; но он также утверждал, что является настоящим сочинителем ряда знаменитых джазовых композиций, авторство которых давно и хорошо установлено, так что его свидетельство (не менее мифически выглядящее) вызывает еще больше сомнений[994]. Словом, верить в этот анекдот (равно как и во множество других, неизбежно сопровождающих историю джаза) или нет – дело личного выбора или вкуса; для нас тут важно то, что в какой-то момент лидер группы, Джонни Стайн, был уволен другими участниками из-за денежных разногласий, и коллектив реформировался под неформальным руководством корнетиста Ника ЛаРокка и под названием The Original Dixieland Jass Band (группа заменила написание jass на jazz в 1918 году, следуя сложившимся к тому времени конвенциям)[995]. После довольно шумного успеха в Чикаго ODJB перебрались в Нью-Йорк, столицу звукозаписывающей индустрии, и стали выступать в престижном ресторане Reisenweber, породив там сенсацию. 7 марта 1917 года в свет вышла пластинка группы, на первой стороне которой был записан номер Livery Stable Blues, считающийся первой джазовой записью в истории. Номер этот, как понятно уже из названия, скорее блюз, или даже рэгтайм, а не джаз даже в понимании того времени[996]; однако его полифоническая текстура и робкие попытки свинга сделала его примечательным даже несмотря на то, что вся джазовая музыка того времени называлась либо блюзом, либо рэгтаймом, либо, на худой конец, кейкуоком. Запись эта, получившая феноменальную популярность, породила моду на слово jazz: сразу после нее на рынок хлынул поток песен, содержавших его в названии, а группы стали спешно менять имена, превращаясь из, например, Borbee’s Tango Orchestra в Borbee’s Jass Band.

Что такое джаз, впрочем, в то время толком еще никто не знал; по словам Уолда, самым простым ответом на вопрос, что такое джазовая группа, был вариант – группа, способная играть быстро и маниакально[997]. Характерно, впрочем, что ни то, ни другое определение не подходит к ODJB, предпочитавших средний темп и относительную отточенность аранжировок. В ранних биографиях группы нередко утверждалось, что ее музыканты не обладали нотной грамотностью[998], хотя на деле, судя по всему, они просто притворялись, что не знают нот, как это после них будет делать большое количество ранних джазовых музыкантов, особенно черных. Целью этого обмана было желание поселить в слушателе ощущение спонтанности своей игры и представление о том, что все части исполняемых пьес музыкантами сочинены на ходу или же сымпровизированы, а не отрепетированы. Здесь мы опять имеем дело с весьма характерным кейсом аутентичности, когда некое «природное чутье», некий «музыкальны инстинкт» понимаются как нечто, превосходящее по своей подлинности обычный труд композитора или аранжировщика. Исполнители делали это, разумеется, намеренно: существует история об одном из самых популярных черных нью-йоркских бэндлидеров 20-х годов, Джеймсе Ризе Юропе, который отбирал на концертах у музыкантов своего оркестра ноты и даже пюпитры, с тем, чтобы их исполнение, на деле тщательно отрепетированное, выглядело как интуитивная игра; Юби Блейк, пианист в оркестре Юропа, утверждал, что делалось это для того, чтобы

все эти жлобы и шишки [имеется в виду белая аудитория. – А. Р.] говорили: «Ну не поразительно ли, что необученные, примитивные музыканты способны моментально подхватить любую новую песню, не умея читать ноты?» А теперь я скажу вам правду: в оркестре Юропа играли настоящие профи чтения нот. <…> Но мы не должны были уметь читать ноты! [999]

Думается, что и члены ODJB намеренно в интервью распускали слухи о своей нотной неграмотности и шутили, что потратили немало времени на то, чтобы найти пианиста, который не умеет читать ноты, дабы убедить слушателя, что их игра совершенно спонтанна[1000]. На деле группа старательно репетировала свои номера, и каждый из ее участников на этих репетициях сочинял свои партии с тем, чтобы потом воспроизводить их на выступлениях в почти неизменном виде; эта практика, как указывалось выше, называется faking, «подделывание», и имеет мало общего с тем, что сейчас принято считать джазовой импровизацией[1001].

ODJB многими, особенно черными музыкантами воспринимались (и отчасти воспринимаются до сих пор) как люди, «похитившие» черное культурное наследие; тот факт, что белая группа сделала первую в истории джазовую запись, и поныне вызывает у многих ресентимент[1002]. Подтверждение этой точки зрения найти несложно: после того, как ODJB сделали джаз популярным, на сцену почти моментально выдвинулись исполнители, превосходившие их и в технике игры, и в понимании структурных особенностей джаза, так, что уже к середине 20-х годов коллектив растерял практически всю свою славу и в 1926 году распался[1003]; таким образом, можно заключить, что первая в истории джаза запись была сделана людьми, которым повезло оказаться в нужном месте в нужное время, а вовсе не какими-то яркими представителями данной формы музыки. Тем не менее, аккуратный, выверенный стиль игры ЛаРокка повлиял в двадцатые годы на технику множества (преимущественно белых) музыкантов[1004], а джазу жизненно необходимо было признание широкой белой аудитории – хотя бы для того, чтобы его исполнители могли зарабатывать себе на хлеб; так что историческое значение группы отрицать сложно, ведь благодаря ей началась эра джаза.

Глава десятая

Биг-бэнды и свинг

Двадцатые годы называют «ревущими двадцатыми» и «эрой джаза» (считается, что последнее название придумал Скотт Фицджеральд, выпустивший в 1922 году сборник рассказов Tales of the Jazz Age, название которого у нас перевели как «Сказки века джаза»[1005]). К началу этого десятилетия джаз начал заметно меняться: Новый Орлеан постепенно утрачивал славу столицы этой музыки, которыми стали Чикаго, Канзас и затем Нью-Йорк[1006]; чуть позже, в тридцатые, это вызовет взрыв ресентимента, и ряд джазовых ревизионистов станут признавать подлинным джазом лишь новоорлеанский. Это был период невиданной доселе эмансипации, породившей, в частности, один из самых знаменитых символов того времени, а именно флапперов (в русском этому слову отчаянно не хватает женского рода) – девушек с короткими прическами и в коротких платьях, безудержно танцующих под музыку оркестров, которые тогда считались джазовыми[1007]. Большинство девочек в Америке к тому времени уже получали как минимум начальное образование, увеличивалось количество женщин, имеющих стабильную работу и стабильный доход, что позволяло им игнорировать неудовольствие консерваторов, раздраженных тем, что дамы теперь курят и пьют на публике, а также ходят в танцевальные залы без партнера[1008]. С другой стороны, это было десятилетие, мало подходящее для процветания индустрии развлечений. 17 января 1920 года в силу вступила Восемнадцатая поправка к конституции США, которая запрещала производство, продажу и транспортировку спиртных напитков; хотя она не предписывала запрет потребления, в ряде штатов ее исполняли так усердно, что наказывались даже хранение и распитие. Началось время «сухого закона», который большинство комментаторов полагает одной из самых фатальных ошибок в американской социальной политике[1009]. «Индустрия с двухмиллиардным оборотом была просто передана от виноделов и барменов в руки бутлегеров и гангстеров, действовавших в тесном сотрудничестве с подкупленными ими полицейскими и политиками. Безнаказанные вымогательство, рэкет и бандитские нападения стали обыденностью»[1010]. Кафе и рестораны, главным доходом которых был доход от продажи спиртного, закрывались или же перепрофилировались в обычные закусочные; по словам популярного журналиста Герберта Эсбери,

за пять-шесть лет, прошедшие с того момента, когда Восемнадцатая поправка возымела эффект, практически все, что сделало Бродвей знаменитым, исчезло, и развлекательный район превратился в беспорядочные джунгли китайских ресторанов, кафе, где подавали хот-доги и гамбургеры, пестрых ночных клубов, магазинов по продаже радиоприемников и фонографов, над которыми надрывались громкоговорители, дешевых парикмахерских, фруктовых лотков, грошовых музеев[1011], аптек, спикизи[1012], безвкусных кинотеатров, блошиных цирков, игровых аркад и закусочных, которые рекламировали СЪЕДОБНОСТИ[1013].

Разумеется, в подобных условиях большинство развлекательных заведений уже не могло позволить себе регулярно нанимать музыкантов и уж тем более содержать собственные группы и оркестры. Согласно отчету Американской федерации музыкантов (AFM), в результате сухого закона «около 56 000 человек, или же две трети членов федерации, потеряли работу… в отелях, ресторанах, курортных отелях и пивных садах»[1014]. Это было трудное время для музыкантов (хотя самые тяжелые дни еще были впереди), и однако парадоксальным образом 20-е годы считаются временем расцвета джаза. Во многом, как утверждает Уолд, это происходит оттого, что большинство историков джаза фокусируется на описании новаций, сделанных в то время, и биографиях тех выдающихся исполнителей, которые это новации ввели в обиход, игнорируя реальность, в которой приходилось жить рядовым участникам танцевальных оркестров[1015].

Как уже говорилось выше, главным новатором 20-х был Армстронг, чей авторитет к концу десятилетия стал незыблемым; соперничать с ним в славе и уважении, в особенности среди самих музыкантов, могли лишь немногие исполнители. Одним из них был корнетист (и пианист) Бикс Бейдербек (они с Армстронгом дружили), исполнитель с уникальной, ни на кого не похожей техникой, более напоминающей игру Сидни Беше на саксофоне и кларнете, нежели традиционные звукоизвлечение и фразировку корнетистов и трубачей; его технику, в разительном контрасте с техникой Армстронга, отличало почти полное отсутствие вибрато[1016]. Будучи, как и большинство джазменов того времени, самоучкой, он преимущественно практиковал игру в среднем регистре, что делало тон его инструмента «мягким» и изысканным[1017]. Человек он был, что называется, «праздный»: обаятельный, всегда готовый помочь друзьям, но в то же время безвольный и даже ленивый[1018]. Во многом это предопределило его судьбу – здоровья он был слабого, а музыканты того времени, в отличие от других, имели неограниченный доступ к спиртному – если, разумеется, находили работу, а у Бейдербека с этим проблем не было; проблемы у него были с выпивкой. В силу своей алкогольной зависимости он часто плохо себя чувствовал на выступлениях; музыкант, спустя многие годы работавший с его партитурой, которую тот исполнял в оркестре, обнаружил на одной из страниц сделанную карандашом надпись «Бикс, просыпайся»[1019]. 6 августа 1931 года, в возрасте 28 лет, он умер в своей нью-йоркской квартире; официально причиной смерти была названа пневмония, однако то, что он умудрился подхватить ее жарким летом, указывало на то, насколько уже был ослаблен его организм. По одной из версий, его пневмония была следствием того, что он, уже будучи сильно простуженным отправился на концерт в Принстонском университете, где выступали его друзья, так как университет отказывался его начинать без Бейдербека; тот пришел к товарищам на выручку и слег, вернувшись домой. Так родилась одна из первых легенд джаза – о музыканте, который быстро сгорел и который, проживи он дольше, указал бы белым исполнителям путь к тому, чтобы выработать свой собственный язык в джазе, а не копировать его у черных, задолго до появления Билла Эванса или же Дэйва Брубека[1020]. В 1936 г. компания Victor выпустила первый в мире комплект записей, посвященный неакадемическому артисту, – The Bix Beiderbecke Memorial Album[1021]. Писательница Дороти Бейкер в 1938 году сочинила роман «Юноша с трубой», в котором повествовалось о трагической судьбе джазового гения, во многом списанного с Бикса[1022].

Оркестр, в котором он играл, был оркестром Пола Уайтмена – самого знаменитого бэндлидера 20-х годов, чью славу и влияние Уолд сравнивает со славой и влиянием The Beatles[1023]. Уайтмен был белым академическим исполнителем, дирижером и композитором[1024], в 1919 году возглавившим танцевальный оркестр и за два-три года сделавшим его самым популярным в стране[1025]. В 1923 году, по возвращении его из Англии, куда он со своим коллективом ездил с весьма успешными гастролями, его окрестили Королем джаза (и даже надели на него корону). Уайтмен очень дорожил своим титулом: когда в 1934 году некий бэндлидер из Олбэни решил воспользоваться им, он подал на того в суд, который принял сторону Уайтмена, присудив ему денежную компенсацию и запретив ответчику впредь именоваться Королем джаза[1026]. Уайтмен утверждал, что, будучи во второй половине 10-х годов поражен джазом, долго пытался копировать этот стиль, пока наконец не сочинил первую в мире джазовую оркестровку. Как исполнитель он старался свинговать подобно черным музыкантам, но совершенно не понял, как это делается, и попытки свои забросил; до конца своих дней он не обладал пресловутым чувством свинга, однако весьма уважал тех музыкантов, которые могли его играть, и за двадцатые годы в его оркестре в разные периоды приняли участие почти все самые видные белые джазмены того времени. Репортерам он говорил:

Джаз – это обыкновенный шум, родившийся в забегаловках, и ему не место в рафинированном обществе. Я постарался создать оркестр, каждый звук которого полон энергии, для чего его участникам не нужно стучать по сковородкам, звенеть в конский колокольчик или же вертеться, как пациент в смирительной рубахе…[1027]

В данном описании, несмотря на то, что оно определенно возмутит адептов джаза, Уайтмен ничего не преувеличивает: в начале 20-х годов в Нью-Йорке джаз воспринимался как музыка юмористическая, и он описывает реальные трюки, к которым прибегали исполнители, чтобы привлечь к своей игре внимание (Уайтмен и сам начинал с подобных фокусов – в ранних его номерах регулярно слышен звук свистка[1028]). Будучи академическим музыкантом, он в сущности сообразил одну простую вещь: если исполнитель джаза хочет достичь хоть какой-то социальной значимости, он должен наделить престижем музыку, которую он играет, то есть банально придать ей лоск академизма, поскольку в мире музыки нет ничего престижнее, нежели музыка академическая. Он и его аранжировщик Ферди Грофе подходили к работе в своем оркестре точно так же, как подходит к своему делу любой академический композитор и дирижер: писали для инструментальных групп партии и требовали их неукоснительного исполнения, лишь иногда разрешая очевидным лидерам, таким, как Бейдербек, короткие импровизационные соло[1029]. Так родилась музыка бигбэндов[1030].

Довольно часто понятия «эра свинга» и «эра биг-бэндов» понимаются как синонимы, описывающие период с середины 30-х по середину 40-х годов, хотя многие комментаторы указывают на то, что биг-бэнды родились еще в 20-е годы и вскоре стали самой популярной формой танцевального ансамбля, и общепринятое деление не вполне отвечает историческим реалиям[1031]. Разумеется, такого рода коллективы далеко не всегда играли джаз (хотя часто полагали, что играют именно его): биг-бэнды того времени рутинно делились на «сладкие» (sweet) и «горячие» (hot); последние действительно включали в набор своих приемов свинг[1032], однако разница между первыми и вторыми была не так уж и велика – и те, и другие понимались как оркестры для танцев, и аудитория сама выбирала, исходя из своего темперамента и танцевальных умений, какие ей предпочесть, не проводя, однако, между ними какой-то непроходимой границы. Уайтмен, как уже было сказано, свинга не понимал; его коллективы[1033] были типичными «сладкими» оркестрами, использующими ограниченный набор приемов, таких как глиссандо или «рычание» духовых, достигавшееся с помощью сурдины, и неровную ритмическую пульсацию, которые в то время считались «джазовыми»[1034]. Тем не менее в своих намерениях сделать из джаза респектабельную музыку он был последователен: 12 февраля 1924 года он дал исторический концерт в Aeolian Hall, цитадели музыкального академизма, на котором впервые исполнил Rhapsody in Blue Гершвина, написанную по его заказу. Программа состояла из джазовых композиций прежних дней, расположенных в хронологическом порядке – включая и Livery Stable Blues, – и вся ее первая половина должна была продемонстрировать, насколько грубым и примитивным был джаз до Уайтмена. Опус Гершвина прозвучал предпоследним, с автором за роялем. «Джазовый концерт», как была заявлена Rhapsody in Blue, на публику произвел двойственное впечатление: по наблюдению современников, многие откровенно скучали, будучи вдобавок утомлены слишком длинной предшествующей программой; да и далеко не всем критикам она безоговорочно понравилась: ее обвиняли в бесформенности и вялости. Довольно скоро, однако, опус Гершвина стал исполняться на концертных сценах как Америки, так и Европы, сделавшись в итоге не только его, но и Уайтмена визитной карточкой[1035]. Отныне джаз не мог уже большое считаться прикладной музыкой для танцев – он превращался в вид высокого искусства, и его не стыдно было исполнять даже самым рафинированным музыкантам[1036]. Это послание было услышано: согласно репортажу газеты Chicago Defender, в 1927 году в Америке насчитывалось «10 000 джазовых ансамблей»[1037]. Здесь очевидна параллель с бумом музыки скиффл в Британии 50-х, о котором мы говорили прежде: и сравнение Уайтмена с The Beatles на этом фоне уже не кажется таким уж преувеличением.

Сейчас Уайтмен почти забыт, а историки джаза практически единодушны в неприязни и даже презрении к нему – так, Коллиер пишет, что Уайтмен «присвоил» себе титул Короля джаза, а Стернс называет его музыку «джазом, отполированным для танцев» [1038]. Тем не менее мало кто сделал для того, чтобы джаз был признан серьезной музыкой среди белой аудитории Америки, больше, нежели он, его оркестровками и манерой дирижирования восхищались Армстронг и Дюк Эллингтон, он открыл множество первоклассных артистов и именно его музыка и была в первую очередь тем респектабельным, как сказали бы сейчас, саундтреком, благодаря которому 20-е годы получили название эры джаза[1039]. В его коллективе впервые в истории танцевальных оркестров появилась вокальная группа из трех человек, именуемая The Rhythm Kings, участником которой был Бинг Кросби, впоследствии – самый популярный певец Америки; также в 1929 году он взял на работу Милдред Бэйли, сестру одного из участников трио, в качестве солирующей вокалистки: Бэйли была первой певицей, ставшей полноправным членом биг-бэнда[1040].

Как уже говорилось выше, еще в начале 20-х годов джаз воспринимался в больших городах, притом как белыми, так и черными консерваторами, либо как комическая, либо как «низкая» музыка для непотребных танцев; в этом смысле характерно высказывание в журнале Etude, одном из двух ведущих музыкальных журналов того времени, композитора Роберта Стультса:

Трудно отделаться от желания сравнить танцевальную музыку тридцатилетней давности с той пародией, которая называется ею сейчас. Вспомните старые добрые торжественные кадрили, мечтательные вальсы Вальдтейфеля[1041] и воодушевляющие сочинения Штрауса, а потом поглядите на ту гниль, под которую мы вынуждены «скакать» сегодня. Вспомните, если вы достаточно взрослы, сбалансированные танцевальные оркестры прежних дней, а затем послушайте это модное ныне собрание дрянных скрипок, банджо, саксофонов, скребущих щеток[1042] и там-тамов[1043].

Подобное отношение к джазу в то время было доминирующим, и заслуга Уайтмена именно в том, что он сумел переломить это отношение и сделать джаз престижной музыкой, которую стремились играть белые профессиональные музыканты, то есть та категория людей, которая определяла или по крайней мере маркировала хороший вкус.

Помимо Гершвина и Грофе, Уайтмен сотрудничал также с Дюком Эллингтоном и Флетчером Хендерсоном – двумя бэндлидерами, которые теперь ретроспективно признаются подлинными королями джаза своего времени: обладая довольно расистскими убеждениями (его оркестр состоял полностью из белых исполнителей даже тогда, когда смешанный расовый состав биг-бэндов стал нормой[1044]), Уайтмен, тем не менее, умел поступиться убеждениями, если видел перед собой подлинный талант. Хендерсон собрал свою первую группу в 1921 году, отказавшись от карьеры химика (в Нью-Йорке он поначалу намеревался поступать в университет, приехав сюда из Атланты с дипломом бакалавра по химии и математике). В 1924 году его оркестр уже играл на постоянной основе в престижном концертном зале Roseland Ballroom на Манхэттене, а самого его часто называли «Полом Уайтменом расовой музыки»[1045]. Джон Хэммонд, один из самых известных пропагандистов джаза, позже говорил: «В двадцатые годы оркестр Флетчера Хендерсона был в музыкальном смысле самым продвинутым коллективом в стране, но его слушало небольшое число людей»[1046]. Отчасти это было связано с тем, что Хендерсон не обладал талантом бизнесмена и продюсера, а также апломбом Уайтмена, отчасти же с тем, что это был оркестр черных исполнителей. В среде музыкантов, особенно черных, он, напротив, пользовался безоговорочным авторитетом, и с ним считали за честь играть ведущие исполнители того времени, включая Армстронга и великого саксофониста Коулмена Хокинса. Причина этого очевидна – в отличие от Уайтмена и многих других бэндлидеров, Хендерсон вместе со своим аранжировщиком Доном Редманом основой композиций делали свинг; некоторые историки даже называют Хендерсона человеком, который свинг создал[1047]. Бенни Гудмен, бывший во второй половине 30-х годы самым популярным бэндлидером Америки, исполнял и записывал многие вещи Хендерсона, сделав их хитами, что вызывало раздражение последнего, чьи записи продавались ни шатко, ни валко: в итоге, когда лейбл Columbia издал ретроспективный сборник записей Хендерсона, The Fletcher Henderson Story, в подзаголовке его стояла фраза A Study in Frustration, «Очерк (или, если угодно, «этюд») разочарования»[1048]. Так или иначе если Уайтмен, как в то время говорилось, «вывел джаз в люди»[1049], то Хендерсон создал или же, по крайней мере, сделал заметной самую его характерную особенность, а именно свинг.

С Эдвардом Кеннеди «Дюком» Эллингтоном, как уже говорилось выше, по славе своей и почету среди как музыкантов, так и слушателей может сравниться только Армстронг. Мидер добавляет в этот список еще и Чарли Пакера, называя всех перечисленных «джазовой Троицей» (the jazz trinity)[1050]; многие склонны включать в данное перечисление еще и Джона Колтрейна, однако двое последних вошли в джазовый пантеон много позже, когда эта музыка перестала представляться чем-то цельным и распалась на множество поджанров, и слава их была поэтому несколько более «субкультурного» свойства; Армстронг же и Эллингтон пользовались практически универсальными (и неизменным) уважением. Карьера Эллингтона в качестве бэндлидера была самой продолжительной среди всех дирижеров биг-бэндов: он возглавлял свой оркестр с 1924 года до самой своей смерти в 1974 году[1051] – поразительное достижение с учетом того, что эра больших оркестров закончилась в середине 40-х и уже к концу этого десятилетия подобная музыка в Америке стала представляться устаревшей, конформной и коммерциализованной. Подобно Хендерсону, он был из обеспеченной семьи среднего класса (благополучное детство и зачастую хорошее образование вообще заметно отличали бэндлидеров от музыкантов традиционного джаза). Его отец был управляющим в доме некоего доктора Кутберта, где мальчик в довольно раннем еще возрасте приобрел вкус к изысканной одежде и манерам – вкус, отличавший его на протяжении все жизни; именно за эту элегантность его еще подростком прозвали Duke («герцог»)[1052]. В доме Эллингтонов было два фортепиано; и отец, и мать его были музыкантами-любителями. Мать его была женщиной нервной и чрезвычайно боялась, что с сыном что-либо случится, так что, когда он подростком стал выказывать наклонность к бейсболу, где он мог, например, получить битой по голове, его отправили брать уроки фортепиано[1053]. Вскоре он начал упражняться самостоятельно, слушая механическое пианино с валиками[1054] одного из лучших джазовых пианистов того времени, Джеймса Джонсона[1055]. Затем он собрал свою первую группу; переехав в Нью-Йорк, в 1924 году он не без гордости назвал свой коллектив The Washingtonians, «Вашингтонцы»[1056]. В 1926 году он с группой сделал первые свои записи, на которых принимал участие Баббер Майли, трубач, в буквальном смысле рычавший во время игры, «утробный» и «ревущий» звук инструмента которого, извлекаемый с помощью сурдины, сделался визитной карточкой ансамбля Эллингтона даже тогда, когда он разросся до размеров полноценного оркестра; когда Майли в 1929 году ушел из него, Эллингтон нанял другого трубача, Кути Уильямса, игравшего совершенно аналогичным звуком[1057]. Майли был автором или соавтором большего числа композиций, исполняемых оркестром в 1927-29 годах.

В 1927 году Эллингтон со своим оркестром был приглашен играть в гарлемский Cotton Club, заведение, вскоре сделавшееся легендарным, что нашло отражение в одноименном фильме Копполы. Клуб был организован только для белых, но с черными артистами и музыкантами (в то время такое сочетание называлось «black and tan»)[1058]; он, разумеется, был полностью сегрегированным: для черных был свой вход и своя кухня[1059]. Известный белый комик и певец Джимми Дуранте объяснял публике принципы клуба следующим образом: «Совершенно необязательно смешиваться с черными, если вам не хочется. Но на них стоит посмотреть»[1060]. Исходя из этой презентации, понятно, что черные танцоры и музыканты воспринимались посетителями как архаичная экзотика, и подобное отношение тщательно культивировалось администрацией клуба: даже название его – «Хлопковый клуб» – отсылало к южным плантационным традициям, которые в то время в крупных городах на Севере воспринимались как традиции беззаботной сельской жизни[1061]. От черных артистов требовалось быть «примитивными»; промоутер Эллингтона Ирвинг Миллс советовал ему превратить свой коллектив в «Оркестр джунглей»[1062], что первый и сделал: манеру игры его оркестра в клубе, определяемую в первую очередь безудержным ревом инструмента Баббера Майли, называли «саундом джунглей». Декорации и хореография были под стать музыке, иногда даже изображая натуральные джунгли, в которых темнокожий танцор спасал от местных «черномазых» «белую» принцессу[1063]. Расистская подоплека всего мероприятия была видна невооруженным глазом, однако и для Эллингтона, и для джаза в целом годы, когда оркестр его был «клубным оркестром» в Cotton Club – а он проработал здесь четыре года, до середины 1931-го, – оказались чрезвычайно плодотворными. Эллингтон приобрел национальную славу благодаря радиопередачам, в которых транслировались его выступления (в то время это была обычная практика, и клубы часто сами платили радиостанциям за такого рода программы, так как это увеличивало известность, а с нею и цену их артистов), получил возможность наблюдать за другими, в том числе и белыми музыкантами, как популярными, так и академическими, что способствовало развитию его композиторского мышления[1064], сочинил (один или в соавторстве) за этот период около ста композиций, многие из которых ныне считаются классикой, и сделал около 160 записей[1065]. К 1931 году он уже был настолько популярен, что президент Герберт Гувер пригласил его в Белый дом (где он сыграл одну из самых своих известных композиций, Mood Indigo)[1066], а композитор Перси Грейнджер предложил ему прочесть лекцию о музыке в Нью-йоркском университете[1067]. Многие американские критики называли его лучшим американским композитором; многие делают это до сих пор[1068].

После 40-х годов, когда большие оркестры вышли из моды, Эллингтон продолжал, как уже было сказано, руководить своим биг-бэндом, для которого, в первую очередь в тандеме с автором текстов и пианистом Билли Стрейхорном, сочинял песни, а также все более и более пространные инструментальные опусы, которые называл сюитами. Его коллектив, не имея больше нужды играть на танцах, сделался концертирующим и продолжал своею музыкой оказывать влияние на джазовый язык долго еще после того, как последние конкуренты Эллингтона-дирижера сменили профессию.

Эллингтон обладал уникальным талантом соединять разнообразные музыкальные идеи, часто заимствованные у своих же соавторов или же из пьес прежних лет, в единое, логически и интонационно законченное целое, обладавшее характерным «эллингтоновским» обликом[1069]. В силу этого мало кто способен был соперничать с ним и в разносторонности: его оркестр мог играть популярные хиты, мог аккомпанировать танцорам и способен был исполнять концертные номера с безупречной тщательностью, отличавшей Эллингтона во всем, от одежды и речи и до музыкальной дисциплины[1070]. В его музыке, особенно в характерной симметричной структуре его пьес, хорошо заметно влияние европейского академического языка, которому он выучился, наблюдая за выступлениями белых исполнителей (он был большим поклонником принципов аранжировки, применяемых в оркестре Уайтмена), в первую очередь в Cotton Club[1071]. Поэт Филип Ларкин, писавший на протяжении десяти лет колонки о джазе в Daily Telegraph, утверждал, что индивидуальность Эллингтона заключается в его способности привносить в джазовые идиомы импрессионистическое настроение и в оригинальности его партитур[1072]. Пьесы, исполняемые оркестром Эллингтона, представляли собой наиболее рафинированную и изысканную версию джаза того времени, и если Уайтмен «вывел джаз в люди» и привил ему «академические» амбиции, то именно Эллингтон удовлетворил все ожидания, порожденные авансами Уайтмена.

К началу 30-х годов состав биг-бэндов стандартизировался; стандартизировались и принципы обращения с музыкальным материалом. В оркестре обычно играло от шестнадцати до двадцати пяти человек; он был поделен на инструментальные секции, для которых писались общие аранжировки с использованием блок-аккордов и параллельного голосоведения; за их рамки выходить не позволялось, и ранняя джазовая полифония сменилась гомофонной структурой[1073]; импровизация допускалась только в строго определенные моменты и обычно была непродолжительной. Причина такой строгой дифференциации и дисциплины довольно проста – в то время биг-бэнды зарабатывали основные деньги, играя на танцах, за вычетом наиболее успешных коллективов, которые могли себе позволить жить на доходы с записей и концертов, а для танцоров во все времена прежде всего важен четкий, предсказуемый ритм, а не талант исполнителей. Вдобавок, размер оркестра просто не давал возможности коллективной (и уж тем более спонтанной) импровизации – если бы двадцать музыкантов пустились во все тяжкие, результатом был бы просто хаос[1074]. Именно в таком виде с джазом столкнулся Адорно, написавший в его адрес немало инвектив: он называл импровизацию крайним выражением ложной индивидуальности и полагал ее не более чем заранее разученными приемами, которые, таким образом, опять сводятся к воспроизведению стандартизированных блоков, из которых состоит «легкая музыка»[1075]. Первое его эссе на данную тему, «О джазе», датируется 1936 годом, то есть началом эры свинга; последние его высказывания на сей счет сделаны в 60-е годы и, по-видимому, диктуются тем впечатлением, которое он вынес об этой музыке в тридцатые, так как в своих лекциях этого времени он ссылается на книгу музыкального критика Уинтропа Сарджента Jazz, Hot and Hybrid, вышедшую в 1938 году. Существует немало спекуляций о том, что Адорно просто хорошего джаза не слышал и пользовался для его анализа вторичными источниками – такими, собственно, как книга Сарджента, где содержатся весьма нелицеприятные (а местами и откровенно расистские) теоретизирования по поводу этой музыки. «Индивидуальная воля подчиняется в джазе коллективной, и индивиды, которые в этом деле участвуют, не только одинаковы, но виртуально даже неразличимы»[1076], пишет Сарджент, и здесь уже очевидно, что речь идет о именно музыке бигбэндов[1077]. Трудно судить, насколько это соображение справедливо – Адорно не оставил никаких указаний о том, какой джаз он слушал (и слушал ли его вообще), но все эти спекуляции переписываются одним общим соображением: 30-е годы были уникальным временем в Америке, когда слова «джаз» и «популярная музыка» были практически синонимами[1078], и Адорно, полагавший поп-музыку инструментом буржуазии по подавлению творческого воображения масс, просто по одной этой причине не мог не избрать джаз своей мишенью.

Он продолжал нападать на джаз даже тогда, когда и статус, и форма этой музыки радикально модифицировались; фактически, он не изменил своего мнения относительно него за всю жизнь, хотя застал и стилистические порождения бибопа и даже авангардный джаз. Собственно, причина неизменности его позиции, по-видимому, и заключается в перемене статуса этой музыки: он не желал мириться с претензиями ее исполнителей на серьезное искусство[1079]. Даже в 20-е годы, когда она по-прежнему звучала на танцах, наиболее талантливые и амбициозные бэндлидеры, такие как Уайтмен и Эллингтон, сумели придать ей определенные значения высокого искусства, так что она стала исполняться в концертных залах, и довольно большая аудитория даже в клубах предпочитала джаз слушать, а не плясать под него, полагая неуместными танцы под серьезную музыку; а если и плясать, то только безумные, малодоступные обычному посетителю танцы под свинг, в первую очередь джиттербаг[1080]. Вдобавок, изменился и социальный контекст: 20-е были временем сухого закона, гангстерских войн, подпольной выпивки и довольно стремительной эмансипации нравов. К началу 30-х годов сухой закон надоел всем, даже тем, кто никогда не пил, за исключением «крестоносцев морали», как называет их Беккер[1081], и полиция уже практически не следила за его исполнением. Он был отменен в 1933 году, но в этом время уже пришла другая, куда более страшная беда, а именно Великая депрессия, начало которой принято отсчитывать с биржевого краха в середине октября 1929 года. Великая депрессия долгое время считалась уникальным явлением в американской истории как по продолжительности, так и по последствиям; многие экономисты полагают ее уникальной и до сих пор[1082]. В период с 1929 по 1932 год разорилось около 5000 банков, и вмести с ними сгорели сбережения множества американцев, до биржевого краха увлечено вкладывавшихся в ценные бумаги. Поддержать банки было некому: индустрия не в состоянии была делать займы; урезались зарплаты, происходили массовые увольнения. К 1933 году индустриальное производство сократилось вдвое, и каждый четвертый трудоспособный американец был безработным[1083]. Совокупный эффект сухого закона и депрессии привел к резкому увеличению преступности в стране: за одни только двадцатые годы количество правонарушений выросло вдвое по сравнению с концом 10-х годов, к 1932 году регистрировалось от двенадцати до шестнадцати ограблений банков в месяц[1084]. Грабители банков часто рассматривались как герои, поскольку вписывались в представления среднего американца о традициях фронтира; вдобавок, средний американец, как правило, в кризисе винил именно банковскую систему: недаром похождения Бонни и Клайда приходятся на 1932–34 годы[1085].

Бытует мнение, что депрессия парадоксальным образом привела к процветанию биг-бэндов, поскольку потерявшие работу в оркестрах музыканты готовы были наниматься за куда меньшую оплату, чем и воспользовались дирижеры, а радиосети сделали музыку этих дирижеров куда более доступной и популярной, чем прежде[1086]. Такой взгляд представляется наивным и, если так можно выразиться, чересчур «капиталистическим», поскольку принимает во внимание лишь деятельность звезд, которая к тому же оценивается ретроспективно, по большей части по записям; то есть здесь налицо классическая «ошибка выжившего». В реальности на музыкальный бизнес депрессия произвела опустошающий эффект: к 1934 году[1087] половина музыкантов, ранее имевших стабильный доход, оказалась на улице, а те, кто работу сохранил, вынуждены были бороться за достойную оплату труда, так как помимо проблем, порожденных спадом экономики, их благополучию теперь угрожали новые средства записи и распространения музыки, в первую очередь радио и музыкальные автоматы. Радио отныне покрывало вещательными сетями всю страну, а потому слушатели могли наслаждаться любимой музыкой, не отправляясь на концерт или в танцевальный зал; если же им хотелось послушать что-либо вне дома, к их услугам были вездесущие автоматы, число которых к концу 30-х годов выросло в пятнадцать – двадцать раз по сравнению с началом десятилетия[1088]. Подобное положение дел было выгодно лишь знаменитостям, которых именно и слушали по радио или же в автоматах, в то время как участник рядового оркестра оставался без работы[1089], что вылилось в целую череду профсоюзных забастовок и иных форм давления со стороны музыкантов на индустрию[1090]. Множество небольших развлекательных заведений, дававших прежде работу исполнителям, вынуждено было просто закрыться, поскольку большинство семей в то время не могло позволить себе сохранять прежний уровень потребления, а потому, разумеется, в первую очередь экономило на удовольствиях[1091]. Мидер говорит, что Великая депрессия вынудила слушателей сидеть дома, а профессиональных музыкантов – искать себе более стабильную работу[1092]. Во многом именно по этой причине в 30-е годы пестрая музыкальная аудитория 20-х постепенно начала вытесняться более серьезной, более вдумчивой или, как минимум, более трезвой публикой: патронами джаза стали считаться не владельцы клубов с подпольной выпивкой, а обитатели студенческих кампусов (то есть, как правило, выходцы из обеспеченных семей), что всегда маркирует ту или иную музыку как «интеллектуальную»[1093].

Молодежь в силу темперамента чаще склонялась к «горячей» разновидности джазовых оркестров; именно этот факт во многом обусловил стремительный взлет к славе Бенни Гудмена. Гудмен был выходцем из бедной еврейской семьи иммигрантов в Чикаго, где он и вырос, так что, начав музицировать на кларнете, усвоил многие особенности стиля чикагского джаза; также он учился игре на инструменте у академического музыканта[1094]. В 1928 году он переехал в Нью-Йорк, где, обладая целым рядом талантов, а также легко умея играть с листа, быстро получил работу в целом ряде танцевальных оркестров; здесь же он подружился с Джоном Хэммондом, знаменитым пропагандистом и патроном джаза, на чьей сестре спустя какое-то время женился. Хэммодн позже вспоминал, что подобная работа превратила Гудмена «в довольно лощеного профессионального музыканта… который утратил веру в джаз и интерес к нему»[1095]. Тем не менее, в 1934 году он собрал свой собственный оркестр. Хэммонд подал ему идею покупать у черных бэндлидеров и аранжировщиков партитуры, и, следуя ему, Гудмен приобрел целый ряд песен у Флетчера Хендерсона (за все время их сотрудничества Хендерсон и Редман сделали для Гудмена около 225 аранжировок). Именно они по большей части выучили его свингу и сделали известным. Успех его с аранжировками, сделанными черными музыкантами, побудил и других белых артистов последовать его примеру[1096]. В том же году к нему пришла национальная известность благодаря субботней радиопередаче Let’s Dance, транслировавшейся на 33 радиостанциях по всей стране: идея ее заключалась в том, чтобы три оркестра, играющих в разных стилях, сменяли бы друг друга на протяжении нескольких часов. Гудмен со своим оркестром был приглашен туда как своего рода депутат от джаза; помимо него, в программе принимали участие «сладкий» танцевальный оркестр Кела Мюррея и латино-ансамбль Савье Кувата. Коллектив Гудмена выступал в этой передаче 26 недель, до мая 1935 года, а затем получил работу в престижном нью-йоркском отеле «Рузвельт». Здесь сразу стало понятно, что, несмотря на всю имеющуюся популярность, для обслуживания развлекательных заведений коллектив не очень годится: посетители жаловались, что оркестр играет слишком громко и под него невозможно танцевать. Обескураженный этим, Гудмен отправился со своими музыкантами в тур по Америке. В небольших городах среднего запада оркестр принимали неплохо, но затем необходимо было месяц выступать в Денвере, где первый же концерт обернулся катастрофой по тем же причинам, что и в «Рузвельте»: публика просто не понимала, как ей под эту музыку танцевать, а разъяренный менеджер спросил у музыкантов: «В чем дело? Вы что, парни, не умеете играть вальсы?» Гудмену пришлось купить сотню стоковых танцевальных аранжировок и выучить репертуар «сладких» оркестров. В итоге в Лос-Анжелес Гудмен прибыл совершенно уверенный в том, что затея с оркестром была ошибкой, и пора кончать эту историю. Первые два отделения концерта в лос-анжелесском Palomar Ballroom, где наученный горьким опытом коллектив играл смирные танцевальные мелодии, только подтвердили худшие его опасения: публика реагировала на них довольно равнодушно. Исходя из логики «нечего терять», в третьем отделении оркестр заиграл свои наиболее «горячие» номера: и тут внезапно публика начала бесноваться. Этот день, 21 августа 1935 года, считается днем рождения эры свинга. Спустя несколько месяцев Гудмен уже играл на постоянной основе в чикагском Конгресс-отеле, говоря, что там «впервые в жизни мы значились как „свинговая“ группа, причем напечатано это все было как надпись на иностранном языке»[1097]. В прессе с тех пор его рутинно именовали королем свинга.

Распространенная версия гласит, будто подобный прием был устроен Гудмену во многом оттого, что из-за разницы часовых поясов его более «горячие» номера, которые он обычно играл в Нью-Йорке на Let’s Dance поздно вечером, в Лос-Анжелесе транслировались в прайм-тайм, и здешняя публика была готова услышать свинг[1098], однако Уолд указывает, что на деле все три оркестра в эфире программы сменялись каждые полчаса в течение пяти часов, три из которых транслировались на три разные временные зоны, так что все слушатели передачи слышали их одновременно[1099]. Скорее следует предполагать, что именно к этому моменту произошла смена демографии слушателей музыки биг-бэндов – на место утратившего былую прыткость поколения двадцатых пришла юная и азартная публика, которой, как и в случае с рок-н-роллом, необходима была «своя» музыка.

Упоминание рок-н-ролла тут не случайно – именно на концертах Гудмена публика начала себя вести так, как она себя станет затем вести на концертах Пресли. Вот как описывает одно из выступлений коллектива Гудмена в кинотеатре Парамаунт журналист New York Times: когда открылись двери зала, то «легион поклонников-подростков… начал прыгать… танцевать в проходах, лезть на сцену, махать руками, трясти плечами, завывать, свистеть, хлопать и петь»[1100]. Тут следует отметить, что сам Гудмен, сдержанный человек в очках, мало походил на роль подросткового идола (ее зато с успехом исполнял за барабанами волосатый и чрезвычайно эмоциональный Джин Крупа), да и родом он был из двадцатых годов, а потому своими новыми поклонниками оказался сильно озадачен. Тем не менее, сам он идеологию своего коллектива описывал следующим образом:

Я пытался создать оркестр, способный играть танцевальную музыку в свободном музыкальном стиле – другими словами, так, как хотели, но не могли себе позволить играть на обычной работе все хорошие музыканты[1101].

Именно эта ставка его на музыкальную интуицию участников ансамбля сделала его музыку столь привлекательной для нового поколения, которое не только танцевало, но и внимало: так, на одном из концертов в мюзик-холле, где вокруг сцены почти неподвижно стояли слушатели, кто-то из аудитории объяснял всем, что такого типа музыка, когда «разные члены группы по очереди играют соло и все такое, – это то, что люди приходят слушать, а не танцевать под это»[1102].

Гудмен был одним из первых бэндлидеров, приглашавших в свой оркестр черных музыкантов – у него играли такие легендарные исполнители, как вибрафонист Лайонел Хэмптон, пианист Тедди Уилсон и гитарист Чарли Крисчен: в силу профсоюзных ограничений, запрещавших черным и белым музыкантам играть вместе, ему приходилось их оформлять как приглашенных исполнителей, что он и делал неукоснительно перед каждым выступлением[1103]. На его концертах в определенный момент оркестр уходил со сцены, уступая место одному из первых расово смешанных комбо в истории джаза – сам Гудмен (на кларнете), Тедди Уилсон, Лайонел Хэмптон и белый Джин Крупа на барабанах[1104]. В 1938 году он выступил в Карнеги-холле – до него там уже играли джазовые коллективы, но его концерт примечателен тем, что это было первое в истории событие на такой престижной площадке, где звучала только джазовая музыка[1105]; и даже в таком чопорном месте, согласно репортажам газет, подростки «танцевали в проходах»[1106].

Слава Гудмена, как и многих других бэндлидеров, не пережила 40-х годов: в 1946 году он распустил свой оркестр, попытался играть бибоп, который ему, в отличие от многих других джазовых музыкантов поколения 20-х—30-х годов, весьма нравился, однако вскоре вернулся к привычному для него формату. Даже в 60-е играя свинг, он считался со своей музыкой безнадежно устаревшим с точки зрения американских музыкальных критиков; однако в СССР в то времена был бум свинга и биг-бэндов (которые у нас продолжали любить как минимум до 80-х годов), и Гудмен с его первоклассным оркестром как нельзя лучше подходили на роль культурных послов Америкеи на пике холодной войны. С мая по июль 1962 годов они дали тридцать концертов в шести городах СССР и были встречены с огромным энтузиазмом; Гудмен и его музыканты были первыми джазовыми артистами, посетившим СССР по линии официального культурного обмена, находящегося в ведении Госдепартамента[1107]. Согласно ряду репортажей, они впечатлили даже Хрущева, который, хотя и был озадачен непонятной музыкой, все же выразил оркестру свое восхищение[1108]. Спустя девять лет, в 1971 году, в СССР приехал и Эллингтон со своими музыкантами, дав серию концертов в разных городах, прошедших с неизменным успехом; саксофонист его коллектива, Гарри Карни, вспоминал, что когда они прилетели в Ленинград, в аэропорту их встретил военный оркестр, безупречно сыгравший визитную карточку ансамбля Take the “A” Train в маршевом темпе, что впечатлило даже Эллингтона[1109]. Но это было уже скорее культурное, нежели политическое достижение, как в случае с Гудменом, поскольку острая фаза «холодной войны» уже прошла и была официально объявлена «разрядка международной напряженности».

Гудмен, как пишет Уолд, «проложил путь другим “горячим” исполнителям, как черным, так и белым, часть из которых ухватилась за возможность играть в свободной манере свою любимую музыку, сведя к минимуму количество поп-баллад и приемов шоу-бизнеса – Каунт Бейси, Вуди Херман и Чарли Барнет являются самыми яркими примерами такого подхода[1110]. Оркестр Каунта Бейси, в частности, превзошел коллектив Гудмена как в способности играть «горячо», т. е. свинговать, так и в свободе сольных импровизаций[1111]. С другой стороны, в начале 40-х годов набрал популярность иной вид музыки биг-бэндов, более отточенный (или, если угодно, полированный), с более прямолинейным танцевальным ритмом и отрепетированными сольными вставками[1112]. Примером тут может служить оркестр Гленна Миллера, который в то время был самым знаменитым джазовым коллективом (Миллер по числу проданных пластинок превзошел даже Гудмена)[1113].

А затем, в 1946–1947 годах, эра биг-бэндов, а с ней и эра свинга внезапно и резко кончились. Этому способствовал ряд факторов: такого рода оркестры в основном жили за счет гастролей и выступлений в танцевальных залах, а послевоенная публика стала все менее охотно посещать последние, предпочитая им радио и получившее к тому времени распространение телевидение. В то же время правительство отпустило цены, замороженные на время войны, и все расходы гастролирующих групп моментально и существенно увеличились, так как возросла стоимость бензина и гостиничных услуг: понятно, что сильнее всего в этой ситуации пострадали коллективы с большим числом участников. Вдобавок, современные средства усиления звука позволяли даже небольшим комбо заполнить своей музыкой целые залы, что раньше было под силу только оркестрам; отсюда логичным шагом было уменьшение числа участников ансамблей. Все эти причины стали очевидны буквально за год, и в 1946 году лидеры множества самых известных коллективов – Бенни Гудмен, Томми Дорси, Гарри Джеймс, Вуди Херман, Бенни Картер, Лес Браун, Чарли Вентура, Джек Тигарден и Дюк Эллингтон – распустили свои оркестры. Кто-то, как Гудмен, Эллингтон и Вентура, вскоре собрали их снова, но музыка биг-бэндов уже утратила к тому моменту свою безусловную популярность, хотя «сладкие» оркестры еще долго собирали полные залы[1114].

* * *

С чисто хронологической точки зрения следующим популярным и заметным стилем после конца эры биг-бэндов является бибоп, но он, однако, не появился вдруг, на пустом месте, а потому нам следует вернуться назад, к началу 30-х годов, и поглядеть на иную, камерную сцену джазового мира. Несмотря на популярность джаза во всей стране, центром этой музыки оставался Нью-Йорк и в особенности Гарлем.

Выше уже было сказано о том, что многие городские обитатели, особенно на севере страны, как белые, так и черные, с подозрением или даже презрением относились к новоорлеанскому джазу: это справедливо и для черных гарлемских жителей среднего класса, так как они всеми силами добивались интеграции в белое городское сообщество, а потому старались избегать всех культурных коннотаций, так или иначе маркирующих их родство с южной черной «деревенщиной», а новоорлеанский джаз был именно таким маркером – многие белые консерваторы даже в тридцатые годы рассматривали его как специфическую музыку «черномазых»[1115]. Пианист Вилли «Лайон» Смит вспоминал:

средняя негритянская семья не позволяла звучать в своем доме ни блюзу, ни рэгтайму… среди тех, кому не нравилась подобная форма развлечения, преобладали негры, недавно приехавшие с юга в поисках лучшей жизни[1116].

Поэтому исполнители традиционного джаза встречали в Гарлеме прохладный прием, и музыкантам, желающим работать в здешних клубах, приходилось изобретать новые формы самовыражения. Одной из таких форм, служившей своего рода опосредующим звеном между нежелательными рэгтаймами и популярным джазом, была фортепианная музыка под названием страйд, хотя, строго говоря, страйд это не отдельный стиль, а скорее манера исполнения, которую можно было приспособить к целому ряду жанров. Эта манера родилась в Гарлеме двадцатых годов и оттого долгое время называлась «гарлемский страйд». Тот факт, что она появилась именно в Нью-Йорке, а не где-либо еще, Джеймс Джонсон, которого называют «отцом страйда», объяснял следующим образом:

Причина, по которой нью-йоркские ребята стали такими высококлассными музыкантами, заключалась в том, что нью-йоркская техника игры на фортепиано вырабатывалась по европейской методике, системе и стилю. Народ в Нью-Йорке привык слышать хороших пианистов на концертах и в кафе. Исполнителям рэгтайма пришлось соответствовать запросам. Им необходимо было научиться оркестровым эффектам, звучным гармониям и аккордам и прочей технике европейских концертирующих пианистов, игравших по всему городу[1117].

Была и еще одна причина высокого класса «нью-йоркских ребят»: среди страйдовых пианистов, как это было принято в джазе, процветали состязания, о которых уже шла речь выше, то есть cutting contests, во время которых выявлялись лучшие из лучших, причем наиболее придирчивым жюри, а именно самими музыкантами. Ставки были высоки – в Гарлеме в 20–30-е годы популярным развлечением среди черного населения были так называемые rent parties – вечерники в квартирах, за которые взымалась входная плата и где звучала музыка; часть денег шла на оплату жилья, часть же распределялась среди музыкантов, которые и были гвоздем программы; и, разумеется, наиболее умелые из них – то есть те, о ком шла слава по всему Гарлему, – пригашались выступать наиболее часто. На состязаниях участники должны были быть способны не только безупречно сыграть предложенные пьесы нота в ноту, точно, без ошибок, но и уметь импровизировать на заданную тему[1118], что, в частности, делало подобные мероприятия отдушиной для участников больших оркестров, где им свой импровизационный талант показать было сложно: в итоге это стало одной из причин появления бибопа. Разумеется, подобные состязания среди музыкантов шли по всей стране, но в Нью-Йорк приезжали лучшие из лучших.

В основе своей техника страйда вещь очень простая, ее отличает лишь паттерн левой руки, играющей четкий пульс на все доли такта, как правило – чередуя басовую ноту, приходящуюся на первую и вторую долю, и аккорд на второй и четвертой доле; аккомпанемент этот довольно близок к аккомпанементу рэгтайма, основная разница в том, что он играется не на две, а на четыре четвертых и, как правило, исполняется в свингующей манере. В силу размеренности партии левой руки она воспринимается как «шагающая», подобно басовой линии буги-вуги, отсюда и имя всей техники (stride означает походку широким шагом)[1119]. Подобный аккомпанемент позволял одновременно размечать ритм и гармонию, оставляя правой руке возможность выписывать изощренные мелодические линии, играть те самые «оркестровые эффекты», о которых говорит Джонсон, или же махать публике, потому что страйд был очень театральной манерой, во многом, особенно поначалу, комической и насыщенной разнообразными приемами шоу, вроде арпеджио или же глиссандо через всю клавиатуру. Неслучайно именно он подарил джазу самого, вероятно, обаятельного и непоседливого исполнителя, а именно пианиста, органиста, композитора и, как часто добавляют, шоумена и комика Фэтса Уоллера.

Томас Уоллер родился и вырос в Гарлеме, отец его был баптистским проповедником[1120], мать – пианисткой и органисткой; в результате чего, выказав в подростковом возрасте наклонность к музыке, Уоллер был обучен органу и играл в церкви. В 1919 году он устроился аккомпаниатором в кинотеатр и во время фильма, играя на органе, регулярно отпускал ехидные шутки, что сделало его любимцем публики[1121]. Несмотря на желание отца, чтобы сын оставался церковным органистом, Уоллер вскоре заинтересовался джазом и рэгтаймом и брал уроки у самого Джеймса Джонсона[1122]. С детства он был полным, вырос же в весьма крупного мужчину – при росте метр восемьдесят он весил порядка ста тридцати килограмм, однако имел весьма беззаботный и счастливый характер, за что и получил ласковое прозвище Fats – «толстячок»; в некрологе New York Times (он умер рано, в 1943 году, в возрасте 39 лет) выражалось удивление поразительной беглостью его довольно толстых пальцев[1123]. К концу 20-х годов он был одним из самых популярных музыкантов в Гарлеме, равно как и в Нью-Йорке, отчасти оттого, что чрезвычайно много по меркам тех времен записывался, отчасти потому, что довольно рано начал сочинять сам и обнаружил к этому очевидный талант – он являлся автором множества чрезвычайно популярных песен, в том числе и исполняемых до сих пор стандартов Ain’t Misbehavin, Honeysuckle Rose и Jitterbug Waltz[1124]. Он был одним из самых оживленных и шумных исполнителей своего времени: на записях его выступлений хорошо слышно, что существенную часть времени он болтает с публикой, не прекращая этого делать даже во время игры, за что его со временем начала довольно сильно ругать критика[1125]. Юмор у него был грубоватый и рискованный, но это было именно то, что требовалось для шоумена, которым должен был быть каждый камерный джазовый музыкант тех времен. Публику в клубах он приветствовал разнообразными прибаутками вроде этой: «Привет, рад вас видеть. Как семья? Как жена? Как сестра? Как ваш домовладелец? Как ваш гробовщик? С виду вы процветаете, но становитесь уродливее с каждым днем»[1126]. Он далеко не всегда выступал сольно, впрочем, принимая участие в оркестрах Уайтмена, Хендерсона и даже обзаведшись в середине 30-х собственным биг-бэндом. Помнят его, однако, преимущественно как композитора и сольного артиста, виртуоза-пианиста и органиста, исполнителя, обладающего безупречным звукоизвлечением и технической изощренностью, с которой мало кто мог соперничать. В то время в мире джаза было довольно много исполнителей с довольно рядовой техникой (в частности, Гудмен-кларнетист и Эллингтон-пианист), и слушатель спокойно прощал огрехи в игре, иногда даже полагая их интегральной составляющей персонального стиля того или иного музыканта[1127]: в конце концов, все джазмены того времени были самоучками, так как первый колледж, обучающий джазовому мастерству, открылся лишь в 1945 году. Уоллер был одним из тех, кто показал, что ради виртуозности совершенно необязательно жертвовать точностью исполнения; со временем, по мере того как джаз делался все более сложной и рафинированной музыкой, это стало нормой.

Джеймс Джонсон, Вилли «Лайон» Смит и Фэтс Уоллер считаются тремя королями страйда; однако был музыкант, также игравший в этой манере, чье превосходство над собой признавали все прочие исполнители, человек, который, согласно множеству оценок, полагается самым виртуозным пианистом в истории джаза, Арт Тейтум.

Тейтум родился в Толедо, штат Огайо, в 1909 году. С рождения он был почти слеп, однако когда он был подростком, семья нашла деньги на серию операций, в результате которых в возрасте 12 лет он видел достаточно, чтобы разбирать поднесенный почти вплотную газетный текст[1128]; впоследствии именно так он рассматривал таблицы футбольных и бейсбольных игр: это было практически единственное его чтение, и он помнил результаты всех матчей за несколько сезонов наизусть. Он получил академическое образование, обучался в музыкальной школе в Толедо и мог читать ноты с помощью шрифта Брайля[1129]. В 1927 году он стал играть на местной радиостанции, но еще прежде, выступая в толедских клубах, он настолько поражал своей техникой слушателей, что о нем узнали даже в Нью-Йорке, и его концерты стали посещать во время гастролей знаменитости, такие как Эллингтон и Хендерсон, которые приходили послушать его и даже поиграть с ним. В Нью-Йорк он перебрался лишь в 1932 году. Здесь он принял участие в нескольких состязаниях с лучшими гарлемскими пианистами, включая триумвират королей страйда – Джонсона, Уоллера (которого Тейтум называл среди музыкантов, повлиявших на него в первую очередь[1130]) и Лайона Смита, и вышел из них, по единодушному мнению, победителем. Существует история из более поздних времен, начала 50-х годов, когда Бад Пауэлл, считавшийся «самым быстрым пианистом джаза», подвыпив, вызвал Тейтума, который был его кумиром, на дуэль, заявив: «Я покажу тебе, что такое настоящий темп и быстрая игра», на что Тейтум, посмеявшись, ответил: «Ладно, приходи завтра и все, что ты сыграешь правой рукой, я сыграю левой»[1131]. В отличие от других пианистов, Тейтум сидел за инструментом почти неподвижно, совершенно спокойный и расслабленный, и руки его двигались по клавиатуре с поразительной легкостью; и с этой же легкостью он разыгрывал пространные пассажи, полные разнообразных мелизмов, глиссандо и арпеджио, и на ходу гармонизировал известные всем пьесы так, как никому бы в голову не пришло. У него был консервативный вкус, он играл по большей части легкие эстрадные песни[1132] (как это позже будет делать и Билл Эванс, еще один великий мастер регармонизации материала), превращая их в уникальные номера, никогда не повторявшиеся дважды. Он предпочитал играть сольно, обладая безупречным чувством ритма, которому могли бы позавидовать барабанщики; он сделал некоторое количество записей с ритм-секцией, но подобное сотрудничество определенно тяготило его. С такой техникой и привычкой к камерным выступлениям он мог бы стать звездой бибопа, однако все тот же его консервативный вкус продиктовал ему довольно прохладное отношение к музыкальной революции. Вдобавок, по меркам музыкантов, игравших бибоп, он – при всем к нему уважении, конечно, – был стариком, принадлежавшим к ушедшим временам, хотя на деле ему в это время не было еще и сорока[1133]. Его это, к слову сказать, задевало, – существует история о том, как он, прослышав, что новое поколение считает его стариком, пригласил нескольких исполнителей бибопа и в течение трех часов переиграл их одного за другим на их поле; если это и вымысел, то чрезвычайно характерный[1134]. Как бы то ни было, Майлз Дэвис утверждал, что все пианисты, играющие бибоп, «были без ума от Арта»[1135].

Коллиер рассказывает со слов пианистки Хейзел Скотт историю о том, как Владимир Горовиц вместе с нею зашел в кафе, где играл Тейтум, был поражен его техникой, сказал, что это немыслимо и он не верит своим ушам, а через пару дней привел своего зятя, великого дирижера Артуро Тосканини, который также оказался изумлен тем, что услышал[1136]. Трудно сказать, насколько этот анекдот соответствует действительности, но то, что Горовиц любил игру Тейтума и ходил на его выступления, подтверждают и другие, причисляя к поклонникам Тейтума еще одного великого дирижера, Леопольда Стоковского, а также Давида Ойстраха[1137]. Тейтум привнес в фортепианный джаз сложность вполне академического характера, предвосхитившую техническую изощренность бибопа, а его способность на ходу регармонизировать любую пьесу стала образцом для множества музыкантов.

Уоллер и Тейтум оказали наиболее заметное и продолжительное влияние на последующие поколения джазовых пианистов[1138]. Сам же страйд важен не только как веха в истории джаза, но и как феномен, идеологически и структурно противопоставленный эстетике и принципам джаза больших оркестров: камерный, часто исполнявшийся не только сольно, но и в комбо из трех-четырех человек, он демонстрировал новые возможности в области техники и самовыражения, будучи музыкой, основанной не на нотированных аранжировках, а на импровизации; это была одна из тех форм, из которых бибоп заимствовал способ подачи материала.

В 30-е годы саксофон существенно потеснил трубу в качестве солирующего инструмента, и появились первые легендарные музыканты, использующие его, – Коулмен Хокинс и Лестер Янг, прозванный певицей Билли Холидей «През», то есть «президент», – солисты, во многом сформировавшие принципы джазовой игры на этом инструменте и оказавшие прямое и непосредственное влияние на формирование музыкального языка бибопа. Первым влиятельным саксофонистом в истории джаза, помимо Сидни Беше, считается Фрэнки Трамбауэр, коллега и частый партнер Бейдербека на записях и выступлениях, игравший на довольно необычной разновидности саксофона – саксофон в строе «до» (C melody sax), звучащий выше тенорового, но ниже альтового. У Трамбауэра была техника редкой для 20-х годов виртуозности, а игра его вещах медленного и среднего темпа обладала характерным, свойственным только ему мелодизмом: первое оказало непосредственное влияние на Чарли Паркера, второе – на Лестера Янга[1139]. Однако именно Хокинс и Янг, во многом наследуя ему, утвердили саксофон в качестве лидирующего инструмента в джазе настолько прочно, что эта музыка стала ассоциироваться в первую очередь с ним.

Хокинс родился в небольшом городке в штате Миссури, учился в школе в Чикаго, а в Нью-Йорк переехал в 1922 году, чтобы работать в оркестре Хендерсона. По меркам того времени он был образованным музыкантом: с пяти лет он учился игре на фортепиано и виолончели, а позже увлекся тенор-саксофоном. В оркестре Хендерсона он провел десять лет, а когда оставил его, то считался уже непревзойденным мастером своего инструмента; некоторые комментаторы утверждают, что он буквально изобрел тенор-саксофон как джазовый инструмент[1140]. В 30-е годы он некоторое время руководил своим оркестром, но скоро вернулся к малым составам, в которых чувствовал себя увереннее. Он был одним из немногих, кто отнесся к появлению в 40-е бибопа с интересом и сочувствием и даже сделал несколько записей в этом стиле с участие молодых музыкантов, среди которых был и Диззи Гиллеспи. Однако бибоп был не только музыкальным, но и идеологическим, и социальным феноменом, и Хокинс, музыкант предшествующего поколения, так до конца не смог уяснить себе все его особенности, а потому вскоре оставил попытки идти в ногу с молодежью, что неудивительно, поскольку он был чрезвычайно характерным для эры свинга музыкантом, усвоившим и развившим все эндемичные приемы данного стиля, и ему трудно было переучиваться[1141].

Поскольку в свинге присутствует характерная, не свойственная новоорлеанскому джазу ритмическая раскачка (то есть, собственно свинг, благодаря чему стиль и получил свое название), солист должен соотносить игру с тем фактом, что каждый такт делится фактически надвое, и соответствующим образом планировать свою фразировку, которая становилась короче, суше и отрывистей; именно Хокинс и разработал ее принципы, по необходимости чередуя сильные и слабые акценты тонов, смещая их относительно долей такта и сделав соло фрагментарнее по сравнению с довольно напевной и протяжной манерой музыкантов ранней школы[1142]. Тон его инструмента был мощным и даже торжественным, с ярким и сильным вибрато[1143]. Его импровизации были основаны на исследовании внутренних гармонических отношений материала; он, как говорит Коллиер, «использовал звуки не столько для создания мелодии, сколько для выражения конкретного аккорда» [1144] и его соло – это почти всегда реализация тех или иных вертикальных связей музыкальной ткани[1145]. Со временем этот факт сделал его менее популярным, нежели его соперника, Лестера Янга, обладавшего невесомым лирическим тоном и непревзойденным мелодическим мышлением; однако сходный с моделью Хокинса принцип голосоведения был взят за основу в бибопе.

Янг был на пять лет моложе Хокинса и, в отличие от него, практически не имел систематического музыкального образования (хотя подростком уже играл на барабанах в водевильном оркестре, которым управлял его отец), однако этот недостаток искупался чрезвычайной его музыкальной одаренностью. Ноты он выучился читать самостоятельно, но умением этим пользовался нечасто, предпочитая разучивать музыку со слуха[1146]. В частности, он рассказывал такую историю: когда в Канзасе, где он осел в начале 30-х, гастролировал оркестр Хендерсона, он пришел на концерт специально, чтобы увидеть Хокинса, но того не было. Хендерсон поинтересовался, нет ли в этом Канзасе хотя бы одного человека, умеющего играть на тенор-саксофоне? кто-то сказал Янгу – иди и дуй в этот чертов саксофон. «Я поднялся, – говорил он, – схватил саксофон Хокинса и стал играть на этой хреновине, читать ноты и все такое». Несмотря на анекдотичный вид этой истории, многие свидетели ее подтверждают; сама по себе она примечательна тем, что демонстрирует уникальный музыкальный слух и талант импровизатора Янга, который был вынужден играть на незнакомом инструменте в чужом оркестре без репетиций и блестяще справился с этой задачей[1147]. С самого начала своей карьеры джазового музыканта он постоянно принимал участие в джем-сессиях и состязаниях, поражая всех чистотой и легкостью тона своего инструмента и практически всегда выходя из них победителем, – таким образом, помимо постоянной тренировки и накопления социального капитала, он как бы заочно состязался с Хокинсом, который был единственным его соперником на джазовой сцене того времени, и притом соперником крайне успешным. Его называли саксофонным фриком – это была положительная характеристика, связанная с тем фактом, что он, казалось, был способен извлечь звук из любой части своего инструмента: он достигал этого с помощью уникальной аппликатуры, переменой амбушюра, то есть положения губ и языка при игре, и другими трюками; в этом его подход существенно разнился с подходом Хокинса, который всегда использовал «правильную» аппликатуру[1148]. Существует полулегендарная история о том, что однажды в начале 30-х годов он состязался и с самими Хокинсом, и тот признал свое поражение[1149]. Свои лучшие записи он сделал в середине 30-х – начале 40-х годов: они наглядно демонстрируют характерный линеарный стиль его игры, чрезвычайно мелодичной и весьма скупой на выразительные средства: в отличие от Хокинса, он мало интересовался гармоническими сложностями, и многие его вещи имеют весьма простую гармоническую основу, которую он не стремится расширять и обогащать[1150]. Существенную часть своей славы Янг заработал, играя в биг-бэнде Каунта Бейси, однако, как и Хокинс, удобнее он себя чувствовал в малых составах, в которых импровизировали все, и каждый музыкант имел время для своего соло – это уже была модель не свинга, но той музыки, что шла ему на смену[1151]. Так же, как и Хокинс, он с интересом отнесся к нарождающемуся бибопу: его безупречный слух позволял ему легко подстраиваться под новый стиль, который он слышал, играя в тех же клубах, что и молодое поколение музыкантов[1152]. Его слава со временем затмила славу его соперника, однако влияние его на других исполнителей стало ощущаться заметно позже, – его легкую мелодичную манеру игры подхватили многие саксофонисты кул-джаза и латино-джаза, такие как Стэн Гетц и Джерри Маллигэн. Сам Янг в конце 40-х годов почувствовал себя неуверенно, и качество его записей снизилось, так как на сцену вышло новое поколение, которое, если и желало играть в его стилистике, то умело это делать еще виртуознее, чем он[1153].

Глава одиннадцатая

Бибоп

По своему значению революция в джазе, совершенная музыкантами, играющими бибоп, может сравниться только c революцией, произведенной панком в рок-музыке: именно бибоп заложил основы той формы, которую мы сейчас называем современным джазом[1154]. После него сделалось практически невозможным играть джаз, делая вид, будто никакого бибопа не было; он радикально поменял все структурные принципы джазового музицирования, равно как и статус джазового исполнителя, который из музыканта, играющего преимущественно в соответствии с запросами публики, превратился в Артиста, которому публика была не указ. Наконец, он поменял и статус самого джаза, который из популярной музыки для танцев превратился в высокое искусство, требующее внимательного прослушивания.

Уже в конце 30-х годов многие музыканты и любители джаза устали от биг-бэндов и свинга, что породило ряд довольно странных идеологических конфигураций. К началу 40-х годов обострилась полемика вокруг самого понятия «джаз»: все стороны, принимавшие в ней участие, имели свое представление о том, что такое «подлинный» джаз и что им не является. Для одних настоящий джаз закончился в начале 20-х годов с приходом больших оркестров; другие полагали неотъемлемым содержанием, конституирующим джаз, импровизацию, которая слабо была развита в джазе традиционном. Все стороны, тем не менее, сходились в одном: они рассматривали джаз как серьезную музыку, несовместимую с развлечением и коммерциализацией; таким образом, Фэтс Уоллер, например, переставал быть джазовым музыкантом в представлении всех партий, так как на его выступлениях развлечение публики было неразделимо связано с исполнением песен[1155]. Отношение поклонников джаза к коммерциализации было негативным практически с момента появления этой музыки: музыкальные и социальные критики, как белые, так черные, порицали продукцию биг-бэндов за примитивность и «социальную банальность», как выразился Лерой Джонс (Амири Барака), и утверждали, что подлинный джаз не принадлежит к категории популярной музыки, а потому на него не влияют рыночные механизмы (эта точка зрения среди авторов, пишущих о джазе, была актуальной вплоть до 80-х годов)[1156].

Ревизионисты, настаивающие на том, что подлинный джаз прекратился в начале 20-х годов с переходом музыкантов на нотированные аранжировки, в силу чего они утратили былую спонтанность и интуитивность игры, со временем получили ироническое прозвище moldy figs, «плесневелый инжир»[1157]. Парадоксальным образом среди «традиционалистов» преобладали белые, и, что еще более занятно, белые преимущественно левых, прогрессистских убеждений: одной из ведущих фигур этой партии был не кто иной как Алан Ломакс. Причина, по которой они отстаивали свою точку зрения, в принципе, до очевидности проста: поддержка джаза в самой ранней его, еще не коммерциализированной форме была, с их точки зрения, поддержкой подлинно народной, не испорченной процессами коммодификации музыки. В результате, однако, получилось так, что проповедники социальных реформ заняли в данном вопросе ортодоксально консервативную позицию, и ирония этой ситуации не ускользнула от их противников, полагающих себя модернистами. Пианист Тедди Уилсон, которого называли «марксистским Моцартом», говорил:

Забавная вещь, которая, однако, меня огорчает, – то, что прогрессисты поддерживают реакционную музыку. Они хотят, чтобы музыка оставалась на одном месте, хотя один из основных принципов марксистской философии заключается в том, что не существует неподвижных вещей… джаз не может держаться за одни и те же примитивные ритмы, так что политическим прогрессистам стоит проснуться и узнать побольше о современном джазе[1158].

Другие «модернисты» прямо называли данную позицию реакционной. В 1945 году влиятельный музыкальный критик Леонард Фезер писал в статье с броским заголовком «О музыкальном фашизме»:

Существует ультраправое крыло консерваторов от джаза, голос реакции в музыкальном мире. Так же, как фашисты старались разделить между собой группы людей, проводя различие между неграми, евреями, итальянцами и “настоящими американцами”, так же и Moldy Figs пытаются категоризировать Новый Орлеан, Чикаго, свинг и “подлинный джаз”. Подобно тому, как Джеральды Смиты[1159] полагают Америку своим частным клубом, куда не допускаются беженцы и представители различных рас, эти ультраправые группировки в джазе окружают себя кликой, войти в которую можно, только имея на руках свидетельство о рождении, где указан Новый Орлеан девятнадцатого века и откуда исключены все молодые честолюбивые музыканты, которых они называют “музыкантами, играющими риффы”[1160] (riff musicians) или же музыкантами для танцулек[1161].

Прием был избран чрезвычайный и во многом нечестный, хотя из контекста ясно, что Фезер имеет в виду не европейских фашистов, а американских ультраправых; агрессивность нападок демонстрирует, однако, насколько серьезной была полемика. В свою очередь, в статье The New Yorker в 1948 году указывалось, что «бибоперы иногда называют себя прогрессистами, а своих оппонентов – реакционерами. Они полагают себя “левыми”, а своих оппонентов “правыми”. Поклонники старой музыки называют бибоперов “грязными радикалами” и “ошалевшими революционерами”»[1162]. Таким образом, бибоп в то время воспринимался как музыка политическая и, подобно всякому явлению, ломающему устоявшиеся правила, – как музыка левая.

Модернисты, в свою очередь, именовали тех, кто не понимает новой музыки, «квадратными» (squares); со временем в среде джазовых музыкантов под квадратными стала пониматься публика вообще[1163], а также исполнители, играющие «неправильную» музыку, – существует история о том, как трубач Гарри Джеймс и барабанщик Бадди Рич впервые услышали Элвиса Пресли: по словам очевидца, «когда он [Элвис] начал бренчать на гитаре, я увидел, что Джеймс и Бадди Рич переглядываются. Рич сложил из пальцев квадрат и указал на Элвиса»[1164]. Данный факт маркирует весьма примечательную перемену в отношении джазового музыканта к публике: из инстанции, которая его кормит в том случае, если он повинуется ее желаниям, она стала превращаться в досадную помеху или же неизбежное зло, которое не может и не должно диктовать музыканту, что и как ему играть. Если вспомнить, что большинство джазменов того времени было черными (а среди бибоперов черными были практически все), тогда как публика по большей части белой, то эта перемена будет еще более примечательной: в данном случае очевидно, что черный человек с помощью музыки переходит из разряда обслуживающего персонала даже не к равенству с белыми, а к позиции над ними. Собственно, именно этот сантимент и лежит в основе всей революции, произведенной бибопом: эта музыка и ее контекст были не столько эстетическим, сколько социальным вызовом существующему порядку вещей.

История бибопа начинается в гарлемских клубах – в первую очередь в Minton’s Playhouse и Monroe’s Uptown House, – куда музыканты, работавшие, как правило, в больших оркестрах и свинговых группах, приходили вечером, чтобы пообщаться друг с другом и поиграть музыку так, как им нравится, а не так, как предписывал строгий режим биг-бэндов и или же желающая потанцевать публика. Материал, который они исполняли, был по преимуществу инструментальным – во-первых, оттого, что в джазе вокалисты, за редкими исключениями вроде Билли Холидей, в то время, как правило, не входили в круг близких друзей, а во-вторых, по чисто практической причине: в начале 40-х правительство в рамках военного времени обложило двадцатипроцентным налогом все виды развлечений, кроме инструментальной музыки; таким образом, группа без вокалиста за выступление могла получить существенно большие деньги[1165]. Minton’s Playhouse был назван так по имени владельца, Генри Минтона; в 1940 году им управлял бэндлидер и мультиинструменталист Тедди Хилл, тогда же предложивший барабанщику Кенни Кларку организовать клубную группу. Кларк был известен к тому моменту своей достаточно своеобразной манерой игры – вместо того, чтобы равномерно отбивать ритм басовым барабаном и хай-хэтом, он начал отмечать доли такта большой тарелкой, мотивируя это тем, что оркестр, в котором он играет, исполняет много быстрых вещей, и у него сводит ногу (на басовом барабане и хэте играют педалями); таким образом, басовый барабан перестал стучать на все или же на сильные доли такта и начал использоваться для расстановки акцентов наряду с хэтом и том-томами; это позволяло Кларку создавать куда более изощренные ритмические фигуры, нежели того требовал свинг. Многих это поражало, но бэндлидеру быстро надоело, и он Кларка из оркестра выгнал: этим бэндлидером был Тедди Хилл[1166].

Примерно в то же время, в конце 30-х гитарист Чарли Крисчен, игравший с Бенни Гудменом, экспериментировал с гармонией и новыми способами голосоведения, активно применяя хроматизмы и альтерированные аккорды. Он играл на электрической гитаре – довольно редком инструменте по тем временам, к которому многие относились с подозрением; именно настойчивости Крисчена в ее использовании мы обязаны тем, что она стала неотъемлемой частью джаза, а после и рок-н-ролла. Его игра многим казалась слишком неблагозвучной и изобилующей диссонансами, особенно в верхнем регистре; спустя несколько лет в этом будут обвинять весь бибоп, воспринявший и развивший ряд его находок. Крисчен, таким образом, считался родоначальником бибопа, и ему прочили великое будущее, однако в 1942 году в возрасте 22 лет он умер от туберкулеза[1167]. Влияние его на последующие музыкальные стили было столь велико, что в 1990 году его ввели в Зал славы рок-н-ролла.

Наконец, были трубач Диззи Гиллеспи и саксофонист Чарли Паркер, также активно экспериментировавшие с гармонизацией материала и голосоведением. Известный миф приписывает изобретение бибопа Паркеру, которого в декабре 1939 года посетила идея использовать для построения мелодической линии отдаленные аккордовые интервалы – для начала нону[1168]. Таким образом его импровизация оказывалась практически не привязанной к базовой гармонии исполняемых пьес, и весь материал можно было регармонизировать массой новых способов (в академическом контексте этот факт, как и ряд других новшеств бибопа, был известен как минимум со времен Дебюсси; но Паркер был самоучкой, работавшим в совершенно иной среде). Паркер еще при жизни обладал статусом легенды, так что большое число новаций бибопа задним числом приписано ему так же, как Пифагору приписывались все открытия, сделанные пифагорейцами: на деле, судя по всему, к сходным выводам одновременно и независимо от него пришел и Гиллеспи[1169].

Таким образом, когда Хилл предложил Кларку создать клубный ансамбль, у последнего уже были единомышленники; их – пианиста Телониуса Монка, контрабасиста Ника Фентона и трубача Джо Гая, – он и пригласил. Гиллеспи часто играл с коллективом, а следом стали подтягиваться и иные музыканты, в том числе и Крисчен. Чуть позже, прослышав, что в другом заведении играет молодой саксофонист с очень необычными музыкальными идеями, Кларк с Монком переманили к себе Паркера[1170]. Помимо них, среди частых посетителей клуба, игравших с группой, были трубачи Рой Элдридж и Оран «Хот Липс» Пейдж, саксофонист Дон Байес и пианистка Мэри Лу Уильямс, оставившая живописные воспоминания о тех временах[1171].

Существуют ранние, любительские, весьма посредственного качества записи бибопа, сделанные в 1941 году, до того как профсоюз AFM (Американская федерация музыкантов) запретил создание новых пластинок (см. прим. на с. 324). Однако основной этап возникновения данного стиля остался из-за запрета незадокументированным, и первые полноценные записи этой музыки, начавшие появляться в 1943-44 годах, уже демонстрируют ее полностью оформленной[1172], и на них уже легко разобрать характерные черты данного направления. По многим параметрам, разумеется, бибоп был своего рода продолжением музыки, звучавшей на джем-сессиях эры свинга, – его композиции в большинстве случаев сохраняли метр четыре четвертых и часто имели двенадцатитактную блюзовую схему или тридцатидвухтактную песенную[1173]. Но это все были структурные элементы, общие практически для всех джазовых форм: бибоп наполнил их новым содержанием. Аранжировки его были существенно проще, нежели аранжировки больших оркестров, но в целом он был музыкой, заметно усложненной по сравнению со свингом, и во многом усложненной намеренно, с тем, чтобы отпугнуть музыкантов, в первую очередь белых, с которыми боперы не желали иметь дела[1174]. Небольшие комбо, как было показано выше, существовали и раньше – собственно, число участников ансамблей, игравших ранний джаз, редко превосходило семь-восемь человек; но бибоп сделал небольшие группы практически необходимым условием. Структурно бибоп был джазом, редуцированным к своему основанию, под которым понималась импровизация. Все, что не служило цели представить импровизацию как можно более ярко, выпукло и эффектно, удалялось, в силу чего увеличение числа участников групп делалось просто непрактичным. Танцевать под эту музыку определенно было уже нельзя: во-первых, она отличалась безжалостно быстрым темпом, во-вторых, базовая пульсация, задаваемая ритм-секцией (которая теперь состояла из баса и ударных да иногда присоединявшегося к ним фортепиано при наличии других солирующих инструментов) была совершенно равномерной, а пресловутый свинг формировался в рамках сложного полиритмического взаимодействия всех участников. Пианист Ленни Тристано говорил:

В отличие от ритм-секции [свинга], заколачивающей каждый аккорд, по четыре доли на такт, с тем, чтобы три или четыре солиста могли играть его одновременно… ритм-секция бибопа использует систему аккордовой пунктуации. Благодаря этому солист способен слышать аккорды без того, чтобы их вбивали ему прямо в глотку. Он может думать во время игры[1175].

Музыканты бибопа (в первую очередь Чарли Паркер) начали смещать акценты в такте с сильных долей на слабые, часто начиная и обрывая фразы на второй и четвертой долях, а не на первой и третьей, как это было принято в свинге. Этот прием формировал дополнительный слой в и так уже весьма изощренной полиритмии, которую создавала ритм-секция; данное новшество, сейчас кажущееся довольно банальным, в момент его появления ставило в тупик даже профессиональных джазменов: когда Паркер репетировал с коллективом барабанщика Макса Роуча, последний кричал пианисту, чтобы тот не вздумал играть «вместе» с Паркером, иначе съедет вся ритмическая сетка пьесы[1176]. Усложнилась гармоническая схема, стала активно использоваться хроматика, что в совокупности на слух неподготовленных людей воспринималось как серия довольно немузыкальных диссонансов. Форма пьес бибопа тоже упростилась – теперь они состояли из интродукции, вводящей тему, серии хорусов, в которых участникам комбо предоставлялась полная импровизационная свобода, и возвращения темы в конце[1177]. Наконец, появление в конце 40-х годов долгоиграющих пластинок привело к заметному увеличению длины пьес, которая отныне теоретически была обусловлена лишь волей импровизатора; никакие структурные элементы музыки более не детерминировали ее окончание. Таким образом, создателями боперских пьес были сами музыканты, даже если у этих пьес имелся формальный автор, собственно тематический материал довольно быстро перестал связывать участников групп, определяя лишь общую гармоническую канву, поскольку в голосоведении боперы стали использовать отдаленные интервалы – от ноны и выше, – связь которых с тоникой ощущалась довольно слабо[1178].

По поводу названия стиля существует ряд конфликтующих версий, ни одна из которых не представляется удовлетворительной. Кенни Кларк говорил:

У «Минтона» нашу музыку не называли «боп». Фактически у нас не было для нее никакого специального названия. Сами мы называли ее просто «модерн». Этикетку «боп» приклеили позже, уже во время войны[1179].

Гиллеспи утверждал, что слово бибоп появилось в 1945 году благодаря ему: репетируя со своими музыкантами, многие из которых не привыкли играть по нотам, он обычно «мычал» необходимые партии или же распевал их, используя лишенные смысла слова и возгласы; одним из этих возгласов, согласно воспоминаниям Бадда Джонсона, было нечто вроде «Ооо боп та оооп а ла ду боп ду ба». Публика, которая это слышала, стала просить сыграть «какой-нибудь бибоп», поскольку у пьес, которые коллектив исполнял, часто не было названий. Выглядит этот сюжет не очень убедительно, хотя его подтверждал и сам Гиллеспи, который в итоге написал композицию по названием Be-Bop: все же, судя по рассказам других участников сцены, слово это появляется раньше 1945 года[1180]. Другую, хотя и содержательно сходную версию излагает Оран «Хот Липс» Пейдж: будто бы Фэтс Уоллер, выступая в «Минтоне», послушал, как кто-то из молодых музыкантов играет вычурную на его слух и непонятную ему фразу и потребовал, чтобы тот прекратил свой чертов боп (crazy boppin’) и играл, как и все, джайв[1181]. Есть еще одна версия, согласно которой название это произошло от возгласов дирижеров танцевальных оркестров, подготавливающих таким образом своих музыкантов к началу пьесы: в частности, бэндлидеры латино-коллективов перед началом музыкального номера кричали «аррива» («вперед!», «поехали!»), что вполне могло редуцироваться до необходимого слова; отчасти эта версия подтверждается тем фактом, что поначалу существовало два равноправных наименования данного стиля – «рибоп» (rebop) и собственно «бибоп»[1182]. Таким образом, рассказ Гиллеспи выглядит отчасти правдоподобно, даже если название все-таки возникло помимо него – механизм его формирования остается сходным. Так или иначе, «бибоп» было очевидным звукоподражанием, лишенным какого-либо значения: и споры идут только вокруг того, чему оно подражало и кто первый его ввел.

Кларк далее говорит, что слово «бибоп» «принесло немало вреда»[1183]. Новый стиль действительно раздражал многих старых исполнителей, а журналисты с удовольствием подливали масла в огонь, выставляя боперов врагами отживших форм и чуть ли не противниками джаза в целом, а также приписывали бибопу разнообразные политические смыслы. Все это побудило в 1947 году Чарли Паркера сказать в интервью журналу Metronome: «Давайте не будем называть это бибопом. Давайте будем называть это музыкой»[1184]. Подобное отношение было реакцией не только на чересчур усердное использование журналистами неологизма – большинство боперов не желало быть авторами «модного» стиля, они видели себя в первую очередь артистами, играющими джаз, просто их джаз был «современным», в отличие от свинга.

Одним из результатов введенного AFM моратория на коммерческие записи было возникновение и даже процветание большого числа независимых лейблов. До запрета это были местные компании, не имеющие большого влияния на рынок, поделенный между тремя крупными звукозаписывающими корпорациями (так называемыми «мэйджорами»), – Columbia, RCA и Decca; однако когда во время моратория радиостанции и производители музыкальных автоматов стали требовать новых записей, которых крупные лейблы им не могли предоставить, они вступили в дело и стали торговать продукцией, на которую запрет не распространялся, а также работать с артистами, не состоящими в профсоюзах[1185]. В итоге к моменту снятия моратория на музыкальном рынке оперировало порядка ста тридцати независимых лейблов, которым отчаянно нужен был свежий материал: именно они с удовольствием записывали боперов, так что к 1945 году довольно большое число слушателей неплохо представляло себе, что это такое[1186].

Разумеется, сама по себе практика записи на лейблах, не обладавших собственными сетями дистрибуции, не могла сделать бибоп сколько-нибудь заметным явлением: но тут подключились энтузиасты, среди которых были журналисты Барри Уланов и Леонард Фезер, менеджер Билли Шоу и диск-жокеи радиостанций Фред Робинс и «Симфони Сид» Торин, сослуживший бибопу ту же службу, которую Алан Фрид сослужил для рок-н-ролла. Благодаря им о бибопе стали появляться заметки и статьи в журналах, он стал звучать на радиостанциях, а его исполнителей начали приглашать на концерты и записи. В 1946 году менеджер Гиллеспи Билл Шоу сумел добиться для своего подопечного контракта с RCA, что позволило пластинкам с записями бибопа оказаться в музыкальных автоматах, которые на тот момент были наиболее влиятельной опосредующей инстанцией между музыкой и слушателем; таким образом, в 1947 году бибоп стал наконец заметным широкой аудитории[1187].

* * *

Самым ярким среди исполнителей бибопа музыкантом был Чарли Паркер, которого часто называют лучшим саксофонистом в истории джаза и музыкантом, равным по таланту и влиянию Армстронгу[1188]. В каком-то смысле он был идеальным бопером: исключительная одаренность, преданность своей музыке, пренебрежение к социуму, удобствам и к своему собственному здоровью, – все это обеспечило рождение легенды об автономном музыканте, раздвигающем границы любых условий и условностей, а это, собственно, и было политической целью бибопа.

Паркер родился в 1920 году в Канзас-Сити. Существуют два лежащих рядом Канзас-Сити – в штатах Канзас и Миссури; Паркер был родом из первого. Разница между этими городами, несмотря на то что вместе они составляли единую агломерацию, была огромной – Канзас был консервативным сельскохозяйственным штатом (именно в нем были приняты первые в стране законы о запрете на продажу и хранение алкогольных напитков), в то время как в миссурийском Канзас-Сити с начала века процветала индустрия развлечений. Когда в 1901 году Керри Нэйшн, одна из радикальных участниц «Движения за трезвость»[1189], крушившая топором салуны в родном Канзасе, решила распространить свою деятельность на миссурийский Канзас-Сити, ее просто посадили в тюрьму, обвинив в препятствовании проезду по дороге, а затем оштрафовали; судья, однако, отложил исполнение штрафа с условием, что Нэйшн никогда больше не появится в городе[1190]. Когда Паркеру было двенадцать, мать перевезла семью в миссурийский Канзас-Сити; здесь они жили неподалеку от района 18th and Vine, делового и культурного центра черной диаспоры, в котором зародился канзасский джаз[1191]. Паркер начал посещать музыкальные клубы, слушая игру местных джазовых знаменитостей, таких как пианист Лоуренс Киз и контрабасист Джин Рэйми, в силу чего стал прогуливать школу. Киз позже говорил: «Если бы он [Паркер] был таким же прилежным в школе, каким он был в музыке, он стал бы профессором, но он был жуткий прогульщик. Было чудом, если он приходил в школу хотя бы раз в неделю». В 14 лет Паркер уже играл в группе Киза, став, таким образом, профессиональным музыкантом[1192]. Спустя полтора года, выступая с музыкантами коллектива Каунта Бейси, он не уследил за гармонической прогрессией исполняемой пьесы и промахнулся мимо нот; барабанщик Джо Джонсон с презрением кинул ему под ноги тарелку от своей установки. Паркер ушел пристыженный и стал заниматься еще усерднее. «Я уделаю этих пижонов, – говорил он друзьям. – Сейчас все надо мной смеются, но поглядим, что будет дальше». Тогда же, в возрасте 15 лет, он с легального согласия матери женился на подруге, учившейся в школе классом старше[1193]. Тем же летом он попал в аварию – машину, которая везла его и других музыкантов, занесло и она перевернулась несколько раз. У Паркера было сломано три ребра и поврежден позвоночник; сильные боли, мучавшие его, врач облегчал ему героином. Эта история выглядит несколько неправдоподобно с учетом того, что любое, в том числе медицинское, употребление героина в Америке было запрещено в 1924 году[1194], однако Паркер настаивал, что впервые попробовал наркотик в пятнадцать лет, утверждая также, что он был в этом случае «жертвой обстоятельств». Зависимость выработалась быстро и осталась с ним на всю жизнь[1195]. В 1937 году он перешел в коллектив пианиста Джея Макшенна, где и получил свое знаменитое прозвище Bird – Птица. Поскольку после его смерти журналисты довольно скоро соорудили романтический миф о быстро сгоревшем музыкальном гении, а прозвище Птица как нельзя более подходило такому контексту, сейчас трудно найти книгу о Паркере, где бы в названии не встречалось слово Bird, хотя история появления этого прозвища далека от всякой романтики: согласно самой популярной версии, оно родилось тогда, когда Макшенн по дороге в клуб переехал курицу, а Паркер потребовал остановиться и подобрать «эту курятину» (yardbird), чтобы ее потом съесть[1196].

Он был полным самоучкой; Коллиер пишет, что он был самоучкой более, чем какой-нибудь другой исполнитель джаза, так как у остальных так или иначе был какой-то старший наставник, а замкнутый и упрямый Паркер предпочитал всему учиться сам, по записям[1197]. Позже он утверждал, что подростком занимался игрой на саксофоне по пятнадцать часов в день, сводя с ума соседей, которые требовали от его матери, чтобы семья куда-нибудь переехала[1198]. В 1939 году он оставил Канзас (фактически сбежав от семьи) и отправился на товарном поезде в Чикаго. Едва прибыв в город, он пошел в клуб, где пробился через толпу на сцену, попросил у музыканта выступавшей там группы саксофон и сыграл несколько стремительных пассажей, поразивших присутствующих чистотой исполнения. В клубе находились весьма известные музыканты, в том числе вокалист Билли Экстайн и саксофонист Бадд Джонсон; все они были ошеломлены. Одолживший ему саксофон Эндрю Гарднер предложил Паркеру остаться и даже купил ему одежду (Паркер явился в клуб одетый как бродяга) и кларнет. Паркер поиграл несколько вечеров в клубе, а затем заложил кларнет в ломбарде и, не сказав никому ни слова, уехал, опять-таки на товарном поезде, в Нью-Йорк[1199]. Здесь он полгода перебивался на различных работах, в том числе три месяца мыл тарелки в ресторане, поскольку нью-йоркский профсоюз музыкантов требовал, чтобы любой новоприбывший исполнитель провел в городе не меньше шести месяцев, прежде чем претендовать на право выступать; это был единственный случай в его жизни, когда он зарабатывал не музыкой[1200]. По вечерам он ходил в клубы, слушая местных музыкантов и иногда играя с ними; особенно его поразил Арт Тейтум. Именно к этому периоду относится легенда о том, как он, разучивая недавно сочиненную бэндлидером и композитором Рэем Ноблем пьесу Cherokee, изобрел бибоп, потому что ему наскучили стереотипные аккордовые прогрессии[1201].

Паркер пробыл в Нью-Йорке меньше года и вернулся в Канзас, снова принявшись за работу в коллективе Макшенна; тогда же, летом, он познакомился с Гиллеспи, приехавшим в Канзас с оркестром Кэба Кэллоуэя. Сам он, впрочем, об этой встрече довольно быстро забыл, потому что позже утверждал, что они свели знакомство в Нью-Йорке: по-видимому, он не слышал, как Гиллеспи играет на трубе или же остался этой игрой не впечатлен[1202]. К этому времени он уже был сложившимся музыкантом с уникальной техникой, и впечатлить его было сложно. В 1942 году Макшенн уволил Паркера, когда он, будучи под наркотическим воздействием, сорвал выступление группы в Детройте, и тот вновь отправился в Нью-Йорк[1203]. Там он принял участие в коллективе знаменитого пианиста Эрла Хайнса, которого считают отцом современного джазового фортепиано; группе нужен был тенор-саксофонист, а Паркер играл на альтовой разновидности этого инструмента, однако переучился с поразительной быстротой. Хайнс тоже был не в восторге от своего нового приобретения и, повстречавшись как-то с Макшенном, умолял его, чтобы тот принял Паркера обратно: «Это худший человек из всех, кого я встречал в моей жизни! Он всем должен деньги. Забери его!» Хайнс купил Паркеру довольно дорогой саксофон, но тот вскоре заложил его, чтобы добыть средства на героин[1204]. Здесь они уже работали вместе с Гиллеспи над формированием идиом бибопа. Гиллеспи позже вспоминал, что главным вкладом Паркера в новую музыку была фразировка:

Мы [в Нью-Йорке] играли множество разных вещей, у нас были готовы все наши ритмы и гармонии, а потом на сцене появился Паркер и показал, как это можно играть. И тогда мы все последовали за ним[1205].

В 1944 году Паркер записывался с коллективом Билли Экстайна и с Тайни Граймсом, гитаристом, работавшим с Артом Тейтумом; в начале следующего года он начал играть в составе небольших комбо с Гиллеспи, а после – и в коллективе самого Гиллеспи. Паркер в то время уже много сочинял; его темы, записанные Гиллеспи, ложились в основу совместных композиций. Гиллеспи позже вспоминал:

Я ему сказал: «Не сейчас. Давай завтра». – «Нет, – закричал Берд, – я не вспомню завтра то, что у меня сейчас в голове. Впусти меня». Моя жена заорала из другой комнаты: «Вышвырни его», и я послушно захлопнул дверь у Берда перед носом. Тогда Паркер стал играть мотив в коридоре. Я схватил ручку и бумагу и стал записывать все по другую сторону двери от него[1206].

В том же 1945 году группа отправилась на гастроли на западное побережье. Гиллеспи отлично представлял себе всю степень необязательности и ненадежности Паркера, а потому усилил группу вибрафонистом Милтом Джексоном, который должен был играть сольные партии в тех случаях, когда Паркер куда-то пропадал, – а в том, что это рано или поздно случится, не сомневался никто[1207]. Неприятности начались еще во время поездки на поезде – дорога занимала несколько суток, так что у Паркера кончился героин и наступила ломка; на станциях он порывался куда-то сбежать за дозой, так что его пришлось скрутить и напоить виски. По прибытии в Лос-Анжелес Паркер сразу связался с местными торговцами наркотиками. Публика поначалу приняла группу хорошо, но скоро была озадачена материалом, который исполнял коллектив, и перестала посещать концерты; теперь на них приходили только музыканты и толпа хипстеров, приехавшая вслед за кумирами из Нью-Йорка: последние оказались совершенно необузданной публикой, они лезли вслед за группой всюду и даже умудрились сорвать сессию звукозаписи[1208]. В итоге гастроли оказались короче, чем планировалось, а перед отъездом Паркер пропал. Гиллеспи долго искал его, но потом махнул рукой, оставил его билет на самолет в отеле на ресепшне и группа уехала. Паркер сдал билет и остался в Калифорнии. На этом их сотрудничество с Гиллеспи закончилось – они по-прежнему оставались друзьями, однако никогда больше не играли вместе регулярно[1209]. Паркер пробыл в Лос-Анжелесе более полугода, играя по вечерам в клубах и даже собрав группу для записи в студии; он был кумиром местных поклонников джаза. Однако из-за героина и алкоголя его состояние все ухудшалось, на записи он не мог собраться с мыслями, его фразировка становились все более путаной. В итоге однажды вечером он вышел из отеля голый, забрался на крышу автомобиля и сел там в позе будды. Он был арестован; суд постановил отправить его в психиатрическую клинку; друзьям его удалось лишь нанять адвоката, который уговорил судью не сажать Паркера в тюрьму и назначить минимальный срок[1210]. Паркер провел в клинике полгода и вышел оттуда практически здоровым – впервые за десять лет – и с намерением побороть зависимость[1211]. Однако, выжидая в Лос-Анжелесе, пока в Нью-Йорке ему организуют контракт, он вновь начал играть в местных клубах. Продюсер Росс Рассел, который, собственно, и нанял ему полгода назад адвоката, позже рассказывал:

Он тут же начал потягивать и уже через месяц был той же самой пропитой развалиной, которую я наблюдал в течение последнего года… вскоре он уже не мог держать в руках инструмент[1212].

Когда весной 1947 года он приехал в Нью-Йорк, он уже вновь употреблял героин. Гиллеспи дал ему еще один шанс вернуться в группу, но на первом же выступлении Паркер, мотая головой, начал играть что-то свое, не обращая внимания на остальных музыкантов, и Гиллеспи, поняв, что история повторяется, тут же уволил его[1213]. Тем не менее здесь Паркер ощущал себя знаменитостью: слушатели, особенно молодые, достаточно уже ознакомились с бибопом, чтобы объявить себя поклонниками этой музыки. У него был свой коллектив, в котором играли молодой трубач Майлз Дэвис и знаменитый барабанщик Макс Роуч; оба, впрочем, ушли в 1948 году, не вынеся его безответственности[1214]. Его крайне раздражало то, что, будучи звездой ночных клубов, он остается для большого мира «негром», то есть объектом безобразных запретов и диких предрассудков. Пианист Дюк Джордан рассказывал, как Паркер, отыграв в клубе концерт под восхищенные восклицания слушателей, вышел и отправился в бар неподалеку, где бармен назвал его «ниггером». «Паркер перемахнул через бар, чтобы проучить парня». Сегрегационные правила сохранялись еще долго: в 1949 году в Детройте был уволен диск-жокей, который на радиостанции «для белых» завел пластинку черного исполнителя, Нэта Кинга Коула[1215].

Вскоре Паркер сделался интернациональной звездой: о нем писала иностранная пресса. Британский саксофонист Джон Дэнкворт пригласил его в Париж. Там Паркер выступал с местными музыкантами и познакомился с Сартром, Симоной де Бовуар и Борисом Вианом. Если верить интервью, которое он дал в 1949 году, он собирался «пару лет поучиться в парижской музыкальной академии[1216], потом отдохнуть немного и начать писать»[1217]. Он был поклонником академической музыки, с восхищением отзывался о Бахе, Бетховене, Бартоке и Шостаковиче; у него была блестящая память, а потому он легко вставлял в свои соло цитаты из Дебюсси, Шопена и Стравинского[1218].

Период успеха, однако, был недолгим. В 1951 году по требованию отдела по борьбе с наркотиками у него была изъята идентификационная карта (Cabaret Identification Card), которая в Нью-Йорке со времен сухого закона требовалась для того, чтобы иметь возможность работать в ночных клубах[1219], а потому два года он гастролировал по Америке, часто за весьма незначительную плату, чтобы сводить концы с концами: как правило, он ездил без группы, играя с местными коллективами, потому что таким образом денег ему доставалось больше. Владельцы клубов по всей стране относились к нему со все возрастающим раздражением, потому что он уже был совсем плох и иногда едва мог стоять на сцене. В 1953 году его карту восстановили, и он вернулся в Нью-Йорк уже совсем нездоровым человеком, как физически, так и психически[1220]. Он умер в марте 1955 года в нью-йоркском отеле, в апартаментах своей подруги, баронессы Панонники де Кенигсвортер, дочери Чарльза Ротшильда из английской ветви Ротшильдов и знаменитой джазовой патронессы (ее называли «джазовой баронессой»). При вскрытии коронер по состоянию организма заключил, что перед ним тело 53-летнего мужчины. Паркеру на момент смерти было тридцать четыре[1221].

Сразу же, разумеется, поползли слухи, что он умер не своей смертью, а от побоев или даже был убит[1222]. Подобные разговоры почти всегда гарантия посмертной славы или хотя бы известности. При жизни о Паркере на самом деле писали сравнительно немного, да и сразу после смерти тоже, однако со временем установилась устойчивая тенденция к увеличению объема материалов о нем, так, что уже спустя десять лет после смерти его жизнеописание превратилось в готовую легенду, героем которой был человек, ради музыки разрушивший себя и в этом смысле послуживший моделью для следующего поколения джазменов[1223]. Эта легенда, помимо прочего, подпитывается тем фактом, что Паркер прожил достаточно для того, чтобы оставить после себя множество записей, в отличие от, например, Чарли Крисчена, но недостаточно долго для того, чтобы перерасти бибоп, как это случилось с Гиллеспи или же Монком; проще говоря, он дал поклонникам множество материала для спекуляций, но не оставил никаких собственных комментариев об этом материале[1224]. Такое положение дел привело к тому, что вся его биография и все его творчество оказались предельно мифологизированы, и даже сейчас сложно от этих мифов избавиться. Хипстеры и битники сделали Паркера своей иконой, введя его и его музыку, таким образом, в политический контекст богемного сопротивления истеблишменту, породившего в итоге движение хиппи. Трудно сказать, как он бы сам отнесся к подобного сорта апроприации белыми людьми его наследия, проблематичность которой в первую очередь в том, что в ее рамках происходит процесс «позитивной стереотипизации» черных музыкантов[1225]. Подобная стереотипизация делается с самыми благими намерениями, разумеется, однако результат ее обычен для такого рода практик – черные исполнители в очередной раз объявляются людьми, обладающими прирожденной способностью к свингу и импровизации, в отличие от белых, и, таким образом, вытесняются на позиции Другого по отношению как к белым музыкантам, так и слушателям. Паркер в этом контексте крайне удобная фигура с учетом его врожденного таланта и почти полного отсутствия систематического образования.

У инструмента Паркера был резкий, отчасти хриплый тон, заметно контрастирующий с мягким звучанием, характерным для игры большинства саксофонистов эры свинга; в этом смысле удивительно, что он считал своим учителем Лестера Янга, а не Коулмена Хокинса. Он часто начинал фразы со слабой доли и в быстрых пьесах играл долгие симметричные свингующие пассажи восьмыми нотами, акцентируя верхние тона. По отдельности эти приемы уже использовались и ранее: Армстронг выделял верхние тона во фразах, Беше использовал фразировку, в которой высказывание начиналось со слабой доли, а Коулмен Хокинс играл пространные свингующие пассажи из восьмых нот; но лишь Паркер свел все эти разнородные элементы воедино[1226]. из-за его пристрастия к симметричным или же нисходящим хроматическим пассажам многим его импровизации кажутся такими же монотонными, как и разыгрывание гамм. К Паркеру нужно привыкнуть, чтобы слышать за этим хорошо структурированную и подчиненную четкой логике фразировку – он эталонный музыкант бибопа еще и потому, что его музыку нельзя понять, слушая ее вполуха и уж тем более пытаясь под нее заниматься какими-либо социальными активностями: она открывается только тому, кто сосредоточился на ней[1227]. Своею виртуозной игрой Паркер поднял планку требований, предъявляемых к джазовому музыканту, на невиданную прежде высоту; как и всегда в экстремальных случаях, в этом есть плюсы и минусы, но так или иначе очевидно, что после него джаз уже не мог оставаться той танцевальной популярной музыкой, которой он был в сознании рядовых слушателей во времена свинга. Как несколько патетически писала по поводу другого модерниста-виртуоза, Набокова, Зинаида Шаховская, «что-то новое, блистательное и страшное вошло с ним в русскую литературу и в ней останется»[1228]. Нечто подобное определенно можно сказать о Паркере и о джазе.

Если Паркер был исполнителем бибопа par excellence, то Диззи Гиллеспи был главным теоретиком и популяризатором этой музыки, что, впрочем, не означает, что он в чем-то уступал Паркеру по музыкальной одаренности: Гиллеспи считается одним из величайших джазовых трубачей, равным по технике и изобретательности исполнения Армстронгу[1229]. Просто, в отличие от Паркера, он, что называется, прочно стоял на двух ногах, обладал помимо музыкального таланта еще и хорошим деловым чутьем и вообще был человеком довольно прагматичным – даже в музыке. Билли Экстайн так объяснял разницу между ним и Паркером:

Его [Паркера] музыка была настолько стихийной и искренней, что она вскоре стала настоящей классикой. Там же был и Диззи, но что бы он ни играл, он всегда знал точно, что он делает. Он как бы создавал образец – такую вещь, по которой потом следовало учиться. В этом и было их различие[1230].

Гиллеспи пережил почти всех своих товарищей, и стандартный образ его – это образ пухлого улыбчивого человека со странной трубой, раструб которой находился под углом в 45 градусов по отношению к остальным частям инструмента, своего рода дедушки современного джаза, снисходительно играющего с музыкантами в два-три раза моложе его. Поэтому довольно трудно представить, что в молодости он был человеком импульсивным, вспыльчивым и склонным к рискованным шуткам, за что, собственно, и получил прозвище Dizzy – «головокружительный»[1231], большим модником и, наряду с Телониусом Монком, образцом для подражания нью-йоркских хипстеров.

Джон Беркс Гиллеспи был на три года старше Паркера; он родился в небольшом городке Чиро в штате Южная Каролина. Его отец был каменщиком и музыкантом-любителем; человек он был тяжелый и жестокий и детей часто бил. Мальчиком Гиллеспи был не по годам развитым: будучи более всего дружен с одним из братьев, который был старше его на два года, он выучил школьную программу за два класса и добился того, чтобы его перевели в класс к брату. В 1927 году, когда Гиллеспи было десять, отец умер, и семья осталась в полной нищете[1232]. В 1929 году школе, в которой учился Гиллеспи, штат выделил комплект музыкальных инструментов, и учительница собрала ансамбль, в котором Гиллеспи занял место трубача. Как и Паркер, он был полным самоучкой: учительница, возглавлявшая ансамбль, была весьма посредственной пианисткой и почти не умела обращаться с нотами; он самостоятельно изучил ноты, гармонию, аккорды и лады. Окончив в 1933 году, в разгар Великой депрессии, школу, он некоторое время работал на хлопковых полях по государственной программе занятости. Позже он утверждал, что работал на Управление общественных работ США (Works Progress Administration)[1233], однако это, судя по всему, аберрация его памяти, так как WPA была организована только в 1935 году. Тогда же он поступил в колледж; он был по-прежнему очень беден, одалживал у однокурсников одежду и даже записался в футбольную команду колледжа, потому что ее участников кормили лучше[1234].

В 1935 году, когда семья переехала в Филадельфию, Гиллеспи уже был столь умелым музыкантом, что почти сразу нашел работу в коллективе Фрэнка Файрфакса, в котором провел полтора года. В 1937 году он перебрался в Нью-Йорк и стал завсегдатаем одного из самых известных гарлемских танцевальных залов, Savoy Ballroom. Здесь он познакомился с Тедди Хиллом, в коллективе которого прежде играл кумир Гиллеспи трубач Рой Элдридж; Гиллеспи учился музицировать, слушая его по радио и копируя его скоростные партии. Хиллу после ухода Элдриджа был нужен трубач, который умел бы играть сходным образом, и Гиллеспи отлично ему подошел[1235]. Спустя два года он перешел в оркестр Кэба Кэллоуэя, из которого был уволен в 1941 году после довольно шумной и характерной для темперамента Гиллеспи истории. Кэллоуэй вообще с подозрением относился к Гиллеспи, который к этому времени, познакомившись с Монком и часто посещая «Минтон», уже начал разрабатывать гармонический язык бибопа; сам Гиллеспи, в свою очередь, был недоволен Кэбом за то, что тот, по его мнению, недостаточно его ценил: по этим причинам они часто ссорились. На одном из концертов второй трубач оркестра, Джона Джонс, кинул бумажный шарик в другого музыканта. Кэллоуэй стоял за кулисами, и ему показалось, что это сделал Гиллеспи; после концерта он обвинил того в недолжном поведении, завязалась ссора, и взбешенный Гиллеспи пошел на Кэллоуэя с ножом; их тут же кинулись разнимать, однако Гиллеспи удалось ударить Кэллоуэя лезвием в бедро[1236]. Позже они помирились, но больше Гиллеспи в оркестре не играл.

В 1939 году он познакомился с афрокубинским трубачом Марио Бауза, который, собственно, и уговорил Кэллоуэя нанять его: с этого момента начинается увлечение Гиллеспи латино-джазом, которое будет продолжаться всю его жизнь. Позже, в 1947 году, Бауза представил Гиллеспи своего земляка, перкуссиониста-виртуоза Чано Посо, который затем играл в коллективе Гиллеспи, придавая музыке последнего тот самый «испанский оттенок», о котором когда-то говорил Джелли Ролл Мортон[1237]. Спустя год Посо был застрелен в баре – судя по всему, уличным торговцем наркотиками, с которым он поскандалил; Гиллеспи, всегда требовавший от участников своих коллективов дисциплины, после его смерти сделался еще более строгим лидером и безжалостно увольнял музыкантов, которых он подозревал в употреблении наркотиков[1238].

Гиллеспи не попал в армию и, соответственно, на фронт, поскольку не раз во всеуслышание заявлял, что может начать стрелять в белых американских солдат, спутав их с немцами; он, таким образом, отредактировал и вернул белым их же собственный расистский стереотип о том, что все черные «на одно лицо»[1239]. В то время подобные высказывания могли обернуться серьезными неприятностями (даже сейчас их бы не оставили без внимания), но Гиллеспи важно было продемонстрировать «позу», тот самый attitude, который будет позже столь важен для артистов хип-хопьа, и он пошел на риск. Он был большим модником, носил берет, козлиную бородку и очки без диоптрий, и нью-йоркские хипстеры и битники подражали ему как в одежде, так и в ленивой, расслабленной манере говорить[1240]. Когда он сфотографировался в расстегнутой рубашке, среди хипстеров Нью-Йорка сразу стало модным ходить в расстегнутых рубашках. В 1947 году критик Гилберт Маккин писал в журнале Esquire:

Публика в Savoy Ballroom копирует его походку, одежду, очки, усы и бородку, его смех, его странный, часто немелодичный голос. Ныне ты ходишь по Гарлему с безмерным удивлением, потому что повсюду видишь довольно аккуратную копию Диззи Гиллеспи[1241].

Журнал Down Beat, в свою очередь, приводил не менее красочные описания:

Музыканты носят бородки, потому что Диззи носит бородку; музыканты с недавних пор носят смехотворно маленьких шляпы, потому что такую носит Диззи; музыканты выучились громко и резко хохотать, потому что так хохочет Диззи; музыканты ныне стоят буквой S, копируя Диззи, который выглядит слишком апатичным для того, чтобы стоять прямо, и далее по списку[1242].

В силу его аффективной манеры поведения, которая парадоксальным образом сочеталась у него с деловым чутьем, многие комментаторы недооценивали его вклад в создание ритмического, гармонического и мелодического языка бибопа, полагая его несерьезным (или же серьезным ровно в тех областях, в которых музыканту-модернисту не пристало подвизаться) человеком, а стало быть, неспособным заниматься таким важным делом, как бибоп. По этой причине многие его принципиальные находки были задним числом приписаны Паркеру[1243]. Гиллеспи действительно выказывал склонность к прежним коммерческим формам, любил большие оркестры и в 1945 году, то есть именно тогда, когда дела у свинга пошли неважно, даже организовал свой собственный биг-бэнд из восемнадцати человек, продолжая, однако, играть с ним бибоп, что и предопределило неудачу его начинания: большие оркестры ассоциировались у публики с танцами, так что, когда она видела на афишах объявления о выступлении биг-бэнда Гиллеспи, то являлась плясать, а не слушать, и была обескуражена быстрыми темпами и диссонирующим звучанием ансамбля. Здесь уже видна та характерная перемена в функции джаза – даже в самых коммерческих формах он становился не развлекательной, а «серьезной» музыкой[1244]. В отличие от многих других исполнителей бибопа Гиллеспи, впрочем, сожалел о том, что джаз под влиянием идей созданного им стиля превращается из танцевальной музыки в концертную. Отчасти этим и объясняется его пристрастие к латино-джазу, сохранившему танцевальные ритмы и мелодическую напевность, с которыми практически покончил бибоп[1245]. В 60-е годы он сделал записи латино-джаза, которые поставили критиков в тупик своею легкомысленностью и, если можно так выразиться, «доступностью» широкой аудитории. Многие комментаторы полагали, что Гиллеспи предает свой талант, однако если учесть, что он рассматривал себя в той же степени артистом развлекательного жанра, сколь и джазовым исполнителем и на выступлениях вел себя как музыкант 2030-х годов, то есть, подобно Армстронгу и Уоллеру, шутил, гримасничал и всячески показывал намерение публику веселить, а не утомлять сложными материями, то решение его записывать подобные вещи делается более понятным.

Согласно легенде, в 1953 году на одной из вечеринок кто-то из танцоров упал на трубу Гиллеспи и погнул ее, так что ее раструб стал торчать под углом по отношению к остальным частям. Гиллеспи поиграл на ней и обнаружил, что звук ему нравится больше, а потому он заказал новый инструмент с таким же дизайном. Труба с торчащим вверх раструбом с тех пор стала его фирменным знаком. На вопрос, зачем она ему, он отвечал:

Дело в акустике. Когда у меня интересуются, зачем мне такой инструмент, я отвечаю: почему вы не спрашиваете у валторниста, отчего его инструмент изогнут, он сует руку в раструб и играет пальцами левой руки? Моя труба даже близко не такая дикая вещь, как валторна»[1246].

В 50-е годы его начали сравнивать с Майлзом Дэвисом и далеко не всегда в пользу Гиллеспи, хотя он очевидно превосходил Майлза в технике: Дэвис был чрезвычайно любознательной натурой и все время изобретал новые способы излагать свои музыкальные идеи, тогда как Гиллеспи, однажды создав бибоп (и приняв деятельное участие в продвижении латино-джаза), практически перестал меняться. Сам он отмечал по этому поводу:

Майлз усвоил принцип – никогда не повторять то, что он уже сыграл. Это трудный выбор, требующий смелости. Многие хотели бы, чтобы он играл свои старые вещи, – но этого никогда не будет. Он всегда старается делать что-то новое. Это его выбор. Что до меня, то я играю то же, что играл и раньше, даже вещи из сороковых годов. Мне нет необходимости постоянно стремиться делать что-то новое[1247].

В каком-то смысле его карьера повторяет карьеру Армстронга – побыв радикальным новатором, в дальнейшем Гиллеспи довольствовался ролью патриарха сцены, регулярно ставя в тупик критиков своим странным и неоднозначным эстетическим и политическим выбором. В 50-е он играл со старомодными биг-бэндами, вроде нового, собранного в начале 50-х оркестра Каунта Бейси, а также вновь организовывал собственные большие оркестры. В 1956 году он со своим коллективом побывал в Европе в рамках культурного обмена по линии Госдепартамента – гастроли его имели очевидную политическую подоплеку, так как он выступал только в странах-союзницах США, превратившись, таким образом, в инструмент пропаганды, что хорошо понимал и сам. Затем он отправился на Ближний Восток, где многие слушатели никогда прежде не сталкивались с джазом: принимали его хотя и с удивлением, но в целом хорошо и даже с энтузиазмом. В том же году он побывал в Латинской Америке; в Буэнос-Айресе он познакомился с молодым пианистом Лало Шифриным, позже написавшим для его оркестра пространную сюиту «Гиллеспиана». В 60-е годы он стал все более очевидным образом вживаться в роль своего рода африканского священника: он все реже носил модные костюмы и все чаще – африканские робы и разноцветные вязаные шапки сообразно с духом времени, в котором стал популярен пан-африканизм[1248]. К рок-н-роллу он относился иронически, говоря по этому поводу:

Скажем так, в рок-н-ролле много ритма, который, надо думать, вас увлечет, потому что ритм это основа. рок-музыканты поумнее понимают это. В джазе мы уже переросли этот ритм – тынц-тынц, тынц-тынц. У нас контрабасист играет одно, барабаны и гитары делают другое, и все стараются не мешать друг другу[1249].

Осенью 1963 года, за два месяца до убийства Кеннеди, с подачи музыкального критика Ральфа Глисона Гиллеспи решили выдвинуть кандидатом в президенты США от штата Калифорния; затея была отчасти юмористическая, однако с серьезными политическими импликациями – то было время Малкольма Икс и Мартина Лютера Кинга, время борьбы черных за равные с белыми гражданские права, – борьбы, которая вызывала в Америке повсеместное сочувствие, и в этом контексте выдвижение черного музыканта в президенты рассматривалось как часть этой борьбы. Разумеется, инициативная группа не смогла собрать нужное число подписей для того, чтобы Гиллеспи прошел кандидатом, однако этот факт не помешал ему в 1972 году повторить попытку: он даже встречался с президентом Никсоном для обсуждения выборов. Однако к этому времени он уже был приверженцем веры бахаи – синкретического религиозного учения, с принципами которого идея президентства сосуществовала плохо[1250]. К середине 80-х годов его слава несколько померкла, и многие критики методично и довольно безжалостно разносили его пластинку Closer to the Source, в записи которой принимал участие даже Стиви Уандер, за откровенно коммерческий и, на иной взгляд, халтурный материал[1251]. Период опалы, впрочем, продлился недолго, и в конце 80-х начале 90-х на волне вспыхнувшей в то время тотальной ностальгии он снова стал чествоваться как один из немногих ныне действующих гигантов джаза. За год до его смерти, в 1992 году, компания Telarc выпустила серию пластинок с его «живыми» записями в знаменитом нью-йоркском джазовом клубе Blue Note, где Гиллеспи выступал вместе со множеством высококлассных исполнителей на два-три поколения моложе его, от Бобби Макферрина до Уинтона Марсалиса, – музыка здесь чрезвычайно высокого уровня и немного скучноватая в своей совершеннейшей безмятежности.

Гиллеспи играл с поразительной скоростью и техническим совершенством, предпочитая верхние регистры, извлекал достаточно яркий, легкий звук и, в отличие от Армстронга, почти не использовал вибрато[1252]. У него был непостижимый объем дыхания, и редко кто мог без пауз повторить те длинные пассажи, которые стали характерны для него в начале 50-х[1253]. Почти никто из трубачей его поколения и нескольких поколений за ним не избежал его влияния, хотя конструктивные особенности его стиля уловить гораздо сложнее, нежели в случае с Паркером: при всей своей виртуозности Гиллеспи был человеком рациональным, и многие его работы сконструированы вокруг одной-двух музыкальных идей и не мотивированы ничем кроме технической задачи. В силу этого его вклад в развитие бибопа комментаторы склонны недооценивать или, по крайней мере, не описывать подробно привнесенные им новшества, вместо этого концентрируясь на его колоритной биографии и комической манере поведения на концертах, но при этом парадоксальным образом признавая за ним заслугу интеллектуального и теоретического обоснования новой музыки.

Арта Тейтума многие называют принципиальным предтечей бибопа; но фортепианный язык «модернистского джаза» разработал все же не он, а человек, считавший себя его учеником, Бад Пауэлл, фигура в этом движении, вероятно, еще более трагическая, нежели Паркер. Среди всех своих коллег, в наибольшей степени ответственных за появление современного джаза, Пауэлл был одним из самых молодых участников сцены – он родился в 1924 году в Нью-Йорке, – а потому уже подростком мог посещать гарлемские клубы, наблюдая процесс создания новой музыки[1254]. Семья его принадлежала к среднему классу и была довольно музыкальной: дед его был гитаристом-самоучкой, отец – страйдовым пианистом, – а потому его уже с шести лет отправили обучаться академическому фортепиано. В возрасте десяти лет он уже играл весьма технически сложные опусы Баха, Шопена и Дебюсси, а также джазовые импровизации[1255]. В 1938 году он присоединился к группе своего старшего брата, Уильяма, трубача и скрипача, начав, таким образом, в возрасте четырнадцати лет профессиональную карьеру. В 1942 году он познакомился с Монком, в то время уже известным в модернистских кругах пианистом и композитором, по чьим сочинениям он начал изучать гармонический язык бибопа[1256]. В 1943 году он устроился на работу в оркестр Кути Уильямса, трубача и бэндлидера, одного из создателей, наряду с Луисом Джоржаном, стиля джамп-блюз, ранней предтечи рок-н-ролла[1257]. Уильямс относился к нему с теплотой, несмотря на его непростой характер, и даже одно время был его легальным опекуном[1258].

В январе 1945 года во время концерта оркестра Уильямса в Филадельфии Пауэлл, то ли сильно пьяный, то ли под действием наркотиков запрыгнул на рояль, а потом исчез и не явился к отправлению автобуса, которой должен был везти музыкантов обратно в Нью-Йорк. Позже выяснилось, что его на улице забрали в полицию, сильно избив: его били дубинкой по голове, и этот эпизод считается причиной его дальнейших проблем с психикой, вдобавок изношенной сильным алкоголизмом. Спустя месяц после инцидента он попал в психиатрический госпиталь, где провел два с половиной месяца; и хотя госпиталь спустя год после выписки снял его с учета, это было только начало[1259]. В 1946 году он создал собственное трио, в состав которого, помимо него, входили барабанщик Макс Роуч и контрабасист Керли Рассел, и в начале 1947 года сделал серию весьма успешных записей – впервые в качестве лидера. Он был уже весьма популярен в кругах поклонников современного джаза, и его карьеру можно было бы считать состоявшейся, если бы не обострившиеся проблемы с психикой. Он сделался агрессивен, у него выработалась мания преследования. В ноябре 1948 году он вновь попал в клинику; выйдя из нее в декабре, он спустя два с половиной месяца вынужден был туда вернуться; его лечили электрошоковой терапией. Впоследствии он еще не раз будет попадать в психиатрические лечебницы, так что перечислять все подобные случаи не имеет смысла. Его психическое состояние, нестабильность которого усугублял алкоголизм и, по-видимому, наркотики, не позволяло ему надолго выезжать из Нью-Йорка, в силу чего он мало гастролировал и, за вычетом двух коротких визитов, не посещал до 1959 года Европу[1260]. По мере того, как слава его благодаря записям росла, сам он все более спорадически принимал участие в музыкальной жизни и все чаще был не в состоянии нормально играть[1261]. В 1959 году он переехал в Париж, где провел четыре года; он давал там концерты с неизменным успехом – европейская аудитория джаза всегда была щедрее на восторги, нежели американская, – и как будто набирался сил[1262]. Однако в 1962 году он заразился туберкулезом и вынужден был спустя полтора года, в 1964-ом, вернуться в Нью-Йорк. Он не стал отказываться от прежних привычек: по-прежнему много пил и курил сигареты одну за одной. Понятно было, что на выздоровление надежды нет. Он умер в июле 1966 года; он был к тому времени уже легендой; тело его выставили для прощания на три дня в бруклинской церкви, и за это время ее посетило не менее пятисот человек. В похоронной процессии, сопровождаемой почетным караулом, принимало участие едва ли не все нью-йоркское джазовое сообщество[1263].

Техника Пауэлла настолько своеобразна, что его сложно спутать с кем-либо еще даже на записях: в наиболее характерных вещах (а в случае бибопа это почти всегда пьесы в быстром темпе) его изложение совершенно линеарно, и практически весь содержательный материал играется правой рукой. Долгое время считалось, что экономная манера игры Пауэллом левой рукой связана с тем, что он не успевал контролировать ее, исполняя стремительные пассажи правой; импликацией в данном случае является то, что техника Пауэлла в сравнении с Паркером и Гиллеспи была довольно слабой[1264]. Тейтум, однако, которого трудно заподозрить в предвзятости и который поначалу придерживался сходного воззрения, впоследствии свое мнение изменил. Когда он назвал Пауэлла «праворуким пианистом», тот обиделся и, чтобы доказать обратное, на следующем выступлении, на котором присутствовал и Тейтум, намеренно стал играть скоростные пассажи левой рукой. Послушав его, Тейтум сообщил одному из общих знакомых: «Не говори парню, но я ошибся… у него потрясающая левая рука»[1265]. Тем не менее левая рука Пауэлла действительно в большинстве случаев в быстрых пьесах лишь скупо, одним-двумя аккордами или даже нотами на такт, размечает ритм, что, собственно, является развитием естественной логики, свойственной бибопу, в рамках которой каждый участник группы занят своим делом – барабаны формируют полиритмический каркас пьесы, контрабас поддерживает базовую ритмическую пульсацию, пианист, если он при наличии других солирующих инструментов находится на позиции участника ритм-секции, делает то, что в джазе называется компингом (comping), – то есть скупыми жестами обозначает акценты и гармонию, так что солист волен строить свою импровизацию свободно, не слишком заботясь прочими материями.

В бибопе были и другие пианисты, но только Пауэлл обладал той скоростной виртуозной техникой, которая требовалось от создателей новой, изощренной, и, как и всякий продукт модернизма, доступной только посвященным музыки. Его манера оказала исключительное влияние как на современников, так и на следующие поколения джазовых пианистов, после него играть на фортепиано подобно исполнителям свинга было так же сложно, как и играть старые идиомы на саксофоне после Паркера[1266]. Лишь два исполнителя, Телониус Монк и Ленни Тристано, создали отличную от пауэлловской версию боперского фортепиано, и оба они, что в данном случае характерно, считались при жизни музыкальными маргиналами – не в последнюю очередь именно по той причине, что их игра не была похожа на игру Пауэлла.

Телониус Монк среди всех создателей новой музыки – фигура наиболее загадочная: он воплотил в своей музыке всю «странность» и «непостижимость» бибопа более ярко и более наглядно, нежели кто-либо другой[1267]. Во многом он был «музыкантом для музыкантов» – коллеги высоко ценили его, в то время как публика предпочитала слушать даже его собственные сочинения в исполнении других, более «понятных» исполнителей. В этом смысле его творчество представляет собой момент раскола в истории джаза, после которого здесь наметились два подхода в обращении с материалом – мейнстримный и авангардный; сам Монк парадоксальным образом соединял в своей музыке их оба[1268]. Он был поклонником традиционного поп-репертуара и часто играл популярные песни, однако под его пальцами они превращались в странные и причудливые номера, исполненные без какого-либо внешнего изящества, отличавшего других бибоперов, и подчиненные весьма своеобразной, свойственной лишь одному человеку логике, при этом в большей степени, нежели в практике других музыкантов, сохраняя свой первоначальный мелодический облик[1269].

Монк родился в 1917 году в небольшом городке Роки-Маунт в штате Северная Каролина, однако уже в возрасте четырех лет переехал с матерью в Нью-Йорк. Юношей он посещал одну из самых престижных нью-йоркских школ с углубленным изучением математики, Stuyvesant High School, однако быстро разочаровался в ней из-за принятых здесь расистских практик и бросил обучение в 1935 году, чтобы работать в гастролирующем музыкальном коллективе, который сопровождал религиозного миссионера, исполняя на его выступлениях госпелы[1270]. Обучаться игре на фортепиано он начал в девять лет и получил неплохую академическую подготовку; позже, когда журналисты обвиняли его в слабой технике, этот факт упускался ими из виду или же не был им известен. Вернувшись в 1939 году в Нью-Йорк, он не стал искать работу в каком-нибудь известном оркестре, как это делали в то время все музыканты, а просто играл от случая к случаю, если его куда-либо приглашали. В 1941 году Кенни Кларк позвал его в группу в «Минтоне»; к тому времени Монк уже был признанным композитором, автором песен, ставших впоследствии джазовыми стандартами, – таких как ’Round Midnight, Straight, No Chaser и Epistrophy[1271]. В 1944 году он записывался с Коулменом Хокинсом, в 1946 недолго играл в оркестре Гиллеспи. Несмотря на то влияние, которым Монк обладал в боперских кругах, первые записи в качестве лидера группы он сделал только в 1947 году, и они были весьма прохладно встречены критикой. Подобная практика сохранялась и в дальнейшем – в рецензии на его записи 1949 года в одном из самых влиятельных журналов о джазе, Down Beat, говорилось: «Еще две стороны пластинки от человека, который НЕ изобретал боп и в целом плохо, хотя и интересно, играет на фортепиано»[1272]. Монк продолжал регулярно записываться, и со временем его стало понимать и принимать все больше слушателей и критиков, однако у него не было той славы, которая сопутствовала Паркеру, Гиллеспи и Пауэллу. Особенно серьезный удар по его репутации нанес Леонард Фезер, который в том же 1949 году в книге Inside Bebop заявил, что слава Монка «чрезвычайно преувеличена в результате весьма мощной медийной кампании. Он написал несколько неплохих мелодий, но слабость и бессвязность его техники не позволила ему достичь многого в качестве пианиста»[1273]. Впоследствии Фезер свою точку зрения пересмотрел, однако дело уже было сделано. Эта ситуация переменилась лишь во второй половине 50-х годов, когда сочинения Монка стали пользоваться большой популярностью, а сам он был признан одним из крупнейших музыкантов своего времени – в 1964 году журнал Time поместил его на обложку, и он на тот момент стал третьим джазовым исполнителем за всю историю этой музыки, удостоившимся подобной чести, после Эллингтона и Брубека[1274].

В 1951 году он был арестован по подозрению в хранении наркотиков; он отказался сотрудничать со следствием (от него требовали дать показания против Бада Пауэлла, которому, собственно, наркотики и принадлежали), а потому был посажен в тюрьму[1275]. К тому же у него, как и у Паркера, отобрали идентификационную карту, что лишило его возможности работать в ночных клубах: это была откровенно карательная мера, демонстрирующая неприязнь властей к черным джазовым музыкантам в эпоху Гарри Анслингера, возглавлявшего Федеральное бюро по наркотикам[1276]. Карту ему вернули лишь в 1957 году благодаря хлопотам «джазовой баронессы» Ники де Кенигсвортер, его доброй подруги, в честь которой он сочинил композицию Pannonica[1277].

Спустя восемь лет ситуация повторилась – арест, изъятие карты, возврат ее при помощи баронессы. Де Кениг-свортер вообще была женщиной примечательной – предприимчивой, решительной и преданной своим друзьям, публике довольно непредсказуемой, несмотря ни на что. Отпрыск семейства Ротшильдов, она вышла в 1935 году замуж за французского дипломата Жюля де Кенигсвортера, родила в этом браке пятерых детей, однако бросила семью и переехала в Нью-Йорк, где сделалась патронессой новой музыки. У нее были большие средства, даже несмотря на то, что она была за свою выходку лишена наследства. Когда в ее апартаментах умер Чарли Паркер, отель потребовал, чтобы она съехала, опасаясь скандала. Она предоставляла свой лимузин джазовым артистам, платила за них штрафы и даже попадала в полицию вместе с ними, когда тех задерживали – как правило, за хранение наркотиков.

В последние пятнадцать лет своей жизни Монк сделался незаметен, так, что даже трудно установить, чем он занимался в тот или иной период. Его контракт с лейблом Columbia истек в 1968 году и он не стал его продлевать. До 1974 года он еще выступал, довольно эпизодически, и сделал несколько записей для английской компании Black Lion, а затем замолчал совсем, объяснив в интервью, что он просто устал: судя по всему, у него было какое-то психическое расстройство, но какое – достоверно неизвестно. Последние годы он жил в доме у Кенигсвортер в Нью-Джерси; там он и умер в 1982 году, – как раз тогда, когда в большом мире начал возрождаться интерес к его музыке[1278].

Именно Монку принадлежит высказывание «Мы создадим то, что у нас никто не сможет украсть, потому что никто не сможет это играть»[1279]. Виртуозность бибопа, таким образом, становилась своего рода политическим жестом, и довольно занятно, что эту программу провозгласил человек, среди своих коллег менее всего склонный к виртуозной игре; впрочем, сложность бибопа для восприятия слушателей, в первую очередь белых, обусловливалась не только его виртуозностью. Игра Монка, грузная, полная диссонансов и часто как будто неуверенная, многими воспринималась как откровенно слабая, и за этим впечатлением упускалось то ритмическое и гармоническое разнообразие, которого Монк своей манерой достигал. Гармония была его главной заботой: в 1966 году Фезер для журнала Down Beat провел с ним серию слепых тестов, заводя ему музыку современных джазовых пианистов. Монк не стал никого оценивать; он сказал: «Мне нравится все пианисты… Я всем им даю по пять звезд… просто во время их игры я все время думал об аккордовой прогрессии и не обратил внимание на остальное»[1280]. Его внешне неточная, как бы спотыкающаяся игра позволяла ему проделывать ряд ритмических фокусов, поражавших даже Бада Пауэлла: одним из частых его приемов было исполнение фраз с постоянно увеличивающейся задержкой по отношению к ритмической сетке, что позволяло избегать ограничений, налагаемых традиционной формой строения популярных песен[1281]. Его собственные сочинения, которые он предпочитал исполнять и записывать сам, часто строились вокруг угловатых синкопированных тем, казавшихся немузыкальными, однако запоминающихся и неповторимых – именно этим во многом объясняется успех его как композитора. Его рояль звучит, как правило, очень громко и резко – Монк относился к нему как к перкуссионному инструменту, каковое отношение у него унаследовал один из самых знаменитых исполнителей авангардного джаза, Сесил Тейлор, утверждавший, что фортепиано это ударный инструмент с 88 молотками. Беря аккорды, Монк часто захватывал соседние клавиши, что создавало впечатление «грязной» и небрежной игры[1282]; мало кто понимал, что эти «ошибки» делаются им совершенно намеренно и последовательно, так как он, как никто другой из его коллег, осознавал всю силу и очарование диссонансов, способных «подкрасить» и сделать свежими самые заезженные мелодии[1283]. Он утверждал, что его не интересует чистота звучания аккордов – ему достаточно, если понятны их очертания. Он ввел в джазовый аккомпанемент целый ряд новых элементов, таких как полууменьшенный (в нашей номенклатуре малый) септаккорд, расширил практику аккордовых замещений, часто применял нестандартные каденции и использовал целотоновые лады; все это, разумеется, было известно и до него, но он первым стал пользоваться этими приемами на постоянной основе. Он мыслил музыку вертикально, что отличало его от большинства пианистов его поколения, которым свойственна была горизонтальная, линеарная манера развертывания материала: по этой причине многие вовсе не считают его боперским исполнителем[1284].

Часто не относят к бибопу и Ленни Тристано, который был еще большим маргиналом по отношению к джазовому миру, нежели Монк[1285]. Тристано был одним из немногих белых исполнителей, так или иначе ассоциирующихся с бибопом, почти без исключения черной музыкой, транслирующей черную социальную и политическую повестку: маргинальность его объясняется еще и этим, но все же в первую очередь тем, что он был слеп и это вынудило его вести в достаточной степени замкнутый образ жизни. Он родился в 1919 году в Чикаго в семье итальянских иммигрантов среднего класса: отец его был фармацевтом в аптеке[1286]. Глаза у него от рождения были слабыми, а в девять-десять лет он окончательно потерял зрение из-за глаукомы, явившейся, судя по всему, осложнением после кори; родители пытались его лечить, но безуспешно[1287]. В отличие от Тейтума, который мог разбирать одним глазом поднесенный близко текст, Тристано был слеп абсолютно. Играть на рояле он, по его воспоминаниям, начал с четырех лет; когда ему было восемь, он брал уроки академического фортепиано, но не нашел их удовлетворительными: «Я не выучил ничего ценного и потом вынужден был от всего отучиваться. С точки зрения техники академическая подготовка совершенно не подходит для джазового пианиста. Она была диаметрально противоположна всему тому, что я пытался делать, то есть импровизации»[1288]. В школе он перепробовал множество инструментов – кларнет, саксофон, трубу, гитару и даже барабаны; на саксофоне он выучился играть весьма прилично – участник его группы, саксофонист Ли Кониц, позже вспоминал, что он играл как Лестер Янг. В течение десяти лет он учился в иллинойской школе для слепых в Джексонвилле: здесь он продолжил свои занятия на фортепиано, саксофоне, кларнете и виолончели вдобавок к общему курсу. По словам журналиста Барри Уланова, в колледже он показал себя «логиком выше среднего, приличным математиком, чрезвычайно способным студентом»[1289]. C 1938 по 1943 год он обучался в Чикагской консерватории; таким образом, не зная проблем, с которыми сталкивались черные джазмены, он сделался одним из самых музыкально образованных исполнителей на джазовой сцене того времени[1290]. На него колоссальное впечатление произвела игра Тейтума, и он прилежно изучал записи того, в конце концов достигнув сходной виртуозности и такой же легкости тона[1291]. В 1943 году он начал учить студентов музыке и с тех пор занимался этим всю жизнь; его известность покоится не только на его записях, но и на педагогическом наследии: он был одним из первых преподавателей такого класса, обучавших непосредственно джазовой импровизации.

В Чикаго он играл в различных группах с несходным репертуаром, от свинга до румбы, и даже возглавлял группу, исполняющую диксиленд. Спустя год на него обратила внимание местная музыкальная пресса; затем, в 1945 году, весьма сочувственную статью о нем опубликовал Down Beat. Тристано, впрочем, весьма скептически относился к чикагской джазовой сцене и даже напечатал в 1945 статью, где сообщил: «Дискуссия о чикагском джазе как о явлении проблематична, потому что чикагского джаза не существует», далее обрушиваясь на «коммерческую извращенность», свойственную как музыкантам, так и менеджерам, и публике[1292]. Поэтому неудивительно, что в 1946 году он с женой переехал в Нью-Йорк. Здесь он собрал группу из местных музыкантов, на первых же репетициях озадачив их нестандартностью своего подхода к импровизации: он предпочитал начинать ее сразу, даже не излагая темы, так как, будучи последовательным противником коммерциализации джаза, находил мелодию «слишком коммерческой». Гитарист Билли Бауэр сообщает, что перед репетицией Тристано дал им следующую вводную: «Никакой ритм-гитары, никаких мелодий. А теперь играем». Вдобавок Тристано обескураживал их своей склонностью к политональным наложениям. «Что бы я ни играл, – продолжает Бауэр, – всегда казалось, что Ленни играет в другой тональности». Довольно быстро выяснилось, что при таком подходе музыканты в рамках внутригруппового взаимодействия обладают существенно большей свободой[1293]. Бауэр говорил: «Если я мазал пару нот, он [Тристано] сразу делал их частью новой гармонии»[1294].

В 1946 году он сделал серию записей, которые сразу привлекли внимание критики, отметившей необычную полифоническую насыщенность музыкальных текстур; автор журнала Down Beat утверждал, что игра Тристано является «один из самых свежих подходов» к фортепианной джазовой манере. В мае 1947 года он принимал участие в концерте в Карнеги-холле; его выступление критик описывал так: «Ленни Тристано сыграл три сольных номера, которые совершенно обескуражили публику, неспособную хотя бы расслышать мелодию, не говоря уж о том, чтобы следить за идеями. С музыкальной точки зрения его выступление было самым плодотворным за весь вечер…». В том же году Тристано написал еще одну диатрибу, на этот раз в адрес непосредственно бибопа:

Бибоп это решительный шаг вперед в джазовом искусстве. Как и в случае с любой формой искусства, такой прогресс породил широкую и разнообразную оппозицию. Джаз до сих пор не принят американской публикой; а бибоп, будучи сложным и продвинутым порождением джаза, вовсе существует поверх непонимающего слуха среднего человека… Но главным врагом становятся сами музыканты, торговцы джазом. Поклонники диксиленда считают бибоп модой военного времени, однако высокомерие и недостаток оригинальности молодых хипстеров составляют не меньшую угрозу существованию бибопа.

Далее он сообщает, что намерен принять участие в «борьбе за образование публики»:

Существуют люди, которые отказываются позволять джазу эволюционировать за рамки их слуха и понимания. Есть те, кто реагирует на джаз совершенно эмоционально, и они не готовы признавать эстетический и интеллектуальный прогресс, демонстрируемый бибопом. Есть группа критиков, чья неспособность понимать и обсуждать бибоп заставляет их яростно цепляться за старые привычные образцы… Музыкантам, не желающим поддаваться ничему новому, это более простительно, так как чувство стабильности – важная составляющая существования любого человека. С другой же стороны, если те же музыканты отрицают ценность и необходимость прогресса, их нужно безжалостно игнорировать[1295].

В этих высказываниях формулируются основные проблематики существования бибопа – с одной стороны, это революция и прогресс, с другой – инструмент отчуждения музыкантов от средней публики, которым угрожает сопутствующее отчуждению высокомерие практикующих его людей. Анализ Тристано здесь и во всем остальном тексте статьи весьма проницателен, а многие его опасения начали сбываться довольно скоро. Далее он пишет, что бибоп это «отважная попытка возвысить джаз до уровня мысли и заменить эмоции смыслом», и подытоживает свои рассуждения фразой «Джаз это не популярная форма развлечения, а искусство для искусства»[1296]. Таким образом, отношение к джазовой музыке всего за тридцать лет претерпело ту эволюцию, на которую в случае с музыкой академической потребовались столетия; но время в нашу эпоху уплотняется, и поклонникам рок-н-ролла понадобилось уже всего пятнадцать лет для сходной перемены воззрений.

В том же 1947 году Тристано познакомился и поиграл с Паркером, хотя многие опасались, что нестандартные гармонические прогрессии Ленни собьют Пакера с толку. Этого, однако, не произошло. «Он [Паркер] начал играть со мной, – рассказывал Ленни, – и старался изо всех сил. Он не привык к тем аккордам, которые я играл. У меня был свой собственный набор аккордов… И, однако, что бы мы ни делали, он все схватывал сразу»[1297]. К концу десятилетия состав группы Тристано расширился до квинтета, а после и секстета. Журнал Metronome называл его центральной фигурой Нью-Йорка и самым влиятельным музыкантом года вместе с Лестером Янгом и певицей Сарой Воэн. Он продолжал стабильно записываться и преподавать – жизнь его вообще небогата событиями. На записях он часто прибегал к спонтанным импровизациям, то есть импровизациям, не связанным какой-либо темой или же каким-то предварительным уговором между музыкантами. Бауэр вспоминал, как Тристано говорил: «Начинай ты! Играй все, что захочешь», и описывал дальнейшее так: «Ни тональности, ни темпа, ничего. Кто хотел, тот вступал или отваливался; спонтанное, непреднамеренное звучание; никакой аранжировки». Такой подход потом, спустя десять лет, станет нормой для авангардных форм джаза, но Тристано практиковал его уже в начале 50-х[1298]; его композиция Descent into the Maelstrom – один из первых записанных примеров подобного принципа создания материала[1299].

В середине 50-х годов, однако, он уже начал рассматриваться как фигура, принадлежащая прошлому: его собственные ученики распространяли его идеи в более доступной форме, к тому же имея преимущества молодости и мобильности[1300]. На деле Тристано совершенно не утратил способности к прогрессистким высказываниям. Он одним из первых начал применять в студии наложение партий, сыгранных им самим, а также манипулировал со скоростью записи, что вызвало неоднозначную реакцию у сообщества: многие джазмены полагали, что подобные фокусы лишают джаз аутентичности, ставя под сомнение способность музыканта сыграть записанные пассажи вживую и видоизменяя пьесы без участия творческой интенции, одним лишь вращением ручек бездушных аппаратов. В то время это была мало кому знакомая техника – записанные таким образом в 1951 году пьесы Passtime и Ju Ju поставили критиков в тупик, поскольку те не могли взять в толк, каким образом это все можно сыграть, имея всего две руки[1301]. Разумеется, наложение дорожек не было новым приемом – легендарный Лес Пол экспериментировал с этой техникой еще в 30-е годы; однако в джазовом контексте это было почти неслыханным делом, и не в последнюю очередь оттого, что джаз рассматривался как «живая» музыка, которая рождается здесь и сейчас: студийные же фокусы воспринимались как маркер коммерческой, лишенной всякой спонтанности записи, и парадоксально, что увлекался ими человек, радикально сторонящийся всякой коммерции. Вдобавок, Лес Пол накладывал заранее созданные партии, в то время как Тристано импровизировал на ходу, играя как бы против самого себя. Спустя четыре года он проделал еще более нахальный эксперимент: в двух треках, East Thirty-Second и Line Up, он вполовину замедлил ритм-секцию, наложил поверх свою партию, а потом вернул прежнюю скорость, из-за чего рояль его стал звучать странным плывущим и приглушенно-звонким звуком. Точнее будет сказать, что подобную обработку заподозрила критика, сам же Тристано никак не комментировал слухи. Эти записи вызвали еще больший скандал, хотя Ленни считал их одними из лучших: наложение дорожек вообще было весьма противоречивой практикой, по крайней мере в джазовом мире, потому что предполагало обман слушателя, ожидающего, что любимый музыкант, играя, самовыражается здесь и сейчас, а не делает заготовку для последующей студийной обработки. Тристано по этому поводу говорил: «Если даже я и делаю наложения, я не чувствую, что кого-то обманываю… Когда я собираюсь что-нибудь сочинить, я слышу и ощущаю то, что мне нужно, и вместо того, чтобы приглашать трех или четырех человек и таким образом избегать „стигмы“ многоканальной записи, я лучше все выполню сам, потому что нужные мне вещи могу сделать только я и никто другой»[1302]. В конце 50-х он окончательно сосредоточился на преподавательской деятельности и практически не выступал, делая только записи[1303]; в середине 60-х он побывал на гастролях в Европе, играя там по большей части сольно. Последнее его выступление в Америке состоялось в 1968 году.

Тристано считал себя больше педагогом, нежели музыкантом. Подход к обучению у него был весьма нестандартный – если ученики утверждали, что они хотят практиковаться только в «настоящем джазе», он сердился и говорил: «Если тебя позовут в оркестр, играющий румбу или польку, то ты получишь работу. Я все это не играю, потому что у меня есть опыт. А у тебя его нет»[1304]. Он был настолько популярен в качестве педагога, что ежегодно работал с несколькими сотнями студентов; в 1973 году их стало столько, что пришлось ввести предварительную запись, а в 1976 году он отказался предоставить в налоговую службу сведения о количестве студентов, потому что боялся размера налога, который ему насчитают. Учить ему нравилось – в 1969 году он сказал: «Помогать людям развивать в себе способность творить – это прекрасно» [1305].

В основе его педагогического метода лежало убеждение, что функция джазового музыканта – чувствовать, ощущать; «…сущность музыки – это чувство, – сообщал он, – а не ноты; это чувство, стоящее за нотами»[1306]. По этой причине на занятиях он рекомендовал, чтобы студенты одновременно с игрой на инструменте пропевали импровизацию, таким образом усваивая и интериоризируя стоящее за звуками чувство. Делая упор на слух и чувство, он стремился полностью элиминировать во время импровизаций любой намек на рационализацию материала. Он старался дать студентам цельное представление о музыкальных стилях и техниках; он говорил «Я не учу частностям, я учу целому»[1307]. Он был очень требовательным педагогом и, давая ученикам какие-либо задания, не позволял им двигаться дальше, пока они не исполнят заданное безупречно. Он отговаривал своих студентов избирать карьеру профессионального музыканта, так как на этом пути их поджидал главный враг с точки зрения Тристано – коммерциализация. Одному из студентов он как-то сказал: «Если ты хочешь играть свою музыку по-настоящему, найди себе работу. Если ты действительно желаешь достичь в музыке каких-то глубин… то зарабатывай деньги чем-нибудь другим»[1308].

Работавший с Ленни контрабасист Питер Инд пишет, что тот всегда был обаятельным, мягким человеком с тихим голосом, хотя прямота его высказываний заставляла людей нервничать, особенно с учетом его слепоты[1309]. В конце жизни он запил; саксофонист Тед Браун как-то навестил его, и Ленни, сидя с бутылкой в руках, попросил того поиграть что-нибудь, к тому времени, когда Тед закончил, Ленни уже отключился[1310]. По этой причине он уже не мог нормально учить, однако продолжал заниматься этим, так как преподавание было его единственным источником дохода. Он умер в 1978 году от сердечного приступа.

По сравнению с другими джазовыми пианистами его манера исполнения была заметно ближе к европейским образцам академической фортепианной игры: в голосоведении он предпочитал длинные ряды слигованных нот, а его сочинения были среди наиболее сложных и радикальных, как мелодически, так и гармонически, образцов раннего бибопа. Его подвижная, как бы текучая манера игры напрямую повлияла на пианистов кул-джаза, о котором речь пойдет в следующей главе: в некрологах вклад его в становление кул-джаза упоминался куда чаще, нежели его новации в рамках эстетики бибопа. Down Beat писал, что «Тристано развивал мелодии и гармонии стандартных песен в совершенно ином направлении, нежели это делал бибоп начала 50-х, и стал в силу этого культовой фигурой»[1311].

* * *

Война радикально изменила демографию американских городов – на место убывших на фронт сюда переезжали жители сельских регионов, как белые, так и черные, везя с собой помимо багажа еще и свои культурные привычки; такого рода масштабная миграция не могла не привести к новым формам культурного обмена между прежде изолированными социальными группами[1312]. На фронт также отбывали как белые, так и черные, и идея того, что, как говорил черный герой романа Фолкнера, «война показала белым, что им без цветного не обойтись… а теперь цветной народ хочет пожать плоды победы» [1313], поселила множество социальных и политических ожиданий как в белом, так и в черном сообществах. Многие понимали, по крайней мере в мегаполисах, что законы Джима Кроу – это постыдный пережиток, который следует уничтожить, и все же практики, привычки, традиции и прочие производные «здравого смысла» среднего человека поддерживали сегрегацию на плаву[1314]. Танцевальные залы были по-прежнему раздельными, а если туда допускалась смешанная публика, то между черными и белыми танцорами протягивалась веревка. Savoy Ballroom был закрыт полицейским комиссаром, известным своими расистскими высказываниями, в 1943 году под предлогом того, что в его стенах несколько солдат заразились от проституток венерическими заболеваниями, и всем было очевидно, что это только повод (залу удалось возобновить лицензию спустя два месяца). В Лос-Анджелесе в ряде клубов перестали приглашать черные оркестры, чтобы избежать расовых конфликтов[1315]. Напряжение в обществе росло. В 1946 году белые рабочие заводов провели серию «забастовок ненависти», протестуя против допуска на рабочие места черных. Социальный историк Лерон Беннетт писал об убийстве черных паяльными лампами и о выдавливании пальцами глаз вернувших с войны черных ветеранов. Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения (NAACP) обозначила 1946 год как «один из мрачнейших»[1316]. Все стороны конфликта шли в отстаивании своих интересов на беспрецедентные меры, и одной из таких мер со стороны черных музыкантов был бибоп. Кенни Кларк называл бибоп призывом к пробуждению и к тому, чтобы воспринимать мир «рационально»[1317]. Гиллеспи говорил: «Моя музыка появилась в военное время… и она отражала те времена»[1318]; позже он сообщал:

Мы не выходили на улицу и не толкали речи, или там, например, не решали «Давайте сыграем восемь тактов протеста». Мы просто играли свою музыку и этого было достаточно. Музыка была нашей идентичностью и делала за нас все заявления[1319].

Саксофонист Сонни Роллинз, в свою очередь, объяснял:

Черные люди сражались и умирали на войне и устали ждать, когда им можно будет садиться в переднюю часть автобуса[1320]. Мы знаем, как обстояли дела во время рабства; сейчас все то же самое, все то же прежнее дерьмо. А затем появился бибоп, музыка, которая связала нас всех… мы не собирались больше быть клоунами или шутами. Это великая музыка, и вам следует именно так к ней и относиться, а мы – люди, и вам следует относиться к нам как к людям[1321].

В то время сложно было жить в политическом вакууме – невзирая на все декларации, актуальная повестка так или иначе настигала всех. Многие ожидали, что после войны, на которой черные сражались вместе с белыми, сегрегационные барьеры будут если не уничтожены, то хотя бы сдвинуты. Со временем в итоге так и случилось, однако бибоперы, обладая развитым чувством собственного достоинства, покоящемся на их самоощущении артистического превосходства над простыми смертными, еще до окончания войны вели себя так, словно этих барьеров уже не существует[1322]. Это бесило многих, в первую очередь белых выходцев из южных штатов, в том числе и находящихся в отпуске или демобилизованных солдат, так что в клубах, где играли расово смешанные группы, то и дело вспыхивали конфликты и даже драки. Однажды солдаты-южане атаковали Гиллеспи и контрабасиста его группы Оскара Петтифорда, когда те после выступления направлялись в метро, избили их и полностью раздели[1323]. Разумеется, черные платили белым той же монетой: когда в 1943 году белый полицейский застрелил черного солдата, в Гарлеме вспыхнул бунт; конфликт ощущался и в повседневной жизни. Барабанщик Арт Блейки рассказывал следующую историю:

Тэд Дэмерон[1324] пил из бокала воду. Из красивого бокала, которые подают [белым] посетителям. Берд подошел к нему и говорит: «Ты что, пьешь из этого, Тэд?» Тэд говорит: «Ну да». Бац! Он [Паркер] разбивает его вдребезги: «Он заразный». Он разбил бокалов двадцать. Там стоял парень, который с изумлением взирал на Берда; тот холодно поглядел на него и спрашивает: «Тебе что нужно? Я тебе мешаю?» – «Ты что, псих?» – спрашивает парень. «Ну если тебе так охота называть меня психом, то да», – отвечает Берд[1325].

Прямым следствием перемен в самоощущении черного городского жителя был отказ музыкантов бопа от роли развлекающей инстанции и требование относиться к ним как к артистам. Эта позиция подчеркивалась даже одеждой: боперы, по замечанию Коллиера, одевались как биржевые маклеры – костюм, рубашка, галстук, – избегая каких-либо коннотаций, способных маркировать их как людей, развлекающих публику. Разумеется, из этого правила были исключения – Монк носил огромные шляпы, Гиллеспи был модником, а Паркер часто выходил на сцену в чем попало, – однако в целом внешний вид боперов подчеркивал серьезность их намерений и их музыки[1326]. Они были провозвестниками нового порядка – никаких больше комических черномазых, никакого наследия минстрел-шоу. Они были только музыкантами, играющими сложную, недоступную среднему слушателю, «современную» музыку[1327]. Осознав ее как высокое искусство, боперы приняли на себя все характерные приметы артистического снобизма, выработав мировоззрение, согласно которому их талант делал их не похожими на остальных людей; с этой точки зрения настоящую музыку мог понять только музыкант, а остальным предлагалось не лезть не в свое дело. Беккер, сам бывший джазовым пианистом в 40-е годы, провел серию интервью со своими коллегами, наглядно демонстрирующих вышеуказанное отношение. С точки зрения исполнителя, обладание даром должно было исключить артиста из перечня объектов какого-либо внешнего контроля, а сам это дар невозможно было получить с помощью образования; таким образом, никакой посторонний человек не мог оказаться участником группы. Один из его собеседников утверждал: «Нельзя научить парня ритму. Либо он у него есть, либо нет. Если его нет, то выучиться ему нельзя»[1328]. Другой объяснял: «Говорю тебе, музыканты отличаются от остальных людей. Они говорят по-другому, ведут себя по-другому, выглядят по-другому. Они просто-напросто не такие, как остальные люди, вот и все. Поэтому так сложно уйти из музыкального бизнеса, когда ты ощущаешь, что отличаешься от прочих»[1329]. Чувство несходности привычек и интересов музыканта и общества было абсолютным и касалось всех аспектов жизни. Еще один собеседник Беккера сообщал: «У каждого есть какие-нибудь истории о смехотворных привычках “квадратных”. Один парень зашел так далеко, что предложил, чтобы музыканты поменялись местами с людьми, сидящими у стойки бара, в котором он работал; он утверждал, что они куда забавнее и способны развлечь куда больше, нежели он сам»[1330].

Таким образом идея имманентно присущего, примордиального таланта черных музыкантов, которая часто приводила в прежние времена к разнообразным практикам расистского вытеснения их на позицию Другого, здесь была переприсвоена самими черными музыкантами и сделалась своего рода цеховым знаком отличия. Ощущение себя избранными обусловливало девиантность поведения (собственно, предметом книги Беккера является именно оно), то есть, как правило, слабые семейные связи участников исследуемой социальной группы, предрасположенность их к алкоголю и наркотикам, а так же к самым разным выходкам, нарушающим общественный порядок. Наиболее ярких представителей джазового мира коллеги называли «персонажами» (characters); паттерн поведения «персонажа» всегда маркировал его высокий внутригрупповой статус и служил признаком, по которому отличались «настоящие таланты». О подлинных персонажах ходили легенды: один музыкант запрыгнул на полицейскую лошадь, стоявшую перед входом в клуб, и ускакал на ней, другой, когда у их машины кончился бензин, предложил сжечь ее, и компания остатками топлива полила ее, подожгла и стала хлопать. Все это выходки людей, обладавшим тем самоощущением, которое в английском описывается словом entitlement, то есть представлением о том, что обладающие этим ощущением люди по каким-то причинам (в данном случае в силу своего таланта) имеют право вести себя как хотят и требовать от мира уважения к своим привычкам. Быть персонажем значило получить высшую степень профессионального признания. Тедди Хилл говорил о Монке: «Монк определенно был персонажем… Я знал множество музыкантов, бывших персонажами, но никого подобного ему»[1331]. То, что талант и девиантное поведение в то время были практически неизбежным сочетанием, указывает на своего рода романтическую позу джазовых музыкантов, обретших высокий социальный статус и теперь мстящих так долго пренебрегавшему им обществу встречным пренебрежением к его нормам.

В конечном итоге, как отмечали многие комментаторы, симпатизирующие новой музыке, в частности Лерой Джонс (Амири Барака), главной политической и эстетической заслугой бибопа является то, что он избавил джаз от «разбавленных форм мейнстримного самовыражения» и вернул его к первозданному виду, где блюз и импровизация занимают место нотированных партий и полированных аранжировок, являющихся продуктом рафинированной белой европейской культуры[1332]. Нетрудно увидеть проблематичность этого представления – в частности, утверждение, что ранний джаз базировался на импровизации, представляет собой скорее тенденциозную попытку выдать желаемое за действительное, нежели аккуратное изложение фактов, – однако в целом оно верно отображает главный политический смысл совершившейся революции: черные люди вернули свою музыку себе, сделав ее настолько сложной, чтобы ее невозможно было украсть во второй раз.

Подобные сантименты оказались притягательными для богемной молодежи, и вокруг бибоперов образовались группы поклонников, составившие в итоге субкультуру хипстеров. Норман Мейлер определял хипстеров как людей, которые живут чувствами и инстинктом[1333]; а лучшей иллюстрацией инстинктивного подхода к созданию музыкального материала является импровизация, которая была положена в основу бибопа. Гораздо позже Уинстон Марсалис назвал «настоящими хипстерами» людей, способных увидеть истину за ослепляющей силой рекламы и популярных вкусов и за иллюзией расы[1334]. Хипстерский протест против истеблишмента, если его и вовсе можно назвать протестом, обладал всеми приметами богемного движения – слепым копированием внешнего облика, а также речевых и наркотических привычек своих кумиров, паразитической формой существования на деньги меценатов и любовниц, – и в целом был политически и эстетически бесплодным мероприятием[1335]. Однако хипстеры породили битников и сделали бибоп модной музыкой среди рафинированного городского белого населения, а стало быть, оказались не совсем бесполезной публикой.

Мейнстримная пресса к бибопу долгое время относилась отрицательно: Newsweek называл ее «хот-джаз, перегретый выспренними текстами, которые напичканы непристойностями, ссылками на наркотики и двусмысленными выражениями». Когда бибоп был запрещен на лос-анджелесской станции KMPC, ее директор так прокомментировал это решение: «Бибоп превращает наших юных слушателей в дегенератов». В целом, газеты и журналы предпочитали сенсационность любого рода аккуратному описанию культуры бибопа, что немало раздражало музыкантов. Time писал: «Его одержимые исполнители носят береты, бородки и очки с зелеными стеклами в роговой оправе и беседуют об “интересном саунде”». Life сообщал, что «бибоп – это новая школа неблагозвучного, своеобразного джаза, который разросся в такой же крупный музыкальный культ, что и свинг. Его поклонники подражают эксцентричному внешнему виду его создателя, Гиллеспи: роговые очки, бородка и берет»[1336]. Большинство джазовых музыкантов прошлых поколений также отнеслось к новой музыке неприязненно или, по крайней мере, с недоумением. Эллингтон говорил: «Играть бибоп – все равно что играть в скрэббл без гласных»[1337]. Их трудно в этом упрекать, потому что исполнители поколения бибопа спустя пятнадцать – двадцать лет в целом примерно так же реагировали на фри-джаз: например, Тристано, сам упражнявшийся в свободной импровизации, с неодобрением отнесся к авангардному джазу 60-х, полагая его лишенным внутренней логики, а потому хаотичным и полным случайностей[1338].

Тем не менее был фактор, важность которого не могли отрицать даже противники новой музыки, – возвышение джаза до статуса чистого искусства, значимость которого была очевидна для всего музыкального мира, несла с собой одну существенную импликацию: наряду с абстрактным импрессионизмом, тоже возникшим в 40-е годы (отчасти под влиянием бибопа[1339]), новый джаз был практически первым сугубо американским вкладом в мировую культуру. С помощью бибопа и абстрактного импрессионизма американская культура избавлялась от комплекса колонии, искусство которой питается идеями метрополии[1340]. Последствия подобной перемены в статусе музыки, когда-то обладавшей одними лишь прикладными функциями, были, как мы увидим дальше, далеко не всегда благоприятными для эволюции джаза, однако после бибопа уже сделалось невозможным отрицать содержательность, автономность и ценностное своеобразие данной музыкальной формы.

Глава двенадцатая

После бибопа

Перемены в отношении к джазу со стороны музыкантов и публики вскоре повлекли за собой перемены идеологические и институциональные. Джаз выделился в отдельную категорию, и исполнители его старательно отмежевывались от любых коммерческих коннотаций. В 1954 году дирижер «прогрессивного» биг-бэнда Стэн Кентон писал в журнале Metronome: «В Америке сегодня у нас есть классическая музыка, популярная музыка и джаз, три различные формы музыкального самовыражения»[1341]. Леонард Фезер в 1960 году, с презрением отзываясь о «рок-н-ролле и прочей каше, ежедневно скармливаемой американской публике», далее утверждал, что лишь джаз «сохранил ту неуловимую сущность, которая отличает его от так называемой популярной музыки»[1342].

Институционально такое положение дел было поддержано прежде всего системой джазовых фестивалей – престижных событий, по масштабам несопоставимых со всеми прежними формами репрезентации джазовой музыки. Первый джазовый фестиваль, как это ни парадоксально, прошел во Франции, в Ницце, в 1948 году; по его примеру подобные мероприятия стали организовываться в течение последующих двадцати лет в Америке и Европе[1343]. Первым крупным событием такого рода стал Ньюпортский джазовый фестиваль 1954 года, который освещали центральные газеты и журналы, такие как New York Times, Time, Newsweek, Esquire, Holiday, Our World, и Saturday Review. По мнению автора Down Beat, фестиваль показал, что «джаз наконец-то достиг совершеннолетия», а Newsweek сообщал:

Высокое искусство американского джаза, скромно начинавшегося в борделях Нового Орлеана до Первой мировой войны, ныне достигло знаменитых зеленых лужаек[1344] казино Ньюпорта. На прошлой неделе подошел к концу двухдневный Ньюпортский джазовый фестиваль, все билеты на который были мгновенно раскуплены; площадки казино были забиты тысячами энтузиастов самого разного социального статуса и происхождения[1345].

В свою очередь, Time также подчеркивал социальную пестроту аудитории фестиваля – согласно тексту статьи, улицы Ньюпорта были наводнены

букмекерами с Бродвея в кричащих рубашках, юными интеллектуалами, отчаянно нуждавшимися в парикмахере, студенческими компаниями из Лиги плюща, моряками, гарлемскими девицами с экстравагантными прическами и школьницами старших классов в шортах. Все они были модниками[1346].

Импликация этого перечисления ясна: джаз был признан общеамериканской музыкой, интересующей в равной степени людей с самым различным социальным опытом. Он более не был субкультурным искусством: он стал национальным достоянием. Недаром сразу после фестиваля была проведена панельная дискуссия на тему «Место джаза в американской культуре», в которой приняло участие несколько профессоров и «священник джаза» отец Норман О’Коннор. После такого помпезного события мало кто мог сомневаться в том, что джаз – дело серьезное[1347]. В 1959 году Down Beat писал уже об одиннадцати ежегодных фестивалях[1348]. Музыковед Барри Кернфелд позже отмечал, что фестивали более, чем какое-либо другое событие, «сместили баланс между джазом как социальной практикой и джазом как концертной формой в сторону последнего»[1349].

После такого масштабного события, которым оказался Ньюпортский фестиваль, джаз для себя открыла центральная пресса. Практически каждое уважающее себя издание обзавелось джазовым разделом или как минимум джазовым колумнистом, как это было в случае с New York Times, Boston Globe, San Francisco Chronicle и Washington Post. Регулярно освещали джаз такие издания как SaturdayReview, Evergreen Review, Atlantic, NewYorker, Holiday, House and Garden, Parents Magazine, Reporter, High Fidelity, мужские журналы Playboy, Cavalier и Rogue, а также почтенные Time, Newsweek, Life, Vogue, Theater Arts, Christian Century и Look[1350].

Видя такую популярность, новый джаз активно принялись записывать крупные лейблы, в том числе четверка мейджоров RCA-Victor, Columbia, Decca и Capitol; они и раньше спорадически занимались этим, однако теперь сделали джаз одной из своих основных категорий, рекламируя его пластинки так же широко, как и записи прежних популярных стилей. В 1955 году число джазовых записей возросло десятикратно по сравнению с 1950 годом[1351]. Разумеется, крупные компании старались играть осторожно и подписывали молодых артистов только после того, как те покажут себя на независимых лейблах, однако даже при такой стратегии о джазе, в том числе и новом, узнавало все большее число слушателей. Наиболее масштабным охватом аудитории, однако, по-прежнему обладало радио, которое также не осталось в стороне от джазового бума. В 1957 году Down Beat насчитал 120 джазовых программ, транслирующихся на 34 штата; в 1959 году программ было уже 214 и они принимались в 41 штате. Появились передачи о джазе и на самом консервативном медиуме – телевидении[1352].

Джаз стал регулярно звучать на престижных концертных площадках, таких как Карнеги-холл и концертный зал Тэнглвуд в западном Массачусетсе, и ему начали учить институционально. В 1956 году в университете Северного Техаса стали преподавать четырехгодичный курс джазовой теории и импровизации, а в 1957 году Институт международного образования (IIE) рекомендовал введение программ по джазу в консерваториях и музыкальных колледжах. Наконец, появились и специализированные джазовые высшие музыкальные учебные заведения, такие как колледж Беркли в Бостоне, Уэстлейкский колледж современной музыки в Лос-Анджелесе и Высшая школа современной музыки в Торонто[1353].

В итоге джаз стал ассоциироваться с публикой, обладающей рафинированным вкусом, – в первую очередь, со студентами колледжей, в кампусах которых эта музыка переживала настоящий бум. Любовь к джазу стала отличать людей с хорошим образованием, знатоков искусства, то есть инстанцию, обладающую правом на нормативное высказывание и инструментами интерпретации[1354]. Особенно это стало заметно во второй половине 50-х, когда рок-н-ролл практически отобрал у джаза последние социальные функции, за исключением функции маркера развитого вкуса. Леонард Фезер назвал 50-е временем, когда джаз обрел новую жизнь, и писал в Down Beat: «Сегодня для джаза наступила эра престижа и признания за ним эстетической силы…»[1355]. Джазовые музыканты вели себя сообразно своему новому статусу – Макс Роуч, Майлз Дэвис и контрабасист Чарли Мингус требовали, чтобы публика внимала их музыке в тишине, даже если дело происходило в клубах; Мингус, человек вспыльчивый, мог просто прекратить выступление, если слышал в зале шум[1356].

Несмотря на подобного рода процветание, для многих рядовых музыкантов новации бибопа обернулись источником практических проблем, самой насущной среди которых была проблема того, что под бибоп нельзя танцевать и, стало быть, для играющего его исполнителя закрыт вход во все увеселительные заведения, от танцевальных залов до клубов, гонорар за выступления в которых составлял в то время для них основной источник дохода[1357]. Два этих конфликтующих целеполагания – артистическое и меркантильное, – соединившись, в итоге породили ряд модификаций исходной формы, благо бибоп во многом был не готовой эстетикой, а скорее теоретической и структурной рамкой, за пределами которой допускалось большое количество разнообразных конфигураций. К середине 50-х годов бибоп в его чистом, политизированном виде не играл уже почти никто: течение это фрагментировалось и раскололось на несколько стилистических вариаций, часть из которых (хард-боп, кул-джаз, модальный джаз) возникла практически одновременно и более того – создана была самими бибоперами или же их товарищами, часто одними и теми же людьми, среди которых самым изобретательным, любознательным и продуктивным был Майлз Дэвис.

Даже на фоне колоритных фигур, составлявших джазовую сцену, Дэвис был чрезвычайно нетипичным музыкантом: если у обычного исполнителя, даже самого талантливого, техника и стилистика игры определяются довольно рано, как правило в двадцать-двадцать пять лет, то манера Майлза эволюционировала на протяжении всей его карьеры[1358]. Вступив на сцену слишком поздно для того, чтобы попасть в пантеон создателей бибопа, он, однако, в дальнейшем определил облик практически всех его стилистических производных, оставив неповторимые образцы тех или иных форм, которые служили моделями для музыкантов, усваивавших различные идиомы, от которых Майлз к этому времени, как правило, уже отказывался, чтобы искать нечто новое. Даже по происхождению своему он был нетипичен для джазового мира: он родился в весьма зажиточной семье, его отец был дантистом и владел фермой, и позже Майлз не без сыновней гордости говорил, что, какую бы пятизначную сумму он ни заработал, будучи джазовой звездой, у отца его денег все равно было больше. Он родился в 1926 году в небольшом городке в штатe Иллинойс; год спустя после его появления на свет семья переехала в Ист-Сент-Луис[1359]. Поселились они в районе для белых – это был намеренный жест со стороны уверенного в себе и исполненного чувства собственного достоинства отца Майлза. Для Майлза это решение обернулось массой неприятностей – едва он подрос, местные дети стали гонять его по улице с криками «Ниггер!», и он этот опыт никогда не забыл[1360]. В семье, наоборот, он встречал заботу и внимание (хотя и утверждал позже, что дурным характером пошел в отца), и детство его могло бы быть счастливым, если бы не омрачалось расистской обстановкой в районе, где оно прошло[1361]. В возрасте девяти лет он приобрел свою первую трубу; на тринадцатилетие отец подарил ему более дорогой инструмент; тогда же Майлз начал брать уроки игры на трубе у друга отца. В семнадцать лет, в 1943 году, он устроился на работу в местный коллектив Blue Devils Эдди Рэндла. Спустя год, во время гастролей оркестра Билли Экстайна в Сент-Луисе он услышал игру Паркера и Гиллеспи. Он описывает это как «самое потрясающее ощущение, которое я испытывал в жизни – по крайней мере, одетым… Та музыка, которую играл оркестр, была всем, что я хотел слышать». Гиллеспи пригласил его поиграть с коллективом, и две недели Майлз провел в составе группы Экстайна, заменяя заболевшего третьего трубача, после чего немедленно решил перебраться в Нью-Йорк[1362]. Здесь он поступил в Джульярдскую школу, одно из самых престижных американских высших музыкальных заведений, однако спустя год бросил ее, решив сосредоточиться на карьере исполнителя[1363]. К этому времени он уже играл с Паркером и Гиллеспи; к этому же времени относятся первые его записи, сделанные с группой Херби Филдса[1364]. В 1947 году он впервые записался в качестве лидера с группой, участниками которой были Паркер и Макс Роуч, а спустя год собрал коллектив из девяти участников, с которым в 1949–1950 годах выпустил серию синглов, спустя семь лет вошедших в компиляцию под названием Birth of the Cool: этот период, отчасти по метонимическим причинам, считается рождением кул-джаза[1365].

В 1955 году он собрал самый свой знаменитый состав – в его группу входили пианист Ред Гарланд, барабанщик Филли Джо Джонс, контрабасист Пол Чемберс и легендарный саксофонист Джон Колтрейн. С этой группой он выпустил несколько пластинок, считающихся непревзойденными образцами хард-бопа[1366]. Здесь в полной степени проявились особенности игры Майлза того периода, так называемый «саунд Дэвиса»: простая и довольно прямолинейная структура пьес, скупое, почти схематичное обыгрывание темы, частое использование сурдины, простые, мелодичные импровизации, изредка расцвеченные хроматическими пассажами, мягкое и аккуратное вибрато. Техника Дэвиса заметно уступала технике Гиллеспи; многие утверждают, что у него не хватало дыхания вытягивать высокие ноты, и он был заменит своими ошибками в игре[1367]. Однако все эти огрехи и недостатки искупались исключительной мелодической изобретательностью и чистым теплым тоном его инструмента: если у его техники и были недостатки, он обратил их себе на пользу. И, конечно, ему не было равных в умении находить новые, небанальные и не избитые способы излагать музыкальный материал: в каком-то смысле его труба была столь же музыкальным инструментом, сколь и инструментом музыкальной теории.

Музыкальные достижения его были исключительны; жизненные, напротив, весьма сомнительны. Уже в конце 40-х он пристрастился к героину и довольно быстро превратился из чисто выбритого дисциплинированного буржуа в неконтролируемого и весьма аморального типа. Он начал совершать вещи откровенно неприглядные – воровал у друзей и даже у прохожих и занимался сутенерством[1368]. «Когда я торчал… я брал у сучек деньги», – позже говорил он. В это время финансовое его положение было крайне тяжелым: он даже подрабатывал за небольшую плату, делая нотные транскрипции джазовых записей[1369]. Парадоксальным образом все это лишь возвысило его в глазах хипстеров, полагавших, что теперь, в своем неприглядном состоянии, Майлз, как и Паркер, является воплощением джазового экзистенциалиста[1370]. Со временем он все же поборол зависимость и стал зарабатывать приличные деньги, – он даже приобрел желтый «феррари», и его постоянно останавливала полиция, предполагая, что этот черный не мог же купить такую шикарную машину, и значит, где-то ее угнал[1371]. В 1959 году с другим звездным составом[1372] он записал диск Kind of Blue, который ныне является самой продаваемой джазовой пластинкой всех времен; благодаря ей родились понятие и стиль модального джаза[1373].

Майлз никогда не удовлетворялся достигнутым и всегда искал новые способы расширить свой музыкальный горизонт. В отличие от своих коллег он с симпатией относился к рок-музыке и рок-музыкантам и в конце 60-х с увлечением слушал Хендрикса и Джеймса Брауна. В 1964 году он собрал новый коллектив, на этот раз из молодых музыкантов, которые впоследствии выросли в крупнейших звезд своего времени: в нем принимали участие саксофонист Уэйн Шортер, пианист Херби Хэнкок, контрабасист Рон Картер; В 1969 году, с помощью еще целого ряда первоклассных исполнителей, таких как клавишники Чик Кориа и Джо Завинул, гитарист Джон Маклафлин и барабанщики Джек ДеДжонетт и Билли Кобэм, он записал пластинку Bitches Brew, ставшую легендарной и положившую начало стилю джаз-фьюжн (всего на записи принимало участие три клавишника, четыре барабанщика и перкуссиониста, контрабасист, бас-гитарист, саксофонист, кларнетист и, разумеется, сам Дэвис на трубе, причем вся эта компания играла не по очереди на разных треках, а одновременно)[1374].

А потом весь этот яркий карнавал стилей и новшеств кончился: Дэвис, как и многие другие джазовые музыканты, не сумел найти себе места в 70-е и 80-е годы; возможные причины этого мы обсудим позже. Он был по-прежнему уважаемой фигурой в музыкальном мире, однако после 1972 года практически перестал записываться. Во второй половине 70-х он опять вернулся к своим прежним наркотическим привычкам, усугубленным на этот раз еще и алкоголем, дебоширил по любому поводу – словом, всячески испытывал терпение даже тех, кто к нему относился тепло. В итоге ему пришлось скрыться от глаз публики, и он провел какое-то время почти безвылазно в своем нью-йоркском доме. «Моей единственной связью с миром, – позже говорил он, – были телевизор, работавший круглосуточно, газеты и журналы»[1375]. У него развилась наркотическая паранойя – он принимал снег на крыше своего «феррари» за кокаин и однажды напал в лифте на женщину, так как считал, что она лазала в его машину. По мере того, как его состояние ухудшалось, его навещало все меньше и меньше друзей; в итоге он рисковал умереть один. Слава его была так велика, что компания Columbia даже несмотря на то, что он был не в состоянии записываться, создала фонд, из которого посылала ему регулярные выплаты[1376]. Ее работники предпринимали все усилия, чтобы вернуть Майлза в студию, однако удалось это только в 1981 году. С этого момента и до своей смерти он записал восемь пластинок, что можно считать хорошим результатом: многие из них критика хвалила, но ни одна из них не приблизилась к статусу его прежних работ. Последней его записью была нелепая пластинка Doo-Bop, сделанная в соавторстве с хип-хопь-продюсером Easy Mo Bee: Майлз остался верен себя до конца в поисках нового языка, хотя на этот раз чуда не случилось. Альбом разнесла в пух и прах критика, однако он получил Грэмми в категории «Лучший инструментальный R&B альбом» – видимо, это была дань уважения человеку, неоднократно изменявшему музыкальный мир[1377]. Пластинка вышла посмертно – Майлз умер в сентябре 1991 года от инсульта, который был вызван припадком ярости, случившимся с ним после предложения врачей ввести трахеальную интубационную трубку, чтобы облегчить течение постоянно мучающей Дэвиса пневмонии[1378].

* * *

В начале 50-х перед музыкантами встал вопрос: куда двигаться дальше? Бибоп обещал творческую свободу, однако довольно быстро исчерпал возможности к самообновлению и сделался в итоге чем-то вроде жесткого каркаса, составленного из набора кодифицированных правил; вдобавок, он изменил таксономию популярной музыки. До его появления все, что хотя бы отдаленно напоминало джаз, называлось джазом: страйд, буги, блюз, госпел, джамп-блюз, сладкие баллады, свинг и так далее. С возникновением бибопа и споров об аутентичности подлинного джаза у многих популярных стилей отняли право именоваться этим словом[1379]. Это привело к фрагментации прежде довольно гомогенного музыкального поля и к появлению всевозможных уточняющих определений, к которым сами музыканты традиционно относились с неприязнью, полагая – небеспочвенно – подобные классификации изобретением журналистов и торговцев музыкой. Их можно понять – по словам Уолда, для музыканта такого рода ограничения видятся скорее преградой, нежели чем-то полезным, так как, угодив в определенную номенклатуру, исполнители, чтобы соответствовать ожиданиям аудитории, принуждаются играть именно ту музыку, которая имплицируется в названии навязанного им стиля, не выходя за его рамки, часто весьма произвольно установленные[1380].

Одним из пострадавших в результате смены значений понятия «джаз» был ритм-энд-блюз, в сороковые годы вполне спокойно вписывающийся в эту категорию: теперь, в силу практически полного отсутствия в нем импровизации и наличия жесткого синкопированного ритма, он считался коммерческой танцевальной музыкой, то есть автоматически не джазом. Тем не менее публика в клубах и танцевальных залах, интересующаяся только развлечением и мало беспокоящаяся о каких-либо таксономиях или же теоретических спорах, с удовольствием плясала под него, равно как и под набор сделавшихся популярными к тому времени латино-стилей. Музыканты, которым необходимо было зарабатывать себе на хлеб, вынуждены были играть то и другое, хотя и часто скрепя сердце. Беккер приводит диалог двух джазменов, один из которых говорит: «Сейчас нет работы, на которой можно играть джаз. Приходится гонять румбы, попсу (pops) и все такое»[1381]. Другой собеседник Беккера описывает картину более полно и с определенной долей характерного прагматического цинизма:

Я понимаю, что ты хочешь играть джаз. Понимаю. Само собой, меня тоже раньше интересовал джаз, но я быстро выяснил, что за него не платят, люди не любят джаз. Они любят румбы. В конце концов, это бизнес, разве нет? Ты этим занимаешься, чтобы зарабатывать на жизнь, или не занимаешься вообще. А если ты хочешь зарабатывать на жизнь, ты не можешь все время глушить людей джазом, они этого не потерпят. Так что приходится играть то, чего они хотят, потому что они платят. Нет, само собой, можно попробовать зарабатывать на жизнь джазом. Но я еще не видел человека, которому бы это удалось. Если хочешь хоть чего-то добиться, нужно стать коммерческим музыкантом[1382].

Разумеется, все эти исполнители играли не чистый ритм-энд-блюз и не чистое латино, а некоторый компромисс между этими стилями и привычным им языком бибопа, однако даже такой подход считался коммерческим и малодушным. Необходим был человек, который своим авторитетом легитимирует подобную практику: этим авторитетом и был Майлз Дэвис. В начале 50-х, оправляясь от наиболее тяжелого периода наркотической зависимости, он, слушая в Чикаго местных музыкантов, выработал новую манеру игры, более мягкую, нежели в годы бибопа, еще более мелодичную, со скупой, но всегда эффектной и содержательной фразировкой. В 1952 и 1953 годах он записал для лейбла Blue Note две пластинки, Young Man with a Horn и Miles Davis Volume 2, где уже хорошо слышны все приметы стиля, который получит название хард-бопа: предрасположенность к минорному наклонению, более медленные, нежели в бибопе, темпы, простые, доступные мелодические обороты. Это была музыка, поддающаяся романтическому описанию; музыка, под которую можно было даже танцевать[1383].

На сцену к этому времени выдвинулось новое поколение музыкантов, хотя и связанных с бибопом, но лишь в качестве учеников его зачинателей; таким образом, правила данной идиомы уже мало сковывали их. Среди тех, кто начал развивать новую джазовую практику, контуры которой были обозначены Дэвисом, был еще один трубач, Клиффорд Браун, во многом противоположность Майлза – человек со счастливым темпераментом и обостренным чувством справедливости, внушенном ему матерью[1384]. Он родился в 1930 году в городе Уилмингтоне, штат Делавэр, в малообеспеченной, но многодетной семье: мальчики в ней спали вчетвером на одной кровати[1385]. Ребенком он был способным, рано научился читать; в весьма юном его возрасте машину, в которой его отец вез часть семейства, занесло, и она перевернулась несколько раз, но почти никто не пострадал, и это был первый из такого рода инцидентов, преследовавших по какой-то печальной прихоти судьбы затем Брауна всю жизнь. С десяти лет он играл на трубе, благо отец поощрял занятия детей музыкой, однако особо не проявлял к этому времяпрепровождению интереса, который развился позже, в старших классах: но здесь он уже трудился упорно, поражая окружающих своей одержимостью[1386]. В 1948 году он поступил в колледж штата Делавэр, где изучал математику; к этому времени он уже неоднократно бывал в Филадельфии, одной из столиц джаза, где играл с известными музыкантами. Среди звезд местного джаза были Филли Джо Джонс и Ли Морган, в будущем еще один знаменитый трубач хард-бопа. В 1946 году Браун познакомился с Фэтсом Наварро – самым популярным трубачом бибопа после Гиллеспи; тот оказал на музыкальные вкусы Клиффорда решающее впечатление: Браун перенял у него мощную, «густую» манеру звукоизвлечения, склонность к протяжным линеарным мелодическим пассажам и привычку играть в среднем регистре, нехарактерную для бибоперов, поскольку исполнителю на духовых инструментах проще всего продемонстрировать виртуозность на верхних нотах. Когда в 1954 году Леонард Фезер предложил ему заполнить анкету для Down Beat, на вопрос о любимых музыкантах Браун ответил коротко: «Покойный Фэтс Наварро» [1387].

В 1949 году Браун сменил учебное заведение и поступил в колледж штата Мэриленд, в котором была отличная музыкальная учебная программа. Он играл в местном оркестре и считался в нем звездой. Весной 1950 года по дороге на очередной концерт машину с четырьмя участниками группы, среди которых был Браун, занесло, и она перевернулась. Водитель и его подруга погибли, Браун и его коллега в критическом состоянии были доставлены в госпиталь. У Брауна были сломаны обе ноги и повреждены ребра; врачи полагали, что он проведет всю оставшуюся жизнь прикованным к кровати. Браун был раздавлен этим известием, однако все-таки со временем начал поправляться. Пока он лежал в госпитале, от туберкулеза, усугубленного героиновой зависимостью, умер его кумир Наварро; это произвело на него опустошающее впечатление. Гиллеспи навестил его и сказал, что «надо жить дальше». В конце лета его перевезли домой, и он, еще не будучи способным самостоятельно передвигаться, вновь начал упражняться на трубе[1388]. В 1951 году он присоединился к группе Криса Пауэлла Blue Flames, о которой Айра Гитлер говорил, что это был «ритм-энд-блюзовый коллектив, но в то время музыка такого рода групп всегда содержала немного джаза»[1389]. В течение почти полутора лет Браун играл ритм-энд-блюз, разъезжая с группой по стране: именно эта практика позволила ему впоследствии сделать целый ряд эталонных записей хард-бопа[1390]. После ухода из группы Пауэлла он записывался, помимо прочих, в составе квинтета Макса Роуча и заслужил славу лучшего трубача своего поколения, побывал с гастролями в Европе и был назван в 1953 году по результатам голосования критиков журнала Down Beat «новой звездой года», а также четвертым величайшим трубачом в истории джаза после Армстронга, Гиллеспи и Роя Элдриджа; тут следует отметить, что Армстронгу на тот момент было 52 года, Гиллеспи – 35, Элдриджу – 42, и все трое уже имели за плечами продолжительную карьеру, тогда как Брауну было всего двадцать три, и еще год назад о нем знали только коллеги и некоторое число поклонников[1391].

У него впереди было блестящее будущее, особенно с учетом того, что в своих привычках Браун был среди коллег белой вороной: он не любил алкоголь и не принимал наркотики, а потому мог сосредоточиться на музыке. В обычной своей мягкой манере, никогда не настаивая, он предлагал и другим следовать его примеру, и несколько человек действительно так и поступили. Трубач и композитор Куинси Джонс позже вспоминал:

У Брауни была очень тяжелая работа. Он постоянно пытался внести в мир джаза, его пастырей и паствы, определенную чистоту[1392], и в сердце его не было места зависти по отношению к созданной прессой популярности своих братьев, псевдогигантов джаза, зачастую весьма небезупречных как в моральном, так и в музыкальном смысле. Как человек и как музыкант он является совершенным воплощением самодисциплины[1393].

Саксофонист Сонни Роллинз, в свою очередь, говорил:

Клиффорд оказал на меня глубочайшее влияние. Он показал мне, что возможно вести порядочную жизнь без наркотиков и оставаться хорошим джазовым музыкантом[1394].

Трудно было найти человека, который бы не любил Брауни, наделенного исключительным талантом, мягким веселым характером и полностью лишенного зависти. В течение трех лет он постоянно записывался и давал концерты, пользовавшиеся неизменным успехом. Вечером 26 июня 1956 года машина, в которой ехали Браун, Ричи Пауэлл, младший брат Бада и тоже пианист, и его жена Нэнси (она была за рулем), на мокрой дороге не вписалась в поворот, зацепила ограждение, сместилась на встречную полосу, ударилась о торец ограды моста и, переворачиваясь, скатилась вниз по двадцатиметровой насыпи. Все трое погибли мгновенно. Узнав об этом, Макс Роуч заперся в номере отеля и страшно напился[1395].

Несмотря на короткую карьеру, Браун оказал решающее влияние на трубачей своего и последующих поколений, включая Ли Моргана и Дональда Берда. Его густой и яркий звук, его умение строить протяженные мелодические линии, легкость, с которой он играл быстрые пассажи, без какого-либо усилия расцвечивая их мелизмами и вибрато, – все это стало отличительными чертами нового стиля. Куинси Джонс говорил, что изобретательность его игры ставила его на голову выше всех современных музыкантов[1396].

Саксофонистом в квинтете Роуча-Брауна в последние полтора года существования коллектива был Сонни Роллинз. Он родился в Гарлеме и уже подростком был участником нью-йоркской бибоп-сцены. В начале 50-х он работал с Бадом Пауэллом, Телониусом Монком и Майлзом Дэвисом; в это время его манера игры, с длинными хроматическими цепочками восьмых нот, практически не отличалась от стандартной манеры бибопа[1397]. Со временем он, однако, выработал иной подход: его игра стала более ритмически разнообразной, а фразировка, в соответствии с требованиями времени, – более мелодически содержательной. У его инструмента был сильный и густой, достаточно темный тембр (он играл на тенор-саксофоне), сходный с тембром инструмента Хокинса. Он обладал своеобразным музыкальным вкусом – он мог строить свои импровизации на основе нелепейших поп-песен, которые более строгие его коллеги считали коммерческими поделками: и это было одно из идеологических отличий хард-бопа от бибопа[1398]. Вдобавок он регулярно переставал играть музыку, возвращаясь после каждого такого рода отпуска человеком с совершенно новой техникой и идеями. Именно после подобного перерыва он стал играть с Роучем и Брауном, и перемена его манеры поразила всех: уже в 1954 году считаясь лучшим тенор-саксофонистом своего поколения, теперь он играл исключительно уверенно, с четким ощущением ритма, а способность его к постоянному тематическому развитию материала Гюнтером Шулером была охарактеризована как «тематическая импровизация»[1399]. Согласно одной из версий, Роллинз узнал, что занимается тематической разработкой, непосредственно из статьи Шуллера, и решил в самом деле попробовать делать именно это: он немедленно сбился, потерял нить импровизации и отказался от идеи подходить к своей игре с теоретических позиций[1400]. После смерти Брауна он некоторое время записывался как лидер, его пластинки шли нарасхват, но сам он чувствовал, что играет неровно. Он взял очередной перерыв, чтобы поработать над техникой. Когда в 1961 году он вернулся на сцену, публика, как обычно, ждала от него чуда, но он играл по-прежнему, лишь более стабильно. Раньше даже этого было бы достаточно; но в начале 60-х хард-боп уже начал приедаться, а Роллинз играл именно его.

У него была продолжительная карьера (на момент написания этого текста он жив, ему 89 лет), он участвовал в становлении фри-джаза, играл ритм-энд-блюз и фанк, в семидесятые стал вводить в ритм-секцию инструменты, более ассоциирующиеся с рок-сценой, такие как бас-гитара и электрогитара[1401]. Однако более всего он запомнился своей игрой в 50-е годы: его мощный, «сырой» звук как нельзя лучше подходил для того витального стиля, которым был хард-боп, а его тематическая изобретательность, была ли она продуманной или спонтанной, делала его импровизации структурно сложными и в то же время доступными; написанные им стандарты, такие как Airegin и Oleo, узнаются, подобно сочинениям Монка, с двух-трех нот[1402].

На записях Брауна 1953 года пианистом был Элмо Хоуп, человек со странным именем – родители назвали его в честь святого Эльма, покровителя моряков[1403], и странной судьбой. Несмотря на то что при жизни он входил в триумвират лучших пианистов бибопа вместе с Пауэллом и Монком[1404], сейчас он практически забыт, в исторических описаниях джаза его фамилия упоминается разве что в перечислениях, а в ряде энциклопедий отсутствует вовсе. Тем не менее он обладал блестящей техникой и был одним из пионеров хард-бопа – его записи 1953 года с Брауном считаются первыми образцами этого стиля[1405].

Хоуп был на год старше Бада Пауэлла и, как и он, родился в Гарлеме, а потому они были давними и близкими друзьями, вместе практиковались в игре на фортепиано – как в академической, так и джазовой технике, – а позже Пауэлл познакомил Хоупа с Монком[1406]. Обладая менее амбициозным характером, нежели его друг, Хоуп никогда не был заметен на джазовой сцене и провел три года, с 1948 по 1951, играя ритм-энд-блюз в танцевальных коллективах: ритм-энд-блюзовая школа вообще была характерна для музыкантов, позже начавших играть хард-боп. Его карьера никогда не была блестящей и, вдобавок, была осложнена рядом неразумных жизненных стратегий. Хоуп был наркотически зависимым практически всю свою жизнь; не сумев избавиться в Нью-Йорке от статуса «еще одного ученика Бада Пауэлла», он в 1957 году во время гастролей с трубачом Четом Бейкером решил осесть в Лос-Анжелесе. В 1961 году в интервью журналу Down Beat, озаглавленному «Горькая надежда» (Bitter Hope, игра со значением его фамилии), он предостерегал юных пианистов с Западного побережья: «Это не то место, где можно чему-либо научиться. Если они хотят учиться, то пусть отправляются в Нью-Йорк за вдохновением и братской любовью»[1407]. Тем не менее именно в Лос-Анжелесе ему, прежде с большим трудом находившему возможности для записи, удалось сделать две пластинки – одну под своим именем, другую в составе коллектива саксофониста Харольда Лэнда; на второй пластинке он написал четыре из шести композиций. Down Beat поставил первому альбому высшую оценку и заговорил о возрождении легенды; на волне признания Хоуп перебрался в Нью-Йорк и сделал там еще несколько успешных записей. Его музыка, однако, становилась все мрачнее и мрачнее, он все больше пользовался минорными тональностями, причем не проходящими, как это обычно бывает в джазе, а намеренно и прочно установленными. Игра его была нервной и эмоциональной, фрагменты разных фраз наползали друг на друга, внезапно обрывались и заменялись другими, как если бы пальцы его боялись не успеть выложить все, что накопилось на душе. Благодаря этим записям Хоуп стал восприниматься как трагический гений, поскольку они обладали заметно исповедальным характером: в этом смысле его превосходил разве что еще один практически забытый ныне всеми, кроме поклонников, пианист той же эпохи, Мэл Уолдрон, и обоим им – и Хоупу, и Уолдрону, – моделью служила игра Монка. Голосоведение и гармоническая структура пьес Хоупа обладали новизной, сложностью и последовательностью – три этих качества не так часто встречаются вместе в джазе того времени. Если бы он продолжил работать в этом направлении, то неизбежно бы был признан одним из крупнейших пианистов джаза; однако в 1967 году он умер от пневмонии, осложненной героиновой зависимостью[1408]. К этому итогу он шел давно: его пластинка 1963 года Sounds from Rikers Island была записана коллективом, все участники которого страдали тяжелой наркотической зависимостью[1409].

Другим пианистом, во многом сформировавшим идиомы фортепианного хард-бопа, был Уинтон Келли, уроженец Ямайки, приехавший с семьей в Нью-Йорк в возрасте четырех лет, которого часто упоминают как оного из лучших пианистов в составе коллективов Майлза[1410]. Профессионально Келли начал выступать в 1943 году, в возрасте 12 лет, и в течение двух лет ездил в туры с латино-ансамблями: это была аналогичная ритм-энд-блюзовой школа для будущих хард-боперов, учившая их эффектным перекрестным ритмическим танцевальным схемам[1411]. Келли работал с такими джазовыми гигантами, как Гиллеспи, Лестер Янг и Джей Джей Джонсон, единственный джазовый тромбонист, способный играть на своем достаточно неподатливом инструменте с той скоростной виртуозной легкостью, которой требовал от музыкантов бибоп[1412]. У Келли было чрезвычайно легкое звукоизвлечение: продюсер Оррин Кипньюс назвал его «лучшим джазовым аккомпаниатором наших дней»[1413]. В конце 50-х – начале 60-х он записывался практически со всеми крупными звездами того времени – Колтрейном, Роллинзом, гитаристом Уэсом Монтгомери и, разумеется, с Дэвисом, в коллективе которого с 1959 по 1963 год он заменял Реда Гарладна. Позже он основал собственное трио, блестящая легкость его игры, его склонность к блюзовым идиомам, его безупречное чувство свинга и энтузиазм, с которым он подходил к своей работе, сделали его фаворитом среди других музыкантов. Тем не менее его по-прежнему считали идеальным аккомпаниатором, что его крайне огорчало, и ему редко удавалось выпускать пластинки в качестве лидера[1414]. Келли не боялся делать записи поп-песен и известных блюзов – подобная репертуарная всеядность вообще была характерной чертой, отличавших музыкантов того времени от более разборчивой, политически активной публики, которая делала бибоп. Во многом это объяснялось тем, что в 50-е годы джаз был признан американским достоянием, а его исполнители – серьезными музыкантами, и нужда в завоевании статуса, насущная в среде бибоперов, для следующих поколений джазменов отпала, а с ней снялся и ряд нормативных ограничений, разделяющих музыку на серьезную, то есть допустимую, и несерьезную, то есть способную истощить запасы социального капитала.

Музыка Келли не имеет себе равных в экспрессивном обаянии, которое, впрочем, очевидно только для подготовленного человека, а потому Келли часто называют «музыкантом для музыкантов». Возможно, ему в конце концов удалось бы преодолеть этот стереотип, проживи он дольше, но в 1971 году он, с давних пор страдающий эпилепсией, умер во время очередного припадка в возрасте 39 лет.

И все же, несмотря на большое число блестящих пианистов в хард-бопе, никто не мог сравниться по технике и влиянию на эволюцию жанра с Хорэсом Силвером. Фамилия его была американизированной версией фамилии его отца, уроженца Кабо-Верде, где она звучала как Силва[1415]. Богатая народная культурная традиция этого региона, которой отец научил сына, питала музыку Силвера всю жизнь. Силвер родился в 1924 году в Норуолке, в штате Коннектикут; в старших классах он обучался игре на фортепиано под руководством местного церковного органиста. В 1950 году его нанял играть в своем ансамбле саксофонист Стэн Гетц, будущая звезда латино-джаза; Силвер переехал с группой в Нью-Йорк[1416]. Здесь он работал с контрабасистом Гиллеспи Оскаром Петтифордом, а также с Коулменом Хокинсом и Лестером Янгом. С 1955 года он играл в квинтете барабанщика Арта Блейки: этот ансамбль, Jazz Messengers, с постоянно меняющимся составом просуществует еще тридцать пять лет и будет своего рода школой для большого числа молодых музыкантов – от Ли Моргана, Уэйна Шортера, Фредди Хаббарда до Кита Джаррета, а также Уинтона и Брэнфорда Марсалисов, впоследствии все звезд первой величины. В составе Messendgers он записал свою пьесу The Preacher – чей синкопированный танцевальный ритм и характерная интонация музыки госпел сделали ее одним из самых исполняемых произведений хард-бопа[1417]. Силвер ушел от Блейки и 1956 году и стал работать в качестве лидера[1418].

В комментариях к своей пластинке Serenade to a Soul Sister он излагает программу хард-бопа, состоящую из пяти пунктов:

1. Мелодическая красота

2. Содержательная простота

3. Гармоническая красота

4. Ритм

5. Наследственное, региональное, духовное и природное влияние[1419].

Эта кажущаяся банальной и самоочевидной короткая программа нуждается в расшифровке: конвенциональная красота, равно как и простота, были основными мишенями критики бибоперов, в их случае являясь синонимом доступности; они противопоставлялись сложности и одержимости самовыражения. Ритм, понимаемый как ритмическое разнообразие, в бибопе был вещью второстепенной; поэтому возврат к нему представлялся своего рода прогрессом. Таким образом, программа Силвера с учетом контекста оказывается не просто констатирующей, но прямо полемической, – и это хорошо понимали его современники. Арт Блейки говорил:

Когда мы на сцене и видим, что кто-то в зале не хлопает себя по ногам и не мотает головой под музыку, мы понимаем, что делаем что-то не так. Потому что когда мы распространяем наше послание (message), головы и ноги должны двигаться[1420].

Нетрудно увидеть здесь перемену в целеполагании по сравнению с бибопом: хард-боп был музыкой для танцев и, как следствие, – музыкой, требующей социального взаимодействия всех участников, как музыкантов, так и слушателей, в отличие от бибопа, настаивающего (в том числе музыкально) на необходимости серьезного, сосредоточенного прослушивания. В каком-то смысле хард-боп возрождал к жизни более архаичные формы существования джаза – в полном согласии с тенденциями музыкального мира, в том числе академического, того времени.

Силвер прожил долгую жизнь (он умер в 2014 году) и застал все стилистические, эстетические и статусные перемены джазовой музыки начиная с бибопа; на протяжении своей карьеры он работал во множестве жанров, внеся вклад в развитие целого ряда течений послевоенной джазовой музыки: джаз-фанк, соул-джаз, джаз-фьюжн и так далее. Более всего ценим он, однако, как родоначальник хард-бопа: в статье о нем в словаре Гроува издания 1988 года сказано, что он был «первым значительным пионером стиля, известного как “хард-боп” и соединяющего в себе, помимо джаза, элементы ритм-энд-блюза и госпел». В автобиографии Силвера, однако, понятие «хард-боп» не встречается ни разу, что наглядно демонстрирует, насколько мало внимания музыканты уделяют классифицирующим определениям. Силвер вспоминает, что его музыку в 50-е называли funky – современные интерпретаторы склонны полагать это слово наименованием стиля, хотя на деле это прилагательное, имеющее своим значением «блюзовый» или же «приземленный»[1421]. Эта путаница часто ведет к тому, что Силвера, равно как и Кенни Кларка, и еще ряд музыкантов, называют предтечами стиля джаз-фанк и сильно смещают в прошлое временные границы этого стиля. Слово funk означает в первую очередь сильную телесную вонь и с давних пор использовалось в адрес черных как уничижительное определение[1422]. Однако, как это часто бывает, черные люди реапроприровали это понятие и наделили его позитивным смыслом: в музыкальном контексте оно стало маркировать ситуацию честного труда по аналогии с выражением «натереть мозоли». Джаз был для черных музыкантов образцом честного труда, вот почему Джордж Клинтон, один из самых влиятельных фанковых музыкантов, говорит: «В начале был фанк»[1423]. Все это, однако, мало имеет отношения к собственно музыкальным критериям стиля, который со временем стал называться «фанк», то есть к синкопированному ритму и акценту на сильные доли такта, особенно заметному в музыке Джеймса Брауна, превращению вампа в основной ритмический юнит композиции и частым вопросно-ответным схемам между солистом, хором или же ритм-секцией. Разумеется, все это были производные ритм-энд-блюза и соул; разумеется, целый ряд джазовых барабанщиков, особенно в хард-бопе (таких как Кларк и Блейки), использовал резкие синкопированные акценты, иногда заменяя ими свинг (именно поэтому хард-боп часто называют «фанком»), однако непосредственно музыка фанк родилась в другой парадигме, нежели джаз, и интерпретировала модели ритм-энд-блюза и соул совершенно по-другому, нежели это делали джазовые музыканты. Достаточно сказать, что в фанке практически отсутствует импровизация – его музыканты скорее занимаются старым добрым «подделыванием», то есть заранее, на репетициях, уговариваются об обмене фразами с тем, чтобы на концерте исполнить как можно ближе к задуманному. Спонтанность фанка – это спонтанность прежде всего эмоциональная, а не структурная: в основе своей фанк-пьесы обладают очень жестким каркасом, ломать который – значит вносить в происходящее хаос[1424]. Непосредственно же стиль джаз-фанк появляется в 70-е годы и уже тесно связан с течением, о котором речь пойдет позже, а именно с джаз-фьюжном, поставившим себе на службу целый ряд приемов, ритмических принципов и инструментов рок-музыки. Воспринимается он довольно маргинальным жанром, и в книгах о фанке зачастую понятие jazz funk отсутствует в принципе.

Человеком, наиболее последовательно перенявшим и развившим идиомы Клиффорда Брауна, был его товарищ Ли Морган. Морган вырос в Филадельфии, где джаз звучал на каждом углу. Музыке его учила старшая сестра; она же в четырнадцать лет подарила ему первую трубу. В пятнадцать он собрал собственную группу, игравшую на танцах в местных клубах; среди ее участников был впоследствии чрезвычайно популярный хард-боповый пианист Бобби Тиммонс. По воспоминаниям друзей, он учился джазу крайне прилежно, хорошо знал его историю и обладал исключительно полной нотной джазовой библиотекой. Подростком он был подвижным и веселым – даже слишком веселым, как говорит контрабасист Реджи Уоркмэн[1425]. В 1956 году, в возрасте восемнадцати лет, он сделал свою первую запись в качестве лидера для престижных нью-йоркских джазовых лейблов Blue Note и Savoy[1426]. По воспоминания Силвера, в то время Морган играл «слишком много нот»[1427]. Со временем, однако, его техника перестала поражать яркой бравадой: по-видимому, под влиянием Блейки он стал играть не так быстро, использовать меньшее число нот и научился выстраивать содержательные мелодические фразы. Его считали одним из лучших стилистов джаза – он мог играть в манере Гиллеспи, Дэвиса и, разумеется, Фэтса Наварро и Клиффорда Брауна. В 1964 он записал пьесу The Sidewinder, ритм-энд-блюз с моторным как бы катящимся ритмом; она была настолько популярна, что компания Chrysler лицензировала ее для своей рекламы. Он попытался повторить успех со сходно звучащими, даже в названиях, номерами The Rumproller и Cornbread, однако у него ничего не вышло: вторая половина 60-х была тем самым временем, когда рок-н-ролл окончательно потеснил джаз даже в списках «интеллектуальной» музыки, предоставив людям с рафинированным вкусом концептуальные альбомы, пространные импровизации прог-рока и содержательные тексты, резонирующие с повседневным опытом бэби-бумеров[1428].

Морган считался воплощением того, что в субкультурном словаре называлось словом badness. Bad на сленге того времени означало нечто крутое, неподражаемое, однако с оттенком угрозы: если такие счастливые натуры, как Браун или Кэннонбол Эддерли, могли достигать определенной степени badness своею интенсивной игрой, все же им недоставало ключевого элемента – той самой скрытой угрозы, – чтобы быть по настоящему bad. В отличие от них, Ли Морган всегда, что называется, носил эту угрозу с собой, в его игре, внешне экстравертной, постоянно слышалось что-то потаенное и опасное, прорывающееся на свет через минорные вампы[1429], накопления диссонансов и остинатные повторы в ритм-секции[1430].

В январе 1972 года Моргана в перерыве между выступлениям в нью-йоркском клубе Slug’s застрелила жена, приревновав к любовнице. Существуют отчасти конфликтующие версии случившегося. Согласно одной из них, после убийства она зарыдала и стала повторять: «Моги (Mogie, прозвище Моргана), что я наделала». Поскольку Морган считался эталонным музыкантом хард-бопа, с его агрессивными, часто ироническими, «грязными» соло и вкрадчивым, полным угрозы звуком трубы, это событие многими рассматривается как символический конец эры данного стиля[1431].

Хард-боп, иногда именуемый «джазом восточного побережья», довольно трудно описать исчерпывающим образом – просто потому, что в джазе не существует такой вещи, как «чистый жанр», поскольку любой стиль в нем это результат «перекрестного опыления» нескольких предшествующих и даже сосуществующих музыкальных форм, и многие джазовые музыканты, особенно прожившие долго, успели поиграть в нескольких стилях, что делает всякого рода классификацию еще более затруднительной. В оксфордской энциклопедии джаза о хард-бопе сказано, что он, «вместо того чтобы стремиться к дальнейшей сложности», «создал музыку, чьей новизной была ее невероятно звучащая простота»[1432]. Часто в числе его характерных черт называются изложение темы в унисон всеми солистами ансамбля, акцент на сильные доли (позаимствованный у ритм-энд-блюза в силу императива делать музыку подходящей для танцев), большее, нежели в бибопе, разнообразие темпов, замена равномерной пульсации бибопа сложными «качающимися» перекрестными ритмами, частое наличие вопросно-ответных схем во взаимодействии солистов с ритм-секцией (воспринятых, в свою очередь, из музыки госпел), взятую также из госпел, равно как и из музыки латино предрасположенность к минорным наклонениям, а также характерное для его музыкантов отсутствие страха перед исполнением шлягеров, поп-песен и другого материала, который бибоперы (или, точнее, занимавшиеся идеологическим обеспечением хипстеры и музыкальные критики) считали коммерческими формами, зазорными для настоящего музыканта[1433]. На слух его опознать гораздо проще: если вы слышите исполняемый небольшими составами энергичный джаз с яркими мелодичными соло и понятными ногам ритмами – это, скорее всего, он и есть.

Производным от хард-бопа стилем являлся соул-джаз, сходный с ним в простоте и мелодичности, однако с куда более заметным влиянием музыки госпел и, в силу этого, предрасположенностью его музыкантов к средним и медленным темпам. В 60-е годы его легко было отличить по тому, что функцию ритм-секции в нем выполнял орган Хэммонд – еще одно заимствование из литургических музыкальных практик[1434]. В первой половине 60-х он пользовался исключительным успехом, и его даже полагали связующим звеном между джазом и поп-музыкой[1435]. Многие записи Силвера и Кэннонбола Эддерли 1950-х годов называют соул-джазом; помимо Силвера и Эддерли, вклад в его развитие внесли пианист Бобби Тиммонс, гитаристы Кенни Берелл и Уэс Монтгомери, а также саксофонисты Джин Эммонс и Стэнли Террентайн и органисты Джимми Смит и Ширли Скотт[1436]. С исполнения соул-джаза начинал такой чрезвычайно успешный впоследствии гитарист как Джордж Бенсон; учителем его был Грант Грин – еще одна драматическая фигура в джазе, которой уделяется неоправданно мало внимания[1437]. В 1961–1965 годах Грин записывался на лейбле Blue Note, к тому времени одном из ведущих главном джазовых лейблов, более, чем кто-либо другой из музыкантов Нью-Йорка. У него была крайне характерная, сбивающая с толку своей обманчивой простотой техника – он играл на одной-двух струнах совершенно линеарные партии, часто по многу раз повторяя одни и те же короткие служебные фразы, которые именно от такого повторения начинали приобретать какой-то даже особенный смысл; его импровизации часто звучат меланхолически и интроспективно. Когда популярность соул-джаза прошла, он растерял былую славу и вынужден был делать коммерческие записи, чтобы кормить семью[1438]. Он умер от сердечного приступа в своей машине в Нью-Йорке снежной зимой 1979 года.

Хард-боп, исполнители которого были преимущественно черными, во многом являлся реакцией и ответом на кул-джаз, музыканты которого по большей части были белыми; эта схизма была размечена как семантически, противопоставлением слов hard и cool, так и географически: если хард-боп являлся музыкой Восточного побережья, то кул был особенно популярен в студенческих кампусах Калифорнии и Сан-Франциско. Ли Морган говорил: «хард-боп играется группами экстравертных людей»[1439], в то время как кул был музыкой интроспективной, предполагающей не танцы, но, скорее, меланхолическое раздумье.

Как уже было сказано, традиционно первыми образцами стиля считаются записи нонета Майлза, выпущенные затем в компиляции с говорящим названием Birth of the Cool, хотя название свое эта музыка получил не по пластинке, которая лишь фиксировала существующее на тот момент определение cool – клевый, хладнокровный, невозмутимый, – связанное в первую очередь с Лестером Янгом, который часто им пользовался и игра которого, мягкая, как бы расслабленная, оказала на эстетику стиля решающее влияние[1440]. Тем не менее записи Майлза произвели на публику ошеломляющее впечатление: необычные оркестровки, уход от принципа последовательного солирования всех участников группы в пользу одновременного совместного музицирования, подчеркивающего в первую очередь не виртуозность музыкантов, но конструктивную сложность и тщательную выписанность аранжировок – недаром часть их делал один из величайших аранжировщиков джаза, Гил Эванс, – все это было для того времени необычно[1441]. То был уже совершенно европейский подход к созданию материала, и хотя последующий кул-джаз сохранил мало общего с опытами Майлза, однако оказался сходен с ними в том, что был самой «европеизированной» формой джаза, как в своем отношении к музыкальному материалу, так и в формах репрезентации: участники одного из самых известных кул-джазовых коллективов, Modern Jazz Quartet, выходили на сцену одетые как академические музыканты, а перед их концертами слушателям раздавались программки с описанием композиций[1442].

Существуют два почти синонимичных определения этой музыки – собственно cool jazz и «джаз Западного побережья» (West Coast jazz). Одни комментаторы не делают между ними никаких различий[1443], другие настаивают на том, что кул – это продукт бибопа, зародившийся в Нью-Йорке, а джазом Западного побережья следует называть музыку преимущественно белых джазменов Калифорнии, Сан-Франциско и, несколько парадоксальным образом, континентального и находящегося ближе к Восточному побережью Чикаго – музыку хотя и сходную по принципам с кул-джазом, однако с большим упором на европейские гармонии, европейские сложные и переменные метры и европейские принципы голосоведения[1444]. Деление это представляется отчасти схоластическим – для неискушенного уха и та и другая музыка будет звучать сходным образом, а чтобы выяснить, играют ли ее черные или белые, рядовому слушателю нужно иметь под рукой пластинку или энциклопедию, причем не вполне понятно, с какой целью: от выяснения цвета кожи исполнителей музыка не поменяется. В случае с джазом Западного побережья, впрочем, существовал определенный контекст, которого кул в целом был лишен, а именно контекст соперничества между Западным и Восточным побережьями, не такого агрессивного, каким оно станет спустя тридцать-сорок лет в хип-хопье, но структурно весьма сходного: у каждого стиля имелись свои поклонники, формировались так называемые клики (clique) – своего рода прообразы хип-хопьерских сообществ; состязание это, впрочем, было чисто эстетическим и почти никогда не приводило к конфликтам[1445].

Одним из первых музыкантов, работавших в новой стилистике, был саксофонист Стэн Гетц, для которого, как и для многих трубачей, в 40-е годы моделью служил Лестер Янг. Тем не менее, называя себе «определенно учеником Лестера Янга», Гетц заметно отличался от других «лестерианцев» чрезвычайно лирическими тоном инструмента и способностью, по словам тех, кто его знал, переложить на музыку любую идею[1446]. К своим двадцати годам он переиграл с большим числом первоклассных музыкантов и бэндлидеров и имел, что называется, внушительный послужной список. В его квинтете начала 50-х годов получил первое признание Хорэс Силвер. Как и большинство музыкантов того времени, он страдал наркотической зависимостью, в 1954 году попытался ограбить аптеку и, будучи посажен под арест, написал в Down Beat трогательное письмо, в котором объявлял себя жертвой слишком раннего успеха[1447]. Вторую половину 50-х он провел в Дании, откуда вернулся совершенно здоровым. В 1962 году он записал с Антониу Карлосом Жобимом трек Desafinado, а также с ним и певицей Аструд Жильберту – всем известную The Girl from Ipanema, – породившие в Америке бум босса-новы[1448]. Саксофон Гетца обладал очень чистым и мелодичным тоном, настолько доступным, что его упрекали в популизме. Даже когда в 70–80-е годы он стал записывать пластинки в стиле джаз-фьюжн, звук его инструмента по-прежнему делал их неповторимыми[1449].

На записях, составивших компиляцию Birth of the Cool, играли два саксофониста, впоследствии также сделавшихся звездами кул-джаза, Джерри Маллигэн и Ли Кониц. Кониц был учеником Ленни Тристано: когда ему было пятнадцать лет, Тристано объяснил ему, что джаз это серьезная музыка[1450]. Кониц старательно и намеренно избегал всякого влияния музыкальной манеры Паркера, не желая превратиться в еще одного его эпигона, которых в сороковые годы было предостаточно; кроме того, он полагал, что партии Паркера напоминают паззлы, сам же он желал играть куда более пластично, будучи открыт разнообразным стилистическим влияниям[1451]. Спрошенный как-то, отчего он играет в таком мелодичном и «простом» стиле, как кул, он ответил: «Я пытался играть бибоп… но это было слишком сложно»[1452]. Это, разумеется, шутка, но шутка ироническая: в каком-то смысле Кониц избегал языка бибопа именно в силу его излишней усложненности. В его игре паузы были столь же значительны и важны, как и звуки, являясь неотъемлемой частью его музыкальной риторики: критика отмечала, что от его пауз создается ощущение, будто он едва удерживается от того, чтобы перестать играть вовсе[1453]. В 60-е годы он некоторое время увлекался находками авангардного и прогрессивного джаза, играл соло по сорок минут и использовал абстрактную фразировку в свободном метре и с весьма условной реализацией гармонии. Манера его игры и тон его инструмента повлияли на целое поколение саксофонистов, среди которых самым заметным был Пол Десмонд, долгое время работавший в составе коллектива Дейва Брубека и написавший одну из самых знаменитых джазовых композиции, Take Five[1454]. Инструмент Десмонда не имеет себе равных по певучести тона, приближаясь временами к чистоте кларнета (с игры на котором он начинал свое обучение), кроме него, сходным талантом обладал разве что Сидни Беше; подобное легкое, теплое звучание Десмонд прямо унаследовал от Коница.

Джерри Маллигэн играл на баритон-саксофоне – наиболее низко звучащем из всех «естественных» инструментов этого семейства – и считается самым влиятельным исполнителем на нем в истории джаза[1455]. В 40-е годы он получил известность, играя в оркестре Джина Крупы, бывшего барабанщика Бенни Гудмена, затем принял деятельное участие в создании музыки нонета Дэвиса. В 1951 году он организовал коллектив, в составе которого не было ни фортепиано, ни гитары, ни органа, то есть инструментов, в небольших группах «заполняющих» средний регистр: коллектив состоял из саксофона, трубы, контрабаса и барабанов и производил чрезвычайно необычное впечатление благодаря легкой, расслабленной, свингующей манере Маллигэна и приглушенному лирическому тону трубы, на которой играл Чет Бейкер; записи коллектива представляли собой образцовый кул-джаз и стали отправной точкой для ряда музыкантов, впоследствии развивших этот стиль[1456]. За свою продолжительную карьеру Маллигэн перепробовал множество составов и стилей и двадцать раз признавался журналом Down Beat лучшим исполнителем на баритон-саксофоне. У его инструмента был глубокий, теплый тон, и Маллигэн был способен играть в поразительно широком динамическом диапазоне, переходя от фортиссимо к тихим, но тщательно и безупречно отделанным пассажам. Он не любил, когда его называли представителем West Coast-джаза, однако без возражений соглашался, когда его классифицировали как музыканта кул-джаза. Опять-таки, по этому факту хорошо видно, что стилистические определения в музыке в гораздо большей степени связаны с социальным контекстом, нежели с какими-то имманентными музыке категориями[1457].

Чет Бейкер, трубач и вокалист, работавший в квартете Джерри Маллигэна, – еще один человек с чрезвычайно драматической судьбой, занявший место в пантеоне «джазовых экзистенциалистов» наряду с Паркером, Бейдербеком и другими. Бейкер родился в декабре 1929 год, через месяц после биржевого краха, ознаменовавшего начало Великой депрессии, в не слишком благополучной семье: отец его был необузданным человеком и к тому же, потеряв во время депрессии работу, много пил и бил мать; говорят, что Бейкер унаследовал его нрав; так это или нет – трудно сказать, но он определенно защищал и оправдывал отца затем всю свою жизнь[1458]. Мать его была пианисткой, отец – профессиональным гитаристом; однако во времена депрессии он вынужден был искать более регулярную работу; он нашел ее в калифорнийском городе Глендейле на авиационной фабрике Lockheed и выписал к себе семью[1459].

В 1940 году Бейкер с матерью переехал в Глендейл, где обучался музыке в местной высшей школе; однако основы теории, которые там преподавали, быстро надоели ему, потому что он схватывал все моментально и изнывал от скуки, пока весь остальной класс уяснял то, что ему было понятно сразу[1460]. В 1946 году он отправился в армию, дислоцировался в Берлине, где, слушая радио, услышал новый джазовый стиль, непохожий на все то, с чем он сталкивался в провинциальном Глендейле[1461]. Демобилизовавшись, он учился теории и гармонии в колледже Эль-Камино в округе Лос-Анджелеса[1462]. В 1950 году он снова оказался в армии, так как судья дал ему выбор – или идти на вербовочный пункт, или идти за решетку. Он курил марихуану, а по законам того времени за употребление марихуаны можно было получить 11 лет тюрьмы[1463].

В юности он обладал исключительным обаянием и его даже прозывали «джазовым Джеймсом Дином» как из-за внешнего сходства с актером, так и в силу того артистического магнетизма, который был свойственен обоим[1464]. Когда в начале 50-х у него развилась героиновая зависимость, его называли иконой кул-джаза, поскольку талант, обаяние и саморазрушение были деталями одного набора, из которого составлялось все то, что было cool[1465]. Тут, однако, следует сделать два замечания: во-первых, само понятие кул употреблялось, как правило, не в качестве названия стиля, а просто как описание манеры поведения; во-вторых, все сказанное по поводу наркотического шика Бейкера, Паркера или же Дэвиса относится только к мужчинам – женщины не могли быть cool, если они были наркозависимыми, и вместо обожания вызывали лишь жалость, что хорошо видно по биографии Билли Холидей[1466].

В лучшие свои годы Бейкер играл очень чисто и точно, умело создавая изящные мелодические фразы; звук его, однако, был слишком академическим, лишенным нерегулярностей и несовершенств джазовой техники и апломба настоящей джазовой игры, что хорошо слышно по поп-записям со струнным оркестром, которые он делал в 50–60-е годы: на них он звучит как какой-нибудь академически обученный трубач оркестра, исполняющего «легкую классику»[1467]. Голос у него был хрупкий, уязвимый и надтреснутый; к концу его жизни он сделался еще и сиплым, как если бы Бейкер сам стал трубой, из которой выдувают воздух.

Зависимость полностью изменила его внешне и переменила весь его распорядок жизни: он неоднократно закладывал свой инструмент, чтобы купить дозу, сидел в тюрьме, ему был запрещен въезд в Германию (откуда он был депортирован) и Англию на основании наркотических обвинений[1468]. Летом 1966 года в драке ему повредили передние зубы; для трубача лишиться зубов – все равно что для пианиста остаться без пальцев. Бейкер рассказывал, как это случилось, всякий раз по-разному: то его избили четыре или пять черных парней, а когда он попытался скрыться от нападавших в стоящей рядом машине, ее пассажиры, «белые пацаны», выкинули его оттуда; то эти «пацаны» превращались в четверых белых мужчин, то человек, пытавшийся его ограбить (на деле, судя по всему, речь шал о торговце наркотиками, которому Бейкер попросту не заплатил) присылал за ним пятерых человек; так или иначе, ему разбили рот, сломали зуб и сильно излупили; он попал в госпиталь[1469]. Это повредило его амбушюр: весь 1966 год он делал безуспешные попытки играть и давать концерты; в итоге ему пришлось забросить инструмент (он один из немногих джазовых музыкантов того времени играл на флюгельгорне) и сесть на пособие по безработице[1470]. Он замолчал почти на год, хотя в различных его жизнеописаниях можно встретить цифру и в три, и в пять лет; если что и оставалось в случае с Бейкером, утратившим все свое обаяние и даже способность играть, неизменным – так это миф о нем и готовность его поклонников сочинять новые мифы. В конце концов он вставил себе импланты и снова мог играть.

Записи его 70-80-х годов, в первую очередь с гитаристом Джимом Холлом, звучат как кул-джаз, переживший свое время; так же выглядит в последние годы и сам Бейкер – более разительную перемену внешности трудно вообразить: из голливудской звезды он превратился в изношенного жизнью человека, все драматичные перипетии которой оставили следы на его лице. Пианист Джимми Роулз вспоминал, что в 1969 люди приходил поглядеть на него как на «особенного типа» (specimen): перед ними представал тридцатидевятилетний опустившийся, потрепанный жизнью беззубый мужчина на пособии по безработице. Последние десять лет Бейкер обитал преимущественно в Европе, раз в год возвращаясь в Америку с концертами; его, как никого другого, любили битники и хиппи. 13 мая 1988 года он разбился, выпав из окна дешевой гостинцы в центре Амстердама; в его крови нашли алкоголь и героин. Согласно официальной версии, это было самоубийство, однако историк Айра Гитлер отмечал: «Самоубийство не совершают, выходя в окно второго этажа»[1471].

«Благополучной», однако не менее трагической версией судьбы Бейкера можно считать биографию Билла Эванса[1472], исполнителя и композитора, которого считают самым влиятельным джазовым пианистом со времен Арта Тейтума и Бада Пауэлла[1473], одного из основных соавторов Майлза на пластинке Kind of Blue[1474]. Эванс родился в штате Нью-джерси в 1929 году в семье музыкантов-любителей; отец его был валлийцем, мать – русинкой[1475]. С детства его приучали к музыке, но поначалу это занятие ему не слишком нравилось; в школьном оркестре он играл на флейте-пикколо. В 12 лет он, однако, увлекся блюзовыми импровизациями на фортепиано и со временем стал настолько профессиональным исполнителем буги-вуги, что выпустился со степенью из колледжа Луизианы, а затем поступил в Маннес-колледж в Нью-Йорке – одно из самых престижных высших музыкальных учебных заведений в Америке[1476]. В 1951 году он отправился в армию; вернувшись оттуда, он твердо решил посвятить свою жизнь джазу. Позже он говорил:

Мне кажется, джаз – это самая чистая музыкальная традиция, которую породила эта страна. Он не подчиняется чисто коммерческим правилам, а потому стал музыкой ради музыки. И я горд быть частью джаза[1477].

В 1956 году он сделал первую запись в качестве лидера, названную в достаточной степени амбициозно, New Jazz Conceptions, «Новое понимание джаза». К тому моменту он еще не нашел своего собственного языка, и его исполнение представляло собой довольно причудливую смесь идиом Тристано, Силвера и Пауэлла[1478]. В 1958 году он присоединился к коллективу Дэвиса и несмотря на то, что был еще достаточно малоизвестным в профессиональных джазовых кругах исполнителем, оказал решающее влияние на музыкальный облик самой популярной джазовой пластинки, Kind of Blue. С Майлзом он провел всего восемь месяцев; в 1959 году он организовал собственное трио, куда помимо него входили контрабасист Скотт ЛаФаро и барабанщик Пол Мотиан. Несмотря на то, что этот коллектив просуществовал всего полтора года, он полностью переопределил функцию ритм-секции в небольших составах. До трио Эванса роль ритм-секции сводилась к тому, что имплицировано в ее названии, то есть к поддержке ритма; сольные вставки исполнителей на контрабасе и барабанах по традиции ограничивались половиной хоруса перед выходом на репризу. Эванс так описывал свой проект: «Надеюсь, что трио будет развиваться в сторону спонтанной импровизации, а не ситуации, когда парни один за другим разыгрывают свое соло»[1479]. ЛаФаро часто играл аккорды и контрапунктические ответы мотивам Эванса, временами вступая сразу после изложения темы с сольными вставками, что для бибоп-традиции было делом неслыханным: по большому счету, они с Эвансом составляли пару равноправных солистов, постоянно обменивавшихся темами и фразами[1480]. Трио записало всего четыре пластинки, которые стали моделью для современных и последующих комбо. ЛаФаро погиб в июле 1961 года в автокатастрофе[1481]. Этот инцидент совершенно опустошил Эванса, он не играл несколько месяцев, а затем долго не мог найти нового контрабасиста[1482]. Вдобавок он пристрастился с этого времени сначала к морфию, а потом и к героину; в 70-е он перешел на кокаин.

Манера Эванса конца 50-х и далее стала моделью практически для всех пианистов, бывших его современниками или пришедших после него[1483]. Его непревзойденная гармоническая палитра, подвижные ритмические фигуры и отчетливый, точный звук повлияли на исключительное число первоклассных пианистов, включая Херби Хэнкока, Чика Кориа, Алана Броадбента и Брэда Мелдау (который, впрочем, утверждал, что услышал Эванса лишь после того, как записал свои первые пластинки, что представляется сомнительным с учетом того, что он обучался джазу в престижной нью-йоркской Новой школе, где неизбежно должны были ссылаться на практику наиболее ярких исполнителей)[1484]. Эванс, несмотря на безупречную технику, никогда не воспринимался как «виртуоз» – более всего современников поражало его гармоническое мышление, позволявшее ему интерпретировать стандартные поп-мелодии самыми необычными и всегда разными способами. Его манера характеризовалась изложением коротких фраз, которые он затем на протяжении пьесы собирал в единое тематическое и риторическое целое. Он одним из первых начал использовать для гармонизации материала аккорды, выстроенные по квартовым интервалам вместо терций, что во многом обусловило необычный музыкальный облик пластинки Kind of Blue и модального джаза в целом[1485]. Он предпочитал играть в среднем регистре, где его гармонические находки идеально смешивались с мелодической линией, тем более что он регулярно прибегал к аккордовому голосоведению. Часто он исполнял мелодическую партию правой рукой, вовсе не прибегая к помощи левой, – помимо того, что это было эффектно, это помогало ему справляться с ситуацией, когда его левая рука была практически обездвижена от уколов[1486]. Манера его была мягкой и даже отчасти вкрадчивой – композитор Лало Шифрин говорил, что «Оскар Питерсон – наш Лист, а Билл Эванс – наш Шопен», ссылаясь на известную поговорку о том, что Лист покорил фортепиано, а Шопен соблазнил его[1487].

Он легко читал с листа, занимаясь этим даже не для самообразования, а для развлечения. Пианист Джек Рейли, составивший нотные транскрипции пьес Эванса, вспоминал, что когда он впервые пришел к Эвансу, тот читал партитуру «Весны священной» Стравинского и редуцировал ее для фортепиано – просто из любопытства[1488]. Он играл, сильно склонившись над клавиатурой (многие употребляют определения «скрючившись» или «в позе зародыша»), почти так же, как другой великий пианист, Гленн Гульд, и эта его неграциозная, нелепая поза также работала на романтический миф о человеке, настолько преданном своей музыке, что его не интересовали соображения саморепрезентации и этикета[1489]. Он был тихим, скромным, замкнутым человеком и утверждал, что предпочитает играть без присутствия слушателей, постоянно выказывая пренебрежение к нормам поведения на сцене: он часто не объявлял названия пьес и не представлял музыкантов группы, подражая в этом академическим исполнителям[1490].

В итоге он записал более 50-ти пластинок, преимущественно сольно или в составе трио. Он, вслед за Тристано, был пионером студийных наложений партий – его пластинки Conversations with Myself и Further Conversations with Myself представляют собой сольные записи, в которых все партии сыграны одним человеком; за первую из них он получил премию Грэмми. Он не любил рок-н-ролл и современную ему поп-музыку вообще, предпочитая пьесы Tin Pan Alley, которые он играл из концерта в концерт и от записи к записи наряду с собственными сочинениями. В силу этого его пластинки могут показаться монотонными, однако даже опусы Баха, если слушать их подряд, создадут впечатление монотонности. С Бахом его роднит еще и развитая полифония его собственных сочинений – перед тем, как разучивать его пьесу Time Remembered, Рейли рекомендует попрактиковаться в исполнении фуги до-диез-мажор из первой книги «Хорошо темперированного клавира»[1491].

Эванс умер в 1980 году в возрасте 51 года; задолго до этого врачи предупредили его, что если он не изменит своих привычек, то умрет, и он согласился на этот сценарий, отказавшись даже лечить развившийся у него на фоне приема наркотиков гепатит. В течение девяти вечеров, за одну-две недели до смерти[1492], он сыграл несколько концертов, которые были записаны и вышли спустя двадцать лет двумя бокс-сетами по восемь компакт-дисков под названием Consecration – «Освящение».

Коллеги-джазмены выразили свою скорбь, сыграв на фестивале в Монтерее пьесы в память Эванса; Дейв Брубек исполнил одну из своих самых известных композиций, In Your Own Sweet Way. Брубек был единственным пианистом пост-бопа, который мог бы сравниться с Эвансом в славе, и уж точно куда более коммерчески успешным музыкантом, нежели тот. Он был старше Эванса почти на десять лет и пережил его более чем на тридцать лет: по возрасту он скорее принадлежал к поколению первых бибоперов (Бад Пауэлл был моложе его на четыре года), однако по ряду причин в создании новой музыки участия почти не принимал. Он родился в музыкальной семье: мать его была профессиональной пианисткой и учила его игре на фортепиано до 11 лет. Брубек получил степень по музыке в стоктонском College of the Pacific, а затем в 1942 году был призван в армию, где познакомился со своим будущим саксофонистом Полом Десмондом[1493]. C 1946 он слушал курсы в оклендском колледже Миллса. Колледж был женским, однако мужчинам позволялось учиться здесь на магистерских программах. Выбор его для Брубека, как и еще для целого ряда американских музыкантов, был обусловлен тем, что здесь преподавал Дариюс Мийо, крупный французский композитор, бывший участник французской Шестерки – творческого объединения молодых музыкантов под формальным руководством сначала Сати, а затем Кокто. Мийо весьма положительно относился к джазу и пытался включать джазовые идиомы в оркестровые сочинения; кроме того, он был мировой знаменитостью.[1494] Во время службы в Калифорнии Брубек брал уроки и у Шенберга, преподававшего в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, чтобы быть в курсе модернистских тенденций в музыке, но скоро оставил эти попытки, так как Шенберг настаивал, что каждая нота в опусе должна нести какое-либо значение, и Брубек счел это для себя неприемлемым[1495]. Мийо, напротив, он глубоко уважал и даже назвал его именем своего первого сына[1496].

В 1946 году он организовал октет, игравший музыку, которая впоследствии получит название «Третьего течения», – тщательно отделанные вещи, иногда слабо напоминающие джаз. В 1949 году он создал трио с Кэлом Чейдером на барабанах; именно в коллективе Брубека Чейдер получил первый опыт работы с латиноамериканскими ударными инструментами, с которыми – как и с музыкой латино – затем будет связна вся его жизнь: его будут называть самым популярным латино-музыкантом не латино происхождения[1497]. В 1951 году к коллективу присоединился Пол Десмонд; во второй половине 50-х состав на довольно продолжительное время стабилизировался – Брубек, Десмонд, контрабасист Джин Райт и барабанщик Джо Морелло[1498]. В первой половине 50-х группа записала ряд успешных пластинок и дала множество концертов. Академическое образование Брубека позволяло ему с легкостью инкорпорировать принципы академической полифонии и голосоведения в джазовые текстуры, что крайне импонировало белому образованному населению; его музыку часто называли «камерным джазом». Уже спустя несколько лет его слава была столь велика, что в 1954 году журнал Time поместил его портрет на обложку[1499].

В силу того, что Брубек со своим квартетом был исключительно популярен и коммерчески успешен среди белой студенческой молодежи, многие коллеги-исполнители относились к нему критически или даже неприязненно, полагая его конформным, «продавшимся» музыкантом. Чарли Мингус, комментируя игру Ли Коница на одной из записей Брубека, говорил: «Я и не знал, что Кониц может играть таким же мертвым звуком, что и [саксофонист Брубека] Пол Десмонд» – и продолжал далее:

Меня это бесит, потому что это не джаз, люди называют это чем-то вроде бит-джаза. У Дэйва Брубека один и тот же бит. И Ли [Кониц] думает, что это свинг, потому что так играл Десмонд и они называли это свингом… Они звучат на этой записи как пять мертвецов. Я не дам им ни одной звезды[1500]. Это не то что выпускать было нельзя – это нельзя было даже играть!

Мне кажется, эти парни ненавидят джаз, однако каким-то образом им удается убедить публику, что это и есть джаз. Я не знаю, что тут делать, разве что ребята типа Диза и Берда – ну, Берду уже поздновато – поменяют свою музыку и назовут ее как-нибудь еще. Потому что если это джаз, то я ни я, ни Петтифорд не играем джаз![1501]

За этой неприязнью стояла и еще одна причина: Брубек, как и большинство исполнителей West Coast-джаза, был белым, и черные музыканты, видя, сколько внимания уделяется критикой их белым коллегам, чувствовали, что история повторяется: у них вновь отнимают ту музыку, которую, казалось бы, сделал неукротимой бибоп, – отнимают, именно укротив ее, сделав доступной, коммерческой, сладкой[1502]. Брубека мейнстримная пресса действительно обхаживала уникальным образом, сравнивая его с Бартоком – отчасти из-за созвучия фамилий – и презентуя его как эталонного американца, играющего подлинно американскую музыку, – в частности, Time подчеркивал его сельские корни (его отец был владельцем ранчо), сообщая, что тот «вырос среди зеленых холмов Запада» и мог «связать, заклеймить и вакцинировать скот»[1503]. Консервативные христианские убеждения Брубека также, с точки зрения мейнстримной прессы, выгодно отличали его от леваков, традиционно занимавших наиболее сильные позиции в музыкальном мире[1504]. Словом, даже десятой доли такого рода панегириков хватило бы, чтобы взбесить музыкальное сообщество, традиционно с подозрением относящееся к любым попыткам центральных СМИ вписать то или иное культурное явление в свою политическую повестку. Белая критика, впрочем, тоже часто не жаловала Брубека и его музыку: авторы задавались вопросом, умеет ли он вообще свинговать и так ли уж безупречна его пианистическая техника. Словом, Брубек, как это часто случается, платил по счетам за свой коммерческий успех[1505].

Согласно одной из версий, причиной особенной популярности Брубека среди студентов явилась его новаторская на тот момент гастрольная практика, которую, по легенде, предложила его жена, Айола, желавшая чаще видеть мужа дома. Согласно одному из свидетельств,

она [Айола] однажды придумала совершенно новую концепцию, которая внезапно революционизировала прежние принципы тура с единичными выступлениями в каждом городе. Она проглядела весь список колледжей и университетом Западного побережья и лично написала в более чем сотню из них, ссылаясь на продажи и прессу и утверждая, что квартет Брубека будет отличным развлечением в кампусах. Подобные мероприятия оказались столь успешными, что создали совершенно новый концертный рынок, на котором можно было самовыражаться и получать за это деньги; вскоре практика сделалась национальной. До этого многие группы играли на коллежских танцевальных вечерах, но почти не давали концертов[1506].

Брубек тщательно и, на иной вкус, расчетливо поддерживал ассоциативную связь между своей музыкой и коллежской аудиторией. Так, в 1953-54 годах в течение четырех месяцев он издал три пластинки с характерными названиями Jazz at the College of the Pacific, Jazz at Oberlin College и Jazz Goes to College: последняя запись разошлась лучше, чем новая работа Либераче, певца и пианиста, который на тот момент считался самым популярным, высокооплачиваемым и коммерческим успешным музыкантом в мире[1507]. Отношения Брубека со студенчеством были взаимовыгодными: он считался музыкантом, актуальным среди наиболее активной, интеллектуальной аудитории, для студентов же приверженность джазу была маркером хорошего, «взрослого» вкуса, а доступная и привычная слуху, воспитанному на европейских образцах, музыка Брубека делал эту приверженность вполне комфортной. По словам критика Билла Косса, «в этом году джаз повсеместно сделал гигантский шаг от клубов к кампусам. Дейв Брубек, например, стал коллежской знаменитостью, прокладывая путь, по которому ранее мало кто отваживался ходить, и делая его куда более доступным, чем прежде. Если даже он не заслужил других похвал, по крайней мере, он заслужил признание за его деятельность в качестве посла»[1508].

Квартет Брубека стал одним из первых ансамблей современного джаза, активно гастролировавших за пределами США, в том числе и на азиатском континенте, в частности он выступал в Бомбее; считается, что именно после его гастролей джазом заинтересовался Рави Шанкар[1509]. По одной из версий, во время гастролей в Турции в 1958 году Брубек услышал несимметричные метры местной музыки, в частности паттерн 2+2+2+3, и написал на его основе известную композицию Blue Rondo à la Turk, вышедшую в 1959 году на пластинке Time Out, главным хитом которой была пьеса Десмонда Take Five, имеющая облик вальса, однако сыгранная в сложном метре 5/4[1510]. Собственно, все треки на пластинке были исполнены в каком-либо неконвенциональном составном метре, и вся она презентовалась Брубеком как форма исследования непривычных для джаза метрических паттернов.

К концу жизни Брубек все чаще обращался к крупным академическим формам, сочинив четыре кантаты, мессу и ряд опусов для фортепиано с оркестром[1511]. Со временем все споры вокруг его фигуры затихли, и он стал восприниматься как патриарх джаза, отличающийся невероятным творческим долголетием – свою последнюю оригинальную пластинку, подобающим образом озаглавленную «Бабье лето» (Indian Summer), он записал в возрасте 86 лет; таким образом, его музыкальная карьера охватывала шесть десятилетий. Он был почетным доктором музыки целого ряда заведений, в том числе и коллежа Беркли; в 2008 году по инициативе губернатора Калифорнии Арнольда Шварценеггера он был введен в Калифорнийский зал славы. Его музыка, обаятельная, мелодичная, очень подвижная, ученая и даже «академическая», временами и в самом деле напоминает джаз лишь отдаленно и больше похожа на киномузыку – ею можно смело заменять сочинения Андрея Петрова к фильмам Эльдара Рязанова. Тем не менее она написана с подлинным вдохновением, и язык ее спутать невозможно, а если мы пойдем по пути объявления ее не-джазом, то нам неизбежно придется отвечать на безнадежный вопрос, что такое джаз.

Если Брубек, Эванс, Гетц и другие музыканты кул-джаза в манере поведения и технике игры представляли собой те или иные вариации на боперскую тему, то коллектив Modern Jazz Quartet, состоявший из черных участников, во многом является эталонным кул-комбо[1512]. Выделившийся в самостоятельную группу из ритм-секции оркестра Диззи Гиллеспи 1946–1948 годов, наибольшую славу он получил в каноническом составе: Милт Джексон – вибрафон, Джон Льюис – фортепиано, Перси Хит – контрабас и Конни Кей (сменивший в 1954 году Кенни Кларка) – барабаны. Его принципиальными лидерами были Джексон и Льюис – два человека с совершенно несходной музыкальной подготовкой. Джексон был практически самоучкой, рано увлекшимся бибопом и поэтому склонным ко всем эксцессам этого стиля; Льюис получил академическое образование и обладал сдержанной, даже скупой техникой, восходящей к европейским академическим формам музыкального выражения[1513]. Данная диспозиция нашла выражение не только в звучании коллектива, но и в композиционном принципе обоих: если пьесы Джексона часто имеют блюзовую основу и в целом мало отходят от джазовых идиом, то сочинения Льюиса, которых со временем становится все больше, обладают строгой академической структурой, как правило сюитной или многочастной, и ритмической сдержанностью. Джексон, один из самых экспрессивных вибрафонистов в истории джаза, оказывается способен оживить и их, привнося в их безупречную завершенность нерегулярность джазовой манеры, однако в целом каждая пластинка коллектива – это результат соперничества двух подходов, соперничества, как показали дальнейшие события, неразрешимого[1514].

В конечном итоге влияние Льюиса победило, и MJQ стал олицетворять собой джазовый консерватизм – не только в музыке, но и в манере презентации. Его участники носили концертные костюмы, на выступлениях вели себя чопорно и строго, и музыка в целом соответствовала их облику: тщательно выписанная, с заметным (точнее сказать, наиболее заметным на всей кул-сцене) европейским влиянием (пьесы Vendome, например, или Versaille – вполне ученые фуги[1515]), она была рафинированной и довольно часто по этой причине анемичной, на что не раз обращала внимание критика. Характерно в этом смысле, что из всего немалого наследия группы – они записали в классическом составе порядка тридцати пластинок – джазовым стандартом стала только одна их вещь, Django, посвященная великому цыганскому свинговому гитаристу Джанго Рейнхардту. В определенном смысле MJQ, как музыкально, так и сценически, был доведенным до логического предела подходом к джазу как к серьезной академической музыке и, несмотря на большое число обаятельных и искусных пьес, показал все фатальные ограничения такого подхода: стремясь извлечь репрезентативность из тенденции к «осознанности» и модернистскому переопределению роли музыканта и публики, группа оказалась заложником домодернистских идиом, с которыми, казалось, раз и навсегда покончил бибоп[1516].

Занятно, что MJQ и идеологически, и структурно во многом походили на рок-группу. В каком-то смысле их пластинки были концептуальными в том значении этого понятия, которое сделал популярным рок. Ансамбль в неизменном составе просуществовал более чем четверть века – подобное достижение под силу мало какому из рок-коллективов. В конце концов в 1974 году из него ушел Джексон, объяснив, что более не в состоянии выносить этот «ночной рок-н-ролл для миллионеров»[1517]. Попытка работать с европейскими идиомами обернулась уходом от того, что составляло живое тело джаза – от блюза, спонтанности, импровизации и коллективной практики создания музыки, – и результатом оказалась та же самая форма европейского авторского высказывания, предлагающего смысл, содержательность, структурную автономность и телеологичность вместо танцевальности, телесности и социальной утилитарности музыкальных практик, к которой сходной тропой привели рок-н-ролл The Beatles.

MJQ, как и всему кул-джазу, то есть музыке, эксплицитно предназначенной для слушания, а не для танцев, вряд ли удалось бы завоевать так быстро позиции, если бы его появление не совпало с возникновением новых технологий производства и распространения музыки. Высококачественные проигрыватели (стандарт high fidelity появляется в конце 40-х годов) и долгоиграющие пластинки произвели революцию на рынке и, как следствие, изменили потребительские привычки аудитории: теперь если кто-то хотел прослушать какой-либо пространный опус целиком, ему не надо было идти в театр или же лихорадочно переворачивать синглы на 78 оборотов – он мог поставить пластинку и наслаждаться музыкой в уюте собственного дома[1518]. По данной причине кул-джаз это во многом практика, отчуждающая слушателя от процесса производства музыки, и именно в этом одно из его главных достижений (положительное или отрицательное – каждый решает сам). С формальной и процедурной точки зрения он еще боле аморфен, нежели хард-боп, – дать исчерпывающий список его квалифицирующих признаков практически невозможно. Он определенно звучит мелодичнее бибопа и хард-бопа – точнее сказать, он звучит мелодичнее любой другой формы джаза, – и если есть желание начать знакомство с этой музыкой, то кул – идеальная отправная точка. В нем хорошо заметны европейские черты джаза, которые в других стилях маскируются спектром прочих влияний, – опора на тональность, тематическое развитие, риторическая структура музыкального высказывания. Ритмическая составляющая музыки, столь важная в иных джазовых формах, здесь часто отходит на второй план или же растворяется в нюансах компинга или гармонического сопровождения. В сравнении с политической и эстетической программой бибопа это чистая музыкальная контрреволюция; плохо это или хорошо – вопрос индивидуального вкуса.

Одним из довольно странных производных кул-джаза было так называемое «Третье течение» (Third Stream), стиль, или, если угодно, форма музыки, практически целиком разработанная, что называется, в лабораторных условиях уже не раз упоминавшимся трубачом, композитором, критиком, теоретиком и музыковедом Гюнтером Шуллером, который придумал данное определение в 1957 году. Уловив в кул-джазе тенденцию к использованию академического языка, он решил, что в этом может заключаться будущее джаза, и сформулировал идею музыки, которая не будет ни чисто академической, ни чисто джазовой (отсюда и название «Третье течение»)[1519]. В 1981 году он изложил программу данного стиля в виде списка того, чем он не является.

Это не джаз со струнными.

Это не джаз, исполняемый на «классических» инструментах.

Это не классическая музыка, исполняемая джазовыми музыкантами.

Это не попытки вставить немного Равеля или Шенберга в гармоническую прогрессию бибопа – и наоборот.

Это не джаз в форме фуги.

Это не фуга, которую играют джазовые музыканты.

Третье течение создается не для того, чтобы покончить с джазом или классической музыкой; это просто еще одна возможность самовыражения для современных музыкантов[1520].

Несмотря на некоторую вычурность и искусственность данной идеи, к ней отнеслись с энтузиазмом многие амбициозные джазовые исполнители и композиторы, такие как Джордж Рассел и Чарли Мингус (со стороны академических музыкантов интерес к этой идее был по понятным причинам невысок)[1521]. Одним из самых характерных примеров данного стиля называют музыку Modern Jazz Quartet[1522]. Большое число «прогрессивных» биг-бэндов того времени под управлением Стэна Кентона, Билла Руссо, Джона Льюиса и самого Шуллера делали записи, в которых джазовые гармонии и способ изложения материала сочетались с принципами академического голосоведения и построения музыкальных структур[1523]. Подобный подход называли «легитимным» (legitimate или legit), воскресив старую практику словоупотребления данного понятия, которое в начале века, на заре эры джаза, означало не джазовый, записанный нотами материал[1524]. В целом это явление сразу вызвало ряд нареканий и не произвело на музыкальный мир большого впечатления[1525], в том числе и по той причине, что возникло одновременно с авангардными формами джаза, которые работали с академическими проблематиками гораздо более новаторским и революционным образом.

Другой производной кул-джаза, как и в случае с Третьим течением, возникшей в силу предрасположенности того к европейским гармониям, было направление, которое трудно определить как жанр как стиль или же хотя бы разобрать на слух. Ирония здесь заключается в том, что ему довольно легко дать определение с точки зрения музыкальной теории – но она здесь слишком сложна, а мы договорились не бросаться словами, смысл которых понятен далеко не всем. Речь идет о модальном джазе[1526], во многом, что для джазового направления нехарактерно, сформировавшимся вокруг не музыкальной практики, но теоретического труда, magnum opus композитора, теоретика и активного сторонника Третьего течения Джорджа Рассела «Лидийская хроматическая концепция тональной организации».

В написанном несколько выспренним тоном предисловии к трактату Рассела сообщается, что его понятия, такие как «вертикаль, горизонталь, состояния тонального притяжения знаменуют очевидный отход от мажор-минорной, консонантно-диссонантной системы, которой обычно учат студентов»; отход этот необходим для того, чтобы открыть «более глубокое значение и расширить свое понимание музыки, вне зависимости от музыкального стиля и жанра, к которому эта концепция будет приложена»[1527]. Рассел, таким образом, обещает тотальное изменение представлений о музыке и о ее конструировании – сантимент, характерный для любого изобретателя цельной теоретической системы.

На деле Рассел ничего необычного не изобрел. Модальность в западноевропейской музыке (в том числе и джазе) существовала задолго до тональности и, более того, прекрасно сосуществовала с ней после ее появления. Если не вдаваться в теоретические тонкости, а полагаться на обычный слух, то модальность в музыке обнаруживает себя более статичным гармоническим каркасом, который, в отличие от тональной структуры, не имеет побудительных мотивов к тому, что в западноевропейской теории со временем получило название «развития». Таким образом, тональная музыка состоит из постоянно сменяющихся аккордов, в то время как модальная обретает тональный центр с помощью как бы органной педали, сменяющейся редко и скорее из эстетических, нежели технических соображений[1528]. Тем не менее, подчиняясь во многом тем же законом устоев и неустоев в мелодическом движении и перемены модуса, то есть, совсем грубо говоря, гармонической сетки, каковой процесс в модальной музыке именуется метаболой[1529], а в тональной – модуляцией, модальная в основе своей музыка прекрасно сосуществует с тональной, в тональной и отлично под нее мимикрирует[1530]: то, что самая пространная часть квартета Бетховена ля минор, op. 132, написана в лидийском ладу и вообще-то, страшно сказать, атональна, на слух разберет только очень подготовленный человек – если, конечно, не прочтет об этом в названии[1531].

В джазе модальной музыкой именуют музыку, в которой используются лады, или звукоряды – scales (иногда именуемые церковными, хотя в джазовом контексте подобное историческое упоминание встречается редко). Всякий может их построить, начиная на фортепиано каждую гамму с новой ноты на белых клавишах, но при этом никогда не переходя на черные. Поскольку последовательность тонов и полутонов в рамках нашей двенадцатитоновой системы нерегулярна – что хорошо отражено в нерегулярности чередования черных и белых клавиш фортепиано[1532], – каждый раз, проделывая такой фокус, мы будет получать новую последовательность тонов и полутонов; на практике это обернется, помимо прочего, тем, что наши звукоряды не смогут с той же легкостью модулировать (переходить) в родственные тональности, как это происходит в тональной музыке, просто за неимением тональностей и, как следствие, их родства. В связи с этим музыканты, разыгрывающие лады, лишены целого ряда механизмов, согласно западноевропейской теории музыки двигающих материал вперед, отсюда кажущаяся статичность модальной музыки, вдобавок тонально неопределенной, так как при построении вертикальных связей музыкальны в этих случаях чаще всего используют не цепочки терций, а накопления кварт, то есть, согласно, классической теории музыки, строят не аккорды, а нечто сходное с тем, что Юрий Холопов называл конкордами[1533]. Все это создает впечатление музыки вроде бы и знакомой и в то же время немного не такой, как обычно, что в свое время и привлекло к теории Рассела неугомонного Майлза[1534].

Рассел, разумеется, не просто применил принципы лада к джазовой гармонии – его система предполагала принципиально иной способ композиции, в котором, по его собственным словам, «вместо того, чтобы наблюдать, как гармония джазовых песен циркулирует между тяготениями и разрешениями, лидийская система предполагает, что гармония всегда находится в разрешенном состоянии; подобное устойчивое состояние позволяет солисту использовать одновременно как вертикальные, так и горизонтальные стратегии импровизации… Лидийская хроматическая концепция гордо постулирует нормативным то, что прежде было невозможно». Рассел выказывает убеждение, что его теория будет со временем все больше завоевывать джазовый мир – заблуждение, простительное любому новатору[1535]. В его системе выделялось девять[1536] хроматических вариантов лидийского лада (этот лад звучит как обычный мажор с поднятой четвертой ступенью, без альтерации его можно построить на фортепиано начиная с ноты фа), которые получались при помощи стандартного квинтового круга и, таким образом, содержали в себе все тона натурального пифагорейского ряда[1537]. Возникала замкнутая система, параллельная мажор-минорной и даже способная с ней взаимодействовать, но не тождественная ей. Рассел пытался изложить ее тонкости Майлзу, но тот мало что понял и суммировал все его попытки объяснения в своей характерной прагматичной манере: «То есть до первой октавы должно быть фа первой октавы»[1538].

Самой знаменитой пластинкой модального джаза, как уже говорилось выше, была Kind of Blue. Гармония наиболее известной пьесы с этого диска, So What, действительно почти статически осциллирует между двумя ладами, дорийским, отсчитанным с ноты ре, и тем же дорийским, но уже отсчитанным от ми бемоль; мелодическая фразировка номера столь же скупа, как и его гармоническая основа – Майлз и его коллеги пользуются в рамках такта крайне небольшим числом тонов (так, Майлз играет в среднем 3.4 ноты на такт, а солирующий в той же пьесе Колтрейн – 5.8). Мотивное развитие, которое использует на протяжении всего номера Майлз, служит как бы объединяющим фактором в целом весьма прозрачной и буквально готовой распасться на части структуры. Поразительная работа всех участников ансамбля, строгий, выдержанный тон композиции, сосредоточенное, почти религиозное впечатление, которое оставляет игра музыкантов и, главное, наглядно предъявленная сила мотивного развития, позволяющая делать запоминаемыми самые простые последовательности нот, если они расположены в стратегических местах, – все это сделало So What одной из самых исполняемых пьес в музыкальных школах и одним из самых узнаваемых номеров джаза[1539].

На деле, как уже было сказано, модальный джаз существовал и прежде, и система Рассела – лишь один из его вариантов; поэтому во многих энциклопедиях его имя и значение его теоретической работы принято упоминать лишь вскользь, если и говорить о нем вовсе[1540]. Однако комментаторы, относящиеся к расселовскому труду как к маргинальной причуде, упускают, как представляется, ряд важных политических импликаций. во-первых, трактат Рассела был первым теоретическим музыкальном трудом цветного человека[1541], написанным о черной музыке, – символическое значение этого жеста трудно переоценить, даже если бы он остался ничем не поддержан, но было и еще одно соображение. Трактат предлагал избавление черной музыки от наиболее первазивного и оттого неизбежного наследия белой культуры, а именно тонального принципа организации материала. С учетом того, что буквально через десять лет различные авангардные формы джаза повсеместно стали отказываться от тонального принципа, трудно не увидеть за этим политическую программу. Сам Рассел по этому поводу говорил:

С момента появления бопа идет война с аккордами… [Паркер], мне кажется, играл последнюю жизнеспособную музыку в джазе, которая была основана на аккордах… Даже нужда сочинять протяженные пьесы, удачные или нет, порождает желание избавиться от набора аккордовых перемен[1542].

Разумеется, модальный принцип тоже был унаследован джазом от европейской культуры, но модальная музыка не была эндемична одной только европейской рафинированной традиции: ладовый принцип организации музыки можно найти в огромном количестве народных и высоких культур, от индийских раг до азербайджанского мугама. Словом, если тональность была как бы конкистадорским даром Европы остальному миру, то модальность могла рассматриваться как всемирное достояние.

Таким образом, будучи еще укорененным в боперских идиомах, модальный джаз был одной из первых попыток легитимно отказаться от тональности, от «смены аккордов», – словом, от всего того, что воспринималось как некое сковывающее наследие прошлого, превращающее джаз – музыку свободного выражения – в некое подобие контейнера для популярных песен. Неудивительно потому, что, несмотря на отсутствие четких стилистических критериев, модальный джаз переиграло множество музыкантов, от Майлза и Колтрейна до Фредди Хаббарда и Тони Уильямса[1543]. Однако уже понятно было, что дело этим не ограничится.

Одним из музыкантов, разделявших идеи Рассела и Шуллера и активно записывавших их опусы, был мультиинструменталист Эрик Долфи, равно профессионально владевший кларнетом, гобоем, саксофоном и флейтой. Подобно многим молодым саксофонистам, он некоторое время подражал Паркеру, но со временем выработал свой собственный характерный стиль, угловатый, как бы рваный и при этом исполненный странной притягательной меланхолии[1544]. Звук Долфи даже наиболее склонные к неконвенциональным решениям коллеги воспринимали как «дурной» или «издевательский». Существует известная история о том, как Леонард Фезер в рамках слепого теста проигрывал Майлзу пластинки, и от одной тот просто взорвался. «Это должен быть Эрик Долфи, – сказал он, – никто другой не умеет играть так плохо». (Затем, прослушав запись пианиста Сесила Тейлора, он поинтересовался: «Вот это сейчас нравится критикам?.. Если им нечего слушать – то честнее будет в этом признаться»[1545]). Ярость Майлза была вызвана совершенно конкретной причиной: приходило время авангардного джаза, с которыми не могли ужиться даже самые крупные новаторы, и обвинения, подобные тому, которое было выдвинуто Долфи и Тейлору, скоро зазвучали и в адрес Орнетта Коулмена, и Сан Ра, и даже Колтрейна.

В 1959 году, переехав из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, Долфи работал с контрабасистом и композитором Чарли Мингусом; в начале 60-х он стал практически постоянным членом коллективов Колтрейна. Долфи, Мингус, Колтрейн, саксофонист Альберт Эйлер и ряд других исполнителей представляли собой сорт музыкантов, чья музыка и чья эстетика слабо поддаются классификации. Их собственные идеи являлись для них куда большим императивом, нежели требования моды; единственное, что всех их хоть как-то объединяло, – это неприязнь к застывшей традиции[1546]. Поэтому когда история джаза выстраивается вокруг смены стилей и жанров (а так происходит почти всегда), о них традиционно, хотя и со всем уважением, говорят вскользь, предоставляя рассказывать о них тем, кто не связан рамками исторического нарратива.

Долфи действительно имел склонность к довольно диким шуткам – так, он мог начать игру с фальшиво звучавшей фанфары, а затем долго, с помощью лишенных всякого смысла арпеджио, спускаться к нужному тону[1547]. Далеко не все из этих шуток были безобидны: новое поколение черных джазовых музыкантов было неистовым даже по меркам бибоперов. Музыка, которую они играли, предназначалась уже даже не для слушания – она была своего рода трайбалистским ритуалом для круга посвященных, исполненная безжалостных повторяющихся ритмических паттернов и часто лишенная не только гармонии, но и сколько-нибудь воспринимаемой структуры. Совместные работы Мингуса и Долфи были концентрированной яростью, чему способствовал и темперамент лидера. Саксофонист Арчи Шепп позже язвительно отрефлексировал этот подход следующим образом: «Мы не злые люди. Нас просто разозлили»[1548].

О Долфи написано сравнительно немного, потому что он был идеальным сайдменом, – в качестве лидера у него вышла всего одна пластинка – и к тому же рано умер: при довольно странных обстоятельствах он скончался в Берлине от осложнений диабетической комы в 1964 году[1549]. Гораздо более значительный корпус литературы существует о людях, с которыми он играл, – о Мингусе и Колтрейне.

Мингус родился в 1922 году в Аризоне и вырос с Лос-Анджелесе, где подружился с Долфи; человек он был могучий и крупный, знаменитый агрессивностью своего нрава, так что спорить с ним редко когда отваживались даже коллеги-музыканты[1550]. Отец его был мулатом, служил в армии и, по слухам, обладал таким же неукротимым темпераментом, так что Чарли было с кого брать пример. Мать его умерла, когда ребенку было 7 месяцев, и воспитывала детей мачеха, иногда пытавшаяся удержать мужа от жестоких поступков в адрес подростков – с обычной, впрочем, неэффективностью[1551]. С ранних лет Чарли увлекался астрологией, и тот факт, что он был рожден под знаком Тельца, обладал для него особенным значением[1552]. Музыке он обучался с детства, его инструментом была виолончель, но он учился у посредственных педагогов, которые привили ему массу привычек, крайне вредных для музыкантов, поставили неправильную технику и вдобавок приучили полагаться на слух, а не на ноты: хотя для джазового музыканта такая практика была более чем обычной, в педагогическом смысле она была просто разрушительной[1553]. Разумеется, Тристано учил своих подопечных ориентироваться в первую очередь на слух, но к нему приходили уже люди, обладающие серьезной базовой подготовкой. Мингус, кстати, учился у Тристано, или, точнее будет сказать, играл с ним, параллельно учась. Существует известная история о том, как саксофонист Зут Симс в 1952 году на передаче тогда еще совсем юного ди-джея Нэта Хентоффа заявил, что Берд [Паркер] был богом. Это возмутило Мингуса, потому что его коллега и учитель, хрупкий слепой белый человек Тристано, умел играть бибоп с мало кому доступной силой и уверенностью. Но Симс настаивал, что Берд был бог. Тогда Мингус стал спрашивать его о полифонии, контрапункте, фугах – обо всем том, чему его научил Тристано. Он заставил Симса признать, что тот украл соло у Лестера Янга. Никто не смел задевать друзей Мингуса[1554].

Тем не менее Мингус тяготел к классической музыке и регулярно заявлял, что он хотел бы играть «классику», понимая, впрочем, под этим определением скорее не набор нормативных правил западноевропейской теории, а музыку, обладающую глубиной и содержанием, то есть «не западную концертную музыку, а классическую, чистую, серьезную музыку, которую произвели на свет все типы музыки»[1555]. В силу этого отношение к своему творчеству у него было характерным для исполнителей его поколения – в возрасте 29 лет, в 1951 году, он говорил:

Подлинный джаз – это искусство и, как и всякое искусство, это средство выражения глубочайших личных чувств и эмоций…[1556]

В конечном итоге он нашел себе отличного учителя, контрабасиста и исполнителя на тубе Реда Кэллендера, и после нескольких лет занятий теорией и практикой игры на контрабасе уже обладал репутацией первоклассного исполнителя, работал с Луисом Армстронгом и Лайонелом Хэмптоном и снискал первую славу в составе трио вместе с вибрафонистом Редом Норво и гитаристом Тэлом Фарлоу[1557]. Звук его инструмента, во многом сходный со звуком легендарного контрабасиста Джимми Блантона, введшего в джазовую технику баса академические приемы пиццикато и игры смычком, уже в то время был очень мощным, буквально огромным – редко кто мог звучать увереннее и масштабнее, нежели он. Даже Блантон, которого, как считалось, нельзя было побить на его поле, иногда звучит менее эффектно – хотя сопоставить игру обоих вживую возможности не было, так как Блантон умер в 1942. Игра Мингуса была под стать его темпераменту, то есть чрезвычайно агрессивна; он использовал ряд приемов, в то время бывших в новинку, – так, он делал на контрабасе бенды, сходные с гитарными, что позволяло звуку как бы «плыть», изменяя высоту, играл на двух струнах одну и ту же ноту, создавая, таким образом, биения между двумя сходными, однако не идентичными тонами, обладал чрезвычайно быстрым тремоло, которое он исполнял двумя пальцами на одной и той же струне, и так далее[1558]. Вместе с Рэем Брауном и Оскаром Петтифордом они составляли тройку величайших контрабасистов своего времени, работавших в традиции Блантона, хотя амбиции Мингуса существенно превосходили амбиции остальных двоих[1559]. Он гордился тем, что он самый традиционный музыкант джаза и в то же время один из самых способных экспериментаторов на этом поле. Его любимым методом было контрапунктическое противопоставление самых несходных стилей и жанров – тональные модернистские поэмы, бибоп, госпел и даже мариачи – с тем, чтобы в итоге создать единое и уникальное целое[1560]. В начале 50-х году он ушел от Норво, возмущенный, что ему, как единственному афроамериканскому участнику смешанного трио, не позволили появиться с ансамблем в телестудии; кроме того, Мингус, известный своим тяжелым характером, выработал к этому моменту открытую неприязнь к своему лидеру[1561]. Он осел в Нью-Йорке, много играл с Паркером и Бадом Пауэллом и стал участником Мастерской джазовых композиторов (Jazz Composers’ Workshop) – полуформального объединения музыкантов и композиторов, участники которого помогли ему принять ряд деловых решений. В 1952 году он открыл собственную звукозаписывающую компанию, Debut, а к 1955 году уже был лидером своей группы, формально аффилированной с мастерской[1562]. Workshop по большей части занимался популяризацией идей Третьего течения, и Мингус, амбициям которого вполне соответствовал масштабный подход данного стиля, долгое время был удовлетворен своим занятием. Со временем он вложил в организацию столько сил и труда, что мастерская стала именоваться «мастерской Чарли Мингуса» (он даже получил копирайт на фразу Jazz Workshop[1563]), каковое название можно встретить и сейчас, – по всем признакам это была школа Минугса, который вообще был склонен к тому, чтобы создавать школы.

Работать с Мингусом всегда было сложно: он предпочитал сочинять сам и считать всякую музыку своей, даже если речь шла об вкладе всего ансамбля. Часто это приводило к конфликтам. Однажды он подрался со своим тромбонистом, Джимии Неппером, попросив его написать для концерта ряд партий. «Это твоя музыка, ты и пиши», – ответил Неппер, что, в общем, характеризовало атмосферу в коллективе Мингуса. Тот вскочил и выбил Неперу зуб, а потом стал трясти кухонным ножом над ним, называя его белым педиком и предателем; когда его пытались унять, он орал, что этот белый назвал его ниггером, и отказывался извиняться[1564]. Отчасти подобного рода поведение объяснялось почти мессианским самоощущением Мингуса, полагавшего, что на свете нет ничего важнее музыки, и особенно его музыки, а потому всякий, кто не выказывал должного уважения к его творчеству, был, как он красочно выразился, предателем[1565].

Мессианство это имело под собой этические и эстетические основания: по словам Алекса Росса, джаз в 60-е годы вошел в стадию высокого модернизма и выказывал подобающее презрение любого рода условностям и конвенциям. Монк говорил: «Мы играем схемы самых различных ладов и оставляем публике работу соображать, что мы делаем, даже если это займет у них пятнадцать или двадцать лет». Мингус, Коулмен, Колтрейн и другие вводили в джазовый язык идиомы академического музыкального авангарда, переоткрывая находки классических композиторов, сделанные полувеком раньше. Мингус, употребив в своей композиции 1953 года The Black Saint and the Sinner Lady органный пункт, во многом реагировал на идеи Оливье Мессиана 30-х годов[1566]. Бибоп к тому моменту уже был не столько революцией, сколько набором ограничений в джазовой музыке, и исполнители искали новые способы изложения материала[1567].

В конечном итоге эстетика Третьего течения Мингусу надоела, и он в начале 60-х вернулся к более привычному джазовому языку. «Привычному» здесь не значит «конвенциональному»: музыку Мингуса можно называть как угодно, но только не конвенциональной. Она агрессивна, угловата, угрожающа[1568], и эта затаенная угроза слышана даже в таких внешне лирических вещах, как номера на пластинке East Coasting, которую он в 1957 году записал с Биллом Эвансом.

В конце 60-х у него случился личный кризис, усугубленный жизненными обстоятельствами. Начиная с 1966 года он все меньше появлялся на публике, пока и вовсе не прекратил выступления[1569]. К этому моменту он уже был психически нестабилен: после инцидента, когда он выстрелил в потолок своего жилья, его выкинули на улицу. До этого его выгнали из школы, которую он, по его уверениям, хотел купить; он утверждал, что его ограбили, украв его страховку. В этот момент он уже путается в показаниях, иногда сообщая одно, иногда другое. Его жена, Сью, прямо связывает его нервный срыв с вышеупомянутыми событиями: она говорит, что он перестал играть, попал в госпиталь на несколько месяцев, однако тоже вспоминает все весьма уклончиво; как бы то ни было, Мингус лишился средств к существованию и даже, по его уверениям, вынужден был продать все инструменты[1570].

Он еще вернулся к музыке, но в последние годы уже был прикован к инвалидному креслу, неспособный ни двигаться, ни даже внятно говорить: у него был синдром Лу Герига, у нас более известный под названием бокового амиотрофического склероза. В 1971 году он опубликовал огромную автобиографию, Beneath the Underdog, в которой подлинные факты мешаются с вымыслом на грани паранойи[1571]. Он умер в Мексике в январе 1979 года, высказав желание, чтобы его прах был развеян над Гангом. Лейбл Atlaintic, последний, с которым работал Мингус, заплатил за доставку праха из Мехико в Нью-Йорк. Однако когда жена Мингуса, Сью, выяснила, что она с урной летит эконом-классом, то устроила истерику: «Чарльз никогда не летал эконом-классом!» – заявила она.

Atlantic покорно купил более дорогие билеты[1572]. В наследство от него осталась не только непревзойденная техника игры, но и горячо защищаемый им всю жизнь идеал, что вся музыка это одно целое, и разделять ее на джаз, поп или классику значит упускать то единое, что лежит в ее основе[1573]. Как следствие, он полагал, что джазовый музыкант это в первую очередь композитор и медиум, – и это представление существенным образом повлияло на восприятие публикой Джона Колтрейна.

О Колтрейне писать сложно, не только потому, что о нем сочинено едва ли не больше, чем о Паркере, но и по той причине, что множество материалов о нем носит заметный агиографический, метафизический и даже мистический характер: главная тема большинства текстов о Колтрейне – это духовность его музыки. Он практически святая персона в джазе, причем это не фигуральное выражение – в Сан-Франциско уже 50 лет существует Церковь Святого Джона Уильяма Колтрейна[1574], и там можно прослушать его музыку, исповедаться и даже, кажется, сочетаться браком[1575]. Колтрейн объявлен святым со всем соблюдением формальностей (если, конечно, можно говорить о соблюдении формальностей в деноминациях, а церковь Колтрейна принадлежит к африканской православной деноминации, довольно маргинальному религиозному течению, популярному в первую очередь среди городских черных[1576]), существует даже официальная икона его, где он с саксофоном в руке, исполненном огня, благословляет паству, а стены церкви покрыты росписью, иллюстрирующей те или иные аспекты его жизни и духовного учения.

Во многом этот факт связан с тем, что конец 50-х – начало 60-х годов в Америке – это расцвет движения черных за гражданские права и пан-африканизма; для черных же людей борьба за личную и коммунальную свободу всегда тесно связана с духовной и религиозной сферой. В силу этого музыка таких людей, как Колтрейн, Мингус, Орнетт Коулмен и многих других воспринималась как часть процесса социального и духовного преобразования устоявшихся порядков: их эксперименты с формой и содержанием расценивались как поиск нового, не зависимого от белых пути духовного возрождения. Более того, музыка для черных была особым медиумом, аутентичным в том смысле, что она не была заимствована, не была опосредована через метисацию культуры, но существовала всегда, в отличие от литературы и театра. В своем легендарном (и крайней провокационном) эссе 1963 года Blues People: Negro Music in White America ЛеРой Джонс (Амири Барака) писал, что лишь музыкой – на фоне, по его выражению, «посредственной черной литературы» – негры вносят в мировую культуру существенный вклад; и еще спустя 30 лет фанк был для его черных исполнителей метафизическим опытом, а не просто упорядоченным набором звуков (чем впоследствии стал и хип-хопь, о чем белые комментаторы рутинно забывают). Причем в отличие от хиппи, которым музыка обещала избавление для избранных, черные люди полагали, что она спасет весь их народ, всю их расу, то есть данная точка зрения была ближе к эсхатологии, нежели к идее личного спасения. Блюзы, говорит Барака,

напрямую не касаются вопросов гражданских прав или же очевидных политических процессов; они это форма искусства и как таковые трансцендируют условия, созданные внутри негритянских сообществ отрицанием гражданских прав негров. И в этом блюз – одна из тех техник, с помощью которых негры выжили и сохранили мужество в течение того долгого периода, когда, как полагали белые – а некоторые из них полагают это до сих пор, – они были насмерть запуганы[1577].

Здесь достаточно заменить блюз на джаз – рутинная практика среди черных джазовых исполнителей, – чтобы осознать, сколь высокой и почитаемой в сообществе была функция музыканта: он был тем самым человеком, который провел черный народ через тяготы и лишения. Исполнители (как и сам Барака) выступают здесь в роли гриотов[1578], западноафриканских жрецов, являющихся своего рода хранителями истории, как событийной, так и культурной и чаще всего отраженной в музыке[1579]. И то, что на этом пестром фоне такой значимой фигурой стал именно Колтрейн, обусловливалось, во-первых, его исключительным талантом композитора и импровизатора и, во вторых, его личным обаянием.

Колтрейн был уроженцем небольшого города Гамлета в штате Северная Каролина; на доме, где он появился на свет, впоследствии была закреплена табличка «Джон Колтрейн, мессия джаза, родился здесь 9-23-26, умер 7-17-67». В том же году он с семьей переехал в город Хай Пойнт, тоже в Северной Каролине[1580]. В целом семья была зажиточной: дед Колтрейна был известным проповедником, отец владел пошивочной мастерской. Колтрейны жили в двухэтажном доме в «приличном» черном районе города, пользовались уважением в своей коммуне, и в целом детство Колтрейна было, по-видимому, счастливым и, как минимум, лишенным тех сложностей, с которыми в то время постоянно сталкивались черные подростки. Он был тихим и замкнутым мальчиком, так что его биография того времени (как, впрочем, и более позднего) достаточно бедна на события, которыми можно было бы увлечь читательское воображение[1581].

Несмотря на тот статус, который он приобрел в качестве музыканта позже, судя по ряду свидетельств, Колтрейн не обладал ярким прирожденным талантом исполнителя, однако у него были упорство и дисциплина, которые помогали ему быстро добиваться успехов в игре на инструментах – сначала на кларнете, затем на альте[1582], а после на альтовом саксофоне[1583]. Существенно позже о его репетиционной практике рассказывали легенды: говорили, что он мог играть часами и даже в перерывах между выступлениями, номера которых могли быть длиной до тридцати минут, он продолжал репетировать, уходя за кулисы[1584]. Он был весьма посредственным хозяином дома в том, что касалось приема гостей: он мог посерди разговора встать, извиниться и отправиться в другую комнату, откуда вскоре начинались слышаться шаги и звуки саксофона. Если Паркер, который, согласно его словам, подростком играл по четырнадцать часов в день, с возрастом умерил рвение, то Колтрейн никогда не прекращал интенсивно и самозабвенно заниматься. Особенно его интересовали лады и звукоряды – он мог разыгрывать их бесконечно; многие его пьесы, такие как Giant Steps, обладают весьма причудливым гармоническим характером, лишенные даже намека на стабильную тональность[1585].

В течение двух лет подряд, в 1938 и 1939 годах, умерли его отец и дед; Колтрейн был опустошен. В том же, 1939 году он впервые начал заниматься музыкой, а спустя год поступил в школьную музыкальную группу. В 1943 году он выпустился из школы с рекомендацией «самый музыкально одаренный ученик» и спустя месяц переехал в Филадельфию, где уже жила к тому времени его мать; она подарила ему на день рождения подержанный альтовый саксофон – это был, судя по всему, его первый собственный инструмент, так как в Хай-Пойнте он играл на инструментах, предоставленных школой[1586].

В 1944 году он поступил в музыкальную школу, основанную в Филадельфии Львом (Лео) Орштейном, одним из самых знаменитых авангардных композиторов и исполнителей Америки начала столетия. Здесь он подружился с саксофонистом Бенни Голсоном, впоследствии одним из самых знаменитых исполнителей хард-бопа. Голсон предложил Колтрейну сыграть что-нибудь, и тот исполнил стандарт On the Sunny Side of the Street с такой безупречной точностью, что Голсон был поражен. «Он играл ее как Джонни Ходжес[1587]», – вспоминал он позже. Примерно в то же время Колтрейн заработал свое самое знаменитое прозвище Трейн (которое пишется как Trane, но звучит как train, «поезд») по довольно очевидной причине – это слово, по крайней мере на слух, уже содержалось в его фамилии, и приятели дразнили его, называя «контейнер», «вагон» и «паровоз»[1588].

В 1945 году он был призван в армию, на флот. Большую часть времени он прослужил на Гавайях, где играл в местных военных коллективах. Там же он сделал первую известную нам свою запись. В 1946 году, демобилизовавшись, он вернулся в Филадельфию, играя здесь от случая к случаю в клубах; тогда же он, вместо того, чтобы доучиться у Орштейна, поступил в другое музыкальное заведение, Granoff Studios, которое окончил спустя четыре года[1589]. В итоге среди коллег-джазменов, с которыми он к тому времени уже много играл, он считался одним из самых образованных музыкантов[1590]. Он, как и все, увлекался музыкой Паркера, которого услышал впервые в начале 40-х, и вскоре стал вполне компетентным бибопером – Гиллеспи, сокращая из-за финансовых трудностей в 1949 году свой оркестр, оставил в нем, тем не менее, Колтрейна. К этому времени последний переиграл во множестве самых разных коллективов: он был участником ритм-энд-блюзовой группы, где перешел с альтового саксофона на теноровый, поскольку альт-саксофонист в группе уже был; это решение оказалось разумным, и больше Колтрейн к альт-саксофону практически не возвращался. В 1954 году ему довелось поработать с героем своего детства, Джонни Ходжесом, манера которого, наряду с манерой Лестера Янга, оказала на его технику существенное влияние. Наконец, в 1955 году Майлз Дэвис, собирая свой квинтет из филадельфийских музыкантов, логичным образом позвал Колтрейна к себе[1591].

К этому времени Колтрейн уже довольно давно употреблял героин – привычку эту к 1955 году удалось побороть – и много пил, что сказывалось на его игре[1592]. Начиная с 1957 года он прилагал все усилия, чтобы избавиться от «развращающего» влияния наркотиков и алкоголя, описывая свою борьбу риторикой, крайней сходной с религиозной. «В 1957 году, – говорил он, – я испытал по великой милости Божией духовное пробуждение, которое должно было привести меня к насыщенной, полной и более продуктивной жизни. И тогда я со всей благодарностью смиренно попросил, чтобы мне дарована была привилегия и даны способности делать людей счастливыми с помощью музыки»[1593]. Впрочем, в отличие от многих других знаменитостей даже здесь он являл пример скромности: редко обсуждал проблемы своей жизни с журналистами и не пытался выставить себя героем, сражающимся со злом, которое является проекцией зла мирского, а стало быть, отчасти и не его виной. Он просто просил, чтобы его судили по чистоте его намерений, в том числе и намерения достичь высочайшего мастерства в своем искусстве[1594]. Коллиер, который выказывает недоумение, почему именно Колтрейн среди всех джазменов был объявлен почти святым[1595], упускает именно этот важный момент – момент того, что для Колтрейна его испытания были препонами на пути к совершенству, а не обстоятельствами, чьей невинной жертвой он пал, и он в этом был примером для многих. Манера игры его, следует отметить, была буквально противоположна его миролюбивой, спокойной натуре: яркая, агрессивная, ломающая стереотипы. Поскольку традиционно в таких случаях исполнение понимается как выражение внутреннего мира музыканта, журнал Down Beat назвал его «рассерженным юным тенором» (angry young tenor – по аналогии с характеристикой подростков того поколения, которых рутинно именовали angry young men), это был, наверное, удачный журналистский ход, однако фраза имела весьма слабое отношение к реальности, так как назвать Колтрейна «рассерженным» не сумел бы и злейший враг[1596].

Чисто музыкальное влияние Колтрейна было огромно: он практически переизобрел все заезженные джазовые приемы, вдохнув в них новый смысл и новую сонорику. Его способность к аккордовым замещениям была непревзойденной. Он обладала уникальным талантом политональных наложений, будучи способным выстроить гармоническую вертикаль из целого ряда конфликтующих тонов: известная поговорка о том, что количество рано или поздно переходит в качество, применялась именно к Колтрейну в этом смысле. Он пользовался целым спектром европейских и экзотических ладов – уменьшенных, пентатонных, восточных, индийских etc. Авангардный саксофонист Арчи Шепп говорил он нем: «С точки зрения африканской диаспоры Нового Света он взял западный инструмент и превратил его в не-западный инструмент. Он взял саксофон и стал играть на нем не-западные вещи»[1597]. Для черных музыкантов увлечение Колтрейна неевропейскими ладами, таким образом, имело очевидные политические коннотации. Его талант связывать воедино части произведений с помощью самых необычных жестов был легендарен. Он изменил ритмическую структуру соло, чего со времен Паркера никому не удавалось, – его безупречная техника позволяла ему заменять восьмые ноты шестнадцатыми и строить из них пространные (иногда длиной до 45 минут) асимметричные фразы. Наконец, его инструмент, на котором он играл в первой половине 60-х, когда сделаны самые его знаменитые записи, – сопрано-саксофон с его певучим, хотя и слегка слабым тоном – после него стал пользоваться беспрецедентной популярностью среди исполнителей, хотя прежде изо всего стандартного семейства саксофонов был наименее всего востребован в джазе [1598].

Однако это все понимается только ретроспективно. Парадоксальным образом Колтрейн долгое время считался блестящим аккомпаниатором, и только, – этот статус в джазовом мире не способен снискать человеку большой славы. Майлз, послушав его в начале 50-х, не был им впечатлен совершенно; и лишь несколько лет спустя, сопоставив его с такими гигантами, как Сонни Роллинз и Стэн Гетц, он оказался настолько поражен Колтрейном, что сделал его едва ли не равным себе в своем коллективе, почти всегда оставляя ему больше места для соло, нежели резервировал для себя[1599]. В английском такие люди называются late bloomers – «поздние цветы»: когда люди замечают, что рядом с ними гений, очень часто оказывается, что произошло это слишком поздно[1600]. Во многом это связано с тем, что мало кто из саксофонистов того времени обладал технической изощренностью и воображением Колтрейна, чтобы двигаться по его стопам: а когда другие пост-боперские музыканты наконец уловили его своеобразие, он уже покинул боп и наследующие ему формы музыки полностью, чтобы размечать территории, лежащие далеко за рамками привычных джазовым музыкантам стилей[1601]. Техника его действительно завораживала и даже пугала: в темпе от 170 до 195 bpm короткие длительности, подобные шестнадцатым, у Колтрейна являются своего рода рядовыми и даже наиболее продолжительными юнитами (в традиционной музыкальной нотации такой темп обозначается от vivace до prestissimo, т. е. от «очень быстро» до «быстро насколько возможно»; для сравнения, всем известная третья часть 14 сонаты Бетховена до-диез-минор, она же «Лунная», в которой также основной нотной длительностью являются шестнадцатые, играется медленнее)[1602].

В течение пяти лет, с 1955 по 1960 годы, Колтрейн регулярно играл с Майлзом, не будучи формально участником его группы; именно в одно из таких возвращений он записал соло к номерам пластинки Kind of Blue, ставшие моделью для бесчисленного множества саксофонистов, обучающихся своему ремеслу. Однако со временем игра Колтрейна делалась все более формульной и все более напоминавшей балладную манеру коммерческих музыкантов. Это нервировало даже его самого, и он, наконец, отошел от форм бибопа и наследующих ему стилей[1603].

Дэвид Эйк делит творчество Колтрейна на три периода, которые он именует бытием, становлением и трансценденцией. В первый период, период бытия, Колтрейн все еще такой же, как и прочие джазмены, человек, ищущий земной славы; во второй период он ищет уже не славу, но себя, и, наконец, в третий он стремится к высшей истине, как бы отрицая, забывая себя, свое эго и свои собственные желания[1604]. Этот последний период совпадает с авангардными экспериментами Колтрейна, в которых деятельное участие принимала его жена, Элис, пианистка, арфистка и женщина, обладавшая экспертным знанием как джазового, так и академического репертуаров. Они сошлись (Колтрейн к этому времени был женат) в 1963 году и два года, оставив музыкальную сцену, Элис довольствовалась ролью домохозяйки. Однако чем дальше Колрейн отходил от привычного языка бопа, чем меньше его понимали постоянные коллеги, такие как пианист Маккой Тайнер или барабанщик Элвин Джонс, тем больше ему был нужен человек, способный разделить его новые идеи, и он вновь предложил жене место пианистки[1605] в своем ансамбле, где, помимо них, играл на саксофоне колоритный человек Фэроу Сандерс. Колтрейн, по словам Элис, объяснил, что ему от нее нужно:

«Раскройся, играй. У тебя целый нижний регистр – пользуйся им. У тебя целый верхний регистр – пользуйся им. Играй на всем инструменте». Вот чему он меня научил. Я и в самом деле думаю, что это помогло мне лучше понять себя. Это было безупречно. Джон научил меня не только экспериментировать, но и играть тщательно и с полной самоотдачей. Не так, как раньше играли музыканты. Они играли под смену аккордов; будь то тридцатидвухтактная или шестнадцатитактная музыка – все было полно ограничений. Они не могли выйти за пределы гармонии и обязаны были попадать в ритм. Нужно было сделать акцент на музыкальной свободе, чтобы твой талант расцвел и стал универсальным. Слова не могут передать этого ощущения[1606].

Это высказывание хорошо суммирует программу, которую Эйк называет трансцендентальной. Центральной ее идеей была идея универсальной свободы, каковой императив хорошо коррелировал с политическим, интеллектуальным и духовным движением к освобождению среди черного населения; еще и по этой причине Колтрейна почитают мессией джаза.

Разумеется, для того чтобы разделять универсалистские идеалы, их прежде всего нужно понимать, а музыка Колтрейна последних лет в этом слушателю никак не помогала: он с группой играл пространные, лишенные намека на стабильный ритм, гармоническую прогрессию или же мелодию импровизационные сочинения, одно из которых, Ascension (1965), записанное ансамблем из 11 человек, может дать отличное преставление о том, с чем сталкивалась в его случае публика. У пьесы формально два издания, вышедшие на отдельных пластинках; в ней соблюдается некая видимость структуры в силу смены соло и ансамблевой игры, а также определенной квазимодальной аккордовой прогрессии, но в целом, по словам одного из музыковедов, «макроструктура тотального звука здесь куда важнее микроструктуры частей»[1607]. На деле это означает, что слушателя накрывает звуковое полотно, то есть действительно тотальное, текучее звуковое пространство, из-под которого не так-то просто выбраться. В этой тотальности звука исчезает, растворяется личностное и исполнительское «я» Колтрейна: он трансцендирует границы субъектности и становится как бы частью музыки, исполняя свой универсалистский завет[1608]. Для публики все это оказалось слишком сложным: американские поклонники бежали с концертов толпами, европейцы относились к этой загадочной музыке много лучше, и она странным образом была весьма была популярна в Японии[1609].

Колтрейн не был человеком, изобретшим авангардный джаз, – к середине 60-х это был уже устоявшийся, хотя и довольно противоречивый стиль. Это, впрочем, не так важно, принципиально тут то, что Колтрейн ничего и не собирался изобретать – им двигала не техническая логика расширения музыкальных границ, а внутренняя универсалистская логика, которая оказывалась созвучна многим современным композитором, порядком уставшим от диктаторской позиции музыканта, – известно, что один из минималистов, Стив Райх, был на выступлениях Колтрейна не менее пятидесяти раз[1610]. В одном из интервью Колтрейн говорит: «Для меня музыка – это просто еще один способ сказать, что мы живем в огромной, прекрасной вселенной, и это пример того, какой она может быть»[1611]; хорошо заметно, что императив тут не музыкальный, а скорее мистический (мистиком Колрейна называли многие)[1612]. Тем не менее он так или иначе, скорее всего, влился бы в авангардное течение, набравшее к тому времени силу, однако в 1967 году, в возрасте сорока лет, он умер от рака. Его отпевали в лютеранской церкви Святого Петра на Манхэттене; на службу пришло более тысячи людей.

Колтрейна за его талант и мягкий характер любили почти все, за редкими – и выглядящими на этом фоне парадоксально – исключениями. Так, отношение Мингуса к экспериментам Колтрейна и Коулмена было весьма амбивалентным: часто он полагал их эксцессами уже доступного джазового языка и поэтому расценивал весьма скептически. Во многом проблема состояла в том, что Мингус, продолжая сохранять привязанность к старым формам джазового музицирования, тесно связанного с экспрессивным сценическим поведением, относился ко всему процессу исполнения отчасти юмористически (вспомним клоунады Гиллеспи) и оттого не мог полностью усвоить ту степень артистической серьезности, которую выказывали в адрес своего творчества оба музыканта[1613]. Также Колтрейна терпеть не мог Филип Ларкин, который называл в рецензии его запись A Love Supreme, одно из самых известных и часто цитируемых его поздних произведений, «четырехчастной попыткой отца Всего Нового, любителя звуковых пластов[1614], сказать “Спасибо тебе, Господи” в свойственной ему неуклюжей манере»[1615]. Колтрейн очень редко реагировал на критику, она его не задевала, потому что у него давным-давно был сформулирован универсальный ответ на нее. В письме редактору Down Beat, известному своими постоянными нападками на Колтрейна, последний с исключительной вежливостью сообщает:

Нам [черным людям] совершенно нет никакой необходимости беспокоиться об отсутствии позитивной или жизнеутверждающей философии. Она встроена в нас. Фразировка и звук музыки свидетельствуют об этом факте. Мы от природы наделены ею. Поверьте, если бы это было не так, мы погибли бы давным-давно.[1616]

Таким образом, в итоге ответить на вопрос Коллиера «Отчего именно Колтрейн пользуется статусом мессии?» довольно просто – он был великим музыкантом и примером смирения, а также музыкального и духовного совершенства для всех, кто его окружал (как бы скептически мы сейчас ни относились к такого рода утверждениям).

Когда гроб с телом Колтрейна выносили из церкви, играл квартет Орнетта Коулмена – того самого человека, который, как считается, действительно изобрел авангардный джаз[1617]. Это утверждение выглядит некоторым преувеличением – многие, в том числе и Тристано, задолго до него пользовались методом спонтанной импровизации, создавая непредсказуемую и свободную от гармонических ограничений музыку; коллектив Стэна Кентона играл пьесы, отрицающие конвенции гармонического языка тональной музыки; кларнетист Джимми Джуфри на своих записях пытался джазовым языком изложить идеи, сходные с идеями Стравинского и Милтона Бэббита[1618]. Однако именно Коулмен, выпустив за три года четыре пластинки с весьма красноречивыми названиями, похожими на угрожающие лозунги, – Something Else!!! (1958), Tomorrow Is the Question! (1959), The Shape of Jazz to Come (1959) и This Is Our Music (1960)[1619]– сформировал цельную парадигму нового исполнительского подхода, равно как – не стоит забывать и об этом – не побоялся принять на себя первые насмешки над своей «бесформенной», непонятной, полагавшейся дилетантской музыкой – насмешки, которые будут потом звучать еще долго[1620]. На этих записях он, как говорит Ларри Карт, одновременно пре-тонален и посттонален, причем эволюция гармонического языка его как бы ретроспективна – он начинает с пост-тональности и приходит к претональности, возвращая музыку к тому состоянию, с которого она началась[1621]. Таким образом спустя 40 лет после того, как тональный принцип организации материала стал полагаться устаревшим в рамках академического авангарда, он также мирно испустил дух в авангарде джазовом. Сказанное не следует понимать буквально – тональный принцип до сих пор является основой подавляющего большинства музыкальных произведений, которые мы слышим. Однако до определенного периода (который ряд философов называет моментом рождения постмодерна, относя его к середине – концу 70-х годов[1622]) искусство следовало прогрессистской модели – все актуальное в нем должно было быть новым, и именно в новизне было отказано композициям, основанным на тональном принципе.

Чисто музыкальная необходимость в появлении более структурно свободных форм была очевидна: бибоп, как уже прежде было сказано, со временем превратился в свод жестких правил, в рамках которых у солиста временами было всего два-три варианта развития материала. Со сходными проблемами в то же время – 50-е годы – столкнулась и академическая авангардная музыка, поскольку тотальная сериализация материала, наследие Мессиана и Дармштадской школы, бывшая в то время эстетической и процедурной нормой[1623], отрицала значимость какой-либо иной техники, таким образом тоже превращаясь в набор правил того, как писать актуальную музыку (кодифицированных прежде всего Булезом)[1624], и оставляя мало рабочего пространства за пределами расчетов серий. В обоих случаях композиторы требовали большей свободы, и если в академическом авангарде им эту свободу в какой-то степени предоставил Кейдж, последовательно избавлявшийся от интенциональности в своих сочинениях, то в случае с джазом этой свободой была почти ничем не сдерживаемая импровизация. Тут есть определенный парадокс: бибоп ведь тоже родился как форма, в которой все элементы подчинены импровизации, но со временем оказалось, что эти элементы начинают выполнять роль нормативного структурного каркаса, и требования их тотальны. Именно это было эстетической причиной рождения джазового авангарда[1625].

Но была, как всегда, еще и причина социальная. Фриджаз, или, если угодно, авангард, с самого начала содержал в себе политические импликации. Характерной тут является история о том, как в 1965 году в нью-йоркской Школе святого апостола Павла собралась конференция, состоящая из деятельных участников авангардной сцены – саксофониста Арчи Шеппа, пианиста Стива Куна, критика Down Beat Нэта Хентоффа, поэта, драматурга и критика Амири Бараки (тогда еще известного под именем ЛеРой Джонс[1626]) и многих других – с тем, чтобы обсудить вопрос об отношениях «джаза и революционного черного национализма». Пока дело касалось чисто теоретических проблем, среди собравшихся царила беззаботная и шутливая атмосфера; однако, когда речь пошла о новых формах музыки – в то время описывавшихся понятиями фри-джаза, авангарда или же «новой вещи» (the new thing), – тон сделался куда более серьезным: из дискуссии сразу стало понятно, насколько глубоко в эту музыку вложено политическое значение. Многие рассматривали новую музыку как свидетельство принимающей все более милитаризованные формы борьбы черных за свободу (партия Черных пантер была образована год спустя[1627]). Часть белых, присутствовавших в зале, выказала неудовольствие тем, что джаз стал обременен политическими значениями, другая часть, напротив, выразила полное сочувствие идее «революционности» авангарда. Также дискуссия продемонстрировала наличие диалога внутри сообщества музыкантов, равно как и в более широких интеллектуальных кругах, о значении и функции джаза в создании новой черной эстетики. Речь шла об императиве Черного Искусства (Black Art), который театровед Ларри Нил описал как обязанность «обращаться к культурным и духовным нуждам черного народа». Таким образом, авангардный джаз с самого начала не был просто артистической причудой – его создатели прямо рассматривали его как диалог с черной политической и духовной культурой[1628].

Помимо прочего, из этой истории можно сделать и еще один, побочный вывод – несмотря на давние попытки придать понятиям фри-джаза и авангарда разные значения, участники процесса создания новой музыки рассматривали их как синонимы, или, точнее, не слишком заботились, как их музыку будет назвать критика и слушатели; более того, и критика, и слушатели в 60-е годы также не делали никакой разницы между данными определениями[1629]. Так что нынешние споры о том, что, скажем, фри-джаз предполагает спонтанную импровизацию, а авангард – необычные формы звукоизвлечения, не более чем традиционные в таких случаях ретроспективные попытки дифференциации со стороны людей, желающих показать, что они «разбираются в теме».

Коулмен был довольно своеобразный тип. При всем своем нонконформизме в одном из своих интервью он выражает идею о том, что, поскольку все деньги в стране принадлежат белым, негры должны придумывать что-либо новое и продавать это белым. В отличие от большинства джазменов, учился он игре на своем инструменте в блюзовых и ритм-энд-блюзовых группах и сохранил лабильность тона, характерную для этих стилей. Разумеется, он играл и бибоп и, как и все, подражал Паркеру, однако – опять-таки, в отличие от многих, не в технике, а в идеях; ЛеРой Джонс позже говорил о нем: «Орнетт Коулмен использует Паркера только как гипотезу; его [Коулмена] выводы совершенно иные и они уникальны»[1630]. Понятие фри-джаза взято из названия его пластинки 1961 года Free Jazz: A Collective Improvisation, представляющей собой (на виниле) две стороны одной и той же импровизации, спонтанной от начала до конца, в которой два сонорно сходных ансамбля (в одном из них играл Скотт ЛаФаро), разнесенные в стерео на два канала, как бы соревнуются, стараясь друг друга переиграть и не имея при этом никаких договоренностей, кроме примерно определенной длины секций; вся запись (37 с небольшим минут) сделана сразу, без редактуры и пересведений.

Многие считали, что он просто не умеет играть. Майлз говорил: «Вы только послушайте, что [Коулмен] пишет и как он это играет, и сразу поймете, что с психологической точки зрения он абсолютно долбанутый»[1631]. У них были на то основания: Коулмен, выросший в небольшом техасском городке, вынужден был учиться игре на инструменте без посторонней помощи. Дело дошло до того, что он решил, что нота «ля» первой октавы – так называемый concert pitсh (у нас этого понятия нет, его заменяет «камертон») – это нота «до», и читал ноты соответствующим образом. За некомпетентность его выгнали из школьного оркестра; ранняя профессиональная карьера его тоже не была блестящей – если верить самому Коулмену, один из руководителей оркестра платил ему за то, чтобы тот не играл на концертах[1632]. Это все выглядит комично, если не вспомнить, что у академических модернистов зачастую тоже не было формального образования – Мусоргский просто ненавидел все, что связано с ним, Шенберг учился писать музыку по энциклопедии, а Кейдж брал только спорадические уроки; наиболее серьезной подготовкой обладал Стравинский, который, будучи по образованию юристом, учился частным образом у Римского-Корсакова. В двадцатом веке вообще сложно сказать, дает ли человеку что-то институализованное образование и не являются ли новшества, признанные затем революционными, всего лишь продуктом недостатка формального обучения. В частности, Коулмен упрямо не желал, даже уже освоив инструмент, отказываться от чрезвычайно нетрадиционным принципов исполнения, которые выработал еще подростком; один из комментаторов говорит о нем: «Он умел играть блюз, но не хотел»[1633].

Другие, впрочем, в том числе и Гюнтер Шуллер, и пианист MGQ Джон Льюис, и великий дирижер Леонард Бернстайн, были восхищены его музыкальным мышлением и всячески поддерживали его[1634]. Его музыка была, если пользоваться старым термином, «абсолютной» – свободная от всякой репрезентации чего-либо, она выражала лишь саму себя, что в академических кругах того времени полагалось ее главным имманентным качеством, которое формирует ее ценность[1635]. Да и Майлз был довольно лукав в своих оценках – в конце 60-х годов он воспринял ряд приемов игры трубача Коулмена, Дона Черри, что, в общем, всем было очевидно. «Некоторые люди используют свой статус для того, чтобы показать мне, что мне не место там, где находятся они», – сухо прокомментировал этот факт Коулмен[1636].

Он прожил долгую жизнь, в 70-е, когда работы почти не было, играл фанк – правда, в своей обычной характерной манере; он умер в 2015 году в возрасте 85 лет, однако споры о его наследии продолжаются до сих пор. В одном из интервью он сказал о своем творчестве: «Существует музыка, которая, как вам кажется, позволит избавиться от всех проблем», и хотя это более прагматичный подход, нежели выказанный Колрейном, все же между двумя этими музыкантами есть определенное сходство целеполагания[1637]. В конечном итоге музыка Коулмена повлияла на его поколение больше, чем многое другое: его коллеги Сесил Тэйлор, Альберт Эйлер и даже сам Колтрейн все больше тяготели к пространным композициям без очевидной формальной структуры. Со временем это сделалось обыденностью – все удачные революции в итоге становятся конвенциями, что показала и судьба бибопа, однако еще долгое время находки, пионером которых был Коулмен, сохраняли свой субверсивный статус[1638].

Пианист Сесил Тэйлор, еще одна ранняя звезда джазового авангарда, во многом был противоположностью Коулмену: он, родившийся в Нью-Йорке в благополучной семье, начал заниматься музыкой с шести лет, затем учился в нью-йоркском музыкальном колледже и в консерватории Новой Англии в Бостоне – более рафинированное образование в музыке трудно представить. Именно поэтому, когда в 70–80-е годы Коулмен играл фанк, Тэйлор занимался почтенной работой академического композитора, сочиняя балеты и музыку для коллективов современного танца[1639]. Несмотря на это, он был одним из самых агрессивных и виртуозных исполнителей джаза на авангардной сцене – его подход к инструменту был подходом перкуссиониста: он ударял по клавишам с такой силой, что казалось, будто они вот-вот выпадут, с целью добиться особой формы полиритмии, когда корпус инструмента и все его части станут играть роль в образовании ритма. «Я не хочу, чтобы моя музыка называлась джазом, – говорил он, – но я чувствую, что это джаз»[1640]; за этой фразой, опять-таки, стояло политическое значение. Поначалу его диссонирующие импровизации были названа Гюнтером Шуллером «атональными», однако со временем стало ясно, что задача его куда более амбициозна, нежели простое устранение тональных функций: отчасти подобный в этом Колтрейну, он искал способа объединить ритмические, гармонические и мелодические элементы в некое единое целое, «ритмизованную мелодию», в которой диссонансы будут не подчеркивать тональные функции, а формировать акценты и динамику произведения, в итоге создавая пространное и гомогенное целое[1641]. Типичные его выступления продолжались около часа, в течение которого он импровизировал без какой-либо заготовленной темы, предоставляя тем случайностям, которые порождаются его атакой на инструмент, сооружать некое сонорное пространство, в котором можно двигаться во все стороны, – его подход в этом смысле отчасти напоминает подход Булеза или Штокхаузена с их внетемпоральными плотностью и звучностью[1642].

Поскольку авангардный джаз полагался деятельностью в первую очередь духовной, мистической и способной преобразовывать мир, среди его исполнителей было немало колоритных личностей, легко сошедших бы за шарлатанов, если бы не качество их музыки. Одним из таких персонажей был пианист и бэндлидер Сан Ра, ставивший в 50-е годы своей целью, наряду со Стэном Кентоном, возродить биг-бэнды в статусе творческих центров современного джаза[1643]. Коллективы Сан Ра (а их у него было немало) опознать несложно уже по названию – во всех его вариантах имеется слово Arkestra, именно в таком написании, – Myth Science Arkestra, Astro Infinity Arkestra и так далее. Разумеется, родители его не называли Сан Ра – он появился на свет в Алабаме в 1914 году под куда более прозаическим именем Германа Блаунта[1644]. Нетрудно понять по дате рождения, что по музыкальному своему воспитанию он был исполнителем эры биг-бэндов, свинговым пианистом, работавшим в 40-е с Флетчером Хендерсоном и, по меркам музыкантов, создававших бибоп и уж тем более авангард – реликтом давно ушедшей эпохи. Собственно, он и сам до середины 50-х годов, судя по всему, никаких модернистских идей не имел, довольствуясь ролью профессионального исполнителя. Однако в середине 50-х он со своим оркестром (или «аркестром», если угодно) начал играть и записывать чрезвычайно яркую, эклектичную и, на иной вкус, полубезумную музыку: его ансамбль, который мог состоять из десяти или же тридцати человек, играл странные пастиши из бопа, постбопа, свинга, ритм-энд-блюза с диковинной многослойной перкуссией и электронными эффектами, более подобающими рок-музыке. Вдобавок практически каждый его музыкант имел какой-либо издающий шум инструмент в качестве замены основного, так что на концертах оркестр (сопровождаемый танцами, пантомимой и всем тем, что сейчас определили бы как хэппенинг) мог звучать немыслимо громко[1645]. Все это перемежалось своего рода космическими пророчествами Сан Ра, изложенными чрезвычайно жаргонным языком[1646]. Имя свое он сменил на Сан Ра (Sun Ra, где Ра – бог солнца) в середине 50-х годов, а уже в 30-е заявлял, что он прилетел с Сатурна, чтобы проповедовать мир[1647], будучи, таким образом, одним из пионеров афрофутуризма – спустя полвека Parliament-Funkadelic будут делать не менее красочные утверждения, разве что с меньшей степью серьезности. В 1965 году он записал пластинку The Magic City – сюиту из четырех номеров, первая часть которой со временем разрастается до маниакального, лишенного очевидной структуры сонорного пространства, кажущегося совершенно хаотичным, если не знать, что в своем оркестре Ра поддерживал строгую дисциплину, репетировал с ним ежедневно и ревностно охранял своих музыкантов с тем, чтобы их не переманивали в другие коллективы[1648]. Впечатление от этой музыки оглушительное и она в каком-то смысле превосходит по примордиальной мощи сочинения и Коулмена, и Колтрейна. Многие воспринимали его несерьезно, особенно когда он начал носить цветные балахоны подобно Гиллеспи; однако знаменитый мультиинструменталист и композитор Энтони Брэкстон однажды твердо заявил: «Сан Ра это не шутка»[1649]. «Понять работу Сан Ра значит увидеть его попытку разыскать информацию, которая была утеряна 3000 лет назад, и передать ее публике», – далее продолжает он[1650]. Дискографию Ра проследить очень сложно – или, точнее, по-видимому, невозможно, – так как он сделал несколько сотен записей и часто не выпускал пластинки коммерческим образом, а раздавал их на концертах[1651]. Записи эти сильно разнятся по своей эстетической ценности – мало какие из них передают в полном объеме тот масштаб управляемого хаоса, которого его оркестр достигал на концертах, но те, что способны на это, слушать, безусловно, стоит – хотя бы для того, чтобы понять, как музыкально излагал свои идеи человек, мылящий исторически, хотя и крайне неконвенциональным способом[1652].

Альберт Эйлер, саксофонист, обладавший таким огромным звуком, что многие, услышав его первый раз, так и не отделывались за всю жизнь от этого впечатления[1653], был моложе исполнителей, считающихся пионерами авангардного джаза: он родился в 1936 году в Кливленде в музыкальной семье, в юности обучался на прилежного ритм-энд-блюзового и бопового саксофониста и лишь в начале 60-х годов ощутил всю ограниченность традиционных джазовых схем[1654]. Тем не менее прежние навыки он не оставил, но переработал их с тем, чтобы сделать частью шоковой стратегии, с которой он атаковал слушателя. Часто он начинал свои пьесы с маршей с тем, чтобы немедленно оглушить слушателей визгом инструмента, что скорее озадачивало их, нежели приносило какую-то символическую пользу Эйлеру, однако он не оставлял этого фокуса очень долго[1655]. Манера игры его была радикальнее манеры Коулмена: если партии последнего при желании можно записать нотами, то Эйлер использовал все приемы искажения звука и всячески избегал привычного нам двенадцатитонового строя, чтобы добиться ощущения определенной архаики, ссылаясь в своем исполнении на те времена, когда музыка еще не была кодифицирована и, таким образом, укрощена. В интервью он говорил, что цель его – перестать играть нотами, чтобы его инструмент играл звуком[1656]. Он был мастером «грязного», рычащего тона, в котором действительно легко тонула определенная высота ноты. Его игра, казалось, истощала все возможности саксофона, так что многие до сих пор говорят о «пост-эйлеровском исполнении» примерно с тем же смыслом, с которым Гегель рассуждал о конце истории[1657]. Благодаря работе Эйлера соотношение темы и импровизации коренным образом поменялось: если прежде импровизация должна была основываться на теме, которую следовало проводить регулярно каким-либо образом, то Эйлер изолировал один элемент от другого, обращаясь с темой как с предваряющим основной корпус пьесы высказыванием, которое могло цитироваться внутри импровизации, но уже практически никак ее облик не обусловливало, – эта модель хорошо заметна даже у таких поздних исполнителей, как пианист Кит Джаррет[1658]. В конце 60-х Эйлер начал играть несколько более коммерчески доступные пьесы, однако выказывал намерение с этим покончить. Он, однако, не успел: в конце 1970 года его тело нашли в нью-йоркском проливе Ист-Ривер; было ли это самоубийство, убийство или несчастный случай, осталось неустановленным[1659].

Среди всех политизированных авангардных музыкантов наиболее красноречивым и никогда не упускавшим случая высказать свою позицию был саксофонист Арчи Шепп. Родившись в 1937 году в Филадельфии, музыке он учился с детства, однако амбиции у него были другие – он желал стать драматургом и актером; музыкальное образование, однако, помогло ему, когда он в конце 50-х приехал в Нью-Йорк, чтобы исполнить свою мечту. Игра на инструменте оказалась источником более постоянного заработка, и спустя год Шепп уже работал в коллективе Сесила Тейлора. Инструмент его звучал резко и уверенно – как и многие саксофонисты его поколения, Шепп во многом подражал Колтрейну. Шепп считал джаз черной музыкой, выражающей политическую волю его народа. Многие его произведения носят политизированные названия, и даже в такой абстрактной среде, как инструментальная музыка, он, с помощью характерной пастишизации материала, всегда был способен составить политическое высказывание, используя для этого элементы минстрел-шоу и маршы Сузы, то есть элементы, лежавшие в основе джаза на ранних стадиях его формирования и, таким образом, ссылающиеся на «подлинный», черный джаз, еще не коммерциализованный белыми[1660]. Он был одним из участников на записи Колтрейна Ascension; задачу этой пьесы он объясняет следующим образом:

Упор был на текстуры, а не на то, чтобы создать некое организованное единство. Там было единство, но это был союз звуков и текстур, а не подход AABA[1661]. Вы можете слышать, особенно в партиях саксофонов, постижение звука и исследование его возможностей[1662].

Все это высказывание, особенно та его часть, где речь идет об автономном, «самораскрывающемся» звуке, чрезвычайно напоминает суждения Кейджа об эмансипации звука, которые он делал десятью-двадцатью годами ранее: джаз и академический авангард давно уже заимствовали друг у друга язык и приемы. Отчасти это было связано с тем, что джаз осознал себя «серьезной» музыкой, отчасти же – с тем, что проблемы у обоих форм музыки были сходными: проблема диктата формы, диктата композиторской воли, проблема «подлинности» интерпретаций, наконец. Примерно в то же время, когда Колтрейн разыгрывал неевропейские лады, академический авангард (пере)открывал для себя неевропейские формы музицирования, в которых телеология значения играла весьма малую роль, уступая императиву политической и социальной прагматики. В 1935 композитор и музыковед Колин Макфи так описывал музыку, которую он услышал на Бали:

Скромные и непретенциозные, [музыканты] тем не менее в высшей степени гордятся своим искусством, искусством, которое, однако же, столь имперсонально, что в нем утрачивается даже личность композитора <…> Изначальная природа музыки раскрывается с куда большей ясностью в форме звукового феномена, а не феномена языка, как нечто возникающее из настоятельной потребности ритмического выражения, спонтанного и физического, а не как средство невозмутимого самоосознания[1663].

Идея импресональности музыки, растворения ее автора в звуковом и ритмическом потоке слишком явно напоминает задачи, которые Колтрейн решал в Ascension, чтобы это можно было считать простым совпадением: и академический, и джазовый мир практически одновременно настоятельно искали музыку, которая будет разворачиваться сама, без диктаторской воли композитора и привнесенных им структур.

Еще одним саксофонистом на Ascension был Фэроу Сандерс; он, Эйлер и Шепп считались тремя наследниками Колтрейна и представляли собой как бы второе поколение авангардных джазовых артистов. Начав свою карьеру, как и многие музыканты того времени, в ритм-энд-блюзовой группе, после переезда в 1962 году в Нью-Йорк Сандерс примкнул к авангардному сообществу джаза и играл с Доном Черри и Сан Ра, который убедил его сменить имя Фаррел на Фэроу – «Фараон» (правда, с иным написанием – Pharoah)[1664]. В ансамбле Колтрейна Сандерс был знаменит своей способностью c помощью передувания извлекать из саксофона человекоподобный визг и издавать несколько тремолирующих звуков одновременно (так называемая техника мультифонии); в других контекстах он играл куда более мелодично, так что, по-видимому, об этих фокусах его просил сам Колтрейн[1665]. В результате многие сторонние комментаторы утверждали, что саксофоны Эйлера, Сандерса и Шеппа звучат вовсе не как саксофоны, хотя саксофон – гибкий инструмент, и приписывать ему какое-то одно звучание – значит идеологически загонять произведенную на нем музыку в нормативные рамки вкуса, который слишком подозрительно напоминает классовый и расовый тем, что навязывает себя как «естественный» и «всегда бывший»[1666]. Именно эти рамки и разрушали музыканты, подобные Сандерсу, отказываясь быть конформными установленному европейской традицией идеалу «тона», равно как и ожиданиям джазменов, эти идеалы усвоивших[1667].

В итоге исполнителей авангардного джаза приглашали выступать неохотно, и они в 1960-е годы создали несколько ассоциаций, целью которых было материальное обеспечение музыкантов, аренда концертных залов и реклама соответствующей музыки, – Ассоциация по продвижению креативных музыкантов (Association for the Advancement of Creative Musicians, AACM) в Чикаго, Группа черных артистов (Black Artists Group, BAG) в Сент-Луисе, а также Ассоциация композиторов джазовых оркестров (Jazz Composers Orchestra Association), прямой задачей которой было промоутирование фри-джаза. Незадолго до своего убийства Малкольм Икс так объяснял необходимость подобного рода организаций:

Белый музыкант может импровизировать[1668], если у него перед носом есть ноты. Он может импровизировать то, что уже много раз играл раньше. Черный же музыкант берет свою дудку[1669] и начинает выдувать из нее звуки, о которых он прежде и преставления не имел. Он импровизирует, он творит, все это приходит изнутри. Это его душа; это музыка его души… И это то, чего мы с вами хотим. Мы с вами хотим создать организацию, которая даст нам власть просто сидеть и заниматься тем, что нам нравится[1670].

У этих решений была и еще одна прагматическая сторона – с начала 60-х годов джазменам приходилось соревноваться за внимание публики не только друг с другом, но и с музыкантами, играющими рок-н-ролл, и к середине 60-х стало понятно, что эта битва проиграна: появление поп-рока, а затем и концептуальных альбомов, которые прежде считались неподходящим для поп-продукции форматом, так как предполагалось, что исполнители столь примитивной музыки, как рок, не сумеют наскрести материала на целый альбом, объединенный общей идеей, – все это отбросило на периферию даже исполнителей мейнстримного джаза, не говоря уж об авангардных музыкантах, которых и так мало кто понимал[1671]. Майлз Дэвис так вспоминал в автобиографии события 1969 года:

На концерты стало приходить до 400 000 народу… Люди набивались на стадионы, чтобы увидеть и услышать звезд вживую. В то же время джаз представлялся отсыхающей веткой, как в плане продажи записей, так и в плане живых выступлений. То было время, когда я впервые за долгое время не распродавал все билеты. В Европе они всегда распродавались, а в США в 1969 году мы играли в полупустых клубах. Это многому меня научило. Если сравнить то, как продавались мои записи, с продажами Боба Дилана или Слая Стоуна, то тут даже и речи не шло о каком-либо соревновании. Они продавали пластинок выше крыши[1672].

Все это уже в каком-то смысле была агония. Аттали пишет, что фри-джаз так и не мог покончить с «повторением», которое в музыкальной социологии двадцатого века традиционно связывается с коммодификацией музыкальной продукции и сведением ее к нуждам среднего слушателя, а потому не сумел завоевать никакой реальной политической власти[1673]. Музыканты вернулись к обычным джазовым формам, поскольку их задачей теперь, как и полвека назад, было просто выживание. Арчи Шепп говорил:

Черные американцы усвоили более «рефлексивную» политическую позицию, со всеми следствиями, которые это слово предполагает… Не очень-то разумно идти на бессмысленный риск, ясно выражать себя, болтать слишком много по телевизору. Подобные вещи делают нас уязвимыми на всех уровнях, и мы становимся легкой мишенью для реакционных сил[1674].

В итоге 70-е годы обошлись со многими джазменами безжалостно. Макс Роуч занялся сценическими постановками, практически перестав выступать, почти совсем замолчал Мингус, Орнетт Коулмен писал в стол и играл поп-музыку. кто-то открывал ночной клуб, кто-то вообще бросал всякую музыкальную деятельность. Многие, как Арчи Шепп и Сесил Тейлор, зарабатывали на жизнь преподаванием. Джазовый мир был фрагментирован и разрознен[1675]. Это не значит, впрочем, что сам джаз заглох, умер или перестал эволюционировать: в 70-е была чрезвычайно популярна одна из его форм, которую придумал, разумеется, Майлз Дэвис.

Конец 60-х был временем кросс-фертилизации: джазмены и рокеры далеко не всегда рассматривали себя как противников, и оба лагеря черпали идеи один у другого. Со стороны рокеров возникали записи, в которых явно просматривалось джазовое влияние, такие как работы Фрэнка Заппы, Soft Machine и других; с другой стороны, джазмены сотрудничали с фанковыми и рок-исполнителями: Майлз и MJQ играли со Sly and the Family Stone; Билл Эванс и трубач Фредди Хаббард появлялись на одних концертах с Джеймсом Брауном и Led Zeppelin. Росло число джазовых фестивалей и увеличивался их масштаб; вдобавок, на них стали выступать группы и исполнители, играющие в смежных стилях, таких как соул, фанк и ритм-энд-блюз. Фестивали привлекали большое число поклонников «старого джаза», поскольку их устроители постоянно приглашали выступать таких легендарных музыкантов, как Армстронг, Синатра, Эллингтон и Гиллеспи; в контексте тотальной дифференциации джазовых жанров эти фигуры выступали как бы посредниками между ними, исполняя «джаз вообще», который стал, таким образом, восприниматься как кроссовер[1676] или даже поп-музыка. Джазовые фестивали, вдобавок, создали модель для рок-фестивалей – так, Monterey Pop Festival 1966 года, знаменовавший собой начало «лета любви», был создан по образцу Monterey Jazz Festival; с этого момента рок-фестивали сделались таким же центральным событием в поп-музыке, каким они были и в джазе, собирая по 150 000 (Ньюпортский фестиваль 1969 года), 400 000 (Вудсток) и 300 000 (Алтамонта) слушателей[1677]. Границы жанров постоянно размывались и даже исчезали; поэтому совершенно неудивительно, что в 19681969 годах Майлз записал три альбома, фиксирующие это status quo[1678]. Дэвис был одновременно новатором и популистом; именно поэтому ему не пришелся по душе фри-джаз. Пианист его ансамбля Чик Кориа вспоминает:

Задним числом для меня совершенно очевидно, на что тогда нацелился Майлз. Он хотел заново установить связь с аудиторией. И именно для этого он вернул ритм и грув[1679] в музыку. Он все больше и больше добавлял юношеского ощущения в свои выступления – то, как он одевался, то, каких музыкантов он нанимал, то, что они играли на электрогитарах, – все работало на это… Экспериментирование и новые комбинации витали в воздухе… Майлз был в поиске[1680].

Дэвису нравился рок. С конца 60-х он все чаще использовал на своих записях электрические клавишные инструменты, бас-гитару и экспериментировал с синкопированными рок-ритмами. Он даже отправился на похороны Хендрикса в 1970 году, хотя затем в свойственной ему циничной манере заявил, что это была дикая тоска и что он отныне не пойдет ни на чьи похороны[1681].

Первая пластинка, которая считается переходной от прежних идиом, привычных Майлзу, к тому, что вскоре получит названия «джаз-рок» или «джаз-фьюжн» (опять-таки синонимичные понятия, что бы вам ни говорили), была записана в 1968 году: она называется Filles de Kilimanjaro. Здесь Херби Хэнкок и Чик Кориа играют на электропиано. Не стоит от нее ожидать того привычного «прямолинейного» синкопированного бита и доступных гармоний, к которым в 70-е годы приучил слушателей фьюжн, – текстуры здесь по-прежнему по-майлзовски неочевидны, бит, хоть уже и почти не-джазовый, все же сохраняет привычную джазовую полиритмию. Тем не менее вместе с последовавшей за ней пластинкой In a Silent Way переход Майлза к «электричеству» был завершен – на обоих работах уже заметны все признаки, отличающие рок-музыку от джаза – почти статичные гармонии, ритмические паттерны, хотя и отдалено, но уже напоминающие образцы танцевальной ритмики. С Дэвисом здесь играют музыканты, которые затем станут столпами «электрического джаза» (хотя и далеко не всегда будут исполнять его): клавишники Кориа, Хэнкок и Джо Завинул и гитарист Джон Маклафлин. Барабанщик Тони Уильямс в 80-е годы будет записываться с группой Public Image Limited, возглавляемой Джоном Лайдоном, бывшим Джонни Роттеном. Это хорошие пластинки, и критика выставила им высокие оценки, хотя для многих они звучат как погребальный колокол по джазу. Тем не менее и они, и вышедшая год спустя Bitches Brew, которая считается самой легендарной изо всей трилогии, выполнили то назначение, которое предписывал им Майлз: джаз-рок (а значит, отчасти все-таки джаз) стала слушать молодая аудитория[1682].

Для записи Bitches Brew Майлз потребовал «свежих» исполнителей, которые могли бы играть без лишних подсказок; в итоге почти вся группа на пластинке состоит из людей, которые работали с Дэвисом год-два, знали его плохо и порядком побаивались, потому что с определенного времени Майлз взял привычку ставить себя выше других[1683]. Двойной альбом был записан за три дня, сессии начинались утром (что для джазменов вещь довольно необычная), так как Майлз хотел, чтобы все его музыканты были отдохнувшими. Он давал мало указаний, материал целиком не был отрепетирован просто потому, что никакого «материала целиком» не было: каждая пьеса на пластинке была собрана из самых удачных фрагментов[1684]. Свой принцип работы с исполнителями Майлз формулировал так:

Берешь музыканта и говоришь ему, что делать. И то, что ты велишь ему делать, должно быть тем, что он хочет делать. Можно, конечно, потребовать от них делать то, чего они не хотят, но из этого ничего не выйдет[1685].

У данного педагогического метода были свои недостатки: по окончании записи музыканты группы даже не знали толком, что они записали, так как им приходилось постоянно переключаться с фрагмента на фрагмент согласно указаниям Майлза. Они были вынуждены дожидаться выхода альбома, чтобы понять, что они сыграли, – подход скорее кинематографический, нежели музыкальный. Джо Завинул вспоминает, что ему совершенно не понравилось работать на сессиях, но однажды он пришел в офис, а там играла какая-то замечательная музыка. Он спросил секретаршу, что это. «Ну это, та самая Bitches Brew», – ответила секретарша. «Я подумал: ничего себе, это же здорово», – говорит Завинул[1686].

На деле джазмены здесь практически впервые столкнулись с ситуацией, давно уже знакомой рокерам, постоянно создающим музыку из наиболее удачных фрагментов, перезаписывающих партии и часто играющих в студии без половины состава группы. Вдобавок пластинка прошла тщательный этап редактирования и постпродакшна – продюсер ее, Тео Масеро, полагал музыку, записанную в студии, всего лишь сырым материалом, нуждающимся в структурировании[1687]. Таким образом, Bitches Brew, огромная, со сдвоенной ритм-секцией и тремя клавишниками запись, создала не только стандарт качества джаз-рока – она еще и сделана была так, как делаются рок-пластинки. Джаз переставал быть источником спонтанности: он уходил в студии. На аудиторию запись произвела колоссальное впечатление: таким образом, Майлз вновь определил течение истории.

Он, разумеется, не «придумал» джаз-рок – такие музыканты, как вибрафонист Гэри Бертон и гитарист Ларри Корьелл, экспериментировали с этой формой еще как минимум в 1966 году. В 1967 году Бертон говорил, что хотел «вместить кантри, рок и классику в один джазовый квинтет»[1688]. Однако Майлз создал законченное воплощение джаз-фьюжна, в чем, собственно, и состоял его главный талант – он улавливал тренды и превращал их в стили. Фьюжн сделался исключительно популярным в 70-е; почти все музыканты, работавшие с Майлзом во второй половине 60-х, создали свои группы, играющие ту или иную разновидность этой музыки. В 1970 году на свет появился коллектив Weather Report, возглавляемый Завинулом и саксофонистом Майлза, Уэйном Шортером; тогда же Джон Маклафлин создал свой Mahavishnu Orchestra. В 1971 году Чик Кориа организовал коллектив Return to Forever, а в 1973 году Херби Хэнкок последовал всеобщей моде, создав группу The Headhunters, чей дебютный альбом, Head Hunters, стал хитом, а первый его номер, Chameleon, – джазовым стандартом: критики особенно отмечали перкуссивную манеру игры на гитаре Пола Джексона[1689]. Тут стоит обратить внимание на то, что, давая своим группам отдельные названия, все пятеро, опять-таки, следовали здесь логике рок-контекста: то, что в джазе было исключением, в джаз-роке сделалось нормой. Нормой в нем сделалось и следование концертным требованиям рок-музыки: если раньше джазмены сидели на сцене, подсвеченные в лучшем случае статичными прожекторами, то теперь от музыкантов джаз-рока потребовалась эффектная сценография, драматургия освещения и тщательная работа с воспроизводящей звук аппаратурой[1690]. Более всего от сложившейся ситуации страдали джазмены, играющие на акустических инструментах: поскольку концертная деятельность переместилась в существенно большие по объему помещения и к тому же электрифицировалась, их попросту не было слышно; поэтому им необходимо было прибегать к усилению звука или же переключаться на электрические инструменты. Этот момент традиционно выпускается из виду критиками джаз-фьюжна, который якобы убил настоящий джаз: переход в новый контекст был не только модой – для многих это был вопрос выживания[1691].

Джаз-рок был популярен все 70-е годы, делаясь все громче и агрессивнее и становясь в этом качестве своего рода «интеллектуальным» вариантом хард- и прог-рока[1692]. В середине 70-х возникли новые стили, во многом не менее политически осознанные, – фанк и соул таких артистов, как Айзек Хейс и Марвин Гей, и диско, – влияние которых джаз также не мог игнорировать: ему пришлось интегрировать и соул, и фанк, что породило на свет группы, по размерам не уступающие иным биг-бэндам. Помимо прочего, соединение джаз-фьюжна, диско и соул создало одну из самых коммерчески популярных форм джаза 80-х и 90-х годов – smooth jazz (он же crossover), – до сих пор являющуюся любимым форматом многих джазовых радиостанций. Пионерами и звездами его были саксофонисты Джон Клеммер и Гровер Вашингтонмладший[1693], в число его артистов заносили даже Эла Джерро, Аниту Бейкер и Шаде, а сейчас самым знаменитым его представителем является Кенни Джи. Критики очень часто отказывает этому стилю в праве называться джазом вовсе – действительно, гармонии здесь уже совсем не отличаются от гармоний поп-музыки, свинг заменен аккуратными синкопами, в ритм-секции играет бас-гитара и стандартный набор рок-барабанов или даже драм-машина, темпы, как правило, средние, минимум диссонансов, тональности мажорные, а солисты импровизируют, стараясь сильно не удаляться от гармонической сетки. Мы в этот спор встревать не будем просто по той причине, что прежде чем называть что-либо джазом или нет – необходимо определить, что такое джаз, а мы уже дважды от этого испытания отказались. Следует отметить, что название smooth этот стиль музыки получил очень поздно, в конце 80-х годов, так что все ранние его формы в книгах, написанных до 90-х годов, обычно обсуждаются как разновидность фьюжна[1694].

Критика, тем не менее, смотрела на происходящее с пессимизмом, и у нее был для этого повод: аудитория традиционного джаза все уменьшалась[1695]. Тут следует оговориться, что под «традиционным джазом» я сейчас не имею в виду джаз новоорлеанский – речь идет о тех стилях, которые появись после бопа и продолжали существовать в сходном виде даже в 70–80-е годы. Для описания такой музыки было придумано слово «пост-боп»: точнее будет сказать, что оно появилось еще в 50-е, обозначая всю музыку после бибопа, но с 70-х годов и до нашего времени у него возникло еще одно значение, которое часто маркируется префиксом «пост», а именно значение некоторой растерянности по поводу того, как данное явление классифицировать. Времена хард-бопа и кул-джаза давно прошли, акустические ансамбли, следующие в своей структуре конвенциям бибопа, играли все более эклектичную музыку, и однако это не был джаз-рок, диксиленд, свинг или же авангард. Именно в адрес таких коллективов чаще всего употребляется название «пост-боп», и именно поэтому звучание у него отчасти архаическое, отчасти же ностальгическое.

К концу 70-х продажи джаза снизились настолько, что речь уже пошла о смерти этой формы музыки[1696]. Это, разумеется, было алармистское преувеличение, так как и авангардный, и мэйнстримный джаз находили и находят до сих пор и слушателей, и пространство для выступлений[1697]. Но от былой славы «музыкального вклада Америки в мировую культуру» действительно осталось довольно мало. Были артисты, которые даже в 70-е годы умудрялись быть коммерчески успешными, такие как пианист Кит Джаррет с его квартетом, в котором, помимо него, участвовали барабанщик Пол Мотиан, прежде работавший с Биллом Эвансом, а также контрабасист Чарли Хейден и саксофонист Дьюи Редман, оба – выходцы из ансамбля Коулмена. В Чикаго более-менее успешно выживала ассоциация AACM, о которой речь шла выше, и ее ансамбль The Art Ensemble of Chicago, весьма колоритный коллектив, состоящий по большей части из мультиинструменталистов и придававший исключительное значение духовной стороне своего творчества – перед каждым концертом они поворачивались на восток, в сторону Западной Африки, и пять минут поводили в неподвижности и молчании. С ансамблем тесно были связаны трубач Лестер Боуи (тот самый, который позже записал с другим Боуи, Дэвидом, пластинку Black Tie White Noise) и композитор и мультиинструменталист Энтони Брэкстон, составлявший как бы темную авангардную антитезу более доступной музыке ансамбля[1698]. В 1976 году саксофонист Декстер Гордон выпустил концертную пластинку Homecoming, которая возродила в Америке интерес к музыкантам, давным-давно уже, за неимением местной аудитории, гастролирующим и даже живущим в Европе (а там в то время обитало не меньше сорока первоклассных джазовых исполнителей)[1699]. Но в целом дело обстояло удручающим образом: хард-рок, прог-рок, панк, экстремальные жанры, диско, фанк, нарождающаяся электроника – все это занимало умы молодого поколения, для которого даже десятилетней давности пластинки были старьем, не говоря уж о каком-то «джазе»[1700].

Драматургически здесь, наверное, самое место объявить «но вдруг все изменилось», однако это будет слишком безответственное утверждение: джаз до сих пор слушают только любители, и расширить аудиторию ему помогли две вещи – массовое переиздание джазовых пластинок на CD и нивелирование вкусов аудитории в цифровую эпоху – сейчас, когда доступна любая музыка, джаз может быть слушать хотя бы «прикольно». Тут интересен еще один момент, который, наверное, уже можно было заметить: последнее полноценное жанровое изменение в джазе датируется началом 70-х годов; с тех пор критика постоянно рассуждает о стагнации этой формы музыки, имея на то все основания. Причины приводятся самые разные, рискнем выдвинуть и свою гипотезу: джаз остановила в развитии его респектабельность. Стилистические перемены в джазе, как и в рок-музыке, долгое время мотивировались социальными нуждами определенных групп: биг-бэнды и свинг появились, когда белые музыканты захотели играть популярную танцевальную музыку, не поступаясь при этом престижем своей профессии, бибоп был инструментом черных городских музыкантов, с помощью которого те завоевывали социальное и артистическое признание, хард-боп возник тогда, когда музыкантам, работавшим с боперскими идиомами, стало необходимо учитывать и свой меркантильный интерес, то есть быть востребованными среди развлекающейся публики, и так далее. Однако примерно с начала 60-х годов, с тех пор как джаз признается высокой формой искусства, социальная прагматика начинает уступать место чисто эстетической эволюции, и именно поэтому на фоне разнообразных формальных поисков так заметно выделяется своей суровостью и строгостью фри-джаз, стремящийся сохранить свое политическое значение; однако и он, если верить Аттали, проигрывает свою войну. Не мотивируясь насущными нуждами, джаз превращается в еще одну форму рафинированного самовыражения артиста, подобно тому, как это произошло сто лет назад с музыкой академической; форма его изменений перестает быть прагматической, социальной, а, стало быть, перестает быть насущной. Собственно, исчезает императив к переменам: зачем менять то, что и так, слава богу, работает? Кто в этом заинтересован? Музыканты? У них есть занятие. Слушатели? Они привыкли слышать то, что дают, а любой слом эстетики неизбежно вызывает отток консервативной части аудитории. Сейчас, когда джазу важно не сделаться опять маргинальной музыкой, он не готов на это пойти: чтобы его заставить это сделать, нужен куда более мощный побудительный мотив, нежели самодостаточная логика эволюции во имя эволюции. Мотива этого нет, и вряд ли он появится.

Нечто подобное, к слову сказать, происходит и с рок/поп-музыкой в наше время распределенного потребления и тотальной дифференциации каналов распространения информации, и недаром уже двадцать лет идут разговоры о том, что на сцене давно не появляется новых великих групп и исполнителей. Они и не появятся – музыка опосредована тотальным девальвирующим механизмом[1701], которым является Интернет, так что ни символически, ни семантически не принадлежит никому, не определяет никакие социальные группы, не опосредует никакой вкус, не интерпеллирует среднего гражданина во что-то более социально опасное, нежели аморфная масса потребителей, – словом, она для всех. А музыка, которая служит всем, не служит никому, она должна быть присвоена какой-либо деятельной группой, чтобы вновь стать актуальной.

За последние тридцать лет с джазом произошла, пожалуй, единственная глобальная история – это попытка Уинтона Марсалиса и его единомышленников повернуть время вспять и назначить джазом только подлинный, черный новоорлеанский стиль. Марсалис родился в 1961 году в музыкальной семье, отец его был известным пианистом и всех своих детей выучил игре на разных инструментах, чтобы они могли составить семейный ансамбль; Уинтону досталась труба, его брату, не менее сейчас известному (хотя и заметно менее скандальному) Брэнфорду – саксофон. Взлет Уинтона к славе был чем-то беспрецедентным по меркам истории джаза – в четырнадцать лет он уже играл Гайдна с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, в семнадцать принял участие в международном Танглвудском музыкальном фестивале и выиграл там первый приз среди исполнителей на духовых инструментах, в восемнадцать поступил в Джульярдскую музыкальную школу, в девятнадцать играл с такими признанными корифеями джаза, как Арт Блейки и Херби Хэнкок, а в двадцать уже имел контракт с лейблом Columbia, причем подписан он им был как в качестве джазового, так и академического музыканта – уникальный случай в истории самой на тот момент могущественной звукозаписывающей компании в мире. За два года он получил два Грэмми в обоих категориях. Его сравнивали с Клиффордом Брауном, – человеком, обладавшим безупречным контролем над звуком и исключительно точной подвижностью игры[1702]. Марсалис оказался человеком, в котором в то время нуждался джазовый мир, – молодым, талантливым, обаятельным, черным (как отмечают многие комментаторы) и полностью преданным акустическому джазу, что в 80-е выглядело редчайшим исключением[1703]. С самого начала своей карьеры он весьма красноречиво и не стесняясь в выражениях обличал в интервью как джаз-рок, так и фри-джаз[1704], а в интервью у него не было недостатка, так как CBC рекламировала его, как могла, обеспечивая публикации о нем в таких мейнстримных изданиях как People Magazine и Newsweek[1705]. Поначалу, впрочем, его сочинения были полны того сосредоточенного обаяния, которое привнес в джаз авангард: Марсалис пользовался идиомами Орнетта Коулмена и Майлза Дэвиса, часто играл в переменном метре, и его пьесы становились все более и более технически изощренными[1706]. Однако затем его интересы сменились. Он начал писать музыку, используя ранние формы джаза и блюза как основу, и все больше рассуждать о необходимости вернуться к корням. В 1991 году он стал творческим директором джазовых программ Линкольн-центра – одного из самых престижных концертных и образовательных музыкальных центров в Америке – и читал увлекательные лекции об истории своей музыки. Звук его инструмента поменялся – теперь он звучал более «грязно», так, как того требовал блюзовый канон; фразировка его стала компактнее и резче. Критика была озадачена; но еще более она была удивлена, когда Марсалис начала довольно нелицеприятно отзываться о Майлзе, которому долгое время подражал. В итоге они поссорились – на одном из фестивалей Марсалис попытался присесть на сцене вместе с группой Майлза, чтобы поиграть с нею, однако Дэвис остановил выступление и не возобновлял его, пока Марсалис со сцены не ушел[1707]. Его программы в Линкольн-центре становились все консервативнее и консервативнее – в них практически перестало попадать то, что Марсалис находил «слишком прогрессивным» или «слишком европейским». Целью его, которую он неоднократно озвучивал, было «очищение» джаза от всего европейского. Вдобавок он занялся самым беспардонным протекционизмом, отдавая заказы на сочинение тех или иных произведений своим друзьям. Со временем, как отмечает ряд критиков, это привело к тому, что композиторский подход самого Марсалиса начал напоминать постмодернистский пастиш, потому что тот использовал архаичные формы – вальсы, госпелы, новоорлеанский контрапункт и так далее, – практически не видоизменяя их. Тед Джойя (который, впрочем, Марсалиса явно недолюбливает) отмечает по этому поводу, что в итоге от шутовского коллажного подхода к музыке Джона Зорна и прочей нью-йоркской иронической компании пьесы Марсалиса отличала только убежденная серьезность, с которой он их писал и исполнял[1708].

Эти стратегии он разворачивал, разумеется, не в одиночку – к концу 80-х годов в Америке появилось целое поколение музыкантов, использующих только акустические инструменты и исполняющих заметно архаичный репертуар. Критика прозвала их Молодыми львами (Young Lions), рассчитывая, по-видимому, что из их радикализма родится некое обновление джазового языка и контекста. Помимо брата Уинтона Брэнфорда, в эту группу входили саксофонисты Джеймс Картер и Джошуа Редман, пианисты Кенни Бэрон и Маркус Робертс, а также вокалист Курт Эллинг[1709]. Ожидания, в общем, оказались напрасными: Картер сейчас записывает вполне смирную музыку, работая с поп-вокалистками вроде Роузанны Витро, Редман в 2005 году выпустил довольно странную пластинку, где он играет в окружении электронных инструментов, а Эллинг поет бродвейские номера в духе Тони Беннетта.

Джаз – американское искусство еще и потому, что, как видно по предыдущим главам, в его создании почти не принимали участия европейские артисты. Во многом это обусловлено тем, что джаз, при всех аргументах «за» и «против», все-таки черная музыка, как и соул, и фанк, и ритм-энд-блюз, и блюз, в создании которых белые, а тем более европейцы, тоже участвовали мало. Разумеется, европейцы играли джаз: в СССР группа Утесова организовалась в 1929-м и пользовалась большим успехом. Однако у европейцев долгое время отсутствовала вещь, гораздо более важная, чем формальные занятия на инструменте, а именно джазовая среда и, как следствие, джазовая школа. Джаз – жанр низовой, а все секреты и тонкости низовых жанров передаются орально либо с помощью примеров от учителя к ученику; и даже если, как в случае с Паркером, формальные учителя отсутствуют, всегда есть среда, всегда есть места, куда можно ходить, смотреть, подглядывать аппликатуру, перенимать манеру звукоизвлечения и так далее. Европейцам в этом смысле приходилось полагаться на записи и на не слишком частые гастроли американцев, что до появления авиасообщений было делом долгим и хлопотным. Неудивительно поэтому, что до 60-х и 70-х годов американские музыканты слабо знали имена их европейских коллег (если, конечно, не гастролировали активно за океаном), а наиболее «неамериканскими» джазовыми музыкантами были выходцы из Канады, такие как пианист Оскар Питерсон или же один из самых эффектных авангардных исполнителей на фортепиано Пол Блей, и из Южной Америки, подобные Антонио Жобину, саксофонисту Гато Барбьери и композитору Лало Шифрину. Питерсон, родившийся в 1925 году в Монреале, долгое время имел в родном городе репутацию довольно среднего музыканта (не из-за недостатка таланта, а, опять-таки, по причине отсутствия нужной среды), пока в 1949 году его не открыл продюсер Норман Гранц; в том же году он дал весьма успешный и широко освещавшийся прессой концерт в Карнеги-холл, после чего, что называется, проснулся звездой[1710]. В 50-е годы он считался главным наследником Арта Тейтума – довольно обременительное звание с учетом того, что от наследников Тейтума прежде всего ждали тейтумовской виртуозности, – и действительно довольно редко выходил за рамки языка, свойственного свинговым и страйдовым пианистам, хотя играл с куда большим вниманием к свингу, нежели Тейтум[1711]. К концу жизни (а его карьера продолжалась почти 60 лет) он был одним из самых декорированных джазовых музыкантов, обладателем восьми Грэмми и множества других наград. Он посещал СССР в 1977 году, выступив в Таллине (по легенде, его концерт в газете освещал Довлатов[1712]), и долгое время считался у нас едва ли не главным джазовым пианистом в мире – достаточно почитать наши предисловия к сборникам его нот. В родной Канаде он, разумеется, был национальным героем, кавалером Ордена Онтарио, Национального ордена Квебека и Ордена Канады – высшей гражданской награды страны. В американском контексте его оценивают куда скромнее – признавая безупречность и виртуозность его техники, там все же полагают, что ничего нового он не сказал; в ряде американских книг по истории и теории джаза его имя можно найти только в перечислениях. Коллиер прямо пишет: «Ширинг, Питерсон и Гарнер составляют группу менее значительных представителей современной фортепианной школы джаза»[1713], упоминая вместе с Питерсоном Джорджа Ширинга, британского пианиста, обладавшего чрезвычайной известностью и введшего в обиход весьма зрелищную технику под называнием locked hands, то есть манеру исполнять аккордовую мелодию, как это называется в джазе, обеими руками, и Эрролла Гарнера, пианиста с невероятным охватом клавиатуры и большого любителя мелизматических украшений. Из этого перечисления ясно, впрочем, что Коллиер просто неприязненно относится к виртуозам, а кроме того, его можно заподозрить в джингоизме, так как двое из трех «менее значительных» представителей фортепианной джазовой школы по странному совпадению неамериканцы.

Пол Блей, тоже уроженец Монреаля, семью годами моложе Питерсона, начинал как бибоповый пианист, записав пластинку в качестве лидера с такими титанами, как Арт Блейки и Мингус. Однако, переехав в середине 50-х в Лос-Анджелес, он заинтересовался (одним из первых) экспериментами Коулмена, с которым иногда играл, и, вернувшись в начале 60-х в Нью-Йорк, стал исполнять с Джимми Джуфри и бас-гитаристом Стивом Своллоу «прото-модальную музыку с фолк-звучанием», как это называет Мидер. Заработав себе репутацию, Блей сделался одним из ведущих представителей нью-йоркской авангардной сцене, записывая иногда по пять пластинок в год и став сооснователем Гильдии джазовых композиторов, объединении, сходном в целях с AACM[1714]. Как и Сесил Тейлор, он был склонен к пространным абстрактным импровизациям, однако, в отличие от Тейлора с его агрессивной атакой на инструмент, избрал аккуратный, прозрачный способ создания нетелеологических, лишенных направления звуковых конфигураций, играя музыку, сопротивляющуюся любым категоризациям[1715]. При ансамблевой игре его рояль никогда не занимался гармоническим или ритмическим обеспечением пьес, оставаясь равноправным с прочими инструментами мелодическим голосом[1716]. В 1957 году он женился на пианистке Ловелле Мэй Борг, которая сменила свое имя на Карла Блей. Муж предложил ей сочинять музыку; она писала пьесы для него и Джуфри. Со временем амбиции ее росли; она создавала музыку для прогрессивных биг-бэндов, равно как и собирала их для ряда оказий: самым знаменитым ее проектом остается «джаз-опера» 1971 года длиной в час сорок Escalator over the Hill, помпезное компилятивное произведение для полусотни участников, среди которых были такие знаменитости, как Дон Черри, Чарли Хейден, Джон Маклафлин, Гато Барбьери и даже Джек Брюс, бас-гитарист группы Cream.

И все же был европеец, которого американцы знали и к которому относились со всей серьезностью, – свинговый гитарист Джанго Рейнхардт, человек, обладавшим таким легендарным статусом, что даже у Чарли Крисчена спрашивали, оказал ли на него влияние Джанго (Крисчен сухо ответил, что услышал Рейнхардта уже тогда, когда всему выучился сам, что похоже на правду – до конца 30-х годов Рейнхардт в Америке считался совершенно невыдающимся гитаристом[1717]). Герой фильма Вуди Аллена «Сладкий и гадкий», некий вымышленный «лучший свинговый гитарист Америки», человек очень заносчивый и самоуверенный, говорит, что он, конечно, был бы величайшим гитаристом в мире, «но этот цыган во Франции…»[1718]. Рейнхартд действительно был цыганом, весьма большую часть своей жизни прожившим в таборе; он и родился в караване, перебиравшемся в Бельгию, где табор проводил зиму, 23 января 1910 года[1719]. Отец Джанго и семь его братьев составляли музыкальный ансамбль, так как семья зарабатывала на жизнь предоставлением развлечений – музыкой, танцами, гаданиями, – а также прочими, менее почтенными способами. С детства Джанго играл на скрипке, с шести или семи лет он также начал обучаться игре на банджо и гитаре. Среди обитавших во франкофонных землях цыган было множество музыкантов, и Рейнхардт так или иначе учился у них всех. Летом табор останавливался на окраине Парижа, в так называемой «Зоне» (La Zone), и у Джанго появлялась возможность побродить по парижским забегаловкам и даже поиграть там; он занимался этим с двенадцати лет. Один из сородичей предложил ему десять франков за вечер, если Джанго будет работать в его ансамбле, и в течение некоторого времени Рейнхардт играл мюзетт – весьма своеобразную парижскую уличную музыку, которая прежде исполнялась на волынках, а ныне играется обычно на аккордеоне, с прибавлением по желанию разнообразной ритм-секции[1720]. В 17 лет он женился; спустя год, в октябре 1928 года, произошла катастрофа, наиболее романтическая ее версия звучит так – его жена опрокинула свечу, которой освещался фургон, свеча подожгла целлулоидные цветы, которыми семья назавтра предполагала торговать, фургон вспыхнул, а за ним загорелся и весь караван. Джанго выбросил жену из фургона и попытался потушить огонь, но понял, что это бесполезно[1721]. В итоге у него пострадали нога и два пальца на левой руке. Его увечье часто преувеличивается поклонниками и любителями драматических историй – речь идет то о трех пальцах, то и вовсе о всей левой руке, то, как минимум, о двух полностью сгоревших пальцах. На деле на кинозаписях и фото видно, что его безымянный палец и мизинец могут зажимать лады на самых высоких струнах в ряде аккордов, хотя и почти не способны шевелиться для того, чтобы играть мелодические линии[1722]. Тем не менее подобная травма считалась невосполнимой для гитариста, и все же Рейнхардт сумел найти выход из, как казалось, невозможной ситуации. Он выработал особую, характерно линеарную манеру солирования (по которой его можно опознать моментально), с молниеносной скоростью переключаясь с ноты на ноту, – все, что его играла теряла в гармонической насыщенности, она приобретала в исключительно легкой, почти воздушной мелодической виртуозности: его считали самым быстрым «однонотным» гитаристом в мире в течение сорока лет[1723]. Более того, его мужество и изобретательность послужили примером для другого гитариста, основателя Black Sabbath Тони Айомми, которому на работе станком, обрезающим металлические листы, отрезало концы среднего и безымянного пальца; он уже был уверен, что не сможет играть на гитаре, как прежде, но ему рассказали о Джанго, и он вернулся к занятиям музыкой[1724].

В госпитале Рейнхардт услышал джаз и оказался им полностью очарован. В 1931 году один из друзей дал ему послушать коллекцию пластинок, среди которых были записи Эллингтона, Джо Венути и Армстронга. В том же году Рейнхардт познакомился со скрипачом Стефане Граппелли, с которым они вскоре составили самый известный джазовый дуэт по эту сторону Атлантики. К этому времени во Франции домашний джаз представлял собой такое же «доморощенное» явление, что и британский, и притом по той же причине: в 1922 году французские музыканты, решившие, что приезжие черные джазмены отбирают у них хлеб, добились того, чтобы Национальная ассамблея приняла закон, согласно которому число иностранных музыкантов в клубах не может составлять более 10 процентов от числа французских[1725]. Зато во Франции были клубы – там никогда нет недостатка в клубах. При одном из них, Hot Club of France, Рейнхардт и Граппелли и основали свой ансамбль, подобающим образом назвав его Quintet of the Hot Club of France. Ансамбль просуществовал пять лет и распался в 1939 году, поскольку дисциплинированный Граппелли не смог добиться от совершенно безответственного Джанго ответа, куда им с группой подаваться на время войны[1726]. В итоге Граппелли перебрался в Англию, Рейнхардт же остался в оккупированном Париже. Его слава спасла его от преследований, которым подвергался его народ. Более того, он даже умудрился собрать биг-бэнд, который был так популярен, что немцы потребовали, чтобы он выступил в Берлине; Рейнхардт под надуманным предлогом отказался[1727]. Поскольку немцами цыгане истреблялись систематически, а Рейнхардт в это время играл в клубах, выглядит все это не слишком благовидно; более того, часть музыкантов его оркестра присоединилась к Сопротивлению, а он, что называется, и ухом не вел. Его трудно тут оправдывать, но такой уж это был человек: легкомысленный, безответственный и падкий до славы. Легендарный блюзовый гитарист Би Би Кинг вспоминал о нем:

Джанго открыл целый новый мир. Он и Граппелли свинговали как демоны… У него была легкая, быстрая игра, такая же скоростная, как у самого скоростного трубача, такая же гладкая, как у самого гладкого кларнетиста, и он менял гармонии со скоростью спринтера и воображением поэта. Он был юркий, как кот… Я любил Джанго за ту радость, которую приносила его музыка, за его беспечность, за его способность выражать то, что он чувствует[1728].

И это лучшее описание и его музыки, и его характера.

Спустя год поле окончания войны Джанго впервые посетил Америку; здесь он гастролировал с Эллингтоном и рассчитывал на то, что теперь перед ним раскроются новые возможности. Но ни контрактов, ни ролей в кино ему предложено не было, и он вернулся в 1947 году в Париж разочарованный; это разочарование не покидало его до конца жизни[1729]. 16 мая 1953 года он внезапно рухнул посреди улицы и умер вечером того же дня от кровоизлияния в мозг[1730].

Рейнхардт считается если не создателем, то по крайней мере главным пропагандистом и исполнителем цыганского джаза; поскольку он принадлежал к клану, входящему в цыганскую группу «мануш» (manouche)[1731], да и самих цыган во Франции часто называют «мануш», то и стиль этот иногда именуется «джаз-мануш» или просто «мануш», хотя и скорее в русскоязычном контексте: на Западе он больше известен как gypsy jazz[1732]. Это очень легкая, подвижная музыка, в которой, как правило, солирует гитара (иногда скрипка) и отсутствуют ударные инструменты, а характерный упругий свинг достигается за счет игры ритм-гитары; исполнители его часто используют гемиольные лады, свойственные венгерской и цыганской музыке, что придает пьесам этого стиля тот самый особенный беспечный и в то же время меланхолический характер, который отмечал Би Би Кинг.

Лишь в 60-е – 70-е годы, с налаживанием всех видов связи – как радио, так и коммерческой, и туристической, – мир сжался настолько, что музыканты разных континентов смогли видеть и слышать друг друга на постоянной основе, учиться друг у друга и, в конце концов, достаточно часто играть вместе. Именно тогда начинают делаться заметными национальные джазовые школы других регионов помимо Америки, – французская, скандинавская, итальянская, советская, индийская, японская – и мировую известность получают джазмены, родившиеся вне пределов США, такие как саксофонист Ян Гарбарек или же контрабасист Эберхард Вебер. Джаз становится повсеместно пригодным – его на сэмплы и цитаты расхватывают рэперы, электронные музыканты, фолк-музыканты, мейнстримные рокеры и даже панки. В итоге это кажется логичным: будучи той почвой, на которой выросла вся поп-музыка, теперь джаз заботливо оплодотворяет свой ботанический сад идеями.

Глава тринадцатая

Вторая венская школа и сериализм

Конец девятнадцатого века довольно часто определяют выражением fin de siècle, которое, собственно, и переводится как «конец века», но в политической и культурной историографии стало обозначением совершенно конкретного периода – последних десяти – пятнадцати лет XIX столетия. То была эпоха стремительного технологического развития, завоевания электричеством западного мира, открытия рентгеновских лучей, экспериментов Маркони и Бранли с радиоволнами, прорывов в физике и психологии – словом, время, согласно Генри Адамсу, характеризующееся категориями Множественности, Многообразия, Сложности, Анархии и Хаоса, когда истина, которая «для Канта <…> была сущностью „я”, синтетическим априорным суждением, категорическим императивом, стала сперва удобством, а затем и средством обмена»[1733]. К этому моменту уже выявились и стали очевидны тенденции, которые впоследствии будут объединены понятием модернизма: многие из этих тенденций в тот период именовались декадентскими, так что определения «модернизм» и «декадентство» (или «декаданс») очень часто описывают одни и те же культурные приметы, поскольку в пылу полемики об искусстве в то время декадентами (и эстетами) честили всех кого ни попадя[1734]. Одной из примет того времени была так называемая Новая журналистика, характеризующаяся ярко выраженным сенсационализмом, структурно и тематически сходная с современной таблоидной журналистикой, – инстанция быстрого реагирования, способная сама по себе сделать знаменитыми тех людей и сюжеты, которые она озвучивает[1735]. Считается, что дело Джека-Потрошителя (1888 год) – один из первых примеров классической журналистской криминальной сенсации и что без того освещения, которое оно получило в прессе, оно прошло бы просто незамеченным на фоне и без того весьма неблагополучной жизни обитателей городских трущоб во времена стремительной пауперизации населения[1736]. Широкое распространение дешевой прессы вовлекало массы людей в глобальный по меркам того времени контекст, все более сплачивая их как нацию, согласно Бенедикту Андерсону[1737], и наделяя всеми теми шовинистическими и джингоистскими сантиментами, что так ярко обнаружились в начале Первой мировой войны, которую поначалу как привилегированная, так и простая публика встретила с ликованием.

Несмотря на стремительность прогресса во всех областях, включая и социальные – а может быть, и в силу этого, – господствующим умонастроением fin de siècle был пессимизм, в первую очередь пессимизм относительно способности человека рационально познать мир, приведший к популярности разного рода мистических воззрений и порожденных ими течений в искусстве, подобных эстетизму и символизму. Последний, в свою очередь, наследовал литературному течению парнасцев, придерживавшихся доктрины Теофиля Готье, известной как «искусство для искусства», и бывших в артикулированной оппозиции романтическим принципам и идеалам[1738]. Безусловно, у модернизма был свой «моральный проект», и он так или иначе ссылался, как и в случае с романтизмом, на попытки изменить с помощью искусства человеческую природу, однако художники, жадно поглощая известия о новых научных открытиях, превращали их в своих работах в метафоры, что снимало все этические вопросы, касающиеся применимости результатов научной революции в реальной жизни. В итоге моральный проект оборачивался своей противоположностью: изменение человеческой природы становилось проектом по евгеническому ее улучшению со всеми импликациями такого подхода – социальным дарвинизмом, мегаломанией и, разумеется, пренебрежением к морали[1739]. Патетика преобразовательной способности искусства, свойственная романизму[1740], уступала место культурному изоляционизму, элитаризму и эзотерическому высокомерию посвященных. Дебюсси в 1893 году писал своему другу, композитору Эрнесту Шоссону:

Поистине, музыка должна была бы быть герметической наукой, охраняемой текстами, требующими столь длительного и трудного истолкования, что наверняка обескураживала бы толпу людей, пользующихся ею с развязностью, которую вкладывают в применение носового платка… вместо стараний распространять искусство в публике я предлагаю основать «Общество Музыкального Эзотеризма»[1741].

Это характерное высокомерие художника станет на долгие годы определяющим сантиментом в отношениях создателей и потребителей искусства – как уже упоминалось, спустя более чем тридцать лет Шенберг в своем докладе «Новая музыка, устаревшая музыка, стиль и мысль» произнесет известную фразу: «…если это искусство, то оно не для всех, а если для всех, то это не искусство»[1742]. Во многом его живучесть была обусловлена тем, что модернизм ускорил тенденцию новых форм «высокого» искусства стремиться ко все меньшему жизнеподобию, а их авторов – полагать своим долгом интеллектуальную честность перед своим искусством и внутренней структурной логикой его произведений, а не потворство нуждам непосвященных потребителей. Адорно неоднократно фиксирует данный конфликт интересов применительно к музыке: в «Философии новой музыки» он ставит его в вину «буржуазной» публике, не желающей делать усилия для понимания того, что прямо коррелирует с ее жизненным опытом, и особенно критике, которая, также перестав понимать новую музыку, перестала и выступать опосредующей инстанцией между композитором и публикой[1743]. В более поздних лекциях по социологии музыки, впрочем, он возлагает ответственность за подобную ситуацию на самих композиторов: «С тех пор как известны высказывания творцов музыки, они признают способность вполне понимать свои работы только за себе подобными»[1744]. Высокомерие, таким образом, здесь является своего рода цеховым (и, очевидно, классовым) знаком отличия, однако его можно рассматривать и как компенсаторный механизм, связанный с потерей популярности: если веком раньше репертуар оркестров на четыре пятых состоял из сочинений живых композиторов, то к середине XIX века в репертуаре Лейпцигского оркестра Гевандхауза опусы живущих в то время композиторов составляли 38 процентов, к 70-му году это значение снизилось до 24 процентов, и тенденция ко все большему его уменьшению продолжала сохраняться[1745]. Это, разумеется, только один из факторов, однако его часто упускают из виду в силу его приземленности. Как в сердцах сказал Нижинский в 1913 году после скандала на премьере «Весны священной» Стравинского, «дура публика»[1746], и это, в общем, в то время было широко разделяемое в творческих кругах мнение. Вдобавок, бурно развивавшиеся в то время психология и психиатрия, с их фиксацией на внутреннем мире человека, из которого производятся все социальные последствия, не только дали деятелям искусства новые сюжеты и темы – они снабдили их новыми легитимациями собственного творчества, опять-таки, как нетрудно догадаться, имеющими мало отношения к интересам потребителя: если задача художника – выразить подсознание, то какое ему дело до чаяний зрителя?

Психологи и психиатры в эпоху fin de siècle щедро раздавали диагнозы целым социальным стратам, народам, а то и человечеству в целом – достаточно вспомнить, помимо Фрейда, Чезаре Ломброзо, его ученика Макса Нордау, Отто Вейнингера, автора скандальной книги «Пол и характер», и других. Во многом это было связано с тем, что в то время появилась и получила широкое распространение теория вырождения, авторами и активными пропагандистами которой были Ломброзо и Нордау[1747]. Теория эта просуществует еще долго и в конце концов мутирует в нацистскую политическую догму «дегенеративного искусства»; она же парадоксальным образом обнаружит себя и в теоретических работах Шенберга применительно к музыкальным правилам[1748]. Нордау, психиатр, видный сионист, соратник Теодора Герцля, в своей самой известной (и чрезвычайно популярной сразу после выхода в 1892 году) книге на эту тему, которая так и называется – «Вырождение», дает весьма красочное описание мироощущения человека эпохи fin de siècle:

Целый период истории, видимо, приходит к концу и начинается новый. Все традиции подорваны, и между вчерашним и завтрашним днем не видно связующего звена. Существующие порядки поколеблены и рушатся; все смотрят на это безучастно, потому что они надоели, и никто не верит, чтоб их стоило поддерживать. Господствовавшие до сих пор воззрения исчезли или изгнаны, как свергнутые с престола короли, и их наследства добиваются законные и незаконные наследники. Тем временем наступило полное междуцарствие со всеми его ужасами: смущением властей, беспомощностью лишившихся своих вождей масс, произволом сильных, появлением лжепророков, нарождением временных, но тем более деспотических властелинов. Все ждут не дождутся новой эры, не имея ни малейшего понятия, откуда она придет и какова будет[1749].

И прибавляет далее, что:

новые модные течения в литературе и искусстве, характеризуемые названием «конца века», равно как и сочувствие к ним публики, вызываются болезнями, именно вырождением и истерией[1750].

Ломброзо полагал, что гениальность это разновидность безумия[1751]; да и Фрейд, чья теория была куда сложнее, вписывался в «декадентскую» мировоззренческую рамку: невротизм современного ему общества он объяснял тем, что мораль, навязанная цивилизацией, подавляет в человеке сексуальность; соответственно, попытка избавиться от подобного рода вредных ограничений – хороший предлог для разного рода эмансипаторных, то есть, как правило, экстатических и оргиастических практик, которыми был богат конец XIX – начало XX века[1752].

Психиатрия и психология на рубеже веков действительно активно развивались и весьма бесцеремонно поэтому отбирали территории у других дисциплин, однако во многом – в первую очередь в рецепции подобных идей за пределами профессиональных кругов – их экспансия была реакцией на романтический оптимизм первой половины века, утверждавший положительное понятие нации, преобразовательный потенциал человека и инструментальную роль искусства в процессе познания и изменения физического и социального мира. Различные национальные культуры приходили к разочарованию в нем в разное время – так, в Германии, которая нас сейчас интересует преимущественно, так как XIX век прошел под знаком неоспоримого превосходства немецкой музыки, перелом наметился после революции 18481849 годов, когда политики, философы и комментаторы культуры стали все более настоятельно требовать от философии и искусства более социально прагматичной позиции, утверждая, что романтизм «высасывает политическую энергию немецкого народа»[1753]. В музыке самым активным сторонником такого подхода к искусству был Вагнер, социально-преобразовательный пыл которого, впрочем, со временем улетучился, в первую очередь под влиянием идей Шопенгауэра; именно в его творчестве историки музыки традиционно фиксируют первые признаки надвигающегося тотального разочарования в романтизме с его рациональностью, пусть и часто метафизически окрашенной. Довольно часто музыкальной иллюстрацией слома романтической парадигмы считают так называемый «тристан-аккорд» – основной мотив в опере «Тристан и Изольда», который, постоянно находясь в неустойчивом контексте и стремясь к разрешению, но так и не разрешаясь, как бы отрицает законы тональной музыки[1754]. Ницше прямо называет Вагнера декадентом: «Типичный декадент, который чувствует необходимость своего испорченного вкуса, который заявляет в нем притязание на высший вкус, который умеет подать свою испорченность как закон, как прогресс, как завершение»[1755]. В другом месте Ницше пишет о музыке Вагнера:

Итак, я спрашиваю себя: чего, собственно, хочет все мое тело от музыки вообще? Я думаю, своего облегчения: словно того, чтобы все животные функции были ускорены легкими, смелыми, шаловливыми, самоуверенными ритмами; словно того, чтобы железная, свинцовая жизнь утратила свою тяжесть благодаря золотым и нежным, как масло, гармониям. Моя тоска хочет отдохнуть в тайниках и пропастях совершенства, для этого нужна мне музыка. Но Вагнер делает меня больным[1756].

В это пассаже примечательно и характерно все – и «физиологический» набор требований (подзаголовок эссе гласит «Из досье психолога»), и ожидание, что музыка принесет, разрешившись, разрядку всему телу, и невозможность получить эту разрядку от музыки Вагнера, которая может идти к разрешению гармонического напряжения весьма продолжительное время и иногда вовсе не дойти до этого момента, как это происходит, в частности, во втором и третьем акте «Тристана и Изольды»[1757]. Вдобавок, эта подчеркнутая физиологичность переживания – еще и антиромантический манифест. В чем заключался романтизм? Ницше пишет:

Гёте раз задал себе вопрос, какова опасность, висящая над всеми романтиками: каков фатум романтиков? Его ответ: «Подавиться от постоянного пережевывания нравственных и религиозных абсурдностей»[1758].

Таким образом, физиологичность, психологичность – очевидные попытки избавиться от абстракций, которыми жил романтизм, недаром же именно во второй половине XIX получают развитие различные «реалистические» и «натуралистические» литературные, художественные, музыкальные и философские направления, подобные натурализму Золя или же веризму итальянской оперы, – направления, прямо подчеркивающие свою связь с материальным, телесным, насущным, эмпирическим, то есть всем тем, что максимально далеко от «пережевывания нравственных и религиозных абсурдностей». Декаданс и натурализм в этом смысле являются двумя противоположными ответами на холистическую рациональность романтизма – один из них мистический, другой – прагматический или, если угодно, позитивистский, – хотя на деле между декадансом и натурализмом не такая уж большая пропасть: высшая мистическая реальность первого до странности сходна с мистифицированной реальностью второго в своем пренебрежении к общему благу и универсальным нравственным категориям[1759]. Тем не менее традиционно натурализм, реализм и биологизм не включаются в число модернистских течений, даже несмотря на то, что родились примерно в то же время, что и декаданс, и символизм, и импрессионизм, так как они не отвечают основному модернистскому критерию, а именно побегу художника от реальности[1760]. В целом это вопрос дискуссионный: Горького, родоначальника нашей современной реалистической традиции, часто называют модернистом и даже ницшеанцем за его ранние сочинения, да и вообще стремление показывать «низовую» повседневную во всей ее материальной и нравственной проблематичности – в достаточной степени антиромантический сантимент. Тем не менее теоретики модернизма, такие как музыковед Гвидо Адлер, настаивали на том, что искусство должно существовать в полной автономии от социального мира[1761]. Адлер здесь наследует представлению Ганслика об абсолютной музыке как о музыке, которая не отражает ничего, кроме самой себя, и не мотивируется ничем, кроме своих внутренних законов. Ганслик, таким образом, сформировал парадигму, в рамках которой музыка будет оцениваться еще долгие годы, хотя само имя Ганслика будет вскоре прочно и надолго забыто[1762]. Благодаря нарастающему пессимизму во второй половине XIX века все более популярной делалась философская система Шопенгауэра. В музыкальном мире этот всплеск популярности обернулся скорее благом – система Шопенгауэра поспособствовала примирению сторон в споре о наличии или же отсутствии в музыке внемузыкального смысла, известным как спор сторонников программной и абсолютной музыки. Идея Шопенгауэра, что музыка есть прямое воплощение воли[1763], дала прогрессистам необходимое содержание, а адептам абсолютной музыки – доказательство превосходства музыки инструментальной[1764]. И им стоило помириться, потому что на рубеже веков перед музыкантами и критиками стояли более насущные вопросы, нежели вопрос музыкальных значений.

Романтизм в музыке опирался на ряд постулатов, принимаемых априорно или же понимавшихся как результат высочайшего подъема европейской культуры. Среди прочих подобным результатом считалась тональная система. В отличие от классицизма, в котором законы тональной системы не подвергались особым сомнениям или модификациям, романтизм, однако, не относился к ним как к догме. Мышление классицистов все еще было в достаточной степени универсалистским, в то время как романтики, наследуя Канту, мерилом законов сделали сознание субъекта; одним из следствий этого было то, что в искусстве на первый план вышла идея самовыражения художника[1765]. Собственно, романтизм сам создал те орудия, которые в итоге во второй половине XIX стали обращаться против него, – психологизм, субъективность, самовыражение. Поскольку музыка отныне выражала внутренний мир композитора, то правила можно было и отредактировать, если того настоятельно требовало чувство. В попытках передать сложность переживаний человека (зачастую являвшихся пантеистической проекцией «переживания» природы) композиторы-романтики все более и более расшатывали каркас тональности, насыщая текст «побочными», неаккордовыми тонами и хроматизмами: собственно, не толкни эту систему Шенберг, она, скорее всего, развалилась бы сама – по крайней мере, теоретически[1766]. Уже в 1885 году Лист написал короткое фортепианное произведение под названием «Багатель без тональности» (Bagatelle sans tonalité) – идея носилась в воздухе[1767].

Что такое тональная музыка, без пространного экскурса и специальной терминологии объяснить довольно сложно, поэтому ограничимся коротким, не слишком академическим и не претендующим на полноту объяснением. Система эта, действительно являющаяся продуктом долгой эволюции европейской музыкальной теории и практики, стабилизируется в первой половине XVIII века, тогда же, когда при настройке инструментов начинает применяться равномерная темперация – одним из ранних пособий по новой системе является первый том «Хорошо темперированного клавира» Баха, написанный в 1722 году (при этом само теоретическое обоснование тональной музыки разрабатывается существенно позже, в конце XVIII века)[1768]. Ее отличает несколько иерархических, или функциональных, презумпций, благодаря которым тональная музыка получает императивное развитие: противопоставление консонансов, то есть приятных на слух созвучий, диссонансам, выявление в двенадцатитоновой последовательности нот, заполняющих октаву, основных звуков – или звуков диатонической гаммы – и хроматизмов (это деление легко увидеть на клавиатуре рояля – если начинать отсчет тонов вверх от любой ноты до, то все белые клавиши будут составлять диатоническую гамму, а все черные – представлять собой хроматические тона)[1769]. Если этимология слова «диатоника», несмотря на его обманчивую самоочевидность, не вполне понятна, то понятие «хроматика» образована от слова chroma – «краска», ее задача – как бы подкрашивать музыку, состоящую из основных – то есть принадлежащих диатонической гамме – тонов, и, таким образом, функция по отношению к диатонике вспомогательная. Наконец, в тональной музыке существует представление об устойчивых и неустойчивых ступенях тональности: тоника (первая, опорная нота тональности, определяющая в том числе и ее название), доминанта (пятая ступень, то есть нота соль в до-мажоре) и субдоминанта (четвертая ступень, фа в до-мажоре) полагаются устойчивыми, равно как считаются устойчивыми и аккорды, выстроенные на этих тонах (они, собственно, определяют тональность наиболее явным образом)[1770]. Прочие же ступени и выстроенные на них аккорды считаются в той или иной мере неустойчивыми. Отсюда возникает представление о том, что завершенные и полузавершенные музыкальные жесты, фразы и риторические обороты обязаны заканчиваться на устойчивых ступенях, то есть неустойчивые звуки и созвучия должны рано или поздно с помощью кодифицированного набора правил разрешаться в устойчивые – точно так же, как диссонансы в той же ситуации обязаны разрешаться в консонансы. Эти три иерархии лежат в основе всей чрезвычайно изощренной системы тональной гармонии и шире – тональной музыки в целом: все они встречаются и в более ранних музыкальных системах, и в тональной музыке важна именно тотальная систематизация и унификация правил их применения.

Тональная система долгое время полагалась не «изобретенной», но «открытой», своего рода природным законом. Идею того, что музыка в основе своей неизменна, и мы лишь со временем открываем все больше законов, которым она подчиняется, в начале XX века развивал Генрих Шенкер, автор оригинальной системы музыкального анализа[1771]. Словарь Гроува еще в 1910 году утверждает, что если тональность в произведении не проведена ясно, то произведение делается «непонятным»[1772]. Ретроспективно это выглядит довольно забавно, потому что примерно в то же время Шенберг (в словаре Гроува его, естественно, еще не было) писал в своей «Теории гармонии», вышедшей в 1911 году:

Они [люди] сделали то, что людям всегда следует делать, когда интуиция больше не помогает: они взяли костыли, чтобы идти, надели очки, чтобы видеть, призвали на подмогу математику и комбинаторику. Так возникла изумительная система, если измерять ее нашими интеллектуальными и духовными способностями, которая по сравнению с природой, оперирующей более высокой математикой, детская игрушка. <…> Прежде музыканты были на верной дороге, так как, сообразуясь с условиями материала, использовали обертона. Но затем они темперировали систему, и система усмирила свою тягу к поиску[1773]. Они заключили перемирие, однако отдыхали они не для того, чтобы перегруппироваться и перевооружиться, а лишь затем, чтобы покрыться ржавчиной[1774]. Темперированная система была временной мерой… это было изобретательное, но кустарное упрощение. <…> Нам не следует забывать, что темперированная система была всего лишь перемирием, которое не должно длиться дольше, чем того требует несовершенство наших инструментов. <…>

Историческая эволюция отличается от природной эволюции, которой она могла бы быть. <…> В конце концов, историческая эволюция сообщает нам лишь в каком порядке и каким путем те или иные гармонии прорвались в музыку, но не то, каким образом они соотносятся с основной целью нашей деятельности. <…>

На деле все прочие аккорды нашей системы возникли так же, как и те, которые составляют основу гармонии. Поначалу их использовали редко, с осторожностью, как можно более незаметно, но затем, когда они стали знакомы слуху, они сделались повседневными самоочевидными событиями в любой гармонической структуре. Они освободились от контекста, в котором обычно использовались, и стали самостоятельными…[1775]

Он довольно ехидно нападает на Шенкера, утверждая, что его теоретические труды полны ошибок, и сообщает, что подобные ошибки «возникают тогда, когда кто-нибудь принимает известные феномены за единственные окончательные и неизменные проявления природы и объясняет только их вместо того, чтобы понимающим взглядом изучать природу сообразно с нашим чувством и восприятием»[1776]. Это рассуждение до странности схоже с тем аргументом, которым спустя много лет будет пользоваться его главный апологет Адорно в критике буржуазной системы, которая пытается заставить людей верить в то, что все существующее «просто есть», то есть что текущее социальное и политическое устройство мира – это единственное возможное, само собой сложившееся положение вещей[1777].

Главная цель Шенберга в этих и прочих рассуждениях – продемонстрировать, что законы тональной гармонии это законы исторические, а не природные и, таким образом, едва ли могут служить легитимацией неизменности того или иного порядка вещей. Может показаться, что он все еще придерживается прежних представлений, постоянно используя глагол «открыли»: люди открыли аккорд, открыли звукоряд и так далее – и утверждая, что музыка – это порождение природы, несмотря даже на то, что еще Руссо в своем известном афоризме «Птицы свищут, но лишь человек поет…»[1778] отразил становящееся все более популярным воззрение, что в природе музыки как раз-таки нет. Однако в этом и состоит его аргумент: он готовится создать систему, которая будет отвечать всем законам природы и математики и заменит собой ту несовершенную «историческую», «кустарную», «временную» систему, каковой является система тональная. Романтизм, таким образом, для Шенберга – время досадно затянувшегося перемирия, которое пора уже наконец нарушить, перегруппировавшись и перевооружившись. Новым же оружием и послужит его теория, и тут следует отметить, что он не собирается осуществлять никаких эмансипаторных жестов и отменять нужность теории как таковой, необходимость кодифицированных приемов и структур или же заниматься своего рода музыкальным экуменизмом, позволяя всем системам мирно сосуществовать, будучи разными проявлениями одних и тех же законов, – нет, он желает создать одну тотальность вместо другой просто потому, что его тотальность сообразна вечным законам природы, а стало быть, верна. Подобный эссенциализм многое помогает понять в его характере и в перипетиях его жизни.

Шенберг родился 13 сентября 1894 года в Вене, в ее старейшем еврейском района Леопольдштадт, в относительно обеспеченной семье выходцев из Венгрии и Чехии, Самуэля и Паулины Шенберг[1779]. Первый ребенок в семье был мертворожденным; второго – и первого выжившего, – родители назвали светским именем Арнольд, однако во время обрезания он был поименован Абрахамом. Отец его содержал обувной магазин и по вечерам пел в хоровом обществе, обладая хорошим голосом: он был человеком довольно прогрессивных взглядов, и Шенберг позже называл его «вольнодумцем». Мать его, напротив, была женщиной консервативной и прилежно соблюдала религиозные и традиционные правила. Несмотря на то что отец мальчика был певцом-любителем, а мать принадлежала к семье, члены которой были потомственными канторами в старейшей в Европе Староновой синагоге (Altneu-Synagoge) в Праге, они мало интересовались секулярной музыкой; когда Арнольд подрос, отец решил, что тот должен стать инженером, даже несмотря на то, что мальчик с ранних лет обнаружил наклонность к музыке и прилежно учился ей при любой оказии. В восемь лет он освоил скрипку и тут же принялся сочинять скрипичные дуэты. Поначалу дело продвигалось с тем же темпом, с которым он улучшал свою скрипичную технику, но затем, после прочтения биографии Моцарта, Арнольд решил, как и Моцарт, выучиться сочинять без инструмента в руках[1780].

В пять лет он пошел в школу; там его били за его маленький рост и прилежание в учебе. В одиннадцать лет он перешел в реальное училище (Realschule), где подружился с подростком по имени Оскар Адлер – тот был, как и Шенберг, музыкантом-самоучкой, однако одаренность его позволила ему продвинуться в изучении музыкального ремесла дальше: благодаря ему Шенберг узнал о существовании музыкальной теории, а также заинтересовался поэзией и философией[1781].

Вместе с ним и одним из своих многочисленных двоюродных братьев Шенберг создал струнное трио, состоящее из двух скрипок и альта; ансамбль играл любую музыку, которая подворачивалась под руку, а также сочинения Шенберга, часть из которых сохранилась, в том числе и амбициозный романс, который был помечен как op. 1. Когда ему было пятнадцать, от эмфиземы умер его отец, и он оказался старшим мужчиной в семье, состоящей из матери, сестры, брата и двоюродного брата, которую ему пришлось содержать. Он оставил школу (где считался нахальным и неугомонным учеником средних способностей) и поступил работать клерком в банк, отдавая всю зарплату матери. Занятия музыкой он, однако, продолжал; струнное трио превратилось в квартет, в котором Шенберг был виолончелистом; с тех пор это был основной его инструмент, и хотя игра его не отличалась виртуозностью и технической изощренностью, все же в ней было определенное обаяние и «характер». Теории он учился по энциклопедии: из нее он узнал о принципах построения сонатной формы и принялся в изобилии сочинять струнные квартеты[1782]. В шестнадцать лет он безнадежно влюбился в свою двоюродную сестру по материнской линии Мальвину Гольдшмид; письма его к ней сохранились, в них он называет себя «неверующим», однако назидательно объясняет четырнадцатилетней барышне, что в Библии нет ни слова бессмыслицы и все самые сложные вопросы морали, законотворчества, экономики и медицины разрешены в ней самым доступным образом, а также просвещает ее, что любая точка зрения субъективна и истинна только для того, кто ее выражает[1783].

В 1895 году восходящая венская звезда, дирижер и композитор Александр фон Цемлинский организовал любительский оркестр «Полигимния», репетировавший в отеле и дававший концерты; на первой же репетиции на месте виолончелиста он обнаружил молодого человека, который «терзал» свой инструмент. Они подружились, и Цемлинский надолго сделался одним из самых важных людей в жизни Шенберга, тем более что спустя шесть лет Шенберг женился на его сестре Матильде[1784]. Шенберг называл себя его учеником, хотя нет свидетельств, что Цемлинский, выпускник консерватории, обучал его сколько-нибудь систематически: он дал ему несколько уроков по контрапункту и разбирал его сочинения, которые Шенберг приносил к нему на суд. Этим исчерпывалось все формальное обучение, которое Шенберг получил в своей жизни[1785]. Цемлинский научил Шенберга любить Вагнера, и тот сделался горячим вагнерианцем: отголоски этой любви еще долго будут слышны в его музыке. Цемлинский поддерживал Шенберга в его музыкальных начинаниях; в 1896 году вместе с «Полигимнией» он сыграл ноктюрн Шенберга, что, по-видимому, было первым исполнением музыки того перед сколько-нибудь большой аудиторией. Цемлинский также привил Шенбергу вкус к современной, преимущественно символистской поэзии, познакомив его со стихами Рихарда Демеля, Штефана Георге и Мориса Метерлинка[1786].

В том же, 1896 году банкир, на которого Шенберг работал, разорился, и тот заявил, что никто и никогда не загонит его больше в банк. Он стал дирижировать любительским хором рабочих, а затем и еще тремя: как и все его друзья, он в то время был убежденным социалистом; участники хоров назвали его «Товарищ Шенберг». Спустя год он написал струнный квартет в до-мажоре – первое сочинение, принесшее ему успех. Цемлинский показал партитуру квартета Брамсу, и тот, обычно мало интересующийся начинающими музыкантами, здесь вдруг заинтересовался, выспросил у Цемлинского подробности об авторе и предложил оплатить обучение Шенберга в Венской консерватории – честь, от которой Шенберг (как и ранее сам Цемлинский) из гордости отказался[1787].

В 1898 году Шенберг обратился в протестантизм, став прихожанином Лютеранской евангелической церкви – деноминации, в Вене представленной весьма скромно. Почему он избрал именно протестантизм и именно эту деноминацию, когда большинство венских евреев из соображений удобства или по настоятельному требованию по большей части делались католиками, не вполне понятно; в любом случае, судя по всему, это было вынужденное решение. Спустя год он закончил первое свое значительное сочинение, секстет для струнных под названием «Преображенная ночь» (Verklärte Nacht; у нас ее название традиционно передается как «Просветленная ночь»), литературной основой которого послужила одноименная поэма Демеля. Наличие программы у инструментального произведения отражало эстетические реалии того времени и было одной из очевидных примет романтизма. Позже, когда эстетическое требование к музыке быть только музыкой и ничем больше – т. е. «абсолютной музыкой» – сделалось императивом в прогрессивных кругах, Шенберг приложил немало усилий для того, чтобы скрыть или дезавуировать тот факт, что когда-то он был автором музыки «программной»[1788]. Это действительно вполне еще романтическое сочинение, с хорошо определяемым тональным планом и характерной «психологичностью» изложения; в поздних заметках о ней Шенберг демонстрирует сюжетные аналогии между поэмой и секстетом[1789]. Написанный «вагнеровским» языком, опус этот представляет собой в своем роде единственную тональную поэму, сочиненную не для оркестра, а для камерного ансамбля: хотя на современный слух она кажется вещью вполне понятной, современники были отчасти шокированы ее полифонической и гармонической сложностью. Один из ее конструктивных приемов – обращение нонаккорда – в то время был прямо запрещен теорией; Шенберг по этому поводу писал: «Это было самоочевидно: нет такой вещи, как обращение нонаккорда; следовательно, нет и такой вещи, как его исполнение, ибо невозможно исполнить то, чего не существует. Мне пришлось прождать несколько лет».[1790] Действительно, музыкальное общество, в котором состоял Шенберг, отказало в концертном исполнении опуса именно на формальном основании наличия в нем аккорда, отсутствующего в учебниках, и взбешенный Шенберг общество покинул[1791]. Спустя год он познакомился с сестрой Цемлинского Матильдой, и в 1901 году они зарегистрировали брак. Матильда к тому времени была уже беременна. Она была женщиной с характером, склонной к манипуляциям, и круг Шенберга этот брак не одобрил, полагая, что ничего хорошего из него не выйдет. Цемлинский в то время ухаживал за довольно избалованной барышней по имени Альма Шиндлер и представил ей Шенберга, к которому та отнеслась скептически; тем не менее это знакомство сыграло важную роль в жизни Шенберга, когда Альма Шиндлер стала Альмой Малер[1792].

В 1900 году он взялся за сочинение вокального опуса под названием «Песни Гурре»[1793]. Работал он над ним с перерывами одиннадцать лет, и то, что изначально задумывалось как камерное сочинение, разрослось до размеров кантаты для большого числа исполнителей. Позже он говорил, что «Песни Гурре» – это ключ ко всей его дальнейшей эволюции[1794]. К моменту завершения кантаты он уже сочинил несколько камерных произведений, которые вполне можно считать атональными, – таких как Три пьесы для фортепиано, op. 11 и Пять пьес для оркестра, op. 16., – которые по большей части вызвали недоумение у критики и публики. Кантата, основа которой была написана раньше, формально ссылалась на Баха, а голосоведение и оркестровка несли на себя явный отпечаток влияния Вагнера, Брамса и Малера. Она должна была восстановить для слушателей упущенную ими логику эволюции музыкального языка композитора. Действительно, критика после премьеры ее в 1913 году писала, что кантата доказывает – Шенберг «знает, что делает». Во многом это было связано с указанным выше сходством с языком и формальными приемами «старых мастеров»: в этом смысле опус был как бы прощанием с XIX веком столько же, сколько и произведением новой музыки[1795]. Шенберга часто называли «неуверенным революционером»: раздвигая границы правил, он, однако, постоянно оглядывался назад и подчеркивал свою преемственность с музыкой прошлого, что в конце концов привело молодых авангардных композиторов после Второй мировой к денонсации своих обязательств перед ним; но об этом ниже.

В 1902 году он познакомился с Рихардом Штраусом, признанным уже к тому времени крупнейшим композитором Германии; тот, прочитав один из черновиков «Песен Гурре», был крайне впечатлен. Шенберг к тому времени едва сводил концы с концами, и Штраус дал ему работу копииста, выхлопотал премию Листа за 1903 год и порекомендовал его в качестве преподавателя в Консерваторию Штерна, одно из ведущих музыкальных учебных заведения в Берлине. Он же посоветовал ему сочинить оперу по пьесе Метерлинка «Пелеас и Мелизанда». Премьера оперы Дебюсси на тот же сюжет состоялась всего несколько месяцев назад, однако Штраус счел ее не заслуживающей внимания, а Шенберг утверждал, что в то время вовсе не слышал о ней; тем не менее вместо оперы он написал симфоническую поэму для чрезвычайно большого оркестра, по составу могущего соперничать с оркестрами, исполнявшими Малера и самого Штрауса. Музыкальный язык этого опуса чрезвычайно напоминает своей пышностью и стремлением к «экстремальности» манеру немецких романтиков второй половины XIX века, и даже то, что Шенберг вписал все четыре части традиционного симфонического цикла в единое масштабное целое, вполне укладывалось в рамки прогрессистской идеологии Листа и Вагнера. Премьера ее прошла в 1905 году, оценки критиков были весьма разнообразны. Сам Шенберг позже вспоминал по этому поводу:

Премьера в 1905 году в Вене, которой я дирижировал, сильно возмутила публику и даже критиков. Рецензии были необычайно яростными и один из критиков предложил посадить меня в сумасшедший дом и не давать мне нотной бумаги[1796].

Другие критики были немногим более благосклонны, хотя речь шла о вполне тональном произведении, у которого была совершенно очевидная – и почтенная – романтическая генеалогия[1797].

В Берлине Шенберг провел почти год, но затем вынужден был вернуться в Вену, где одно время преподавал в Шварцвальдской школе для девочек, организованной известной феминисткой Евгенией Шварцвальд[1798]. Тогда же, проживая с Цемлинским в одном доме, Шенберг задумал устроить нечто вроде «публичной консерватории» и заниматься обучением желающих. Эта затея просуществовала всего год, после чего Шенберг стал давать частные уроки[1799]. Одними из первых его учеников были чрезвычайно серьезный молодой человек по имени Антон фон Веберн и высокий неуклюжий Альбан Берг. Веберну Шенберга порекомендовал чрезвычайно тепло относившийся к последнему Гвидо Адлер, Берг увидел в газете объявление о наборе учеников[1800]. Так сложилась группа, которую впоследствии назовут Второй венской (или Новой венской) школой, подразумевая под первой Гайдна, Моцарта, Бетховена и Шуберта, никакой школы, впрочем, никогда не составлявших. Определение «Вторая венская школа» не менее проблематично, так как, во-первых, участники ее так себя не называли, а во-вторых, не вполне понятно, кого полагать ее участниками: несмотря на то, что Шенберг, Берг и Веберн считаются ее «канонической» тройкой, существовало множество других учеников Шенберга, входивших в его круг и писавших впоследствии музыку, в которой отчетливо заметно влияние его идей; поэтому довольно часто к ней причисляют еще и Цемлинского, Кшенека, Эгона Веллеса, Ханса Вейслера и ряд других композиторов и исполнителей, и даже Адорно[1801].

Веберн родился 3 декабря 1883 года в Вене в обеспеченной семье с весьма древними аристократическими корнями. Отец его был горным инженером, обладал высоким чином и числился среди основателей Технического колледжа в Штирии, мать была неплохой пианисткой. С двенадцати лет он занимался музыкой в Клагенфурте, где служил его отец, под руководством местного музыканта, сумевшего ему сообщить лишь базовые знания о теории и выучившего его игре на фортепиано и виолончели. В ближайшие пять лет он пытался сочинять, однако неизменно оставался недоволен своими опытами – в письме 1901 года он сообщает: «Только композиция не продвигается, к несчастью, я ничего не достиг»[1802]. В 1902 году он выпустился из гимназии и поступил в Институт истории музыки при Венском университете, основанный Гвидо Адлером, который окончил в 1906, написав диссертацию о фламандском композиторе Хенрике Изаке[1803]. В Вене он продолжал занятия на виолончели и фортепиано; на обоих инструментах он играл выразительно, хотя и не отличался виртуозностью[1804]. Формальное его обучение у Шенберга продолжалось до 1908 года; два опуса, написанных под прямым руководством учителя, представляли собой прилежную имплементацию теоретических воззрений, которых Шенберг в то время придерживался. Однако затем, в цикле песен на стихи Георге, Веберн полностью ушел от очевидных тональностей и их референциальных ладовых ступеней. Его работы становились все короче и все суше и, таким образом, радикальнее: казалось, он готов отобрать у учителя лавры предводителя движения. Шенберга это беспокоило: все участники его кружка, включая и его самого, постоянно были озабочены вопросами приоритетов[1805]. Шенберг не раз возвращался к этой теме в своих более поздних статьях и выступлениях, отстаивая свое первенство во всем; однако в конце концов после Второй мировой войны (и после смерти Веберна) так и случилось: Шенберг был объявлен устаревшим, Веберн – актуальным.

Берг, самый молодой из троих, также был венцем по рождению: он родился 9 февраля 1885 в семье книготорговца, а позже и прокуриста[1806] торговой фирмы. Он был третьим ребенком в семье; старший его брат Чарли был поклонником Малера, а младшая сестра обучалась игре на фортепиано у знаменитого пианиста Теодора Лешетицкого (у которого училась также мать Скрябина). Именно они изначально и повлияли на решение Альбана заняться музыкой. Подростком он не выказывал никакой особенной музыкальной одаренности: именно потому семья решила готовить к серьезной карьере музыканта не его, а сестру. Берг, подобно Шенбергу, учился в школе, а затем поступил в реальное училище[1807]. Музыку он начал сочинять около 1901 года – дилетантски, как он позже писал Шенбергу. К тому моменту, когда он стал учиться у Шенберга, он уже написал около тридцати песен. Обучался он необычно долго: формально он перестал считаться студентом Шенберга лишь в 1911 году. Он был болезненным человеком: с пятнадцати лет его мучила астма[1808]; в августе 1917 года он писал Шенбергу о приступах астмы «такой силы, что однажды я даже боялся не пережить ночь»[1809]. Вдобавок он постоянно страдал от фурункулеза, предрасположенность к которому стала для него роковой[1810]. Он был не слишком продуктивным автором, а после женитьбы в 1911 году почти вовсе перестал сочинять. Шенберг несколько раз давал ему понять, что не удовлетворен ни его музыкой, ни темпом, с которым тот ее создает, говорил об отсутствии у Берга самодисциплины и способности распоряжаться временем, и даже требовал, чтобы тот писал «короткие, информативные письма», – действительно, письма Берга к Шенбергу иногда занимают до четырех книжных страниц[1811].

Подобные отношения, в которых Шенберг неизменно предстает главой и почти фигурой отца для не слишком самостоятельных и дисциплинированных участников своего окружения, сохранялись долго, – в первую очередь оттого, что этому способствовал сам Шенберг, которого такое положение дел вполне устраивало. Не исключено, что изначально его желание иметь учеников во многом было продиктовано намерением составить себе свиту наподобие той, что повсюду сопровождала Штефана Георге, одного из самых знаменитых поэтов своего времени, человека гордого, заносчивого и безоговорочно уверенного в своей высокой миссии и совершенстве своего искусства[1812]. Со всеми своими знакомыми и друзьями Георге держался чопорно, не позволяя сокращать дистанцию между собой и ими, и полагал, что своим искусством заслужил звания «мастера» (Meister) не только в цеховом, но и в субординационном значении, не только как поэт, но и как глава своего окружения[1813]. Шенберг обращался со своими учениками в сходной патриархальной манере, ученики же его почитали. Берг называл его «святым», Веберн, согласно ряду свидетельств, был «патологически» зависим от Шенберга[1814]. В переписке Шенберга с Бергом характерно то, что первый обращается ко второму «Дорогой Берг», тогда как в ответ следует «Дорогой герр Шенберг»; Шенберг подписывается неизменно «Ваш Шенберг» или просто ставит фамилию, в то время как Берг регулярно использует обороты вроде «ваш преданный», «ваш благодарный» или же «ваш ученик Берг»[1815].

Эпоха fin de siècle породила моду на самоубийства, зачастую бывшие следствием чрезвычайно невротического, эстетизированного отношения к реальности, а потому имевшие довольно театральный вид. Друг семьи Бергов и в каком-то смысле опекун Альбана Герман Вацнауэр в 1902 году, когда Берг повторно проходил шестой класс училища, сообщает:

Школьный товарищ Альбана, отличник, сидевший как раз сзади него, 17-летний Эгон Вилендер застрелился ночью в своей комнате. На последней странице его дневника под датой 18 февраля ясным и четким шрифтом была сделана запись: «Вечером смотрел в Немецком народном театре „Старого Гейдельберга“, хорошо провел время, затем поужинал, в половине двенадцатого застрелился…»[1816].

В этом смысле характерна история Отто Вейнингера, автора книги «Пол и характер», которая удостоилась сомнительной чести именоваться «самым антисемитским и мизогинным» опусом эпохи fin de siècle[1817]. Вейнингер был евреем, еврейский антисемитизм в довоенной Австрии и Германии не был чем-то необычным, порожденный тем двусмысленным и невыносимым положением, в которое людей ставил пресловутый «еврейский вопрос». Ханна Арендт в своем очерке о Вальтере Беньямине цитирует журналиста Морица Гольдштейна: «Продемонстрировать, что доводы наших противников абсурдны, и доказать, что их враждебность ни на чем не основана, не составит труда. Но что это даст? Их неприязнь неподдельна». «Неспособность это понять, – далее добавляет она, – вот что было непереносимо в еврейском сообществе, представители которого, с одной стороны, хотели остаться евреями, а с другой – не хотели признать свою принадлежность к евреям». Сам Беньямин называл позицию Гольдштейна «ядром как вульгарного антисемитизма, так и сионистской идеологии»[1818]. Шенберг, как уже было сказано, перешел в протестантизм в 1898 году; многие немецкие и австрийские евреи поступали сходным образом – в частности, Малер, известный журналист Карл Краус и художник Рихард Герстль, о котором речь пойдет ниже, обратились в католическую веру[1819]. Все они в политической риторике того времени именовались «крещеными евреями», что облегчало поиск работы (обращение Малера было условием предоставления ему должности директора Венской придворной оперы, ныне Венской государственной оперы[1820]), однако не избавляло от стигмы. Шенберг вновь обратился к иудаизму лишь спустя тридцать пять лет, в 1933 году, в качестве вызова антисемитизму пришедших к власти нацистов[1821].

Но вернемся к Вейнингеру. Он родился в Вене в мелкобуржуазной семье, с детства выказывал наклонность к учебе, много читал и старательно приобретал знания в самых разных областях. В возрасте 18 лет, в 1898 году, он поступил в Венский университет, где изучал физику, математику, биологию, медицину и философию; он вращался в венских интеллектуальных кругах: его признавали чрезвычайно одаренным молодым человеком. Он увлекался эмпиризмом, в особенности идеями Маха с Авенариусом – тех самых философов, которых несколько позже будет громить в книге «Материализм и эмпириокритицизм» Ленин. С 1900 года он работал над диссертацией, которая впоследствии и превратилась в книгу «Пол и характер»; импульс к занятиям психологией дал ему его товарищ, бывший пациентом Фрейда[1822]. По этой причине в его воззрениях произошел резкий переворот – от эмпиризма Маха он перешел к идеализму Канта и Фихте. В течение двух лет, с 1901 по начало 1903 года, он закончил свой трактат; уже в 1902-м он показывал признаки серьезной душевной нестабильности. В октябре 1903 года он покончил с собой, намеренно сняв комнату в доме, в котором умер Бетховен, и застрелившись той же ночью[1823]. Имело ли его решение уйти из жизни какое-либо отношение к его книге или нет – вопрос спорный, хотя те, кто знал его близко, полагали, что он застрелился, осознавая свою неспособность жить в соответствии с теми идеалами, которые постулировал в своем труде[1824].

Шенберг и его круг – Берг, Веберн, Цемлинский и другие – были хорошо знакомы с опусом Вейнингера; Веберн и Берг были даже его горячими поклонниками[1825]. Шенберг «Пол и характер» прочитал прилежно, однако его отношение к идеям Вейнингера было более сдержанным – вероятнее всего, он интересовался ими в своих проблематичных попытках работать с травмой происхождения и часто рассматривал фигуру Христа, трансцендировавшего национальные, этнические и расовые ограничения, как своего рода модель поведения и судьбы[1826]. У Вейнингера Христос – это основатель религии, который «жил без Бога и, несмотря на это, пробился к высшей вере»; Шенберг, преодолев творческий кризис, в 1912 году напишет в письме Рихарду Демелю, что собирается сочинить ораторию об поисках бога: «… современный человек, прошедший через материализм, социализм и анархию и, несмотря на свой атеизм, все еще хранящий в себе следы древней веры (в форме суеверий), борется с Богом (смотри также „Иаков борется“ Стриндберга), в конце концов находит Бога и становится религиозным. Выучивается молитве!»[1827] Однако в нулевые-десятые годы Шенбергу было, по-видимому, важнее другое высказывание Вейнингера: «Христос был евреем, но только для того, чтобы самым совершенным образом преодолеть в себе еврейство…»[1828] Со временем эта травма для Шенберга сошла на нет, а затем он и вовсе вернулся к своей вере и своему народу, но еще в 20–30-е годы у него встречаются мимолетные упоминания о Вейнингере – в довольно ироническом, впрочем, ключе[1829].

Одним из самых горячих поклонников Вейнингера был художник Рихард Герстль, который попал в окружение Шенберга в 1906 году и чья мастерская одно время находилась в доме, где жили Шенберг с женой[1830]. Герстль был талантливым, но не слишком известным художником-экспрессионистом, которого в Вене называли «австрийским Ван Гогом»[1831]. Он написал несколько портретов Шенберга, один из которых сейчас довольно известен. С 1907 года Шенберг начал подозревать, что между Герстлем и его женой Матильдой завязался роман, и даже запретил жене приходить к художнику в студию. В августе 1908 года Матильда сбежала вместе с Герстлем, однако через два месяца, поддавшись уговорам Веберна, вернулась к мужу[1832]. Герстлю, разумеется, было отказано в доме и в общении; изгнанный из влиятельного интеллектуального круга, тот, по-видимому, был чрезвычайно несчастен. В ноябре того же года, не будучи приглашенным на концерт, где исполнялись произведения Шенберга и его учеников, он покончил с собой еще более причудливым (не слишком уместное слово в разговоре о смерти, но трудно подобрать другое), нежели Вейнингер, способом: сжег свои работы в мастерской и повесился обнаженным напротив напольного зеркала, которое отражало всю сцену как картина; вдобавок, если верить его биографу, ему удалось еще и ударить себя ножом[1833]. Обе эти трагические и в то же время макабрические истории хорошо иллюстрируют свойственные умонастроениям эпохи модернизма нервозность, тягу к амплификации (или, как говорит Тарускин, «максимализации»[1834]) жестов, манерность и желание превратить всю свою жизнь в самодостаточное произведение искусства[1835].

Шенберг до ссоры делил с Герстлем мастерскую – с 1906 года он пристрастился к живописи, и Герстль давал ему уроки[1836]. У него был явный живописный талант – трудно сказать, насколько большого масштаба, однако некоторые его картины, в особенности «Красный взгляд» и автопортрет 1910 года, производят сильное впечатление. Василий Кандинский, с которым Шенберг познакомился в 1911 году, писал о его художественном методе: «Равнодушный к объективному результату, он стремится ухватить лишь свои субъективные чувства и с этой целью использует только те средства, которые ему представляются необходимыми в данный момент»[1837]. Шенберг в то время высказывал сходные мысли о и своем музыкальном методе, однако трудно сказать, насколько Кандинский действительно замечал подобное за Шенбергом и насколько он просто выражал догму своего дня – догму, лежащую в основе такого модернистского направления, как экспрессионизм, одного из самых мрачных и невротизированных течений модернизма начала века: его неофициальной репрезентацией можно считать известную картину Мунка «Крик». До десятых годов двадцатого века это слово обозначало «экспрессивные» тенденции в самых разных течениях и у самых разных авторов и было в некотором роде антонимом «импрессионизму»: в то время оно употреблялось в адрес преимущественно французских художников, таких как Гоген, Сезанн, Матисс и Ван Гог. В 1910–1920 годах значение его, однако, стало меняться, и под экспрессионистами стали пониматься немецкие авангардные художники и поэты – так что сейчас это слово почти неизменно означает «немецкий экспрессионизм». Определить его эстетические и идеологические особенности довольно сложно по той причине, что какого-то гомогенного (хотя бы на уровне импрессионизма) течения под таким названием никогда не существовало: данный термин применялся в адрес самых разных художников и литераторов с весьма несходными эстетическими платформами, и далеко не всем из них это было по душе – художник Эмиль Нольде говорил: «Умники от интеллектуального искусства называют меня экспрессионистом. Мне не нравится, когда меня загоняют в рамки»[1838]. Одной из характерных примет экспрессионизма была предельная субъективность форм самовыражения, замкнутость авторов на себя и свои проблематики и интерпретация окружающей реальности через переживания субъекта. Подобная сосредоточенность на своем внутреннем мире и намеренная выключенность из социального контекста породили – как это всегда и бывает в таких случаях – крайне невротизированный, пессимистичный взгляд на мир и искусство и индульгенцию на самые различные крайности экстатического порядка, форму которых диктовало переживание трагедии мира как проекции трагедии собственной личности, со всеми импликациями, которые формировала уже к этому времени созданная фрейдовская теория с ее упором на бессознательное[1839]. Немецкий экспрессионизм был одним из самых поздних течений модернизма, но и продержался много дольше: в 20-е годы этим понятием стало описываться немецкое и австрийское кино таких режиссеров, как Роберт Вине, Фридрих Мурнау и Фриц Ланг, и его эстетика распространилась далеко за пределы немецкоязычного региона – киноведы говорят об экспрессионизме Орсона Уэллса, Хичкока и Бергмана[1840]. Считается, что в Германии он был уничтожен в 1933 году с приходом нацистов к власти.

Экспрессионизм по большей части был художественным и литературным течением просто потому, что в этих видах искусств содержание не ограничивается экспрессией и рядом с нею существуют нарратив и описание. В музыке, которая, несмотря на все возражения, по-прежнему полагается искусством выразительности, разыскать следы какой-то особо небывалой, не имеющей прецедентов экспрессии довольно сложно, так что если руководствоваться этим критерием, то в музыкальные экспрессионисты надо записывать как минимум всех романтиков, что регулярно и делается, по крайней мере в случае с поздними романтиками, такими как Малер и Штраус. Музыка нововенской школы была наделена качеством особенной экспрессивности практически по ошибке – за таковую в ней был принят необычный язык и композиционный метод, а также склонность раннего Шенберга к масштабным жестам; тем не менее представление это удержалось, и даже Адорно рассуждает о «Шенберге периода экспрессионизма»[1841]. Фактически нововенцами музыкальный экспрессионизм и исчерпывается – помимо них, сюда заносятся также такие эпигоны романтизма, как Франц Шрекер и Эгон Веллес (первый учился у Робера Фукса, студентами которого были также Малер и Цемлинский, второй был учеником Шенберга и Гвидо Адлера), некоторые опусы Эрнста Кшенека и ранние оперы Пауля Хиндемита, действительно с довольно дикими сюжетами, одна из которых, «Убийца, надежда женщин», написана по пьесе художника-экспрессиониста Оскара Кокошки[1842]. Общего с литераторами и художниками в них находят то, что как первые избавлялись от привычного синтаксиса и фигуративности, так и музыканты школы Шенберга избавлялись от правил тональной гармонии[1843]. Постоянное диссонирование, использование жестов, которые могут быть истолкованы как крики и восклицания, подчеркнутая «немузыкальность» для слуха непосвященных музыки Шенберга и его учеников, а также, в случае с вокальной музыкой, выбор мрачных, невротических сюжетов и соответствующая подача – все это расценивалось как музыкальной аналог литературного экспрессионистского текста[1844]. Говорилось также и об особой «субъективности» новой музыки.

Сосредоточенный в то время, подобно другим экспрессионистам, на внутреннем мире человека, Шенберг, разумеется, не избежал искушения, предлагаемой фрейдовской теорией. В 1909 году он сочинил одноактную оперу (монодраму) Erwartung («Ожидание»), содержанием которой были мысли и эмоции единственной безымянной героини. Текст, звучащий в опере, был написан доктором Марией Паппенгейм, выпускницей Венского университета. По странному стечению обстоятельств она была однофамилицей Берты Паппенгейм, известной как Анна О., пациентки врача Йозефа Брейера, случай которой лег в основу книги «Очерки об истерии», написанной Брейером в соавторстве со своим учеником Фрейдом, что положило начало психоанализу. Возникновение быстро ставшей канонической интерпретации Erwartung как описания случая женской истерии, таким образом, было делом практически неизбежным. Сам Шенберг прокомментировал монодраму единственный раз, и то много позже – в 1930 году, сообщив, что его задачей было «показать в замедленном движении все, что происходит в секунду максимального душевного возбуждения». Одни комментаторы считают это закамуфлированным признанием справедливости распространенной трактовки; другие полагают, что из столь уклончивого ответа нельзя выводить никаких конкретных следствий[1845]. Как бы то ни было, увлечение Шенберга лейтмотивами фрейдовской теории было в то время несомненным. Несколько позже он писал Кандинскому: «Искусство принадлежит бессознательному! Необходимо выражать себя! Именно себя! А не вкус, воспитание, интеллект, знание или умение!»[1846] Пианисту и композитору Ферруччо Бузони он сообщал: «Я стремлюсь к полной свободе от всех форм, от всех символов связности или логики»[1847]. Таким образом, те, кто относили его к экспрессионистам, были правы по крайней мере в одном: Шенберг в 1909–1915 годах действительно стремился осуществить экспрессионистскую программу.

Одним из первых художественных объединений, способствовавших реконтекстуализации экспрессионизма в качестве немецкого течения, была группа «Синий всадник» (Der Blaue Reiter), образованная Кандинским и его младшим коллегой, Францем Марком, в 1911 году: изначально это был проект, нацеленный на выпуск одноименного периодического журнала, однако издать удалось лишь один номер в 1912 году[1848]. Шенберг опубликовал в нем короткую статью «Отношение к тексту» (Das Verhaltnis zum Text), где обозначает тот разрыв между новой музыкой и слушателем, который уже не в состоянии опосредовать критика:

Читать наши партитуры все труднее, относительно редкие исполнения стремительно уносятся прочь вместе со временем, так что даже у самого чувствительного слушателя с незамутненным восприятием остаются в голове лишь беглые впечатления; в таких условиях для критика, который обязан информировать и оценивать, но который обычно не способен читать и слышать партитуру, становится невозможным по-прежнему честно исполнять свое призвание…[1849]

Он называет музыку языком, «который не постигается разумом», утверждает, что любые сюжеты, привносимые в музыку текстом, иррелевантны ее содержанию и судить по ним о музыке «столь же надежно, что и судить о белке по свойствам углерода»[1850]. По большому счету, он произносит аргументы, которые более чем за полвека до него высказал Ганслик, однако теперь его высказывания демонстрируют слом идеологии, которая ранее предписывала музыке иметь дешифруемое внемузыкальное содержание, а теперь, напротив, требовала, чтобы музыка оставалась лишь самой собой. С этого момента и практически до конца двадцатого века идея абсолютной музыки, музыки, не выражающей ничего, кроме самой себя, и не имеющей вне себя никакого смысла, будет на Западе доминирующим концептом, маркирующим наиболее аутентичные, наиболее отвечающие самому духу этого вида искусства произведения[1851].

В 1903 году на репетиции «Просветленной ночи» Шенберг познакомился с Малером, который вскоре сделался одним из самых влиятельных защитников его музыки[1852]. Шенберг с Цемлинским были приняты в доме Малеров: Малер называл их «Айзель и Байзель», намекая на их еврейское происхождение, – шутка эта, разумеется, была добродушной и предназначенной для внутреннего пользования. Малер относился ко всему кругу друзей и учеников Шенберга с неподдельной и в каком-то смысле отеческой заботой. В свои последние годы он крайне редко выбирался на концерты, однако для своих протеже, и в том числе Шенберга, делал исключение[1853]. Альма вспоминала, как он дважды публично выступил в защиту Шенберга: первый раз на премьере его Первой камерной симфонии 8 февраля 1907 года, когда зал начал шуметь, не понимая, что это за музыка, Малер встал и потребовала тишины, что и было исполнено. Вторая история выглядит гораздо анекдотичнее: три дня спустя в другом концертном зале была премьера Первого струнного квартета Шенберга, и Малер ее тоже посетил. Публика опять была недовольна, и особенно в ней выделялся один тип, который всякий раз, как Шенберг выходил на поклон, вставал перед сценой и шикал на него. «Дай-ка я погляжу на того парня, который шикает», – сказал Малер, подходя к нему. Мужчина обернулся и попытался ударить Малера, но тут вмешался тесть Малера, Карл Молль, который был человеком весьма крепкого сложения: он схватил скандалиста и вытолкал его из зала; выходя, тот крикнул: «Не волнуйтесь, на Малере я шикаю тоже!»[1854]

Отношения Шенберга и Малера выглядят отчасти парадоксально, так как при всем взаимном уважении оба не любили музыку друг друга. Альма сообщает, что в 1902 году Шенберг ответил ей на вопрос, не собирается ли тот на премьеру Четвертой симфонии Малера: «Как Малер может что-то делать с Четвертой симфонией, если он не сумел ничего сделать с Первой?»[1855] Малер, в свою очередь, посетив репетицию Первой симфонии Шенберга, по окончании ее попросил музыкантов сыграть до-мажорное трезвучие, поблагодарил их и вышел; в другой раз он сказал по поводу сочинений Шенберга: «Для чего я пишу симфонии, если вот это музыка будущего?»[1856] Шенберг, впрочем, со временем стал все более ценить творчество своего старшего товарища; сказать то же самое о Малере, к сожалению, нельзя.

Штраус, поначалу восхищавшийся сочинениями Шенберга, со временем все менее его понимал: в 19071909 годах Шенберг дважды просил его сыграть премьеры своих вещей, и оба раза Штраус под тем или иным предлогом отказывался. Их отношения, охлаждаясь, продолжались до 1914 года, когда Штраус совершил ошибку, написав Альме Малер, что Шенбергу «лучше убирать снег, чем марать нотную бумагу». В принципе не было лучшего способа сообщить что-либо всему городу, нежели поделиться этим с Альмой Малер: она показала письмо ученику Шенберга Эрвину Штайну, тот рассказал о нем учителю, и на этом все связи двух композиторов прервались[1857]. В том же году Шенберг отказался писать статью к пятидесятилетию Штрауса, заявив, что музыка того «более не интересует его ни в малейшей степени»[1858]. Тем не менее спустя много лет, в 1946 году, когда восьмидесятидвухлетний Штраус находился под судом в процессе проверки по программе денацификации (небезосновательно, если учесть, что он был дирижером олимпийского гимна на играх 1936 года в Берлине, а также два года возглавлял Имперскую музыкальную палату – одну из семи палат по культуре, учрежденных Геббельсом[1859]), Шенберг публично вступился за него, заявив, что не верит, чтобы тот «был нацистом, как и В. Фуртвенглер[1860]. Оба они были немецкими националистами, оба любили Германию, немецкие культуру и искусство, ландшафт, язык и народ одной с ними национальности»[1861].

Тремя годами ранее ссоры со Штраусом, в 1911-ом, умер Малер; таким образом, за непродолжительное время Шенберг лишился двух своих самых важных и влиятельных покровителей. То был период его длительного творческого и душевного кризиса, начавшегося в 1907 году; очевидной причиной для него послужили подозрения в неверности жены, однако главное заключалось в другом: Шенберг не очень представлял, куда ему в своем творческом развитии двигаться дальше. Прежде он сочинял быстро, с удовольствием насыщая полифонией и хроматизмами старую добрую тональную структуру, но оказалось, что количество вариантов в этой модели письма конечно[1862]. Вдобавок он чувствовал, что публика все менее и менее понимает его: показательной в этом смысле является история премьеры его второго струнного квартета с вокалом (сопрано), прошедшей в феврале 1908 года. Зал свистел в ключи и свистки, насмехался, в нем происходили схватки между немногочисленными сторонниками Шенберга и превосходящими их силами противников. Событие было такого масштаба, что отчет о нем газета Neue Wiener Tageblatt поместила в уголовную хронику, сообщая, что композитор «и прежде возмущал общественный порядок, но никогда не заходил так далеко, как сейчас… все это звучало как кошачий концерт»[1863]. Газете Neue Wiener Abendblatt под видом рецензии напечатала текст сходного содержания:

…мы с нетерпением ожидали знакомства с композитором Арнольдом Шенбергом, однако нас от этого желания полностью излечил струнный квартет указанного господина, предположительно написанный в фа-миноре… Этот кошачий визг превратил то, что задумывалось как художественное мероприятие, в событие совсем иной природы, спровоцировав неслыханный скандал; равно как и само произведение – явление не эстетическое, а патологическое. Из уважения к композитору нам следует предположить, что тот лишен слуха и выжил из ума… в противном же случае квартет придется объявить нарушением общественного порядка, а его автором должно заняться министерство здравоохранения[1864].

Трудно сказать, был ли этот скандал масштабнее того, что разразится спустя пять лет на премьере «Весны священной» Стравинского; разница со Стравинским была в том, что в случае Шенберга и его учеников почти каждая премьера их сочинений сопровождалась каким-либо скандалом или, как минимум, неудовольствием публики и критики; так, после премьеры камерной симфонии Шенберга – той самой, на которой Малер требовал от зала тишины, – один из критиков писал, что данный опус представляет собой «необузданный шум демократов, который ни один уважающий себя человек не спутает с музыкой»[1865].

В 1913 году премьера одного из первых самостоятельных сочинений Берга, «Пять песен на тексты к почтовым открыткам П. Альтенберга» превратилась в так называемый «концерт с оплеухами»: в зале случилась драка сторонников и противников новой музыки, и пришлось вызвать полицию. Полицейский отчет гласил:

На оркестровом концерте Академического союза литературы и музыки в Вене, который состоялся сегодня вечером в большом зале Музикфереина и которым дирижировал Арнольд Шенберг, в заполненном публикой зале начались активные демонстративные выступления противников нового музыкального направления, которое представляет Шенберг. Эти выступления – в виде шиканья и свиста – усиливались от одного номера к другому и вылились в конце концов в пререкания противоположных партий, каковые пререкания здесь и там перерастали в рукопашную. По этому поводу был выражен протест четырьмя лицами, а именно слушателем философии, практикующим врачом, инженером и юристом. Поскольку вмешательство комиссара полиции д-ра Ляинвебера, который осуществлял в зале инспекционный надзор и со сцены призывал присутствующих к спокойствию, окончилось ничем, нельзя было и думать о продолжении концерта[1866].

Скандалы меньшего масштаба вспыхивали постоянно, критики в рецензиях неизменно упражнялись в остроумии. Со временем композиторы-модернисты научатся сосуществовать с ситуацией отсутствия массового слушателя, но в то время это еще было непривычное положение дел.

Шенберг переживал все это очень тяжело – приблизительно в то время он написал «черновик завещания» (Testaments-Entwurf), в котором отмечал, что много плачет, размышляет о самоубийстве и находится в полном отчаянии[1867]. Это довольно пространный и необычный документ: Шенберг в нем фиксирует свои переживания по поводу неверности жены, пишет, что не желает быть той смехотворной фигурой, в которую его превратила Матильда, и сообщает, что «эта грязная свинья – не я. Тысячу раз нет… Матильда не могла предать меня. Не меня – кого-то другого, того, кого она сотворила, ее интеллектуальную собственность (ihr geistiges Eigentum), ее ровню или противоположность, – но не меня»[1868]. После примирения с Матильдой его нервозность только усилилась, но теперь это оказало на его творческий распорядок противоположный эффект – он с горячечной быстротой стал сочинять опус за опусом. За несколько месяцев он написал цикл песен на стихи Штефана Георге под названием «Книга висячих садов» (Das Buch der hängenden Gärten), Три фортепианные пьесы Op. 11 и Пять оркестровых пьес Op. 16 – именно последним циклом отказался дирижировать Штраус. Все это была музыка эфемерная и необычная даже для самого Шенберга – Штраусу он писал, что его пьесы «совершенно не симфоничны, совсем напротив – без архитектуры, без структуры, только постоянно меняющаяся непрерывная последовательность цветов, ритмов и настроений» (по одной из версий, Штраус отказался иметь с ними дело именно по этой причине)[1869]. К тому же времени относится его письмо к Кандинскому, в котором сообщается, что искусство принадлежит бессознательному. С этого момента начинается его «атональный» период – позже он напишет в одной из своих статей: «… то, что многие ошибочно именуют “атональной музыкой”, было не завершением старого периода, а началом нового»[1870]. По этому высказыванию нетрудно заключить, что Шенберг не любил слово «атональность», он предпочитал, чтобы его музыку называли «пантональной» или «политональной», указывая этим на то, что его система не отменяет тональностей, но вбирает их все. Он не ставил себе задачу «уничтожить тональность»: его целью было только освободиться от ограничений, которые она накладывает на музыку и композитора[1871]. В 1910 году он начал писать свой самый известный музыковедческий труд, «Теория гармонии» (Harmonielehre), и, по-видимому, рассуждения о природе и законах тональности, которые он излагает здесь и которые он, очевидно, начинал обдумывать существенно раньше, и натолкнули его на мысль о том, как эти законы можно обойти[1872].

Его новаторство оценили по большей части лишь его коллеги и профессионалы, принадлежащие к миру музыки, – так, директор знаменитого нотного издательства Edition Peters Генри Хинрихсен назвал Пять оркестровых пьес «эпохальными» и выразил уверенность, что со временем они войдут в канон академического репертуара[1873]. Похвалы профессионалов, впрочем, не приносят доход – к 1910 году Шенберг был почти нищим и писал Малеру с просьбой денег: в письме преамбулой идет целый абзац извинений и объяснений, почему он отважился на это, и видно, что его гордость сильно уязвлена. «Я делаю это не для себя, – пишет он, – сам я спокойно перебился бы. Но когда у тебя жена и дети, то сам ты уже больше не в счет»[1874].

Обращение к бессознательному имело еще одну важную импликацию: поскольку, по мнению Шенберга, бессознательное доминирует над сознанием, здесь не приходится уже говорить об автономии какого-либо субъекта в музыке, которая в этой ситуации превращается в своего рода поток сознания и фиксацию не рациональных реакций на реальность, но эмоций и интуиций, происхождение которых туманно и доподлинно неустановимо[1875]. В 1909 году Шенберг заявил: «Человек – это то, что он переживает; художник переживает только то, чем он является»[1876]; в этой довольно герметичной схеме художник оказывается результатом действия каких-то неподвластных ему сил, которые его формируют и которые он затем «переживает» в своем внутреннем опыте. Все эти рассуждения, впрочем, хотя и чрезвычайно популярны в литературе о Шенберге, носят скорее схоластический характер, потому что на деле едва ли композитор способен «субъективировать» себя в музыке так, как это может делать, к примеру, художник: он может полагать себя ее субъектом, равно как и слушатели могут быть убеждены в том, что в его музыке раскрывается некая «субъективная» его правда, но на деле уловить и проверить это, не прибегая к костылям опосредования музыки другими формами описания, невозможно[1877].

В 1912 году Шенберг сочинил одно из своих самых известных и наиболее часто исполняемых произведений, «Лунный Пьеро» (Pierrot lunaire)[1878], которую он сам в подзаголовке к довольно пространному названию определяет как «мелодраму», с довольно необычным составом исполнителей – «декламатором» (Sprechstimme, буквально – «разговорный голос»), фортепиано, флейтой, кларнетом, скрипкой и виолончелью. Мелодрамой в то время назывался музыкальный жанр, а именно драматическое чтение текста, как правило, стихотворного, под музыку. Жанр этот имел довольно долгую историю – он появляется еще в XVIII веке – и полагался вещью довольно безыскусной, наше нынешнее ироническое значение слова «мелодрама», применяемого в адрес различных чрезмерно сентиментальных событий и жестов, ссылается именно на эту форму. Более того, состав аккомпанирующего ансамбля в Pierrot lunaire почти в точности копирует состав оркестров кабаре[1879]. Подобный набор коннотаций формирует контекст, в котором весь сюжет сочинения выглядит как история, «рассказанная идиотом, лишенная всякого смысла»: Тарускин по этому поводу отмечает, что здесь экспрессионизм начинает уже высмеивать сам себя[1880]. Опус этот имеет трехчастную форму, в каждой из частей содержится по семь «мелодрам»: поначалу титульный герой, известная маска комедии дель арте, глядя на Луну, опьянен ею, затем его начинает охватывать ужас, приходят кошмары, но в итоге он берет себя в руки, отворачивается от Луны и уезжает домой в Бергамо. В финале Пьеро купается в лучах солнца, выглядывая из окошка своего буржуазного дома[1881]. Вокальная техника Sprechstimme, как подчеркивал Шенберг, ни в коем случае не должна превращаться в мелодекламацию: «Мелодию, обозначенную в нотах для разговорного голоса [Sprechstimme], не следует петь (за вычетом нескольких специально отмеченных исключений). Задача исполнителя в том, чтобы превратить ее, с учетом предписанной высоты тонов, в речевую мелодию [Sprechmelodie]»[1882]. В итоге Пьеро, партию которого обычно исполняет сопрано (хотя Шенберг на этот счет не сделал никаких указаний), превращался в совершенного невротика, а вся пьеса благодаря голосу начинала звучать одновременно манерно и истерично, то есть так, как того требовали каноны экспрессионизма. Современные комментаторы склонны полагать этот опус чистой сатирой и иронией, своего рода «музыкой о музыке»[1883]. Для Шенберга, однако, его Пьеро был аналогией современного художника, способного на самые противоречивые поступки, однако в конечном итоге проводящего всю жизнь в погоне за лунным светом, о чем он в 1916 году сообщал в письме Цемлинскому, – то есть фигурой хотя и эффектной, но в целом довольно бесполезной для мира[1884]. Гротеск и ирония, явленные Шенбергом в Pierrot, в любом случае были для него не самоцелью: с помощью в достаточной степени необычных средств он продемонстрировал, что и ирония, и пародия, и сарказм, и гротеск являются обратной стороной духовного томления или, как минимум, вытекают из того же источника[1885].

Мир меж тем стремительно катился под откос. Спустя полтора года началась война. В сентябре 1914 года Шенберг завел так называемый «дневник военных облаков», где записывал и зарисовывал свои впечатления о небе; для него, человека суеверного, большое значение придававшего всевозможным нумерологическим совпадениям, эта практика имела не только эстетическое значение. В самом начале дневника он сообщает:

Многие люди, подобно мне сегодня, будут пытаться интерпретировать военные события с помощью неба, ибо наконец-то вернулась вера в высшие силы, равно как и в Бога. К сожалению, лишь сейчас мне пришла в голову мысль записывать свои наблюдения. Я буду заниматься этим регулярно и надеюсь обнаружить какие-либо совпадения, когда новости станут определеннее, так как «настроение» неба может быть предзнаменованием множества событий на фронтах.

Раз за разом я замечал, что «золотое сияние», «победоносный ветер», «темно-синее небо», «кровавые облака» (перед закатом) всегда предвосхищают победные свершения немцев.

В то же время очень плохая погода, с дождем и сильным ветром, и черные, производящие жуткое впечатление облака предполагают плохие новости на австро-русском фронте. Следует также упомянуть ураган, длившийся два дня и совпавший с отступлением правого фланга немецкой армии[1886].

Из этого пассажа хорошо видны умонастроения Шенберга в начале войны: он полагал ее конфликтом культур, в котором наивысшее достижение человеческого духа, немецкая культура, восторжествует над всеми остальными. В письме к Альме Малер в августе 1914 года он сообщает: «Пришло время расплаты! Теперь мы обратим в рабство всех посредственных производителей китча и научим их поклоняться немецкому духу и молиться немецком Богу»[1887]. Он был далеко не один среди европейской интеллигенции, кто поддался милитаристской ажитации: точнее сказать, тех, кто ей не поддался, можно пересчитать по пальцам (например, Штраус). Томас Манн писал в ноябре 1914 года: «Война! Мы почувствовали очищение, освобождение, мы ощутили невероятную надежду»[1888]. Дебюсси в 1915 году утверждал в письме Стравинскому: «В искусстве распространяются миазмы австро-бошей… необходимо будет уничтожить этого микроба ложного величия и организованного уродства»[1889]. Веберн и Берг вполне разделяли чувства Шенберга. Веберн сообщал Бергу: «Это страшное, но очищающее время. Во всяком случае, немецкий дух должен победить»[1890]. Берг писал Шенбергу, что ему стыдно быть простым наблюдателем столь великих событий[1891]. В другом письме, впрочем, спустя месяц после начала войны Берг радостно успокаивает Шенберга тем, что возрастную группу того будут призывать в последнюю очередь, так что милитаристский энтузиазм обоих не стоит преувеличивать[1892]. В итоге на службе оказались все трое. Шенберг прошел медкомиссию в ноябре 1915 года и был в декабре зачислен императорско-королевский Тевтонский полк. Исполняя караульную службу, он старался быть «незаметным»; когда один из офицеров все-таки спросил его, не тот ли он «скандально известный композитор», он ответил, намеренно утрируя венский диалект: «Ну, тут такое дело: кто-то должен был им стать, но никто не хотел, и эта работа досталась мне»[1893]. На следующий год у него начались приступы астмы, и в итоге он был отправлен в длительный отпуск, а после демобилизован[1894]. Веберн, не подлежавший призыву, пошел добровольцем в Красный Крест, однако в силу плохого зрения его демобилизовали, найдя непригодным к службе, и в 1917 году он вернулся в Вену[1895].

Дольше всех на службе пробыл Берг: он прошел освидетельствование в августе 1915 года и едва не попал на фронт офицером пехоты, однако в силу слабого здоровья был освидетельствован повторно и признан годным «к вспомогательной службе, а также к караульной службе». После третьей медкомиссии он наконец был определен писарем; на передовую он так и не попал, но увиденным в разрушенных войной областях был потрясен. Позже усилиями родственников он был переведен в писари Военного министерства; писарем, а затем стенографистом, он провел всю войну[1896].

Именно в это время он начал работать над опусом, ставшим в итоге самым известным его сочинением, – оперой «Воццек» по пьесе «Войцек» Георга Бюхнера, писателя и драматурга, умершего в 1837 году в возрасте 23 лет, которому, проживи он дольше, прочили славу, сопоставимую со славой Гёте и Гейне. До нашего времени из его сочинений дошли только фрагмент романа и три пьесы; впрочем, если не считать дневника и писем, Бюхнер написал немногим более[1897]. В последний год своей жизни он изучал анатомию и медицину: интерес его к медицинским проблемам, а также проблемам врачебной этики заметен не только в «Войцеке», хотя здесь он обнаруживается заметнее всего[1898]. В основе пьесы лежит подлинная история бывшего солдата, парикмахера Иоганна Кристиана Войцека, который в возрасте сорока одного года убил вдову хирурга, семь раз ударив ее ножом в дверях ее дома. Во время допросов Войцек вел себя неадекватно, так что судебный врач рекомендовал признать его ограничено вменяемым, однако суд списал странности его поведения на алкоголизм и «распущенный образ жизни», и три года спустя Войцек был казнен на главной площади Лейпцига при большом стечении народа[1899]. Судебное решение вызвало пространные дебаты в медицинском сообществе[1900]. Бюхнер заинтересовался этим делом в 1835 году и стал читать судебные материалы; со временем у него родилась идея пьесы. Он изменил возраст и темперамент убийцы и жертвы, однако его интересовали не они: практически впервые в новой истории была создана пьеса, в которой главным было окружение персонажей, а не они сами, – окружение, которое и было настоящей причиной трагедии. Воплощением бед Войцека становятся безымянные персонажи, названные только по роду деятельности, – Капитан, Доктор и Тамбурмажор. Пьеса написана в совершенно необычной, предвосхищающей модернистские приемы задолго до появления модернизма манере – она состоит из набора эпизодов, связанных между собой не сюжетной логикой, а скорее определенной внутренней динамикой[1901]. После смерти Бюхнера рукопись пролежала сорок лет, прежде чем ее опубликовали: ее редактор, писатель Карл Эмиль Францоз, проделал титанический труд, сверяя черновики и разбирая выцветший, микроскопический почерк Бюхнера, и в итоге все же оставил в издании массу ошибок, включая и фамилию главного героя, которого он превратил в Воццека, отсюда и название оперы Берга[1902].

Берг побывал на представлении пьесы в мае 1914 года; по воспоминанию очевидца, который столкнулся с Бергом в зале после окончания «Войцека», тот был «смертельно бледен, пот лился с его лица. «Что скажешь?» – он задыхался и не мог прийти в себя. «Это потрясающе, невероятно!» И прощаясь, заметил: «кто-то должен положить это на музыку»[1903]. Вскоре он начал сочинять либретто: убрал ряд эпизодов, остальные же реорганизовал в нужном ему порядке, сам же текст Бюхнера оставил практически неизменным[1904]. Он работал над оперой восемь лет; премьера ее состоялась в 1925 году; если верить Адорно, Берг был ошеломлен ее успехом, не слишком доверяя реакции публики. Критика была разнородной, но положительные рецензии преобладали, и в некоторых из них Берга даже провозглашали лидером нового поколения музыкантов, что не могло пройти мимо внимания ревнивого Шенберга: тот побывал на одной из премьер и отправил Бергу весьма сдержанный отзыв. Отметив, что в целом впечатления у него хорошие, он почти сразу перешел к критике как исполнения, так и самого сочинения: «Не знаю, прав ли я, когда на основании первого впечатления после первого прослушивания говорю, что хотел бы подробно обсудить с тобой некоторые вещи, показавшиеся мне нехорошими»[1905]. Летом 1927 года советская премьера «Воццека» прошла в Ленинграде; Берг ездил на нее, путь был длинным и утомительным, а по приезде его несколько испугало, что анонсы премьеры развешаны в городе едва ли не на каждом столбе. Позже в интервью венскому изданию Neues Wiener Journal он сообщал: «Премьера в Ленинграде – событие, о котором весь город говорит уже за несколько недель. Не так, как у нас. Когда я ехал с вокзала на свою квартиру, я просто испугался, когда на каждом углу дома, на каждом афишном щите или столбе видел написанное гигантскими буквами мое имя и название моего сочинения»[1906]. К постановке были причастны ведущие в то время музыканты и музыковеды, в том числе Мясковский и Асафьев. Успех опера имела исключительный, и были планы поставить ее в Москве, Киеве, Харькове и Одессе, однако они так и остались планами[1907].

Многие считают «Воццека» первой авангардной оперой; как минимум, это первая атональная опера. Форма ее весьма примечательна: почти каждый номер в ней написан в какой-либо исторической форме – сюита, рондо, пассакалья, фуга и даже сонатный цикл в виде пятичастной симфонии в начале второго акта; Берг очень гордился этим фактом[1908]. Все структурные части ее обладают примечательной симметрией, а ритмические паттерны формируют свои собственные мотивы[1909]. К этому времени представление о ритме как о служебном, выполняющем роль несущего каркаса элементе музыкального произведения начинают подвергаться той же эрозии, что и тональный язык в целом в конце девятнадцатого века; со временем и он будет выводиться из серий, так что речь пойдет о тотальном, или интегральном сериализме. Проблема, однако, заключалась в том, что структурное своеобразие оперы по большей части ускользало от внимания слушателя, поскольку цитируемые в ней формы были лишены своего привычного тонального и ритмического содержания, а потому неразличимы на слух всех, кроме самых изощренных знатоков музыки: уяснить их наличие можно было лишь при анализе нотного текста[1910]. Наступало время, когда слух переставал быть главным источником знаний о музыке, рождалась «музыка для глаз», которая особенное распространение получит в середине двадцатого века[1911]. Несмотря на некоторую парадоксальность такого положения вещей, этот вариант развития событий был предсказуем – чем больше новая музыка замыкалась в среде избранных, чем более она требовала профессиональной подготовки, тем более она превращалась из социального события в абстракцию, в чистую идею, которую каждое конкретное исполнение только портит. Еще Шенкер в начале века полагал исполнение музыки источником ее онтологического разложения, поскольку ее вечная чистота содержится только в нотном тексте, непорочном и неизменном, и более нигде[1912]. Оливье Мессиан, человек глубоко религиозный, полагал, что слушатель и не должен всего слышать, поскольку музыка земная есть лишь несовершенное отражение музыки небесной, и в данном случае уже неважно, кто и сколько в ней слышит и понимает; как сказано в Первом послании к Коринфянам: «Ибо кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а Богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом»[1913]. Это был примечательный момент возвращения пифагорейско-боэцианских метафизических и мистических представлений о музыке, и, как и всякая эзотерическая практика, музыка уже совершенно не интересовалась обычным слушателем, полагая, что люди, не обладающие необходимыми познаниями и своего рода метафизическим вдохновением, попросту профанируют ее.

«Воццек» считается одним из самых значительных музыкальных фактов, фиксирующих пессимизм послевоенной европейской интеллектуальной жизни. Берг был в целом аполитичен, однако обладал определенными идеологическими воззрениями социалистического толка, что и нашло отражение в опере[1914]. Вся она, с ее отсутствием героев в традиционном понимании, с ее приземленным языком и тематикой безнадежной, безвыходной трагедии «нас, бедняков», как говорит Воццек, воспринималась как социальный комментарий к положению дел в послевоенных Германии и Австрии. Подобная приземленность и социальная ее актуальность делают ее заметным образцом того течения в немецкой культуре 20-х годов, которое получило название neue Sachlichkeit («новая объективность»); в музыке это течение было в каком-то смысле антивагнерианским, избегающим романтических жестов и героической риторики и предлагающим вместо «вечных» сюжетов повествование о вещах насущных и повседневных[1915]. «Течение» здесь, впрочем, определение весьма условное – оно не ссылается на какие-либо стилистические, методологические или формальные признаки или ограничения: оно просто обозначает определенную идеологическую рамку, в которой работали самые разные артисты времен Веймарской республики, такие как Хиндемит, Кшенек и Курт Вайль[1916].

«Воццек» с успехом шел на немецкой сцене до 1932 года, когда его начали снимать с постановок под давлением национал-социалистической прессы – согласно ее утверждениям, атональная музыка представляла собой «культурбольшевизм»[1917]. Последний раз при жизни Берга он исполнялся 30 ноября 1932 года в Берлине[1918].

* * *

В 1918 году Шенберг организовал в Вене Общество частных исполнителей, целью которого было достижение идеального исполнения новой музыки. Это была крайне элитарная и высокомерная организация – на концерты допускались только члены общества, критикам вход был запрещен, на концертах не разрешалось аплодировать. Вечера его проходили еженедельно, исполнение действительно было безупречным, так как в мероприятии принимали участие блестящие музыканты, и каждая пьеса репетировалась по множеству часов – до пятидесяти на опус. Репертуар состоял из сочинений современных композиторов, начиная с Дебюсси и Равеля и заканчивая Стравинским, Бартоком и, разумеется, самими нововенцами[1919]. Как видно из этого списка, идея превратить представителей иных культур в рабов немецкого духа к этому времени совершенно улетучилась, зато представление о том, что новая музыка доступна лишь подготовленным и посвященным людям и не терпит шума и суеты, которые производит обычный слушатель, сделалось для музыкального авангарда побудительным мотивом. Общество просуществовало три года; два из них Шенберг, будучи его главой и обладая диктаторскими полномочиями, не считал для себя возможным исполнение на его концертах своей музыки[1920]. Тем не менее, к моменту его распада у Шенберга была уже новая благая весть для своих последователей – летом 1921 года он сообщил своему ученику Йозефу Руферу: «Я сделал открытие, которое обеспечит превосходство немецкой музыки на сотни лет вперед»[1921]. Речь, разумеется, шла о двенадцатитоновой технике композиции, и по риторике заметно, что все-таки идея превосходства немецкого духа улетучилась не совсем.

Это утверждение проблематично и еще по одной причине: Шенберг не был первооткрывателем двенадцатитоновой системы или, как минимум, он не был единственным, кто ее открыл. Незадолго до него о ее «изобретении» заявил композитор Йозеф Маттиас Хауэр, который в 1920 году выпустил трактат «О сущности музыкального», являющийся первым теоретическим обоснованием атональности, где он сформулировал закон, оставшийся неизменным определением данного типа музыки – «атональная мелодия состоит из двенадцати темперированных полутонов, и ни один из звуков этого ряда не должен повторяться», – и ввел в обращение понятие основного структурного элемента композиции – Grundgestalt (дословно – «базовая фигура»)[1922]. Его теория, в отличие от построений Шенберга, впрочем, была скорее метафизической, чем рациональной: он находил ее подтверждение у пифагорейцев и в восточных мистико-философских системах. Шенберг был знаком с Хауэром с 1916 года и хорошо знал, чем тот занят; более того, один из учеников Шенберга, Эгон Веллес, прямо писал о системе Хауэра, что это был «нужный импульс, данный [Шенбергу] в нужный момент»[1923]. Шенберг понимал всю неловкость ситуации, когда в 1924 году его объявили создателем додекафонной техники композиции. Он пытался договориться с Хауэром о том, чтобы разделить авторские права, и даже предлагал ему сделать совместно книгу по теории атональности, где главы бы были написаны ими обоими попеременно («в духе Дарвина и Уоллеса», как иронизировал по этому поводу Стравинский[1924]), но Хауэр, уверенный в своем лидерстве и превосходстве, отказался. Со временем Шенберг все менее и менее толерантно относился к обвинениям в плагиате, пока окончательно не перешел на позицию, что он создал законы двенадцатитоновой гармонии первым и независимо от Хауэра, а также на несколько месяцев ранее того написал первую додекафонную пьесу, что и доказал ему лично. «Мы пришли к соглашению», пишет Шенберг в 1932 году в заметках с характерным названием «Приоритет» (здесь же он со сходной раздраженностью и сходными аргументами объясняет, что мнение, будто первым к атональности пришел в 1907 году Веберн, также ошибочно, и он на несколько месяцев раньше Веберна написал первую атональную пьесу, и даже обвиняет своего бывшего ученика в том, что тот задним числом подменял датировку своих сочинений на более раннюю)[1925]. Хауэр прожил еще долгую жизнь в порядочной безвестности, в огромном количестве сочиняя двенадцатитоновые композиции, пользовавшиеся весьма скромным успехом и почти не исполняемые. Адорно со всей пристрастностью апологета нововенской школы писал в конце 40-х годов: «Аналогичный метод независимо от Шёнберга разработал австрийский композитор Гауэр, но результаты оказались до крайности убогими и бессодержательными»[1926]. Хауэр пережил Шенберга на восемь лет; свои письма он подписывал: «Единственный музыкант современной культуры и первооткрыватель 12-тоновой игры: Йозеф Маттиас Хауэр»[1927].

Шенберг, равно как и его ученики, утверждал, что его система это не слом европейской музыкальной традиции, а логичное продолжение его: нововенцы раз за разом подчеркивали, что додекафонный метод использует те же правила, что и тональная музыка, сняв лишь лишние, «исторические» ее ограничения. Шенберг, отчасти в шутку, называл Баха «первым композитором двенадцатитоновой техники» и анализировал его фугу из первого тома «Хорошо темперированного клавира» как «двенадцатитоновое сочинение»[1928]. В письме своему ученику, скрипачу Рудольфу Колишу, он утверждал: «…музыкальное произведение, будь оно тональное, “атональное” или же двенадцатитоновое, должно вытекать из базового материала, подхватывать конфликты, свойственные данному Grundgestalt или же отношению между ним и другими элементами, развивать и усиливать их, а затем разрешать в конце или незадолго до него, демонстрируя, как то, что казалось совершенно чуждым начальному материалу, на деле глубоко связано с ним»[1929]. (Стоит отметить, что даже в этом пассаже вскользь упоминаемое понятие «атональная» взято в кавычки – Шенберг крайне не любил это слово и всюду, где было возможно, предпосылал ему уточнение «так называемая», «некорректно» или «ошибочно называемая» и так далее.) Веберн говорил в своих лекциях о том, что идеи Шенберга объективно всего лишь развивают тенденцию, обозначенную Бахом и нидерландскими композиторами, прибавляя:

Объяснить последнюю стадию этого процесса [распада тональности] очень трудно, но говорить об этом необходимо, так как в последнее время раздаются голоса, пытающиеся представить нынешний метод композиции, существующий уже четверть века как совершенно новое изобретение. Я не хочу полемизировать, но сейчас много об этом говорят – несомненно, в связи с политической обстановкой – и нам доказывают, что все это глубоко чуждо и противно немецкому духу, как будто речь идет о свежевылупившемся цыпленке. На самом же деле это уже старая курица, которой четверть века, нечто существующее давным-давно, от чего нет и уже не может быть пути назад – да и как это могло бы произойти? Не знаю, так же ли в свое время оплакивали церковные лады, во всяком случае, по тональности нынче плачут ужасно[1930].

«Метод сочинения на основе двенадцати тонов возник по необходимости» – писал Шенберг позже[1931]. Он почти «набрел» на этот метод, когда пытался отыскать закономерности, позволившие бы сочинять «атональную» музыку более систематически. Открытие это далось ему не слишком легко – всю свою жизнь он полагался на вдохновение и интуицию как побудительные мотивы для сочинения. Однако сама логика материала, с которым он работал, требовала упорядочивания правил обращения с ним; к тому же двенадцатитоновая техника, несмотря на всю свою внешнюю «математичность», во многом была продуктом его иррациональной интуиции – интуиции, подстегнувшей творческое воображение. Гленн Гульд, большой поклонник и знаток Шенберга, как-то сказал по этому поводу: «Из случайных обрывков элементарной математики и проблематичного восприятия родилась редкая joie de vivre[1932], блаженное желание сочинять музыку»[1933].

В свой «атональный» период Шенберг последовательно упраздняет иерархии, на которых покоилась тональная система: стирает различие между консонансом и диссонансом, функциональную «подчиненность» одних ступеней звукоряда другим и делает полностью равноправными все двенадцать тонов хроматической гаммы – откуда, собственно, и взялось понятие «додекафонии» или «двенадцатитоновой системы». Устранение деления интервалов на консонансные и диссонансные является для него первостепенной задачей, так как множество остальных правил выводится из этой оппозиции: консонанс стабилен, диссонанс требует разрешения. Шенберг утверждал, что это правило «исторично», то есть не универсально, и между консонансами и диссонансами существует только количественное, а не принципиальное различие: «Они – и сами числа колебаний[1934] выражают это – противоположны столь же мало, сколь мало противоположны два и десять, и выражения “консонанс” и “диссонанс”, обозначающие противоположность, неверны»[1935]. Шенберг не был первым, кто заговорил об этом, – вопрос искусственности такого деления поднимался уже в XVIII веке[1936], однако он первый поставил себе задачу последовательного стирания границы между консонансом и диссонансом. Он называл этот процесс «эмансипацией диссонанса» и объяснял необходимость его следующим образом:

За последние сто лет из-за развития хроматики понятие гармонии сильнейшим образом изменилось. Идея того, что один основной тон (root) определяет строение аккордов и регулирует их последовательность (концепция тональности), должна была вначале привести к концепции расширенной тональности. Очень скоро возникли сомнения, продолжает ли этот основной тон оставаться тем центром, с которым надо соотносить любую гармонию и гармоническую последовательность. Более того, возникли сомнения в конструктивном значении тоники, появляющейся в начале, в конце или же в любом другом месте… Одно это, возможно, не повлекло бы за собой радикальные изменения в технике композиции. Но все же такие изменения стали необходимыми, когда одновременно начался процесс, приведший к тому, что я назвал эмансипацией диссонанса.<…>

Что отличает диссонансы от консонансов, так это не большая или меньшая степень красоты, а большая или меньшая степень постижимости. В своем «Учении о гармонии» я высказал предположение, что диссонирующие звуки появляются среди обертонов позже, из-за чего ухо не так хорошо с ними знакомо[1937].

Однако отменяемые Шенбергом иерархии обусловливали наличие законов развития, развертывания музыки во времени: убрав их, мы оставляем музыку статичной. В силу этого необходимо было разработать новый свод правил, согласно которым музыкальный текст мог бы эволюционировать.

В двенадцатитоновой композиционной технике сочинение начинается с выбора серии, или ряда, неповторяющихся тонов (или, как их называл Милтон Бэббит, – pitch classes, Холопов переводит это как «высотный класс»: совокупность одноименных нот в рамках компаса инструмента или произведения[1938]). Закон состоит в том, что серия не может появиться в пьесе снова прежде, чем она не пройдет вся, так как при более частом повторе одних тонов в ущерб другим может возникнуть ощущение большей структурной важности первых и, как следствие, восприятие их как основных, после чего подтянется и вся прочая тональная иерархия. Пермутации ее подчиняются правилам, взятым из имитационного письма: допускаются транспонирование серии, обращение ее, инвертирование (в нашей традиции называемое словом «ракоход»), а также соединение двух последних техник; все эти приемы вместе и создают список способов ее представления. Из этой серии согласно нескольким правилам вывода могут образовываться побочные, «неполные» серии; из сочетания рядов получается музыка (которую многие музыкой признавать отказываются). Если суммировать сказанное Шенбергом в «Композиции на основе двенадцати тонов», то вышеизложенные правила будут выглядеть примерно следующим образом:

1. Метод двенадцатитоновой композиции «состоит прежде всего в постоянном и исключительном пользовании ряда из двенадцати разных тонов».

2. В нем необходимо избегать «ложных ожиданий» тональности, которые могут возникнуть при малейшем намеке на тональную гармонию или же при октавных удвоениях, предполагающих наличие тоники или же основного тона аккорда.

3. Он предполагает использование серии для генерации мелодического и гармонического материала, что обеспечивает единство «имеющего два или более измерений пространства».

4. А также использование базовой серии вместе с ее обращением, ракоходом и ракоходной инверсией (обращением) и транспонированием на любой интервал, что вместе дает сорок восемь возможных форм ряда[1939].

В своем последнем теоретическом труде, написанной в конце 40-х годов книге «Структурная функция гармонии», он излагает основы своего метода еще суше:

Ради глубинной логики додекафонный метод производит все формы (элементы произведения) от основного вида (ряда звуков или серии). Порядок в этом основном виде и в его трех производных (обращение, ракоходное движение, ракоходное обращение), подобно мотиву в классической музыке, обязателен для всей пьесы. Отклонение от этого порядка звуков обычно не должно иметь места, в противоположность трактовке мотива, где вариация является совершенно необходимой (допускаются незначительные изменения в порядке [серии], если из-за частых повторений сознание свыкается с ее основным видом). Звуки в правильном порядке могут появляться последовательно в мелодии, теме, в независимом голосе или образовывать аккомпанемент, состоящий из одновременных созвучий (подобно гармониям)[1940].

Поскольку в двенадцатитоновой музыке серия включает в себя все звуки высотного класса, или, проще говоря, все двенадцать различных нот, из которых состоит октава, а потому на посторонний взгляд может показаться, что в каком порядке их ни поставь – все будет серия, то основную проблему здесь, очевидно, представляет выбор ряда, который не должен быть произвольным, но обязан подчиняться каким-либо закономерностям, очевидным хотя бы композитору. Берг в Лирической сюите пользуется рядом, открытым его учеником, Фрицем Генрихом Кляйном, в котором содержится не только все двенадцать тонов, но и все двенадцать интервалов между ними (Берг отчего-то называет его единственным в своем роде, хотя все пермутации такого ряда дают 1,928 вариантов)[1941]. Веберн в своих лекциях о новой музыке говорит о том, что выбор ряда – дело тяжелое и сокровенное:

Меня спрашивают: как я создал этот ряд? Отнюдь не произвольно, а по определенным тайным законам. (Узы здесь очень жесткие, и все нужно продумать очень тщательно и очень серьезно, как при вступлении в брак – выбор тяжел!) Как же создается этот ряд? Можно было бы подумать, что это делается чисто конструктивным путем, скажем, так, чтобы было по возможности много интервалов. Но я буду говорить по собственному опыту: в большинстве случаев я находил ряд благодаря тому, что люди творческие называют озарением (Einfall). Ряд – это и есть закон, который мы устанавливаем[1942].

Несмотря на то что в описании метод выглядит несложным, на деле он требует разрешения множества задач – сохранилось большое количество таблиц, где Шенберг составлял ряды (серии), равно как и сделанные им матрицы, каталоги, а также таблицы с движущимися частями (в европейских языках они называются volvelle), сообразуясь с которыми он определял развитие материала[1943]. Подобного рода манипуляции с музыкальным текстом выглядят предельно рациональными и даже математическими – именно это в первую очередь и вменялось Шенбергу и его последователям в вину более консервативно настроенными комментаторами. Характерно в этом смысле похожее на манифест высказывание Рахманинова в статье под названием «Музыка должна идти от сердца»:

Я не испытываю симпатии к композиторам, которые пишут по заранее составленным формулам или теориям, или к композиторам, которые пишут в определенном стиле только потому, что этот стиль в моде. Истинная музыка никогда не создавалась таким образом и, я осмелюсь сказать, никогда и не будет так создаваться.

В конечном счете музыка – выражение индивидуальности композитора во всей ее полноте. Но эта цель не может быть достигнута рационалистично, по заранее разработанному плану, подобно тому, как портной кроит по мерке. А такая тенденция – я с сожалением это отмечаю – явно превалирует в течение последних двадцати лет[1944].

Шенберг относился к подобным обвинениям иронически. «Говорят, что у меня математический склад ума, потому что я использую двенадцатитоновый звукоряд, однако я не думаю, что двенадцать это такая уж высшая математика», – сказал он в 1939 году студентам Калифорнийского университета в Лос-Анжелесе (UCLA), где преподавал с 1937 года[1945]. В своем целеполагании он радикально отличался от следующих поколений авангардных композиторов и теоретиков, часто рассматривавших музыку как своего рода логико-математическую модель: для него, так и не утратившего связь с эстетикой и идеологией девятнадцатого века, назначением музыки по-прежнему являлось постижение трансцендентного[1946].

В 1923 году умерла Матильда; в Германии и Австрии началась новая волна антисемитизма. Шенберг, несмотря на открытие им новой системы, которая буквально «развязала ему руки», пребывал в весьма подавленном состоянии – возможно, поэтому он, написавший за свою жизнь немало теоретических работ, не составил никакого детального изложения своей новой системы[1947]. На следующий год он, впрочем, снова женился – на сестре Колиша, Гертруде, в два раза его моложе. По этой причине они надолго поссорились с Цемлинским, который, несмотря на все заверения Шенберга в том, что он никогда не забудет Матильду, был смертельно оскорблен тем, что Шенберг даже не выждал общепринятый год траура по его сестре. В 1925 году Шенбергу предложили преподавать в Московской консерватории, и он всерьез некоторое время намеревался переехать в СССР, но затем получил пост в Прусской академии искусств и переменил свои намерения. В 1926 году он с женой переехал в Берлин, где его почитали как музыканта мирового масштаба, и прожил там до 1933 года; он преподавал, выступал на радио, много путешествовал – казалось, что жизнь наконец-то наладилась[1948]. Он был не очень здоров и ближе к 30-м годам начал проводить все больше времени в теплых странах; в Барселоне он написал весь второй акт оперы «Моисей и Аарон», работу над которой начал в 1926 году и которую рассматривал в каком-то смысле как жест защиты и апологии еврейского народа[1949]. Ему все меньше хотелось возвращаться в Берлин – он не желал испытывать судьбу в окружении, как он однажды выразился, «погромщиков и пижонов со свастикой»[1950]. Тем не менее в 1932 году ему пришлось вернуться по требованию академии, и он обнаружил, что все еще хуже, чем ему представлялось: через неделю после того, как Гитлер стал канцлером, композитор Пауль Гренер устроил демонстративный уход работников Высшей музыкальной школы с концерта учеников Шенберга, провозгласив, что подобная музыка оскорбляет немецкую культуру. В марте того же 1933 года, через несколько дней после поджога Рейхстага, президент академии Макс фон Шиллингс объявил, что фюрер намерен «разорвать еврейскую удавку на шее европейской музыки». Шенберг, расценив это как приказ о его увольнении, вскочил с места и закричал: «Мне подобные вещи дважды повторять не надо!» В мае того же 1933 года министерство культуры аннулировало контракт с Шенбергом, но тот уже покинул страну. Он отправился в Париж, где в июле церемониально вновь принял иудаизм; по некотором размышлении он решил принять пост в небольшой консерватории в Бостоне и в октябре отправился в Америку[1951].

Берг и Веберн остались в Вене. Музыка обоих (равно как и Шенберга) была зачислена в разряд «дегенеративной». Берг в последние годы занимался созданием оперы «Лулу», но не успел ее закончить[1952]. Веберн, причисленный к «культурбольшевикам» и «еврейским прихвостням», давал частные лекции для небольшого числа участников и работал корректором и аранжировщиком в музыкальном издательстве[1953]. В 1938 году во время музыкального фестиваля в Дюссельдорфе открылась выставка под названием «Дегенеративная музыка» (Entartete Musik), в экспозиции которой подвергались осмеянию Шенберг, Берг, Веберн, Вайль, Шрекер, Кшенек, Хиндемит, Стравинский и еще ряд композиторов, преимущественно евреев[1954]. (Стравинский, опасаясь, что немецкий рынок после этого для его музыки будет закрыт, в серии писем своему немецкому издателю Вилли Штрекеру предоставил все возможные свидетельства того, что его музыка не дегенеративна и он не еврей, хотя уже было понятно, к чему идет дело, он эмигрировал в Америку в следующем году[1955]). Считается, что «дегенеративной» в глазах нацистов музыку Шенберга, Веберна и Берга сделала серийная техника; эту теорию развивает, в частности, Адорно, находя в двенадцатитоновом методе некий антиавторитарный потенциал[1956]. Как показывают факты, это сильное преувеличение: в нацистской Германии прекрасно себя чувствовали композиторы-сериалисты, такие как Пауль фон Кленау, который открыто называл свой метод «тоталитарным» и утверждал, что дисциплина ума, которой он требует, делает его «совершенно уместным в будущем национал-социалистическом мире»[1957]. Занесение при этом в список дегенеративной музыки Шенберга и его учеников можно объяснить обычным идеологическим бардаком, который всегда сопровождает авторитарные режимы, в этом смысле характерна рецепция идеологами нацистской Германии творчества Стравинского, о которой речь пойдет в соответствующей главе. Как бы то ни было, клеймо автора «дегенеративной музыки» или «культурного большевика» лишало перспектив на издание и исполнение музыки и, как следствие, каких-либо связанных с сочинительством доходов: вряд ли кто-то мог воспринимать такую ситуацию с восторгом. В этом контексте крайне странным представляется отношение к новой власти Веберна.

Веберн среди всех троих «канонических» нововенцев считается самым «трудным» композитором – он практически сразу при создании двенадцатитоновой системы, как пишет Адорно, «добровольно лишил себя очевиднейшего выигрыша, который имел от новой техники Шёнберг, – вновь обретенной возможности писать развернутые, организующие время произведения без применения тональных средств»[1958]. Он с самого начала тяготел к лаконизму музыкального языка, к предельной тематической и идейной концентрации материала, – недаром в десятые годы его считали едва ли не большим авангардистом, нежели Шенберга, «сверхрадикальным учеником своего учителя»[1959]. Именно предельная плотность, сжатость музыкальных текстур позволила ему приблизиться к собственно сериализму, в котором из серии выводится не только тематический, но и прочие структурные и качественные элементы композиции, и стать кумиром послевоенного поколения европейских авангардных композиторов, таких как Штокхаузен и Булез[1960]. Музыкальное наследие его невелико – в каталоге числится всего 31 опус и есть еще некоторое количество сочинений без номера опуса; если же учесть весьма скромную продолжительность большого числа его произведений, то оно и вовсе кажется эфемерным: полное собрание записей его сочинений, подготовленное Булезом, умещается на шести компакт-дисках[1961]. Многим этот факт позволил говорить о не о сугубо музыкальном, а скорее о конструктивно-методологическом (или, как говорит Адорно, «музыкально-стратегическом») влиянии его на последующие поколения[1962].

Веберн, как и Берг, обладал осторожными социалистическими воззрениями и, как до него Шенберг, в 20-е годы дирижировал рабочими хорами в венском Рабочем симфоническом оркестре и хоре[1963]. Он критически относился к идеологии национал-социализма, но, поскольку это все-таки был «социализм», не успел, кажется, вовремя понять, чем он сущностно отличается от социализма обычного. Существуют письма Веберна к своему товарищу, Йозефу Хюберу, в которых он высказывает поддержку нацистскому режиму[1964]. Росс по этому поводу пишет, что Веберн был «бессовестным гитлеровским энтузиастом», и цитирует его слова, написанные после вторжения Германии в Данию и Норвегию: «Это сегодняшняя Германия! Однако не всякая, а национал-социалистическая! Это то самое новое государство, семена которого были посеяны двадцать лет назад… Созданное этим уникальным человеком!»[1965] (Определение Веберном Гитлера как «уникального человека» встречается и в ряде других источников). Тарускин называет его «заблуждающимся энтузиастом» нацистского режима и ссылается на журнальное интервью скрипача Луиса Краснера, который утверждал, что Веберн в 1936 году в разговоре с ним на вопрос, почему спасителем мира непременно должен быть кто-то вроде Гитлера, ответил: «Кто знает, насколько реальны те перегибы, о которых нам пишут? По мне, это все пропаганда», а также сообщил, что «только старая немецкая культура, превосходящая все остальные, может спасти мир от того деморализованного состояния, в котором он сейчас находится»[1966]. Если вспомнить, что Шенберг и Веберн писали и говорили в начале Первой мировой войны, подобное высказывание не кажется таким уж удивительным; однако в случае с нацистской Германией ставки куда выше, и обвинение в пособничестве или даже сочувствии ему сейчас может иметь куда больший политический вес. Таким образом, тема эта сложная и щекотливая, апологеты Веберна стараются опровергнуть или смягчить те факты, которые указывают на поддержку Веберном нацистской идеологии, однако даже им приходится признать хотя бы «пангерманский национализм» композитора – и, во всяком случае, ясно, что тем пламенным антифашистом во внутренней эмиграции, каким его рисует советская биография Холоповых, Веберн все-таки не был[1967]. В этом, собственно, нет ничего удивительного – многие художники-модернисты в то или иное время были заворожены фашизмом и национал-социализмом, от таких прямых сторонников этих идеологий, как Маринетти, Эзра Паунд и Кнут Гамсун, до тех, у кого это было временное очарование, например Стравинского, одно время считавшего себя большим поклонником Муссолини (см. стр. 582). Многим из них импонировала идея политического «порядка», связанная с этими идеологиями: для них она была экстраполяцией на социум порядка эстетического – того самого «объективного» порядка, который противостоял, с их точки зрения, «пережевыванию нравственных и религиозных абсурдностей» романтизма. Проблема возникает тогда, когда на основе творчества тех или иных композиторов начинают делаться утверждения о каком-то объективном антитоталитарном потенциале их творчества: Адорно, не любивший Стравинского, тем не менее, утверждал, что фашизм «не в силах вынести варварскую выразительность» его музыки[1968], в то время как нацистский режим прекрасно мирился с ней несколько лет. Как минимум, история эта может служить предостережением для тех, кто пытается вывести идеологию и убеждения тех или иных авторов напрямую из их сочинений под предлогом того, что в музыке нашло голос мировоззрение композитора или же отразились некие объективные социальные законы.

И Берг, и Веберн умерли рано и при нелепом стечении обстоятельств: Берг в 1935 году от заражения крови, вызванного фурункулом, который образовался на месте укуса какого-то насекомого – видимо, осы[1969]. Веберн пережил всю войну и погиб в 1945 году в небольшом австрийском городе Миттерзиль, куда он с семьей отправился, чтобы переждать вступление союзных войск в Вену. Город оказался в американской зоне оккупации. Вечером 15 сентября, будучи в гостях, Веберн вышел из комнаты, чтобы выкурить сигару, и в темноте коридора (по другим свидетельствам – уже на улице) зажег спичку, огонь которой находящийся здесь же американский солдат (повар), по-видимому, принял за вспышку выстрела и трижды выстрелил в ответ; Веберн умер в течение нескольких минут[1970].

* * *

Шенберга к моменту прибытия того в Америку хорошо знали – американская пресса стала следить за его реформами и музыкой со все возрастающим интересом с 10-х годов; тогда же там начали исполнять и его сочинения – без скандалов и с одобрением слушателей. Критика, впрочем, решила проявить цеховую солидарность с европейскими коллегами, и музыку Шенберга в очередной раз назвали «кошачьим концертом». Досталось и публике – ее обвиняли в том, что она «падка на новинки»[1971]. В двадцатые годы американские рецензенты с увлечением обсуждали додекафонную технику, основываясь на нескольких весьма неточных ее описаниях, и, поскольку в этих описаниях постоянно употреблялись слова «геометрический» и «алгебраический», критика заключила, что Шенберг «математик», «архгеометр» и «музыкальный инженер», а его музыка это «механическая абстракция», несущая в себе «угрозу механизации»[1972]. Тем не менее тогда же в Америке стали образовываться многочисленные общества поклонников и исполнителей современной музыки и выходить журналы о ней; одним из главных апологетов творчества Шенберга был Варез. Благодаря этому к 30-м годам здесь исполнялась, притом регулярно, практически вся музыка Шенберга[1973]. Шенберг, в свою очередь следил за американской культурной жизнью, читал газеты, слушал джаз. «Джаз забавная вещь, – как-то сказал он, – мне он нравится под настроение, и, по-моему, у него есть свое назначение»[1974].

Первый год по приезде он обитал в Бостоне и Нью-Йорке, на следующий же перебрался в Лос-Анжелес, где и прожил до конца жизни. Первые годы он рассматривал свое положение как временное, по истечении срока визы обдумывал переезд в Англию и даже в СССР, куда его звал его ученик Эйслер, будущий автор гимна ГДР. Со временем он, однако, свыкся с жизнью в Америке, обзавелся новым кругом друзей и поклонников, и, когда в 1945 году появилась возможность отправиться назад в Австрию, он решил не ехать, несмотря даже на то, что его признали почетным гражданином Вены и мэр ее лично прислал ему приглашение вернуться и помочь в восстановлении города. Но Шенбергу уже было за семьдесят, он оброс в Америке связями и счел хлопоты, связанные с переездом, лишним бременем[1975]. Он делался все популярнее в США, хотя и в первую очередь из-за того, что здесь преимущественно исполнялись его ранние тональные сочинения, а также несколько тональных опусов, написанных в 30–40-е годы, в то время как «атональная» и додекафонная его музыка практически не получала внимания[1976]. Он преподавал в Университете Южной Калифорнии, где одним из его студентов был Джон Кейдж, и в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и давал частные уроки; также его учениками был целый ряд голливудских композиторов – пианист, композитор и актер Оскар Левант, музыкальный директор студии Twentieth Century-Fox Альфред Ньюман, автор песен Ральф Рейнджер и Дэвид Раскин, написавший за свою жизнь музыку более чем к ста фильмам и прозванный «дедушкой киномузыки»[1977].

В Лос-Анжелесе, Голливуде и их окрестностях поселилось большое количество немецких художников и интеллектуалов – братья Томас и Генрих Манны, Лион Фейхтвангер, Брехт; сюда же часто наведывались с более-менее продолжительными визитами Адорно и его коллега Макс Хоркхаймер[1978]. Несмотря на то что Адорно, учившийся у Берга в Вене в 1925 году, был самым ярким (и, вероятно, самым глубоким и одновременно тенденциозным) апологетом нововенской школы, их отношения с Шенбергом были довольно натянутыми. Адорно консультировал Томаса Манна по музыкальным вопросом при написании тем романа «Доктор Фаутсус» (1947), повествующего о трагической судьбе вымышленного композитора Адриана Леверкюна, изобретателя двенадцатитоновой техники; ревниво оберегающий все свои приоритеты Шенберг с неприязнью отнесся к книге, в которой выведен создатель «его» системы. Роман он так и не прочитал, но, узнав, что в его создании принимал участие Адорно, перенес свою неприязнь и на него[1979]. Он вполне серьезно рассматривал фигуру Леверкюна как некое художественное воплощение его собственной персоны, и существует даже анекдотическое свидетельство о том, что в 1948 или 1949 году, встретив в лосанджелесском магазине жену Фейхтвангера Марту, он закричал ей: «Ложь, фрау Марта, ложь! У меня не было сифилиса!»[1980] (Леверкюн в романе впадает в деменцию и умирает от осложнений этой болезни.). Манн писал по поводу всей этой истории:

Нужно ли, говоря о таком монтаже за счет действительности упомянуть и вызвавшее столько нападок соотнесение с Адрианом Леверкюном двенадцатитоновой или двенадцатирядовой концепции Шенберга? Пожалуй, я обязан это сделать, и книга, по желанию Шенберга, будет впредь выходить с припиской, разъясняющей всем, кто не в курсе дела, право на духовную собственность. Мне это не совсем по душе…[1981]

Действительно, роман начал выходить с уведомлением читателя о том, что

манера музыкальной композиции, о которой говорится в главе XXII, так называемая двенадцатизвуковая, или серийная, техника, в действительности является духовной собственностью современного композитора и теоретика Арнольда Шенберга и в некоей идеальной связи соотнесена мною с личностью вымышленного музыканта – трагическим героем моего романа. Да и вообще многими своими подробностями музыкально-теоретические разделы этой книги обязаны учению Шенберга о гармонии[1982].

В этом уведомлении определенно слышна некоторая доля раздражения необходимостью делать уточнения, не имеющие к роману никакого отношения.

О «Философии новой музыки», вышедшей в 1949 году, Шенберг отозвался следующим образом: «Книга очень трудно читается, потому что напичкана тем квазифилософским жаргоном, с помощью которого современные профессора философии скрывают отсутствие у них каких-либо идей», – и это при том, что Адорно назвал музыку его школы в книге «великой абсолютной музыкой»[1983]. Соглашаясь с тем, что Адорно понимает принципы двенадцатитоновой композиции (в конце концов, он был учеником его ученика), Шенберг, тем не менее, полагал, что тот «не имеет никакого представления о творческом процессе»[1984]. В свою очередь, в пятидесятые годы отношение Адорно к музыке Шенберга сделалось более скептическим: он, в частности, полагал, что в своей кантате «Уцелевший из Варшавы» (A Survivor from Warsaw), посвященной жертвам Холокоста, Шенберг «эстетизировал» ужас массового уничтожения и, таким образом, подменил страдание аффирмацией произошедшего. Для Адорно, автора часто цитируемого высказывания «Писать стихи после Аушвица – варварство», вопрос того, где в искусстве проходит грань между отражением реальности и ее эстетизацией, представлял собой насущную дилемму, поскольку искусство для него было исторической истиной и инструментом социальных преобразований. В его суждении о кантате определенно есть как минимум доля истины, ощущаемой многими, – так, на ряде недавних ее представлений слушателям предписывалось не аплодировать после ее окончания, чтобы не превращать трагедию в музыкальный объект, способный приносить эстетическое удовольствие[1985].

В последние два года жизни Шенберг был уже нездоров; в 1951 году он собирался поехать в Дармштадт на летние музыкальные курсы и читать там класс по композиции, но в силу своего ухудшающегося состояния не смог; его заменил Адорно[1986]. К концу жизни его обычное нумерологическое суеверие стало приобретать характер настоящего невроза: он считал, что возраст 76 лет будет для него роковым (7 + 6 = 13) и с таким ужасом ожидал 13 июля 1951 года, приходившееся на пятницу, что впал в депрессию. Этот день он провел в кровати, проснулся незадолго до полуночи, спросил, который час, и, кажется, получил облегчение, узнав, что день скоро закончится, а затем закрыл глаза и умер[1987]. В том, что он, так боявшийся числа тринадцать, родился 13 сентября, а умер 13 июля, действительно есть какая-то мрачная ирония.

Спустя шесть месяцев после его смерти в журнале The Score был напечатан своеобразный некролог-манифест Пьера Булеза, человека высокомерного и довольно бесцеремонного, под названием «Шенберг мертв»[1988]. Здесь Булез вменял Шенбергу в вину «романтико-классицизм, в котором благие намерения далеко не самый уродливый элемент» и «реакционное мировоззрение, оставившее открытой дверь для в той или иной степени позорных пережитков прошлого», таких как «мелодия с аккомпанементом» и «прискорбное, несносное использование смехотворно примитивной – назовем ее прямо безобразной – ритмики», – и резюмировал:

Для начала необходимо перестать ассоциировать серийный феномен с творчеством Шенберга. Многие с пустопорожним ликованием слишком часто путают одно с другим. В такой ситуации легко забыть, что некто Веберн тоже сочинял музыку; действительно, дискуссий о нем уже почти не слышно (завесы посредственности столь непроницаемы!) <…>

Поэтому я без колебаний пишу, не имея намерения спровоцировать глупый скандал, но и не желая также выказывать какое-либо притворное лицемерие и бесцельную меланхолию:

ШЕНБЕРГ МЕРТВ[1989].

Проще говоря, Булез вменял Шенбергу недостаточную радикальность, неуверенность в следовании собственному методу и склонность того к компромиссам с более ранними методами и эстетиками; более того, он довольно прозрачно намекал, что сериализм – система, выросшая из музыки Веберна, а вовсе не Шенберга. Текст, несмотря на заверения Булеза о нежелании провоцировать скандал, вызвал именно скандал, особенно в Америке; едва ли его автор, профессиональный и яростный полемист, на это не рассчитывал[1990]. Булез был одним из неформальных лидеров Дармштадских летних курсов – школы, которую в разное время прошли практически все видные авангардные композиторы Европы – Штокхаузен, Луиджи Ноно, Бруно Мадерна и другие; среди лекторов был и Кейдж. Ноно в 1958 году назвал участников курсов «Дармштадской школой», и понятие прижилось в музыкальной историографии, обозначая поколение авангардных композиторов, придерживавшихся более-менее сходных эстетических и идеологических воззрений. Таким образом, голос Булеза ретроспективно воспринимается как голос нового поколения европейских композиторов, вырабатывающих свое собственное отношение к наследию музыкального модернизма – отношение, в рамках которого Шенбергу отводилось не слишком почетное место конформистского «старого мастера». На деле в 1951 году, когда писалась статья Булеза, никакой «новой европейской школы» еще не существовало: собственно, во многом полемическая горячность Булеза ее и создала несколько лет спустя[1991].

Дармштадские летние курсы (Darmstädter Ferienkurse) были организованы в 1946 году при прямом патронаже оккупационной американской администрации: они были зоной ответственности американского Подразделения по контрою за информацией (ICD, Information Control Division), следившего за тем, чтобы в послевоенной Германии не возникало реваншистских настроений, и цензурирующего подобные угрозы через создание культурных институций, которые бы пропагандировали формы и виды искусства, в наименьшей степени связанные с национал-социалистическим и вообще сколько-нибудь националистическими идеями; одной из таких форм была сочтена авангардная академическая музыка. Представитель ICD в Берлине, Джон Биттер, наблюдал за тем, чтобы «никакие сочинения, пропагандирующие фашистские или милитаристские идеалы, не исполнялись, чтобы композиции, запрещенные Третьим рейхом (такие как опусы Мендельсона), вернулись в концертные залы, чтобы артисты, поддерживавшиеся нацистами, не допускались до исполнения, чтобы государственное влияние в культурном секторе было минимальным и чтобы немецкие слушатели усвоили, что музыка других народов и культур столь же ценна и достойна внимания, как и их собственная»[1992]. Несмотря на изначально прагматическую и чисто ситуационную свою функцию, курсы оказались одним из самых долгоживущих институциональных мероприятий в послевоенной Европе и существуют до сих пор, с 1948 года сделавшись интернациональными. Поначалу это было довольно благонамеренное мероприятие, где изучалась и исполнялась музыка Шенберга, Берга, Веберна, Стравинского, Хиндемита, Мийо и даже Равеля, однако когда спустя два-три года новости о курсах распространились далеко за пределы Дармштадта, сюда потянулись молодые амбициозные композиторы со всей Европы, и программа постепенно стала меняться в более радикальную сторону[1993]. Руководство курсов приглашало Шенберга в качестве лектора с 1949 года, однако тот, несмотря на явно выраженное желание его принять, неизменно отвечал, что ему не позволяет это сделать здоровье[1994]. Летом 1951 года, после очередного его отказа, вместо него был приглашен Адорно; на одном из мастер-классов он поругался со Штокхаузеном и в дальнейшем отзывался о курсах критически. В 1958 году он сообщал:

Он [Булез] и его последователи стремятся избавиться от всякой «композиционной свободы», полагая ее чистым капризом, равно как и от любых следов традиционных музыкальных форм… Эти композиторы в первую очередь постарались подчинить ритм строгим законам двенадцатитонвой процедуры и в конечном итоге намерены полностью подменить сочинение музыки объективно рассчитанным порядком интервалов, тонов, больших и малых длительностей и степеней громкости; интегральная рационализация такого рода в музыкальном мире никогда прежде не рассматривалась[1995].

Адорно полагал такой подход «наивным», в то время как дармштадцы считали наивным его; помимо этого характерно, что его упреки в рациональности в адрес новой музыки почти дословно напоминают те упреки в «математичности», которые за тридцать лет до того слышал в свой адрес Шенберг. В каком-то смысле подобный ход событий выглядит как процедура любимой Адорно диалектики, в которой деятели нового поколения занимаются «отрицанием отрицания». На более приземленный взгляд все это смотрится как классическая стычка поколений, в которой молодые революционеры обвиняют в конформизме состарившихся революционеров прежних времен, а старшее поколение, в свою очередь, не в состоянии понять радикализма молодых и полагает его юношеской наивностью, забывая, что когда-то юношеской наивностью считались их собственные воззрения; и все это – следствие претензии на объективность каждой из конфликтующих систем.

В СССР к Шенбергу и его школе, как ни странно, долгое время относились с интересом и уважением: одна из первых биографий Шенберга написана в 1934 году легендарным лектором и искусствоведом, другом Шостаковича Иваном Соллертинским. Соллертинский постарался обезопасить себя от идеологического давления, начав книгу с утверждения, что Шенберг принадлежит к «”крайней левой” современной западной музыки», хотя это ему не слишком помогло, так как примерно в это время уже начала разворачиваться санкционированная государством кампания борьбы с формализмом и „левачеством“; спустя два года в напечатанной газетой «Правда» знаменитой редакционной статье «Сумбур вместо музыки» об опере «Леди Макбет Мценского уезда» Шостаковича будет сказано: «Это музыка, которая построена по тому же принципу отрицания оперы, по какому левацкое искусство вообще отрицает в театре простоту, реализм, понятность образа, естественное звучание слова»[1996]. Соллертинский сообщает, что Шенберг «явление весьма самобытное и значительное» и что «даже заблуждения таких крупных творцов, как Шенберг, глубоко интересны и поучительны», называет его «величайшим, гениальным новатором в музыке» и отмечает при этом, что его в СССР знают мало и произведения его почти не исполняются – возможно, это и было причиной терпеливого отношения к нему со стороны советской идеологии; кроме того, положительно характеризовало Шенберга и то, что он «был изгнан» из Германии за «культурбольшевистский» характер его музыки, а также писал на имя главного дирижера Ленинградской филармонии Фрица Штидри письмо, где выражал желание поселиться в СССР[1997].

Затем наступила пауза в тридцать лет, в течение которой о Шенберге прочти забыли или же поносили его наряду с другими «буржуазными формалистами». В 1949 году на Уолдорфской конференции в Нью-Йорке Николай Набоков, композитор и двоюродный брат писателя, задал Шостаковичу вопрос, как тот относится к недавним «позорным» атакам в советской прессе на Шенберга, Стравинского и Хиндемита; Шостакович пробормотал нечто дежурное о том, что полностью согласен с линией партии[1998]. Новые публикации о Шенберге в СССР начинают появляться лишь в середине 60-х годов, почти во всех из них встречаются ссылки на «сложность и неоднозначность» его творчества; с этого момента он, как человек, изгнанный из нацистской Германии, и как своего рода критик «кризиса буржуазной культуры» воспринимался в качестве скорее непонятного попутчика, нежели врага, в то время как двенадцатитоновой техникой умеренно пользовались советские композиторы, в том числе и Шостакович[1999].

Несмотря на послевоенное снисходительное отношение к Шенбергу европейского авангарда, очевидно, что он и его школа изменили облик музыки наиболее радикальным образом, и все остальные эксперименты с ее формой, материалом и способом бытийствования так или иначе выводятся из тех преобразований, которые произвел Шенберг. Можно долго рассуждать о непонятности, «математичности» и «рациональности» музыки Второй венской школы, но то, что ее теоретические положения были наиболее последовательным и интеллектуально честным ответом на долго копившиеся и замалчиваемые вопросы о сущности европейской музыки, ее структурных особенностей и ее притязаний на высшую форму мирового искусства, отрицать сложно.

Глава четырнадцатая

Скрябин и русский модернизм

Если и был в нашей музыке человек с амбициями, сопоставимыми по масштабу с вагнеровскими, то это Скрябин: его замысел синтетической мистерии (первоначально родившийся, собственно, из рецепции вагнеровских идей), в которой сливаются свет, звук и действие, в которую исполнитель и слушатель вкладывают равно бесчисленное количество душевной энергии, в которой, собственно, нет деления на слушателя и исполнителя, в которой есть только Скрябин, его воля, его замысел – и все остальные, – вполне способна называться Gesamtkunstwerk и состязаться в объеме с формой вагнеровской музыкальной драмы. Идея конечного синтеза всех искусств, который, совершившись по воле величайшего из художников, повлечет за собой единение человеческой расы с Абсолютом и, таким образом, как бы рестарт очередного вселенского цикла, владела Скрябиным все последние годы его жизни, она толкала его на реформирование своего музыкального языка, на создание новых форм самовыражения, на изгнание из своих произведений любых намеков на сиюминутные человеческие эмоции, на гигантоманию и тот немыслимый апломб, преодолевающий, подобно наркотику, всякую рефлексию, с которым делаются все самые амбициозные и все самые странные вещи в истории культуры.

«Он мечтал, – пишет в 1916 году Леонид Сабанеев, музыковед и друг Скрябина, – о симфониях светов [sic] и красок, о движущихся архитектурах из столбов освещенных фимиамов, о симфониях ароматов и прикосновений, о линиях нового синтетического искусства, начинающихся в плане одного и заканчивающихся в ином, начинающихся мелодией звуков и заканчивающихся в жесте»[2000].

Родился он в 1871 году, 25 декабря по старому стилю, то есть в Рождество, что для него впоследствии обладало несомненным мистическим значением. Мать его была известная пианистка, ученица легендарного педагога Теодора Лешетицкого: спустя год после рождения сына она умерла от чахотки[2001]. Отец его, дипломат, довольно скоро покинул Россию, бывал дома только наездами, за границей женился второй раз и сына, в общем, почти не видел. Мальчиком Саша был хрупким и нервным, эту нервозную хрупкость сохранил и во взрослой жизни, причем на людей, в зависимости от степени их сочувствия или, напротив, нерасположения к Скрябину, она производила самое разное впечатление: одни ее считали приметой чувствительности (это тогда было положительное качество), другие – изнеженностью (которое потом прямо обратилась в характеристиках в «барство»).

Воспитанием его, таким образом, занимались женщины: до трех лет он был на попечении бабки, затем о нем заботилась тетка, Любовь Александровна. Первый биограф его, Юлий Энгель, на этот счет замечает: «Мальчик с детства привык видеть, что все, что он делает, находят хорошим и что он – центр интересов окружающих»[2002].

Музыкальная одаренность его проявилась рано: с малых лет любил он только «музыкальные» игрушки вроде свистулек, а в пять лет выучился играть на рояле и подаренной скрипке. В восемь лет он написал «оперу» из пятнадцати номеров (от нее даже сохранились черновые фрагменты), в девять лет уже сочинял ежедневно. Тогда же его отдали в кадетский корпус, где он проучился семь лет. Когда ему было двенадцать, тетка пригласила учить его музыке студента Московской консерватории Георгия Конюса, впоследствии создателя довольно громоздкой музыкальной «теории всего» под названием «метротектонизм»[2003]; затем стал давать ему уроки и Николай Сергеевич Зверев, глава музыкального пансиона, в котором учились Рахманинов, Игумнов и Танеев[2004]. Зверев, не особо интересовавшийся композиторскими амбициями Скрябина, был уверен, что из того вырастет великий пианист, и в самом деле, Скрябин в Москве долгое время был известен только как исполнитель, обладавший изощренной, хотя и лишенной силы и блеска, несколько капризной техникой, – несмотря на то, что уже был автором музыки[2005].

В юности он был поклонник Шопена, даже, говорят, засыпал с нотами Шопена под подушкой[2006] и формально следовал образцам шопеновской музыки: написал 23 мазурки и целый цикл из 24 прелюдий. Василий Ильич Сафонов, однако, учитель Скрябина, а после преданный дирижер и друг его (с которым, впрочем, в итоге они сильно разошлись), как-то сказал по этому поводу: «Скрябин не Шопен, он умнее Шопена»[2007]. Умнее-не умнее, но изощреннее Шопена он был точно: уже в первых сочинениях его, всеми признаваемых как «шопеновских», стала слышна тяга его (идеологически скорее вагнеровско-листовская) к предельному насыщению, сатурации гармонической основы; в сочетании с характерной шопеновской салонностью и даже жеманностью впечатление это производило очень сильное.

В те времена в Москве, вкусы которой Сабанеев потом прямо называл «провинциальными», безраздельно царил антивагнеризм, хотя те, кто ругал Вагнера (в частности, Танеев), часто музыку его знали плохо и понаслышке[2008]. О Рихарде Штраусе, Дебюсси и Малере в России представление было смутным даже в начале двадцатого века, главным композитором считался Чайковский, а Чайковский к Вагнеру относился худо и называл его музыку «пакостным хроматизмом»[2009]. Не лучше отношение у русской публики было и к другим новаторам – в связи с некоторой смутностью представления о западноевропейском музыкальном процессе под подозрение у нас попал даже такой безусловный вагнеровский антагонист, как Брамс. «Прогрессистов» было мало, и вкус их был далек от цельности и последовательности: они были поклонники умеренных романтиков вроде Грига и о подлинном масштабе той революции, что готовилась и даже уже шла в западном музыкальном мире, имели весьма расплывчатое впечатление.

Вот на таком фоне, в 1888 году, Скрябин стал учиться в Московской консерватории у Сафонова, откуда выпущен был с малой золотой медалью, оттого что проманкировал курсом композиции (Рахманинов, который курс композиции прослушал, выпустился с большой золотой медалью)[2010]. Долгое время он воспринимался (и воспринимал себя сам) как концертирующий пианист; первые его опусы – это сочинения именно пианиста (впрочем, пианистическое начало в его музыке не исчезало никогда, и даже в симфонических произведениях тот же Сабанеев постоянно разбирает его «пианизм»).

В конце 90-х он был уже в Москве весьма популярным композитором: так, в ноябре 1897-го ему присудили за его фортепианные опусы Глинкинскую премию, которая затем будет вручаться ему почти ежегодно, в том числе и за Первую, и за Третью симфонии, и за Поэму экстаза[2011]. С 1898 года он – профессор Московской консерватории по классу фортепиано[2012] (пост, которым он сильно тяготился) и уже исполняемый – хотя и не без сопротивления «ретроградов» – композитор.

Язык его быстро эволюционировал, делаясь все менее жеманным и больше рациональным и приобретая ту пугающую сложность, которую в конце концов (во многом под влиянием его собственных высказываний) стали называть «сатанической» – и приписывать «сатаническое» начало в Скрябине влиянию музыки Листа, автора «Мефисто-вальсов»[2013]. Первая симфония его, исполненная в 1901 году, несет на себе черты, однако, скорее бетховенские, с финальным хором; сам Скрябин и многие его поклонники считали ее не слишком удачной, однако она показала, по крайней мере, масштаб обещаний скрябинского таланта – так, что Рахманинов, относившийся к нему скептически, по слухам, даже заявил: «Я-то думал, что Скрябин – просто свинья, а оказалось – композитор»[2014]. Третья его симфония, именуемая, без лишней скромности, «Божественной поэмой» (в Петербурге она была исполнена в первый раз в 1906-м), знаменовала окончательный отход Скрябина от общепринятых форм и способов гармонического мышления: она представляла собой огромное, почти часовое трехчастное полотно, с предпосланной программой, из которой слушатель мог узнать, что повествует она об эволюции человеческого духа, что, отрешившись от своего личного «я», поднимается до утверждения «я» божественного[2015]. Так это или нет, но по сосредоточенному, патетическому, широко, в каких-то невозможно больших границах эволюционирующему материалу с ней в русской музыке мало что могло сравниться, по масштабу она способна выдержать сравнение даже с малеровским симфониями.

Примерно с этого момента Скрябин стал одержим идеей создания синтетической Мистерии, которая объединит в себе усилия всего человечества и знаменует собой конец известного нам мира: последующие его творения – «Поэма экстаза», «Прометей», – воспринимались им как подготовительные наброски к делу всей его жизни. Почти в то же время из сонат его исчезает деление на части – они превращаются в гомогенный поток невероятно сложно, изысканно и странно структурированного материала да получают весьма характерные подзаголовки: седьмая называется «Белой мессой», девятая – «Черной».

В 1897 году он женился на пианистке Вере Исакович. К жене он относился с характерным «артистическим» небрежением и эгоизмом, называл ее Жучей и рассказывал ей обо всех своих увлечениях мимолетными дамами и девицами. Вера страдала, но мирилась, потому что он был муж, отец ее детей (их в этом браке было четверо) и гений, а кроме того, при разводе основная стигма оставалась на женщине[2016]. Терпение это ей пользы не принесло: когда в 1903 году Скрябин не на шутку увлекся Татьяной Шлецер, женщиной волевой и расчетливой, та стала приходить к ним в дом, участвовать третьей в беседе и при каждой реплике Веры говорить Скрябину «Не правда ли, какие глупости, Александр Николаевич?»[2017] Тактика оказалась успешной, Скрябин через год покинул жену и стал жить с Шлецер, добиваясь от жены, но так и не добившись, развода (за что он ее в итоге стал крепко ненавидеть). Общество серьезно разделилось во мнении по поводу этого поступка: на стороне Шлецер, в частности, оказался Сергей Кусевицкий, дирижер и основатель Российского музыкального издательства, на стороне Веры – Сафонов, который, как утверждал Скрябин, в Америке, куда Шлецер приехала вслед за Скрябиным, поведал всем, что пара эта живет внебрачной связью, и это будто бы послужило причиной того, что им не продлили разрешение на пребывание. Так это или нет – вопрос спорный, но дружбу с Сафоновым сменила глубокая неприязнь[2018].

С 1904 по 1909 год он жил за рубежом: в Швейцарии, в Италии и Париже; был, как уже сказано, и в Америке. Обитал он там на стипендию, которую ему выплачивала Маргарита Морозова, его ученица и поклонница, меценатка, учредительница Московского религиозно-философского общества и директор Русского музыкального общества, оставшаяся после смерти мужа с миллионным состоянием[2019]. Стипендию эту он получал до 1909 года, когда ему стал платить от имени Российского музыкального издательства Кусевицкий, который, правда, затем потребовал возврата средств, полагая, что давал их в качестве аванса, который следовало погасить при получении гонораров за сочинения. Для Скрябина это было неприятной неожиданностью, и дружба с Кусевицким прекратилась[2020]. Особенных сомнений на предмет того, брать ему деньги или нет, Скрябин не испытывал: не только в своем мистическом будущем, но и в своем значении для мира реального он был глубоко уверен – так, в письме к тетке он сообщает (в связи с тем, что издательство Беляева урезало ему гонорары): «Многие будут потом жалеть, что не так отнеслись ко мне, как должно»[2021]. Морозова вспоминает, как он говорил ей, что «сам станет центром мира через свое искусство и зажжет все человечество огнем творчества»[2022]. В Москве, меж тем, в этот период о нем ходили самые дикие слухи: сообщалось, что он собирается строить в Индии храм в виде шара, что у него родился не сын, а неведомая зверушка, которую заспиртовали в банке, что он хочет устроить конец света и только думает, как бы это ловчее сделать. Общее мнение было то, что он «трехнулся».

Тем не менее, несмотря на его странный нрав и «барские» привычки, многие его искренне любили – его вдохновенная натура увлекала. В быту он человеку был сложный и неудобный – был он мнителен, страшно боялся чем-либо заразиться, не ел пирожное, упавшее на скатерть, так как на скатерти могла быть грязь, подолгу, отчаянно, целым ритуалом мыл голову и однажды, по свидетельству знакомого, отказался есть яйца всмятку, так как курица, которая их снесла, по его мнению, могла быть чахоточной[2023].

В Париже он близко познакомился с теософией, что произвело на него глубокое впечатление. Теософия, синкретическое учение, претендовавшее на связь науки и эзотерических дисциплин, была тогда чрезвычайно популярна – поверхностное представление о ней себе можно составить по тому, что сейчас у нас называется «нью-эйдж». Владимир Соловьев отозвался об этой доктрине следующим образом: «В «теософии» г-жи Блаватской и К мы видим шарлатанскую попытку приспособить буддизм к мистическим и метафизическим потребностям полуобразованного европейского общества»[2024]. Поскольку в центре теософских доктрин стоит догмат о субъективном мистическом познании божественного, Скрябину трудно было не откликнуться на это учение: ведь он, в сущности, мечтал примерно о том же. Он увлеченно читал «Тайную доктрину» Блаватской, огромный компилятивный труд, французский перевод которого как раз в 1904–1907 годах выходил выпусками в свет: в библиотеке Скрябина сохранились эти выпуски с многочисленными пометками[2025].

В 1909 году, по возращении его, после того как по инициативе Русского музыкального общества в Большом зале консерватории были впервые исполнены в Москве «Божественная поэма» и «Поэма экстаза», слава его на короткое время стала оглушительной: многие исполнители в то время играли «в манере Скрябина», композиторы сочиняли в «манере Скрябина», не умея его, впрочем, повторить, так как принципы композиции свои он держал в тайне, а без них подражать ему было не особенно осмысленным делом[2026]. Именно подобная секретность и позволяла другу его Сабанееву выдвинуть теорию, что Скрябин будто бы писал интуитивно и едва ли не в трансе[2027]. Сам он, между тем, после 1909 года сочинял все меньше и суше, и мнением многих после смерти его было то, что творчески он закончился еще прежде.

В это период мечты об сочинении Мистерии, которая знаменует собой конец человечества, отодвигались все дальше и дальше. (Тарускин иронически пишет по этому поводу: «Читатель вздохнет с облегчением, узнав, что Скрябин не исполнил свой план»[2028].) В итоге он пришел к написанию предварительного поэтического и музыкального «вступления», которое и называлось, собственно, «Предварительное действо». Он занимался этим прожектом последние два года жизни и успел создать только поэтический текст да кое-какие музыкальные наброски – в частности, включить туда фортепианные прелюдии из последнего своего опуса 74, – так что по ним можно составить представление о том, как в музыкальном плане виделось Скрябину все это. Прелюдии эти очень короткие, строятся вокруг того, что в английской номенклатуре называется аggregate harmony, то есть искусственно составленных вертикальных созвучий, включающих в себя все двенадцать тонов темперированного звукоряда. Лаконизм их может посоперничать только с их степенью абстракции: они уже практически полностью лишены движения и постижимой логики, что, в общем, ожидаемо, с учётом того, что иллюстрировать они должны ни много, ни мало – всеохватность (именно по этой причине их гармоническая основа исчерпывала весь звукоряд). Точнее сказать, «иллюстрировать» не совсем верное слово: в философском представлении Скрябина настоящая музыка не иллюстрировала жизнь, она была самой жизнью; так что можно считать, что прелюдии эти и есть, собственно, Абсолют.

Больше почти ничего сделать он не успел: в начале апреля 1915 года у него на верхней губе образовался фурункул, от него развился сепсис, и он, неделю страдая, умер утром 14 апреля, произнеся перед смертью фразу (Сабанееву показалось, что с ужасом; доктору Богородскому – что с тоской): «Так, значит, конец… Но это катастрофа!»[2029]. Простудившись на его похоронах, спустя два месяца умер Танеев[2030].

* * *

Под произведенной Скрябиным музыкальной революцией лежит довольно сложная теория, которую трудно рассказать обычным повествовательным языком; более того, среди исследователей музыки Скрябина нет консенсуса в области технического содержания этой революции; но попробуем в общих чертах.

Для того чтобы понять мотивацию скрябинских преобразований (и одновременно тот горячечный энтузиазм, которым они сопровождались), нужно держать в голове, что Скрябин был практически единственным русским «орфиком», то есть композитором, совершенно серьезно принявшим идеал магического преобразования мира с помощью музыки, подобно тому, как это в представлениях греческого мистицизма делал Орфей[2031]. Поэтому все те изменения, которые он вносил в принципы гармонического и мелодического построения своих композиций, в его интерпретации должны были прямо сказаться на состоянии окружающего эту музыку мира; а стало быть, когда мы говорим, что Скрябин что-то «изъял», «преобразовал» и «уничтожил», то нужно иметь в виду, что для него самого это была вовсе не метафора[2032]. Подобное его отношение к своему творчеству объясняет и тот факт, что большинство своих открытий и преобразований он держал в тайне: многие из его композиционных принципов удалось расшифровать только спустя тридцать – сорок лет после его смерти (именно поэтому современные ему тексты, анализирующие его музыку, имеют сейчас разве что историческую ценность).

Центральным вопросом тогдашней музыкальной теории, как уже говорилось прежде, был вопрос преодоления ограничений, наложенных на музыку тональным принципом организации материала. Скрябин, впрочем, подошел к этой проблеме не как музыкальный теоретик, а как мистик и имморалист. Предполагая (вслед за Вагнером), что тональные разрешения в музыке являются удовлетворением желания личного эго (слушателя или композитора – в данном случае неважно), Скрябин отказался в конце концов потакать этому эго, не только в существенной мере исключив из своей музыки разрешения, но и изменив, сломав логику, по которой эти разрешения могли бы появиться. Его музыка стала внеличностной или надличностной, стала универсальной; парадоксальным образом – как отмечали многие, в том числе Сабанеев, Асафьев и Иванов, – из-за этого она лишилась человеческих эмоций, ибо эмоциональный мир человека – это в той или иной степени потакание собственному эго и есть[2033]. В тональной гармонии внутреннее тяготение частей музыкального материала к «опорным точкам» произведения во многом обусловливается нерегулярной последовательностью тонов и полутонов в рамках диатонической гаммы темперированного звукоряда; с помощью введения симметричных ладов (целотонного и октатонного) и эксплуатации функциональной симметричности тритона Скрябин (как и многие в то время – тот же Дебюсси, тот же Стравинский) преодолел это тяготение: музыка его обрела особенную, действительно почти волшебную, лишенную целеполагания неопределенную подвижность и вполне космическую, индифферентную симметрию. Танеев саркастически называл музыку Скрябина музыкой, которая «не оканчивается, а прекращается»[2034], под этим разумея именно отсутствие в ней различимых, «логических» (или, если угодно, телеологических) тяготений частей высказывания друг к другу: как в речи субъект влечет за собой предикат, так и в традиционно организованной музыке имеется эта логическая связь между частями высказывания. Скрябин, беспредельно усложнив гармонические принципы строения музыкального текста, сделав их максимально неочевидными для традиционного слуха, лишил тем самым прогностический аппарат слушателя необходимого материала, с помощью которого можно было бы предсказывать поведение музыки. Слушатель был поставлен перед необходимостью усваивать новые для него логику и синтаксис; далеко не все на такой подвиг готовы.

Символом его новаций со временем стал являющийся архитектонической основой его «Прометея» так называемый «Прометеев аккорд» («Мистический аккорд» в западной литературе), который он сам называл «аккордом плеромы» (плерома – гностическое понятие, обозначающее божественную полноту; Скрябин подобрал это слово в «Тайной доктрине» Блаватской). Аккорд этот состоит из шести тонов, а потому тонально индифферентен, как бы полностью покоящийся на месте и лишенный какого-либо стремления[2035]. Аккорд этот, подобно «тристан-аккорду» Вагнера и «петрушка-аккорду» Стравинского, стал моментальной репрезентацией целого пласта теоретических изысканий западноевропейской музыкальной традиции. Историк русской и советской музыки Саймон Моррисон пишет (несколько патетически), что с его помощью Скрябин установил связь между подвижным, временным миром воспринимаемых феноменов и неподвижным, вневременным миром сущностей; сейчас это звучит напыщенной метафорой, однако для самого Скрябина это было насущнейшей (и самоочевидной) реальностью[2036].

Пришел ли он к атональности, этому Граалю музыкального авангарда первой половины прошлого века, раньше Шенберга? Западная традиция, не особенно озабоченная нашими идеологическими нарративами, относится к этому предположению в целом скептически. Ричард Тарускин полагает, что он сменил один принцип тональной прогрессии другим (Тарускин называет его «высшим»), заменив квинтовый круг родства тональностей – терцовым кругом[2037]. Василис Каллис, в рамках инициативы американского Society for Music Theory составивший подробный анализ поздних сочинений Скрябина, называет (как и многие) этот его период «посттональным»[2038]. У нас Варвара Дернова, которая, развивая теорию «дважды-ладовости» Бориса Яворского, сумела восстановить многие системообразующие принципы скрябинской композиционной техники, полагала, что он и вовсе не уходил за рамки тональной музыки, только лишь беспредельно расшатав отношения тоники и доминанты[2039]. Консенсус в этом вопросе состоит в том, что скрябинская революция, при всей ее грандиозности, оказалась тупиковой в силу того, что, до предела насытив функциональностью все ступени лада, он уперся в самую банальную – и самую неодолимую – преграду изо всех, существующих в музыке, а именно тот факт, что в октаве всего двенадцать тонов. Нужны были совершенно иные принципы, преодолевающие ограничения октавной организации строительного материала, чтобы у эволюции музыкальной мысли появилась перспектива нового развития, и эти принципы были выработаны Веберном, Шенбергом, Мессианом, Кейджем и Бэббитом.

«Синтетизм» Скрябина – тема, традиционно производящая на его поклонников особенно сильное впечатление. Скрябин был синестетик, то есть обладал талантом «цветного слуха»: каждому тону у него был предписан свой цвет, что в итоге вылилось во введении в партитуру «Прометея» отдельной партии «света», которую было предписано исполнять «световому клавиру» («tastiera per luce»); этот инструмент в единственном экземпляре был сконструирован по запросу Скрябина в Нью-Йорке в 1915 году и работал, судя по отзывам, не слишком стабильно; таким образом, Скрябина можно считать «отцом светомузыки»[2040]. Тем же даром обладал и Римский-Корсаков, и они только не могли сойтись на атрибуции цветов: Скрябин полагал, что у тональности ми-бемоль мажор цвет красно-фиолетовый, а Римский-Корсаков был уверен, что голубой[2041]. Тут, впрочем, надо понимать, что Скрябин, в отличие от Римского-Корсакова, кодировал тона и тональности цветом еще и под влиянием теософских идей; примерно по этой же причине ныне синестезия Скрябина поставлена под серьезное сомнение: исследования показывают, что цвета он сопоставлял со звуками чисто ассоциативно[2042]. Помимо этого, к поздним сочинениям он присовокуплял драматические программы (сочиняемые, судя по всему, Шлецер), там говорилось примерно вот что (речь в данном случае о Третьей симфонии): «Божественная поэма» представляет развитие человеческого духа, который, оторвавшись от прошлого, полного верований и тайн, преодолевает и ниспровергает это прошлое и, пройдя через пантеизм, приходит к упоительному и радостному утверждению своей свободы и своего единства со Вселенной (божественного «я»)»[2043]. Все это было подготовительной работой к его синтетической Мистерии, о которой он рассказывал Римскому-Корсакову так: «Вы будете жить всеми ощущениями, гармонией звуков, гармонией цветов, гармонией запахов!» (Римский-Корсаков тут подскочил и сказал, что совершенно не понимает, что такое «гармония запахов»)[2044]. Скрябин рассчитывал создать Мистерию на общем для всего человечества языке и даже начал было сочинять этот язык, беря за основу санскритские корни, но быстро охладел к данной затее. Поэзия его, которую он намеревался включить туда же, производит, признаться, пугающее впечатление – вот из наброска к «Предварительному действу»:

О подвиг божественный, танец всезвездный,

Ты нам даруешь победу над бездной,

В тебе мы сорадно себя обретем,

В тебе мы блаженно друг в друга умрем[2045].

Скрябина многие считают философом, в этом мнении есть существенная доля преувеличения. Скрябин был скорее эгоцентрик, чем философ: его философская доктрина, составленная из воззрений Фихте, Шопенгауэра, Ницше (он в юности, как и многие в то время, был ницшеанец) и теософов, свелась к довольно непоследовательному солипсизму (если, конечно, имеет смысл вообще рассуждать о последовательности такой вещи, как солипсизм). Из Фихте он взял субъективизм и диалектику (которую применял довольно механически и догматически), из ницшеанства произвел для себя культ Гения (вот он пишет: «История человечества (вселенной) есть история гениев… Толпа – разбрызги сознания гениев, их отражение»). Исторические его воззрения, по свидетельству Плеханова, сформировались под влиянием идей Карлейля, полагавшего, что историю творят «герои»[2046].

Впрочем, в своем солипсизме он, как и подобает русскому «широкому человеку», пошел существенно дальше Ницше – Лосев, в некотором даже восхищенном ужасе, говорит о нем: «Сверхчеловечество» Ницше меркнет и кажется перед скрябинским индивидуализмом недостаточно солидным»[2047]. Гением, таким образом, он полагал в первую очередь и единственно – себя и утверждал, что мир и Вселенная – порождение сознания, причем свое собственное сознание, сознание Гения, он считал единственно порождающим – все прочие сознания, посмевшие бы симметрично утверждать, что они, в свою очередь, порождают Скрябина, по его мысли, заблуждались, ибо прежде он породил их.

Потом он, впрочем, выходит из этого эмпирического солипсизма и внезапно начинает утверждать наличие в мире объективного, универсального сознания, которое всегда одно и тождественно себе, в то время как «частные сознания» – это только лишь частные состояния универсального сознания в пространстве и времени; еще чуть позже на свет появляется не только сознание, но еще и трансцендентное ему тело: «Итак, бытие для меня есть, с одной стороны, мое переживание, а с другой – внешний этому переживанию мир (в том числе мое тело)». С появлением объективно существующего тела философская система Скрябина, при всем ее мистицизме, начинает неуловимо походить на систему материалистическую (Лосев этот ее уклон называет «материалистическим феноменализмом»), звучат аргументы диалектики («растение – отрицание семени»), и вот уже появляется такая категории Вселенной, как движение, а человеческое сознание становится ее, Вселенной, высшей формой существования. В конце концов, впрочем, он договаривается до предсказуемого: «Человек-Бог является носителем универсального сознания», – или даже так: «…выраженная в форме мышления история вселенной есть рост человеческого сознания до всеобъемлющего божественного сознания – она есть эволюция Бога…»[2048] Это теургическое начало в Скрябине, эта тяга к обожению являлась характерной чертой вообще всего русского символизма, отличающей его в этом смысле от символизма западноевропейского, который был течением чисто эстетическим, и превращающая его в этико-религиозную доктрину, в первую очередь – под влиянием работ Владимира Соловьева. Вячеслав Иванов, друг Скрябина, сформулировал задачу символизма как «a realibus ad realiora» – «от реального к реальнейшему»; то есть от видимого (мнимого или ложного, согласно докетизму гностиков) мира – к миру подлинных сущностей; и это совершенно скрябинская траектория[2049].

Подвергнувший мировоззрение Скрябина подробному разбору молодой Лосев, думается, впрочем, допускает одну психологическую ошибку (понятную в силу очевидной неприязни, которую он, как христианин, испытывает к Скрябину-«сатанисту»): а именно трактует философские построения Скрябина не как поэтические воззрения, а как прямое руководство к действию. Меж тем Скрябин философию знал плохо. Его философским образованием занимались князь Сергей Николаевич Трубецкой, профессор Московского университета, и брат его гражданской жены, Борис Шлецер, оба люди с фундаментальными в этом вопросе познаниями[2050]. Трубецкой приглашал его на собрания «Философского общества», которые Скрябин одно время посещал[2051]. Шлецер, по словам Лосева, «довольно удачно иной раз напичкивал его современной западной философией» и познакомил его с воззрениями Фихте, однако дальше дело не особо пошло[2052]. Из Фихте, в частности, Скрябин вынес следующие представления: «Материал, из которого построен мир, есть творческая мысль, творческое воображение», «Все – мое творчество» и «…мир есть активность моего сознания»[2053]. Из мысли Шопенгауэра о том, что музыка никогда не причиняет действительных страданий, он сделал вывод, что «минор должен исчезнуть из музыки»[2054]. Танеев говорил о нем: «Он как-то там соединяет философию с музыкой. Я только не понимаю, как он соединяет философию: ведь он же ее не знает»[2055]. Сабанеев утверждает, что «Скрябин не умел и не любил читать книжки – он был слишком наполнен сам мыслями, чтобы еще поглощать чужие»[2056]. Морозова пишет о его философских штудиях: «Александр Николаевич особенно много никогда не читал, он брал книгу, схватывал ее суть, принимал или отвергал ее»[2057]. Всерьез же руководится тем, о чем ты имеешь смутное представление, довольно трудно. Более того, много рассуждая о мистическом опыте и о связанных с ним интуитивных и логических прозрениях, он не предпринимал почти никаких попыток этот мистический опыт в себе проверить практикой (уж какая она в этом случае ни есть), не занимался тем, что подобало бы всякому уважающему себя мистику, то есть не созерцал, не медитировал, не исследовал свое сознание – нет, он просто сочинял свою космогонию и эсхатологию, сочинял прямо из головы и в том виде, в котором она была бы наиболее удобна ему самому. Его записные книжки полны суждений, которые нервные люди могут принять за философские: на деле это по большей части афористические или профетические рассуждения, напоминающие по форме высказывания модного тогда Ницше, из которых сложно что-либо извлечь кроме представления Скрябина о себе как о носителе безусловной воли и безусловной гениальности, а также кое-какой космогонии, заметно пропитанной синкретизмом Блаватской[2058]. Иванов называл философскую систему Скрябина «мистическим реализмом», а это скорее поэзия, чем философия[2059]; в свою очередь, Стравинский именовал философские суждения Скрябина «метафизическими бреднями»[2060]. Скрябин свято верил в свои умозаключения, но не особо пытался приложить их к чему-либо за пределами творчества, а в этом случае философия сводится к манифесту, к идефиксу или к вере, к которым применять аналитические критерии по меньшей мере странно.

Надо полагать, именно это и будет ответом на вопрос, который любят задавать предрасположенные ко всему потаенному поклонники Скрябина: отчего же он все-таки не приступил к своей Мистерии? Ровно потому и не приступил, что мистерия была бы эмпирической проверкой его построений и умозаключений, то есть именно тем, чего Скрябин и во всех прочих случаях старательно избегал. «Свою мечту о духовном опыте он принимал за самый опыт, свою мечту о посвящении – за самое посвящение», – пишет о нем Сабанеев, и это, в общем, и есть ответ[2061].

Уход Скрябина был тем более безнадежен, что он умер не просто рано: он умер, не оставив после себя школы. Прокофьев называл его «одиноким гением». Его последователями и эпигонами были не слишком известные композиторы – тот же Сабанеев, Александр Крейн, а также – масштабом поболее – Гнесин, Александров, Николай Обухов, один из пионеров электронной музыки впоследствии, и Иван Вышеградский, писавший позже музыку с использованием четвертитоновых интервалов и пытавшийся построить инструменты для ее исполнения[2062]. Считается, впрочем, что тот и другой повлияли на эстетику и композиторскую технику Оливье Мессиана, который, таким образом, оказался единственным крупным композитором-наследником скрябинских идей[2063]. В СССР музыка Скрябина стала, по идеологическим соображениям, вытесняться на периферию, несмотря на парадное признание его заслуг; Шостакович назвал его в 1931 году «заклятым врагом», потому что сочинения его полны «нездоровой эротики», «мистицизма» и «пассивности»[2064]. На Западе дело обстояло не лучшим образом – в Британии в 30-е годы его музыку отказывались исполнять, мотивируя это тем, что она «злая» и «патологическая». Дело стало выправляться только после Второй мировой, когда споры о моральности искусства утихли по обе стороны океана и «железного занавеса», но уже теперь, на фоне произошедших тектонических перемен в академической музыкальной теории, он не воспринимался новатором.

У нас с 70-х годов и особенно после распада СССР он печальным образом стал одним из символов «мистического возрождения», то есть воплощением непостижимой, духовной и так далее стороны музыки: его творчество стало рассматриваться через призму оккультных (или, как минимум, псевдопсихологических) представлений[2065]. В его судьбе стали отыскиваться предзнаменования и предназначения, и сейчас скрябиноведение в целом представляет у нас не самое вменяемое зрелище, то есть ровно такое, как это ни парадоксально, какое оно имело в первые годы после его смерти. В последнее время наметилась тенденция доказывать, что, несмотря на сложности своего мировоззрения, «в душе» Скрябин был православный христианин (особенно это заметно в изданной в 2004 году в серии ЖЗЛ биографии авторства Сергея Федякина)[2066] – идея странная, с учетом того, что православный христианин – это не просто тот, кто верует, но тот, кто веру свою исповедует, а исповедовал Скрябин нечто другое. В итоге Скрябин мифологизируется и умерщвляется тем больше, чем больше о нем пишут, потому что становится он не большим и сложным композитором, а реваншистским символом, назначенным участвовать в борьбе с советской материалистической идеологией, которая, между тем, уже двадцать лет как мертва.

В лице Скрябина музыка сделала попытку преодолеть искусственные (или, как минимум, на тот момент воспринимавшиеся как искусственные) ограничения, наложенные на нее классической теорией гармонии, не изменяя, однако, классическому же принципу благозвучия. (Асафьев в 1921 году пишет: «В этом отношении музыка Скрябина – явление исключительное. Не разрушая привычных норм, она путем быстрых, но постепенных, устойчивых и упорных, притом же строго закономерных, завоеваний-переходов утончается и изменяется в своем облике до неузнаваемости»)[2067]. Трудно сказать, что было бы, проживи он дольше: быть может, авангардная революция двинулась бы немного по иному пути; быть может, путь этот был предопределен объективными законами (на чем впоследствии настаивал Адорно) и не мог быть другим.

Какая из всего этого мораль? Скрябин, будучи в каком-то смысле фокусом большого числа идеологических представлений (может быть, наряду с Чайковским, уникально огромного их числа), дает нам отличный повод для того, чтобы отделить желание искренней эстетической интерпретации услышанного от догматического, заранее концептуализованного, патетического и истерического интерпретирования не музыки даже, а прескриптивного, нормирующего представления о том, «как всякий приличный человек должен слышать музыку»; второе, по сути, это психоаналитический, а не эстетический процесс. Попытка интерпретировать человека, попытка сделать его более «приятным», более достойным любви переводит разговор о художнике из плоскости эстетической и технической в плоскость идеологическую. Художник становится интересен не тем, что он сделал, а только лишь тем, почему и зачем он сделал то и иное. Не следует обольщаться, полагая, что, интерпретируя идеологию, мы каким-то образом лучше постигаем объект, – любая идеология равноудалена от феномена, в этом суть ее существования. Но, что самое важное в этом вопросе: пытаясь расслышать в музыке «православие», «сатанизм» или «мистицизм», мы перестаем слушать саму музыку, мы навязываем физическому, в общем и целом, явлению, чуждые ему категории. Происходит «анимизация» феномена, реификация предписанных ему идей (классическая, впрочем, логическая ошибка музыковедения, занимающегося модернизмом)[2068], подмена его содержательной акустической стороны метафорикой и суевериями и, как результат, – отдаление от подлинной формы его существования. Идеологизируя процесс, мы не начинаем «лучше слышать музыку» – мы всего лишь даем себе индульгенцию на то, чтобы слышать музыку так, как нам это нравится, легитимируя через идеологию свою интерпретацию в качестве объективного содержания.

Глава пятнадцатая

Рациональный гений Стравинского

Стравинский – наш главный вклад в западноевропейский музыкальный модернизм. во-первых, он один из самых известных академических композиторов двадцатого века: в западном мире популярность его мало с кем из современников сравнима[2069]. во-вторых, в начале своего творческого пути он вывез в Европу и сделал там наглядной русскую национальную идею – да, со всеми эксцессами подобного экспорта, с преувеличениями, однобокостью и чрезмерной «варваризацией», однако это была несомненно национальная идея. И в – третьих, именно с дягилевских постановок на музыку Стравинского на Западе началась слава русского балета – такого же ныне отдельного явления в танцевальном мире, как и, например, явление русской интеллигенции в общем дискурсе западного интеллектуализма. Прожил он очень долгую и успешную, но не слишком богатую на события жизнь; зато события, происходящие внутри его эстетики и композиционного метода, эволюционируя, оказывали воздействие на весь западный музыкальный мир, как академический, так и мир поп-музыки, – в этом смысле людей более влиятельных на свете было не так уж много.

Родился он 17 (5 по старому стилю) июня 1882 года в Ораниенбауме (ныне Ломоносов) на даче, принадлежавшей его отцу, Федору Игнатьевичу Стравинскому, известному басу, певцу Мариинского театра и любимому исполнителю Римского-Корсакова (Стравинский позже, не без сыновней гордости, утверждал, что, будь у отца такая же реклама, как у Шаляпина, он был бы знаменит не менее). Мать его, Анна Кирилловна, была хорошей пианисткой и работала концертмейстером мужа; от нее у Стравинского (как он полагал) был талант свободного чтения партитур, чем он занимался с девятилетнего возраста[2070]. Детство у него было благополучное, летом он обитал в родовом поместье в Устилуге; характерно (хотя эту характерность не стоит, конечно, переоценивать), что первое акустическое впечатление его связано с ритмом, который производил немой мужик, часто встречаемый ребенком в деревне, – он кудахтал, хлопал ладонью, засунутой под мышку, и издавал еще целый ряд «довольно подозрительных, но очень ритмичных звуков, которые, пожалуй, можно было назвать причмокиванием»[2071]. Несмотря на музыкальность семьи и одаренность в этом смысле мальчика, родители не хотели его видеть на поприще композитора и отдали его сперва во 2-ю Петербургскую гимназию. Там он не прижился и был переведен в петербургскую частную гимназию Гуревича. По окончании ее, в 19 лет, он поступил на юридический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета, который окончил в 1906 году[2072], не став, впрочем, сдавать выпускные экзамены, а потому получив только свидетельство о прослушанных им курсах[2073]. Музыкой он занимался с нанятыми учителями и самостоятельно, прочитывая учебники, пособия и задачники.

Первым академическим сочинением, которое он услышал в театре, была «Жизнь за царя» Глинки – о ней он отзывается так: «Не только музыка Глинки сама по себе, но также и его оркестровка остается до наших дней совершеннейшим памятником музыкального искусства, и причиной этому – его умение достичь равновесия в звучании, изысканность и тонкость его инструментовки: я имею в виду выбор инструментов и их сочетание»[2074]. (Позже, в интервью иностранной прессе, он о Глинке высказался еще определеннее: «В русской музыке я высоко ценю, к сожалению, малоизвестного на Западе мастера – Глинку…»[2075])

В 1902 году он познакомился с Римским-Корсаковым, который при первой встрече отнесся к молодому композитору скептически, сообщил ему, что надобно продолжать занятия гармонией и контрапунктом при помощи какого-либо учителя, но в консерваторию поступать отсоветовал – и потому, что Стравинский уже учился на юридическом, а это было трудно совмещать, и, главным образом, оттого, что Стравинскому уже было двадцать лет и среди юных гениев консерватории он бы смотрелся диковато и мог бы от этого потерять уверенность в своих силах. Стравинский так и поступил: он стал заниматься гармонией с учеником Римского-Корсакова Федором Акименко, а после стал учиться оркестровке и у самого Николая Андреевича[2076]. Учителем Стравинский его почитал гениальным до конца своих дней, несмотря даже на то, что к музыке его уже в двадцатых годах практически полностью охладел[2077].

В «Хронике моей жизни» он составляет портрет того петербургского общества, которое было современно ему: «Можно себе представить, каково было направление умов. Это было фрондирование “тиранического“ правительства, само собой разумеющийся атеизм, чересчур, пожалуй, смелое утверждение „прав человека“, культ материалистической науки и в то же время восхищение Толстым и его проповедью христианства»[2078].

В области музыкальных вкусов Петербург был «посовременнее» Москвы – здесь слушали Брамса и даже играли Вагнера, хотя и в «специальном переложении для четырех рук»[2079]. Тем не менее тут тоже господствовал тот «реалистический» утилитаризм, который полагал, что назначение искусства – отображать жизнь, и только. Стравинский описывает это так: «…оно [общество] стремилось к правдивости, доходившей в изображении действительности до крайних проявлений реализма, которому сопутствовали, как и следовало ожидать, народнические и националистические тенденции и восхищение фольклором»[2080]. Именно на таком фоне предприниматель и антрепренер Сергей Павлович Дягилев в 1898 году инициировал выпуск журнала «Мир искусства», сразу собравшего вокруг себя целое сообщество сходно мыслящих художников и музыкантов.

Дягилев, по воспоминаниям самого Стравинского, был человеком очень умным, хорошо разбирающимся в проблемах культуры, упорным в достижении своих целей и в то же время щедрым и снисходительным, хотя и очень мнительным во всем, что касалось болезней, и чрезвычайно ревнивым, когда речь шла о том, что его друзья что-то делают без его ведома (тут, правда, надо иметь в виду, что Стравинский, сам человек очень порядочный, в своих мемуарах склонен о людях все хорошее несколько преувеличивать, а все плохое – преуменьшать)[2081]. При этом был он во вкусах аристократом, и его затея с «Миром искусства» была, в сущности, реакцией (несколько брезгливой) аристократа на реалистические и натуралистические (то, что потом стало называться демократическими) тенденции в русской культуре конца века. Журнал объединил вокруг себя художников, стоящих на модернистской платформе эстетизма, почитающих эксперименты и совсем не привечающих идею «социальности искусства» – среди них были Бакст, Рерих, Добужинский и Сомов, – а также писателей и поэтов-символистов. В живописи их интересовали форма и краска, а не значения того и другого[2082]. Когда под явным влиянием «мирискусников» организовались «Вечера современной музыки», которыми руководили друзья Стравинского и которые он часто посещал, то там тоже речь пошла о чисто формальных новациях, лишенных идеологического содержания[2083]. Эстетическая платформа, как показывает опыт, самая ненадёжная из всех, так что круг «мирискусников» просуществовал недолго и раскололся уже в 1904 году, причем по причине явно диктаторских наклонностей Дягилева, которому в целом это мероприятие уже начало казаться тесным.

И Дягилев предпринял еще более масштабное начинание – на деньги спонсоров и государства он стал с 1907 года организовывать русские сезоны в Париже[2084]. Причина широкой поддержки его инициативы на самом верхнем уровне была проста: представление о том, что грядет война с Германией, к началу века в России из абстрактной уверенности превратилось в прогноз ближайшего будущего. Так что Дягилев, ввиду очевидной неотвратимости этого конфликта, получал от меценатов и правительства деньги для того, чтобы создать положительный облик России в глазах потенциального (и естественного) союзника – Франции.

Сперва он вывозил в Париж, так сказать, культурный истеблишмент – оперу, видных композитов и музыкантов, в числе которых были Римский-Корсаков, Рахманинов, Глазунов, Шаляпин[2085]. Тем не менее, скоро он заметил, что балетные представления находят у парижской публики самый горячий отклик, в то время как опера приносит ему сплошной убыток[2086]. Это ему показалось странным – балет в тех кругах, где он вращался, считался низким (если не сказать – «презренным») занятием, хуже оперетты[2087] (сам Дягилев его прямо не любил, и мнение его на сей счет звучало определенно – «…смотреть его с одинаковым успехом могут как умные, так и глупые – все равно никакого содержания и смысла в нем нет; да и для исполнения его не требуется напрягать даже маленькие умственные способности»[2088]). Тем не менее он был антрепренер, а не критик, и решил дать публике то, чего она хочет – и даже несколько больше.

С Дягилевым и его кружком Стравинский сошелся близко в 1903–1904 годах. Таким образом, он с самого начала был связан с идеологией «мирискусников», что вызывало огорчение его учителя Римского-Корсакова, который отзывался о данной эстетической платформе так: «Для меня вся эта современная декадентско-импрессионистская лирика с ее убогим, тощим идейным содержанием и ее фальшиво-народным русским языком полна мглы и тумана»[2089]. От «мирискусников» Стравинский воспринял подозрение к социальной стороне искусства и к претензиям художников на преобразование с помощью искусства мира; помимо этого, он усвоил от них ту специфическую самодовлеющую любовь к формальной стороне творчества, которая будет определять облик культурных дискуссий на протяжении всего двадцатого века. По совокупности этих причин – а также оттого, что четыре композитора, в том числе и весьма популярный в то время Анатолий Константинович Лядов, с ним сотрудничать отказались (не желая, собственно, писать такую низкую вещь, как музыка к балету), Дягилев обратился в итоге с предложением сотрудничества к Стравинскому, на тот момент сочинителю еще практически никому не известному и притом не подающему особых надежд, в силу того что ему уже было под тридцать[2090].

Идею постановки сюжета сказки о Жар-птице предложил в 1908 году художник Александр Бенуа, главный, наряду с Дягилевым, идеолог «Мира искусства», особенно подчеркнув, что это должен быть балет, в котором появится «подлинно русская (или, быть может, славянская) мифология»[2091]. Постановку осуществлял коллектив, вполне заслуживающий названия «легендарного»: в ней были задействованы Карсавина и Павлова, сценографию делал Леон Бакст, хореографию – Михаил Фокин, которому мы в первую очередь обязаны нынешней славой русского балета. О работе своей над «Жар-птицей» со Стравинским Фокин позже рассказывал так: «Я для него мимировал сцены. Он по моей просьбе разбивал свои или народные темы на короткие фразы, соответственно отдельным моментам сцены, отдельным жестам, позам. Помню, как он принес мне красивую русскую мелодию для выхода Ивана-царевича и как я просил его не давать сразу всю мелодию целиком, а при появлении Ивана на заборе, при его оглядывании чудес волшебного сада, при прыжке с забора… лишь намек на тему, отдельные нотки. Стравинский играл. Я изображал Царевича. Забором было мое пианино. Я лез через пианино, прыгал с него, бродил, испуганно оглядываясь, по моему кабинету… Стравинский следил за мною и вторил мне отрывками мелодии Царевича на фоне таинственного трепета, изображающего сад злого царя Кащея…»[2092].

В первую очередь в музыке «Жар-птицы» заметно ее необычное тембральное содержание – Борис Ярустовский, автор первой в СССР относительно полной творческой биографии Стравинского, отдельно выделяя тембровую составляющую балета, именует ее «тембро-гармонией», подчеркивая тем самым особенный, характеризующий все действие ее статус. Само по себе гармоническое решение, впрочем, представляет собой не менее радикальное (и элегантное) преобразование законов тональной структуры: то, что Ярустовский именует лейтгармонией[2093], в основе которой лежит последовательная смена чередующихся больших и малых терций (принцип прогрессии, в сущности, аналогичный тому, который прежде употреблял и Скрябин, хотя и более методично проведенный здесь). С помощью этого приема Стравинский добивается тут (преимущественно в «волшебных» номерах, призванных иллюстрировать наиболее фантастические элементы сюжета) особенного «мерцания» музыки, тонально неопределенной, подвижной, постоянно неустойчивой, странно-естественной в своей непостижимой, но интуитивно заметной логике и, в этом смысле, на слух европейского человека, «варварской», что, собственно, и было задачей Стравинского, Дягилева и Бакста, понимающих, что Париж нужно в первую очередь покорять, эксплуатируя стереотип «диких» (что означало – близких к природному, к примитивному, к «земле») русских.

Расчет оправдался, постановка «Жар-птицы», премьера которой состоялась 25 июня 1910 года в помещении Парижской национальной оперы, прошла с большим успехом, хотя Стравинский, уже тогда испытывавший неприязнь к Фокину, назвал ее танцы «вялыми», а хореографию «перегруженной»[2094]. С тех он попеременно обитал то за границей, то в своем имении (где преимущественно и писал музыку к дягилевским «вечерам»). В Париже он познакомился с Мануэлем де Фальей, Жаном Кокто и Эриком Сати, а также подружился с Равелем и Дебюсси; с первым они вместе писали по просьбе Дягилева новую оркестровку «Хованщины» Мусоргского, со вторым они посвящали друг другу свои опусы[2095], а в 1920 году сочиненная Стравинским Симфония для духовых памяти Дебюсси знаменовала для него окончание его раннего периода творчества, за которым последовал переход к принципиально новой эстетике, о чем, впрочем, позже.

Сюжет следующего балета, «Петрушки», который родился в голове Стравинского внезапно, во время работы над тем, что после стало «Весной священной», они сочинили вдвоем с Дягилевым, снабдив его всеми признаками сюжета модернистского, а именно наличием рамочного действия, в которое вложено другое, и приемами разрушения знаменитой театральной «четвертой стены»: история куклы-Петрушки, которую отвергает кукла-Балерина и убивает злобная кукла-Арап, была вписана в обстановку ярмарки, с обширными и красочными картинами «подлинного быта», в противовес быту «игрушечному». Стравинский был увлечен работой: в письме к Римскому-Корсакову он описывает ее результаты в очень возбужденных тонах: «Последний акт складывается интересно; беспрерывные быстрые темпы, мажоры отдают какой-то русской снедью, щами, что ли, потом, сапогами (бутылками), гармошкой. Угар! Азарт!»[2096]

В советском и западном музыковедении существует некоторая схизма на предмет того, считать ли новации Стравинского в «Петрушке» проявлениями политональности или же полагать их производной от «октатонной тональности», выстроенной Стравинским искусственно: вопрос это важный, но требующий иного стиля изложения. Нам тут важно, что при характеристике психологической раздвоенности Петрушки он пользуется двумя наложенными друга на друга тоническими трезвучиями, характерно разнесенными на тритон (C – Fis)[2097]. Тритон, сильно диссонирующий и подчеркнуто нейтральный в любом контексте интервал, вообще стал для начала двадцатого века символом эстетического бунта против принципов тональной организации музыкального материала – Скрябин тоже активно пользовался им для расшатывания тональных связей; тем не менее скрябинская музыка лишена пафоса преодоления еще одной классической музыкальной конвенции, а именно противопоставления консонанса и диссонанса. Этот тип конфликта был типичен больше для европейской антиромантической догмы начала двадцатого века: именно она находит в музыка Стравинского принципиальное воплощение в постоянном использования тритонового интервала. Если Скрябин эксплуатировал функциональную амбивалентность тритона, то для Стравинского, чья революция существенно менее метафизична и куда более физиологична, важен тут скорее акустический, а не аналитический аспект, то есть существенно важнее факт тритонового диссонирования.

В итоге, будучи наложенными друг на друга, два тонических трезвучия, разнесенные на интервал тритона, дают тот характерный, сильно диссонирующий аккорд, который стал известен как «петрушка-аккорд»: моментальное изложение всего рационального творческого принципа Стравинского, состоящего в том, что конвенциональные (и очень простые) приемы предшествующей ему эпохи он путем не менее простого, но неожиданного и элегантного решения превращает в нечто, прежде до него не бывшее. Он еще не раз будет делать такие вещи – и всегда результат его будет поражать прежде всего тем, насколько это очевидное решение, которое до него, однако, никому не приходило в голову.

Таким образом, Стравинский во всем «Петрушке» не совершил ничего беспрецедентного: и его употребление здесь октатонных ладов, и его хроматизация материала, и его работа с политональностью и переменными метрами уже встречались много раз в сочинениях его учителя Римского-Корсакова и его приятеля Равеля. Новым здесь было лишь то, с какой энергией и последовательностью эти приемы употреблялись (переставая уже, таким образом, быть приемами): если и у Корсакова, и у Равеля все упомянутые приметы встречаются лишь как способы «экзотизации» материала, то у Стравинского они превращаются в полноценный – и именно поэтому новый – язык[2098]. Подобный подход позволил Стравинскому занимать в музыкальном мире уникальную позицию человека, на глазах публики совершающего очевидную революцию, которая меж тем интуитивно понятна простому слушателю, воспитанному на принципах классической гармонии и стандартной метроритмики: именно это во многом и обусловило его не спадающую с годами популярность.

Успех премьеры «Петрушки» (произошедшей 13 июня 1911 года в театре Шатле) был ошеломляющим, французы сравнивали балет с романами Достоевского, Сара Бернар сказала по поводу Вацлава Нижинского, танцевавшего заглавную роль: «Я видела величайшего актера в мире», а Эдит Ситвелл, известная в то время поэтесса и светская дама, сообщила, что в истории Петрушки «мы наблюдаем свою собственную трагедию»[2099]. В западной культурологической традиции, лишенной нервозности нашего местного идеологического нарратива, путь, проделанный Стравинским в «Жар-птице» и «Петрушке» (и всей дягилевской антрепризой в период ее расцвета), называется неонационализмом, то есть созданием подлинной, аутентичной современной реальности из материала народной традиции: и именно этой причиной западная музыковедческая культурология объясняет тот невероятный интерес, который выказала к спектаклю парижская публика[2100]. Успех этот следовало развивать, и Стравинский принялся за свой отложенный замысел, создавая вещь, которая ныне считается одним из ключевых (и переломных) фактов всего музыкального процесса двадцатого века.

Появление идеи «Весны священной» сам Стравинский описывает так: «Однажды, когда я дописывал в Петербурге последние страницы „Жар-птицы“, в воображении моем совершенно неожиданно, ибо думал я тогда совсем о другом, возникла картина священного языческого ритуала: мудрые старцы сидят в кругу и наблюдают предсмертный танец девушки, которую они приносят в жертву богу весны, чтобы снискать его благосклонность»[2101]. Чувствуя недостаток своих знаний славянской мифологии, он обратился за помощью к Николаю Рериху, который тогда уже считался большим авторитетом в данном вопросе. Вдвоем, на основе рериховских исследований язычества, литовских и латвийских обрядовых преданий и со ссылкой на «Повесть временных лет», они создали сюжет, или, точнее, последовательность картин, рисующих некий условный языческий праздник, на котором избранная в жертвы девушка танцует до тех пор, пока не упадет мертвой, отдав, таким образом, свои силы надвигающейся Весне[2102].

Постановку осуществлял на этот раз не Фокин, который был занят и отношения с которым у Дягилева охладились, а Нижинский – любовник и протеже Дягилева. Дягилев потом поссорился и с ним[2103], что привело к краху его блестящей карьеры, поскольку в российском музыкальном мире того времени балетный танцовщик или танцовщица – люди хотя и почитаемые за их талант, но все же, согласно социальным нормам, занятые несколько сомнительным делом, – как правило, всецело зависели от своих патронов[2104]. В 1919 году ему был поставлен диагноз «шизофрения», и оставшиеся тридцать с лишним лет своей жизни он доживал в пансионатах и клинках[2105]. Нижинскому на момент постановки было двадцать три года, его неопытность как музыканта и режиссера была всем очевидна (Стравинский пишет о нем: «Бедный малый не умел читать ноты, не играл ни на одном инструменте»[2106]), и тот скандал, который вызвала премьера балета, во многом был вменен в вину именно ему[2107].

Стравинский работал над «Весной священной», понимая, что ему нужно будет превзойти те высокие ожидания, которые создал у публики успех «Петрушки»; а потому «максимализация» приемов, как это называет Ричард Тарускин, здесь у него достигла предела. Даже Дягилев был несколько напуган размахом, который принял «варваризм» Стравинского; когда последний проигрывал ему скетч первой сцены балета, тот спросил в конце концов: «И долго это будет продолжаться?» – на что Стравинский бодро ответил: «До самого конца, мой дорогой!»[2108]

Если предыдущие опыты Стравинского заняты расширением границ скорее тембрального и гармонического содержания, то «Весна священная» – это в первую очередь процесс революционизирования ритма, как и подобает сочинению на «языческую» тему (в письме к Рериху Стравинский пишет, что тут он «проник в тайну весенних, лапидарных ритмов и восчувствовал их вместе с действующими лицами…»[2109]).

Здесь максимализм Стравинского добился поистине поразительных результатов. В различных эпизодах «Весны» метр видоизменяется практически через такт (3/4, 5/4, 7/4, 11/4 и так далее); в эпизоде «Величание избранной» перемена метра происходит 58 раз[2110]. Постоянная смена метра был для Европы вещью весьма необычной, притом что являлась прямым развитием русского народного песенного переменного метра – в нашем фольклоре все то, что европейцам казалось новым, удивительным и сложным, в общем-то, существовало давным-давно. Принципиальным открытием Стравинского было перемещение смены метра во внутритаковые рамки, то есть в пределы меньше, нежели физически ощущаемый человеческим телом ритм: он достигал этого эффекта, сопоставляя разные по ритмическому рисунку фигуры мелодии и аккомпанемента, так, что параллельные метроритмы постоянно рассинхронизировались и снова синхронизировались по мере временного развертывания материала (спустя полвека к этому же приему, хотя и иным путем, придет минимализм). Сюда следует прибавить и все те гармонические и тембровые находки, что Стравинский сделал прежде, и прибавить к ним невероятную полифонизацию материала (в первую очередь за счет введения в музыкальный текст постоянно возникающих там и тут песенных попевок), чтобы представить себе масштаб сложности, которого он достиг, притом что сложность это была чисто композиционная, концептуальная, в то время как в исполнении все вышеописанное для тренированного музыканта никаких особенных усилий не представляет – верный признак рациональной, меняющей не облик, а суть явлений, революции[2111].

В итоге эффект, созданный Стравинским и поддержанный хореографией Нижинского, то есть эффект «варваризации» и «брутализации» всем известного мифологического нарратива, при которых из пасторального сюжета на тему вечного обновления было изгнано, собственно, все пасторальное, все «человечное» и заменено на прямой модернистский манифест «уродливости» природного, произвел на публику шокирующее впечатление: на премьере в Театре Елисейских Полей 29 мая 1913 года случилось то, что Стравинский впоследствии называл «самым громким театральным скандалом за последние пятьдесят лет»[2112]. Публика стала шипеть, мычать, а после и кричать, едва отыграло вступление; при появлении танцоров начался настоящий гвалт. С балкона кричали «Врача!», другой голос подхватывал «Зубного!», третий кричал «Двух зубных!». На небольшую группу верных поклонников Дягилева и Стравинского пошли с тростями, в общем бедламе потонула музыка, осветители по приказанию Дягилева то зажигали, то гасили свет, чтобы таким образом утихомирить публику, и было только слышно, как стоящий на стуле за кулисой Нижинский кричит, отсчитывая такт для танцоров. Пришла полиция, кое-как угомонила возбужденных театралов. Стравинский ушел из зала, едва заслышав первые смешки, простоял весь скандал за кулисами рядом с Нижинским, а после лаконично написал домой: «Дело дошло до драки». Описаний этой истории существует множество, они порядком конфликтуют друг с другом, но все сходятся на том, что скандал был выдающийся[2113].

Ирония здесь в том, что хаотическим и беспорядочным было признано одно из самых рациональных творений человеческого гения, за авторством человека, который говорил о своем искусстве так: «Феномен музыки дан нам единственно для того, чтобы внести порядок во все существующее, включая сюда прежде всего отношения между человеком и временем»[2114]. Еще большая ирония заключена в том, что спустя год концертное представление той же «Весны священной», под управлением того же дирижера Пьера Монтё, принесло Стравинскому ни с чем прежде не сравнимый триумф, и «Весна священная» была объявлена «новой Девятой» (имеется в виду Девятая симфония Бетховена, символ человеческих достижений в области музыки)[2115].

Тем не менее успех этот был не вполне универсален. Жак Ривьер, главный редактор одного из самых престижных французских изданий, La Nouvelle Revue française, назвал балет Стравинского «биологическим», разумея при этом «биологизм» как эстетическое течение, проявившее себя тогда в литературе в первую очередь и полагавшее человека ничем принципиально не отличающимся от животного, а жизнь – только лишь суммой инстинктов и желаний[2116]. Именно тогда в культуру начало входить представление о тоталитарности искусства, и «Весна священная» стала в том числе и этим символом; и Адорно в том числе и по данной причине избрал Стравинского своим главным идеологическим врагом, полагая его, в частности, ответственным за эстетическую базу фашизма и нацизма[2117], – что, в общем, имеет свои основания, с учетом того, что в 20-е годы Стравинский был большим поклонником Муссолини и в интервью римской газете назвал его «спасителем Италии и, будем надеяться, мира». В 1930 году он говорил «Полагаю, никто не боготворит Муссолини больше, чем я». В 1938 он был настолько оскорблен фактом внесения его в нацистской Германии список «дегенеративных музыкантов», что потрудился письменно заверить немецкое Министерство иностранных дел в своем отрицательном отношении к «еврейскому культурбольшевизму». Вкупе с его анкетой, доказывавшей его благородное происхождение, и отзывом Рихарда Штрауса об «энтузиазме Стравинского в адрес идей Гитлера», которые осмотрительно приложил его издатель, послание это убедило немецких идеологов в его лояльности, и ему было сообщено о «благожелательном нейтралитете» со стороны немецкого правительства[2118]. Все это были результаты модернистской реакции на «максималистские» эксцессы довоенной постромантической музыкальной традиции[2119]. Музыка, будучи в первую очередь структурой (более, чем любой другой вид искусства, за вычетом, вероятно, архитектуры), всегда в связи с этим тяготеет к порядку – тому порядку, обещание которого лежит в основе легитимности авторитарных режимов (при Муссолини, как известно, «поезда стали ходить по расписанию»). В итоге большое число музыкантов-модернистов, проблематизировавших в своем антиромантизме именно идею подчинения музыки строгим порядкам, по этой причине сочувствовало авторитарным режимам.

Первую мировую Стравинский, освобожденный от военной службы, преимущественно пересидел в Швейцарии, не желая втягиваться в идеологический конфликт между людьми разных наций, которых он хорошо знал[2120] (почти единственным его участием в этом мероприятии было переданное Ромену Роллану для публикации письмо поддержки всем цивилизованным силам Европы, выступающим на борьбу с немецким варварством[2121]). Здесь он руководил передвижным театром, ставившим его «Историю о солдате». Революция ему не понравилась, хотя ничего традиционно-оголтелого он все же про нее не сказал – просто выразил свое личное неудовольствие тем, что ни малой, ни большой Родины у него теперь нет (прежде он назвал «невежественными» людей, которые придумали для Санкт-Петербурга «нелепое название Петроград»[2122]). Увлекался он и тем, что теперь называется поп-музыкой, и написал в 1918 году «Регтайм для одиннадцати инструментов»[2123]. Тут надо иметь в виду, что в Европе под джазом очень долгое время понимался именно регтайм в силу того, что представление о джазе здесь черпали из концертов американских духовых оркестров вроде знаменитого The Sousa Band Джона Филипа Сузы, «короля маршей», которые активно гастролировали в Старом Свете в начале века. Во время своих путешествий по Европе Стравинский повстречался и подружился с Прокофьевым (о котором отзывался весьма высоко) и с Пикассо. Последний нарисовал его портрет, который у Стравинского хотели отобрать на границе, потому что бдительный солдат решил, что это план чего-то; и хотя Стравинский уверял, что это всего лишь план его лица, солдат не поверил, и портрет пришлось передавать через посольство[2124].

За это время он написал несколько разного размера произведений, в той или иной степени расширяющих и углубляющих его «национальный» подход к музыке, – это «Прибаутки» для голоса с аккомпанементом маленького инструментального состава, «Кошачьи колыбельные» для голоса с аккомпанементом трех кларнетов, а также хореографические сцены для солистов, четырех фортепиано и ударных «Свадебка» (которую Борис Асафьев, автор первого на русском языке капитального исследования творчества Стравинского «Книга о Стравинском», например, считал существенно более полным изложением идей и приемов, впервые озвученных в «Весне священной»[2125]) и писавшаяся с 1908 года опера «Соловей» по сказке Андерсена. Однако – по причинам, которые будут изложены позже, – данная эстетика начала постепенно его тяготить, и он принялся думать над тем, куда ему двигаться дальше.

* * *

Стравинский недаром так хорошо и сразу прижился за рубежом – он обладал манерами типичного европейского интеллектуала, сдержанного, корректного и рационального (что не мешало ему периодически взрываться самым горячим образом). Почти все общавшиеся с ним отмечают его умный, лаконичный и обдуманный способ вести беседу. Ромен Роллан, беседовавший с ним в 1914 году, пишет о нем так: «..все, что он говорит, своеобразно и продуманно (не знаю, искренне или фальшиво)»[2126]. Для этого типа людей характерно в целом положительное отношение к историческим эксцессам – недаром среди них так много левых мыслителей. Стравинский никаким левым, конечно, не был, но, например, к идее русской революции долгое время (пока она не произошла) относился с сочувствием; тот же Роллан вспоминает это так: «Он приписывает России роль прекрасной и мощной варварской страны, беременной зародышами новых идей, способных оплодотворить мировую мысль. Он считает, что подготавливающаяся революция по окончании войны свергнет царскую династию и создаст славянские соединенные штаты»[2127]. Во многом подобный интерес обусловило традиционное для того времени скептическое отношение интеллигента к дееспособности российского государства, которое в письме 1905 года Стравинский характеризовал как «проклятое царство хулиганов ума и мракобесов»[2128], тем не менее по приведенной Ролланом справке нетрудно заметить, почему чаемая революция в итоге ему не понравилась: мало того что она отобрала у него любимое имение, так и была она отнюдь не национальной, которой он ждал, а классовой; к социальности же во всех проявлениях Стравинский относился весьма хладнокровно и считал, что «гибель для искусства – его смесь с политикой»[2129].

В эстетических своих представлениях, прямо противоположно романтическому и мистическому универсализму, популярным в то время, был он сторонником спецификации и демаркации областей искусства – черта, характерная именно для модернистского мироощущения, разочаровавшегося в идее цельности как таковой. Об опере в ранний свой период говорил он следующее: «Я питаю отвращение к опере. Музыка может быть обручена или с жестом, или со словом. Но если и с тем и другим – то это уже двоеженство»[2130]. Или даже так (в полном согласии с логикой «искусства для искусства»): «Опера – это ложь, претендующая на правду, а мне нужна ложь, претендующая на ложь»[2131]. Не лучшее мнение у него было и о художественной части театральных музыкальных постановок – на этот счет оно звучало так: «Там, где есть музыка, она должна быть неограниченной владычицей. Нельзя быть одновременно слугою двух господ. Устраните краску. Краска слишком могущественна сама по себе, это целое царство. Музыка – особо»[2132]. Равно скептически относился он и к характерному для романтизма процессу сакрализации искусства, называя его, напротив, примитивизацией религии: «Право же, настало время покончить раз и навсегда с этим неумным, кощунственным толкованием искусства как религии и театра как храма. Нелепость этой жалкой эстетики может быть легко доказана следующим доводом: нельзя себе представить верующего, занявшего по отношению к богослужению положение критика. Получилось бы contradictio in adject: верующий перестал бы быть верующим»[2133].

Танец, несмотря на то, что это и был похваленный им «жест», также постоянно приходил в противоречие с его намерениями – известен его конфликт с Фокиным по поводу авторства «Жар-птицы», которую Фокин считал своим спектаклем, то есть своею «хореографической поэмой», к которой написал «музыкальное сопровождение» Стравинский[2134]. Последний это учел и спустя почти двадцать лет сообщил: «Фокин был самым неприятным человеком, с которым я когда-либо работал…»[2135] (Стравинский вообще был человек, известный своей злопамятностью)[2136].

Процесс создания им музыки и ощущение собственного творчества у Стравинского были совершенно, если можно так выразиться, постмодернистские – вот это описание, оставленное Ролланом, можно помещать прямо хоть под романы Умберто Эко: «Он пишет ежедневно, независимо от того, пришло вдохновение или нет. Ничто не может сравниться с радостью первого замысла, когда идея, еще животрепещущая, отделяется от своего существа. «Это – почти садистское наслаждение», – говорит он. Когда она начинает выражаться на бумаге, радость уменьшается. А когда произведение готово, оно не существует больше для автора. Оно начинает тогда самостоятельное существование, жизнь, в которой участвует публика, аудитория или читатели, воссоздающие его в свою очередь»[2137]. Тут нужно непременно обратить внимание на то, что Стравинский не ведет вообще никаких разговоров о значении своей музыки, ни об интеллектуальном, ни тем паче социальном, для него создание музыки – это ребус и радость от его решения, ничего более: здесь уже видно, как дышит в нем то новое искусство (и тот новый подход к нему), которому спустя одиннадцать лет Ортега-и-Гассет в своем программном тексте «Дегуманизация искусства» предписал атрибут стремления «к тому, чтобы произведение искусства было лишь произведением искусства»[2138].

Автобиографию, «Хроника моей жизни», написанную в 1935 году, Стравинский разделил на две части – ту, что рассказывает о жизни его до отъезда из Швейцарии в Париж, который случился в июне 1920 года, и после, подчеркивая, таким образом, принципиальную разность этих двух периодов, более не в хронологическом, а, скорее, в идеологическом и эстетическом смыслах. В «допарижский» период своей жизни Стравинский был известен как национальный русский композитор, новатор в той области, которая касалась технической стороны музыки; после он сделался, в полном соответствии с тогдашней модой, космополитом, занятым решением парадоксов, которые представляет в большей степени не композиционная техника, а логика – и идеология.

Первым очевидным подступом его к новой эстетике стал балет «Пульчинелла», созданный им к 1920 году (как он сам утверждал – «для забавы») по просьбе Дягилева как компиляция (и редактура) музыкальных фрагментов авторства, как он думал, Джовании Перголези, которые ему Дягилев же и предоставил, отыскав их в библиотеках Неаполя и Лондона (ныне считается, что большинство фрагментов написаны другими композиторами, в частности Доменико Галло)[2139]. Балет этот многими был воспринят как странная шутка, притом не слишком хорошего вкуса; однако это было нечто существенно большее: с этого момента Стравинский двинулся по пути «объективации» своего творчества, то есть создания музыки, смысл которой понять можно, лишь учтя всю ее историческую перспективу.

Многие, кто замечал в нем это стремление, его весьма не одобряли. Дебюсси, успевший застать первые опыты Стравинского в области «объективной музыки», отзывался о них отрицательно, полагая, что в них Стравинский отходит от того, что в нем наиболее существенно, а именно от своей «русскости». В письме 1915 года он сообщал: «Дорогой Стравинский, Вы великий художник. Будьте со всей, мощью Вашего гения великим Русским художником. Так чудесно быть одним из сынов своей родины, быть связанным со своей землей, как самый бедный крестьянин! И когда чужеземец попирает ее ногами, как горько звучит вся бессмыслица об интернационализме».[2140] Проблема была в том, очевидно, что критикам Стравинского его эволюция казалась причудой гения, чем-то субъективным (озадаченный Аарон Копленд, бывший в 1923 году на премьере Октета для духовых, о котором речь пойдет ниже, писал: «Все задаются вопросом, что заставило Стравинского променять свое русское наследие на беспорядочный маньеризм восемнадцатого века»[2141]). Меж тем Стравинский одним из первых расслышал объективную неизбежность такого поворота событий: именно поэтому он считается одним из создателем такого чрезвычайно популярного и влиятельного направления в академической музыке прошлого века, как неоклассицизм.

Неоклассицизм – явление слишком пестрое, чтобы можно было дать о нем исчерпывающее представление в двух словах. Компилятивный, синкретический, во многом иронический стиль, основанный на приемах пародии, попурри и пастиша, в своей зачаточной форме был он чрезвычайно популярен в кругах стремящейся занять место аристократии буржуазии девятнадцатого века. Идеологическую и эстетическую базу явления в начале века двадцатого обеспечивали люди самых несходных взглядов – Поль Валери, Жан Кокто, Гийом Аполлинер, Эрик Сати, – и исходя из различных побуждений; неизменным в их рассуждениях был лишь призыв отречься от волюнтаризма и витальной чувственности романтизма и обратиться к чистоте классических образов – возродить «юную классичность», как определил это Ферруччо Бузони[2142]. В первую очередь неоклассицизм ставил задачей восстановление традиции – той исторической, надличностной традиции, которая была прервана витальным волюнтаризмом романтизма. Художник, по мысли Томаса Элиота, автора программного текста 1919 года «Традиция и индивидуальный талант», должен писать так, как если бы вся традиция его страны, начиная от Гомера и кончая современной литературой, существовала одновременно[2143]. В рамках этого совмещения синхронии и диахронии и появился в 1923 году наделавший непропорционально много для своего скромного размера шума «Октет для духовых» Стравинского.

Небольшая трехчастная пьеса эта, несмотря на свою внешнюю (и во многом внутреннюю) склонность к следованию «классическим» образцам – с ее очевидной «куртуазной» орнаментовкой, традиционным голосоведением, характерным для полифонического письма разнесением голосов в разные регистры и равномерным «телеологическим» развитием материала, – несет на себе печать всех прежних новаций Стравинского – стабильные диссонансы, статические остинато, внезапные паузы, использование октатонных ладов, создающих вместе эффект «неподвижной подвижности», в том же примерно духе, в котором наложения ритмических фигур создавали эффект бесконечного движения на месте в «Весне священной» (при том, что и здесь, в октете, метр местами изменяется потактово) – недаром свой художественный идеал Стравинский в «Музыкальной поэтике» вслед за философом и музыкантом Петром Сувчинским определяет как «динамический покой»[2144]. В финале весьма почтенный «баховский» контрапункт регулярно прерывается совершенно «эстрадной» мелодией, и пьеса в итоге заканчивается свингующей фразой поп-песни (не будем забывать, что в то время понятия «популярная музыка» и «джаз» были полными синонимами). Ирония этого трюка очевидна; не менее очевиден и посыл всего сочинения: музыка это интеллектуальная игра, правила которой диктуются только заключенным в ней материалом; игра же – это то одно, что важно (о чем скоро, в 1938 году, в трактате Homo ludens будет рассуждать Хейзинга, постановивший, что игра является отличительной чертой культуры)[2145].

Чтобы посыл этот не был никем упущен, Стравинский сопроводил свой опус статьей под названием «Несколько мыслей по поводу моего Октета» (в оригинале он называет его на французский манер Octuor). Здесь он сообщает следующее:

Цель, которую я преследовал в Октете и которая является тем, к чему я стремлюсь с огромным энтузиазмом во всех последних сочинениях, – это создание музыкального произведения с помощью средств, которые несут заряд эмоциональности сами по себе. Эта эмоциональность средств выражения обнаруживает себя в разнородной игре движений и звучаний. Эта игра, активизирующая музыкальный текст, составляет необходимую основу композиции и определяет его форму.

Сочинение, сконструированное (constructed) подобным образом, действительно не может допустить элемента интерпретации в его исполнении, ибо с ней связан риск потери всего смысла сочинения[2146].

Нетрудно заметить по этому фрагменту, что Стравинский помещает здесь «эмоциональность», этот священный Грааль романтизма, непосредственно в музыкальный текст и в его физическое воплощение, утверждая, что никакой иной «эмоциональности», кроме той, что имманентна самой музыке, не существует. Ни исполнитель, ни слушатель не имеют право на интерпретацию: все, что необходимо об этом сочинения знать, заключено в самом сочинении, всякий другой, внешний опыт ему иррелевантен. Несмотря на скромность этого манифеста, который занимает две книжные страницы, он заключал в себе идеологический заряд существенной силы (что и было немедленно распознано всеми, к кому текст – и Октет – Стравинского были обращены), поэтому тут стоит задержаться подольше.

В конце 20-х годов, как уже было сказано, Стравинский проникся симпатией к Муссолини. В принципе, в подобном отношении не было тогда чего-то особенно выдающегося: фашизму и национал-социализму сочувствовали многие интеллектуалы, в диапазоне от Эзры Паунда до Вудхауза, потому что эстетика и этос того и другого заметно противостояли позднеромантической декадентской изнеженности и культу индивидуализма. Упоминавшийся уже Ортега-и-Гассет считается одним из архитекторов испанского фашизма; вообще, модернизм, будучи революцией в искусстве, парадоксальным образом оказывается заряженным реакционными, консервативными коннотациями там, где он полагает себя наиболее прогрессивным, а именно в своем требовании «дегуманизации искусства» во имя более высоких, нежели человек и его свойства, ценностей и более высокой, нежели романтизм, степени порядка. Недаром именно среди модернистов так распространен был пафос низведения исполнителей (и в какой-то мере зрителя) до уровня обслуживающего персонала, который обязан делать только то, что говорит ему художник и текст. Стравинский посвятил борьбе за буквальность исполнения немало сил: в своих гарвардских лекциях, прочитанных в 1939 году, он делит исполнение на, собственно, исполнение (execution) и интерпретацию (interpretation), причем второе он подвергает всяческому остракизму и осмеянию, утверждая, что согрешение против духа сочинения начинается с согрешения против его буквы. Более того, он утверждает, что вопросы исполнительского мастерства – это не эстетическая, а этическая проблема: то есть отношение модернизма к искусству, совершив полный круг, опять оказывается поставленным в зависимость от отношения искусства к жизни, но уже не на уровне образов, а на уровне нормативов восприятия[2147].

Проблематика эта имеет длинную и не очень веселую предысторию. После Первой мировой со всей очевидностью встал вопрос кризиса гуманистической традиции, которая полагалась причиной тех ужасов, что испытало во время войны человечество. Поэт и эссеист Томас Эрнест Хьюм (погибший на Первой мировой) описал это фразой «До Коперника человек не был центром Вселенной, после Коперника он им стал», – и это был с его стороны не комплимент[2148]. Человек, его чувства, его сосредоточенность на своих чувствах были повинны в том, что случилось; стало быть, человека следовало из центра мира – и, как следствие, из искусства – изъять. Классицизм, это торжество рационального порядка, в котором человек занимал подобающее ему, отнюдь не главное место в мировой иерархии и мировой гармонии (по крайней мере, именно так классицизм трактовался в то время), представлялся идеальной точкой отсчета, к которой следовало вернуться заблудившемся человечеству; помимо прочего, классицизм был избавлен от романтического, беспредельно серьезного и не знающего никакой меры пафоса. Гордиться человечеству после Первой мировой (которая тогда был известна просто как Великая война) было нечем; оставалось только острить, абстрагироваться или предаваться иронии (это все очень хорошо описано в романах Ивлина Во).

В случае со Стравинским интересно то, что данные умонастроения он поначалу уловил – и выразил в музыке – неумышленно и даже не очень отчетливо; ему на эти приметы указали другие. Тот же самый Жак Ривер, который после премьеры осудил «Весну священную» за «биологизм», спустя короткое время счел, что «Весна священная» – это избавленное от «приправ», «чистое» произведение искусства: «Все в нем ясно, чисто, непорочно и грубо», – писал он. Вторым критиком, заговорившим о «неоклассицистических» тенденциях в творчестве Стравинского, был уже упомянутый выше Борис Шлецер (или Борис де Шлецер, как он стал зваться в эмиграции). Именно он в статье 1923 года употребил по адресу музыки Стравинского слово «неоклассицизм»[2149]. Тарускин полагает, что эти двое – Ривер и Шлецер – парадоксальным образом во многом повлияли на решение Стравинского перейти к эстетике неоклассицизма непосредственно тем, что нашли в предшествующей его музыке – неоклассицизм: случай довольно занятный, хотя и не такой уж неслыханный, конечно[2150].

Вскоре Стравинский, однако, и сам стал весьма красноречивым сторонником данной эстетики. В этот период, примерно с середины 20-х, он все чаще рассуждает о необходимости разного рода ограничений в музыке; вот он говорит: «Необходимость ограничения, добровольно принятой выдержки берет свое начало в глубинах самой нашей природы и относится не только к области искусства, но и ко всем сознательным проявлениям человеческой деятельности»[2151]. В другой раз он просит Жана Кокто переписать либретто «Царя Эдипа», мотивируя это тем, что Кокто написал сложное, «вагнеровское» либретто («Никто не понимает вагнеровских либретто, даже сам Вагнер»), а ему нужно либретто, которое «должно быть очень простым и ориентировано на широкую публику»[2152], – и этот пафос понятной «музыки для всех», родившись еще в опытах «меблировочной музыки» Сати, после станет motto минимализма, названного Терри Райли «авангардом, у которого могут быть слушатели». Здесь же начинаются его прямые выпады против «пагубного влияния фольклора»[2153], казавшиеся странными тем, кто знал его как композитора, в первую очередь радикально преобразовавшего фольклорную основу русского мелоса. Стравинский вообще обладал талантом совершенно невозмутимо – и с явным ощущением собственной последовательности – отказываться от всего того, что прежде составляло основу его эстетики, и это далеко не всегда нравилось его поклонникам, которые чувствовали, что они не просто не поспевают за ним – а еще и выставляются людьми, находящимся в плену вздорных заблуждений, при том, что они всего лишь следовали прежде начертанным Стравинским курсом.

Еще он в ту пору много рассуждает о том, что музыка есть вещь в себе, то есть нечто безотносительное к личному чувственному опыту слушателя; он говорит: «Большинство людей любит музыку, надеясь найти в ней такие чувства, как радость, горе, печаль, или образы природы, или фантастику, или, наконец, просто хотят, слушая ее, забыть «прозу жизни». Они ищут в музыке лекарство, возбуждающее средство; для них неважно, выражен ли этот способ ее понимания непосредственно или прикрыт искусственным многословием. Дешево бы стоила музыка, если бы она была низведена до такого назначения!»[2154] Если сопоставить это высказывание с уже прежде упоминавшимся программным текстом модернизма, каковым является статья «Дегуманизация искусства» Ортеги-и-Гассета (вышедшая в 1925 году), то сходство рассуждений очевидно – вот что говорит Ортега: «Вовсе не само собой разумеется, что произведение искусства, как обычно полагают академики, должно содержать «человеческое» ядро, на которое музы наводят лоск. Это прежде всего значило бы сводить искусство к одной только косметике. Ранее уже было сказано, что восприятие «живой» реальности и восприятие художественной формы несовместимы в принципе, так как требуют различной настройки нашего аппарата восприятия. Искусство, которое предложило бы нам подобное двойное видение, заставило бы нас окосеть»[2155].

Октет – и его новая эстетика – были вскоре поддержаны серией новых опусов, в которых часто главную роль играет фортепиано – Концертом для фортепиано и духовых, Каприччио для фортепиано с оркестром, трехчастной Сонатой и «Серенадой в тоне ля», как ее называл сам композитор. Считается, что появление этих сочинений (равно как и их музыкальный облик) были для Стравинского обусловлены не только идеологической полемикой, но и чисто практическими соображениями: потеряв после революции источник стабильного дохода, он вынужден был жить на деньги, которые зарабатывал своей музыкой; платили же в то время лучше всего виртуозам. Стравинский обладал хорошей техникой, но на фоне тогда же гастролировавших по Европе и Америке Рахманинова и Прокофьева как исполнитель он проигрывал состязание. Свою слабость он обратил себе на пользу: он стал писать музыку, в которой виртуозность была прямо запрещена, музыку, которую мог бы играть любой, вплоть до машины (в то время он сделал большое число записей для роликов механического пианино фирмы «Плейель» и отозвался об этих опытах очень высоко), если бы он только точно следовал указаниям, оставленным композиторам, – проблема, которой для Стравинского, исполняющего свои вещи, как нетрудно понять, не существовало[2156].

(То, что нужда европейских композиторов в деньгах в то время была довольно велика, показывает следующий анекдот с довольно путаной атрибуцией – его обычно рассказывают о самом Стравинском, однако Стравинский в диалогах с Робертом Крафтом утверждал, что слышал его от Равеля и про Равеля. Итак, Джордж Гершвин, познакомившись с Равелем, попросил того дать ему уроки композиторского мастерства. Равель наговорил ему кучу комплиментов и сказал, что Гершвину нет нужды брать у него уроки, так как сейчас он первоклассный Гершвин, а после занятий с ним станет всего лишь второсортным Равелем. Потом, однако, он спросил, сколько зарабатывает Гершвин своею музыкой, и, услышав ответ, сказал: «Может, это мне у вас стоит взять уроки композиции?»)[2157]

Стоит также отметить, что, обратившись к сонатной форме, Стравинский сразу оговорился, что разумеет под этим не классический вариант данного понятия, закрепленный Гайдном, а до-гайдновские образцы (в частности, сонаты Доменико Скарлатти) – образцы той эпохи, когда слово sonata еще сохраняло первоначальное значение «инструментальная пьеса» (произведенное от слова sonare – «звучать» или «играть»), в противоположность «кантате», то есть сочинению вокального характера (соответственно, произведенного от слова cantare – «петь»). На это следует обратить внимание затем, чтобы хорошо понимать, что «неоклассицизм» весьма часто ссылался не на те образцы музыки, которые известны под названием «музыкального классицизма», то есть музыку эпохи Гайдна и Моцарта, – а на существенно более ранние эталоны, то есть на барочную и даже ренессансную полифонию.

Здесь же, что не менее характерно, он обратился и к античным сюжетам – опера «Царь Эдип» (для которого либретто, написанное Кокто, было переведено на латынь), балет «Аполлон Мусагет», мелодрама «Персефона», – и к литургическим образцам (Симфония псалмов 1930 года). Все это укладывалось в одну и ту же логику: логику представления традиции как насущной реальности, что составляло одновременно и сильную, и слабую сторону такой противоречивой вещи, как неоклассицизм.

Далеко не всем понравилось направление, избранное Стравинским: так, Прокофьев, несмотря на то, что был автором абсолютно канонического «неоклассического» произведения, которое даже носило название «Классической симфонии», дальше этого в своей эволюции не пошел и сочинения Стравинского периода неоклассицизма называл «обцарапанным Бахом»[2158]. Жан Кокто, человек очень проницательный во всем, что касается искусства, и притом давно симпатизировавший Стравинскому, в 1925 году описал основание претензий публики к новациям того следующим образом (ссылаясь на традиционное представление о «грубом варварстве» ранних опусов своего друга): «Изумляет твёрдость этого человека: в то время как толпа обожателей требует: «Ну, помучай, побей меня ещё», он предлагает ей тонкое кружево. Такой изысканный подарок приводит публику в замешательство. Ей было понятнее, когда её лупили»[2159]. Характерно также и то, что в то же время Асафьев, из «советского лагеря» музыковедов, хвалил Стравинского за качества, которые, видимо, самого бы композитора поставили в тупик: в интерпретации Асафьева новая музыка Стравинского обрела «актуальность», то есть перестала «отражать» реальность, а наполнилась «чувством реальности» – жаждой жизни, жаждой действия и, словом, всем этим набором витальных коннотаций, хорошо нам теперь известных как непременные спутники тоталитарных режимов[2160].

Между тем, самому Стравинскому его новая роль давалось нелегко, с середины тридцатых у него начался продолжительный творческий кризис (который он, как и подобает интеллектуалу, переносил молча и комментировал скупо), так, что когда он завершил в 1951 году сочинение оперы «Похождения повесы», то откомментировал его так: «Это – конец пути»[2161].

В 1939 году, несмотря на заверения в «благожелательном нейтралитете» со стороны немецких властей, он почел за благо уехать Америку. Там он был принят как звезда, поселился в западном Голливуде (Нью-Йорк он не переносил и отзывался о нем иронически[2162]), дирижировал лучшими оркестрами, читал лекции. В 1944 году с ним случился нелепый скандал: в связи с аранжировкой им The Star-Spangled Banner, в которой он расположил доминант-септаккорд в «неправильном» месте, полиция Бостона задержала и предупредила его, что он может быть оштрафован, ежели будет «неподобающим образом делать аранжировки национального гимна, целиком или по частям». История эта обросла легендами, и ныне часто утверждается, что он даже подвергся аресту, что истине не соответствует; известная фотография из полицейского участка, на которой якобы изображен Стравинский, датирована 1940 годом и, скорее всего, подделка[2163].

Народившийся в начале 40-х годов бибоп, будучи музыкой профессиональных музыкантов среднего класса, зачастую позиционировавших себя продолжателями европейской музыкальной традиции, сделал Стравинского своей иконой: и до сих пор любой джазовый и поп-музыкант, который желает подчеркнуть свою связь с академической традицией, первым делом упоминает Стравинского. Моду эту во многом создал Чарли Паркер, который музыку Стравинского не только знал, но и хорошо понимал: когда в рамках слепого теста, проводимого журналом Down Beat, в 1948 году ему завели среди джазовых пьес никогда им не слышанную «Песнь соловья», он сказал: «Вот этой вещи отдайте все баллы». На одном из своих концертов в клубе он, увидев в помещении Стравинского, на ходу интерполировал в свое соло в композиции Koko мотив из «Жар-птицы»; Стравинский был так тронут, что даже расплескал свой виски[2164]. Разумеется, ссылаясь на Стравинского, джазовый музыкант скорее всего имеет в виду его самый первый период – период «варваризмов» и экспериментирования с тембрами и ритмами, что для джаза принципиально важно; тем не менее, сам Стравинский уже в своей неоклассицистической фазе, быть может, не слишком скромно, полагал себя ответственным за популярность джаза в Европе, очень эту музыку хвалил, хотя и считал ее временным явлением, мало имеющим отношения к подлинному искусству.

В 1948 году он познакомился с музыковедом Ричардом Крафтом, который стал его секретарем и постоянным помощником, записал с ним множество бесед, сочинил для него два либретто и оставался его правой рукой до самой смерти Стравинского. В 1962 году он совершил поездку в Советский Союз, посетил там Москву и Ленинград, был чрезвычайно растроган приемом и подаренной ему копией посмертной маски Пушкина и сказал в интервью «Комсомольской правде»: «Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю, у меня слог русский. Может быть, в моей музыке это не сразу видно, но это заложено в ней, это в ее скрытой природе…»[2165]

Здесь, в Америке, случился с ним третий, последний поворот в эстетическом мировоззрении: никогда прежде не принимавший атональность, довольно высокомерно отзывавшийся о «музыкантах будущего» (за это Шенберг написал в 1925 году на него довольно злую сатиру, где высмеивалась тщетная, по мнению Шенберга, попытка Стравинского сравниться с «папашей Бахом», и положил ее на музыку для хора; Стравинский, понятно, обиделся[2166]), на восьмом десятке лет он вдруг пришел к серийной технике и создал с ее помощью финальные образцы своего рационального искусства – строгие, лаконичные и абстрактные, как и всякая очень сложная, до упора додуманная мысль: ситуация тем более странная, если учесть, что главный идеолог Второй венский школы, Адорно, прямо называл Стравинского первым врагом «новой музыки», врагом тем более нетерпимым, что это враг эстетический[2167]. И вот этот враг, переживший уже всех своих оппонентов (он в итоге пережил даже существенно более молодого Адорно), взял инструменты противника и заиграл на них сам.

В известных диалогах с Робертом Крафтом, записанных в 1959 году, он много уделяет внимания Шенбергу, Веберну и Бергу, здесь видно, что они для него являются актуальной современностью (которую он определяет как «страдание от невозможности принять мир таким, каков он есть»[2168]); в этом он, прежний революционер и модернист, внезапно – и очень трогательно – несовременен тогда, когда уже Булез объявил – семью годами ранее, – что «Шенберг мертв».

Стравинский использовал в серийной технике элемент монтажа, именуемый циклической перестановкой: идея его состоит в том, что ряд остается неизменным, но по мере движения композиции, при каждом новом проведении, стартует с нового тона[2169]. Нетрудно заметить здесь знакомый нам уже элемент «статического движения», когда в сущности неизменные части явления принимаются как бы вращаться вокруг себя: тот самый «динамический покой», о котором речь шла выше. Он же внес в хладнокровную шенберговскую архитектуру уникальную «псалмодическую» интонацию, связанную у него, очевидно, с русской литургической традицией. Это действительно не очень похоже на ту музыку, к который мы привыкли: но в случае со Стравинским тут нужно понимать, что в конце 50-х годов, когда уже Булезом даже техника тотального сериализма была объявлена устаревшей, а Ксенакис писал пьесы, основанные на принципах стохастических процессов, и настаивал на том, что музыкальным звуком может называться любой звук, если он поставлен в правильный контекст, подход Стравинского казался традиционализмом и почти архаикой, что ему, собственно, и было нужно: его последняя революция заключалась в отказе от революции и прямом, сознательном отходе к «древним истокам», как это называет Друскин[2170].

К тому времени был он уже в возрасте, когда взгляд в вечность из метафоры становится вещью насущной, и сочинения этого последнего периода – «Плач пророка Иеремии», кантата «Проповедь, притча и молитва», «Заупокойные песнопения» для солистов, хора и камерного оркестра – имеют дело именно с вечностью. Их скупая геометрия может казаться странной и даже бесчеловечной: но если попробовать расслушать ее – то станет понятно, что она уже совсем избавлена от излишеств и состоит только из необходимого. То, что Стравинский среди излишеств поместил в том числе и традиционное благозвучие и избавился от него тоже – возможно, трагедия, но никак не его прихоть.

Музыкальная карьера его продолжалась шестьдесят лет. Сочинять он перестал только в возрасте 84 лет, в силу тяжелой болезни; в 1969 году переехал в нелюбимый Нью-Йорк, где умер в 1971 году, 88 лет от роду, от сердечной недостаточности, в статусе легенды. В 1987 году на Аллее славы в Голливуде была заложена его звезда. За наградами он, кстати, никогда не стремился, и список их из девяти-десяти строк в этом смысле замечательным образом контрастирует с занимающим книжный лист списком званий, например, Штокхаузена.

Сам Стравинский о побуждениях, в силу которых менялись его принципы композиционной техники, отдавал себе отчет довольно плохо. Свои стилевые предпочтения он называл «манерами», об их гомогенности заботился мало и только находил необходимым, чтобы все они содержали определенную «выдержку»[2171]. Очевидно, что для него это был путь естественный, то есть вытекающий из эмоций и интуиции более, нежели из рационального представления о своем искусстве, что вполне согласуется с его несколько математическим подходом к творчеству, ведь математика, по мнению Марстона Морса, которого Стравинский цитирует в диалогах с Крафтом, это продукт интуиции. «Математика, – говорит Морс, – является результатом действия таинственных сил, которых никто не понимает и в которых важную роль играет бессознательное постижение красоты. Из бесконечности решений математик выбирает одно за его красоту, а затем низводит его на землю»[2172]. Стравинский полагал, что это описание отлично подходит и его способу сочинять музыку.

Не следует, однако, думать, что подобное отсутствие творческой рефлексии обличает в нем поверхностного человека: Стравинский был подлинным интеллектуалом, всегда, в любую свободную минуту, читал, был сведущ в самых разных областях человеческого знания – от живописи и философии до медицины и математики; его домашняя библиотека насчитывала больше десяти тысяч книг[2173]. При этом он не считал себя ни философом, ни даже сколько-нибудь теоретиком: теория, полагал он, вся извлечена из практических опытов, явлений и представлений, и подлинный художник если и учитывает ее, то лишь интуитивно.

В СССР, несмотря на то что Стравинский был аристократ, эмигрант, формалист и, в общем, по всем приметам идеологический и классовый враг, к нему и его музыке никогда не относились особенно враждебно. Первый капитальный (и весьма восторженный) труд о нем написал, как уже упоминалось, Борис Асафьев – это была «Книга о Стравинском», вышедшая в 1929 году (в то время Асафьев писал под псевдонимом Игорь Глебов). Затем, после периода молчания, о нем стали появляться статьи и монографии; большой вклад в исследование и пропаганду его творчества внесли также упоминавшиеся уже Борис Ярустовский и Михаил Друскин, к книге которого о Стравинском написал очень теплое предисловие сын композитора Федор. Сам Стравинский интересовался публикациями о себе в СССР, книгу Асафьева прочитал с карандашом (пометки притом делая на русском языке) и хвалил, по утверждению Крафта, работу Вершининой «Ранние балеты Стравинского»[2174]. После своего визита в СССР он вообще стал считаться другом нашей страны. В связи с этим у нас очень хорошая и полная (хотя и чрезвычайно сентиментальная) традиция исследования его творчества, и любой, кто интересуется им, может найти внятные книги на русском языке.

Кокто в 1925 году составил замечательный его психологический портрет: «Гениальность так же стихийна, как электричество. Она есть, или ее нет. У Стравинского она есть, и следовательно, он о ней не думает. Не делает из неё фетиша. Не трепещет перед ней. Ему не грозит самокопание: он не станет ни возносить, ни умалять себя. Он просто конденсирует некую природную силу и использует ее для питания самой разной техники: от завода до карманного фонарика»[2175].

Описание это больше подходит инженеру, нежели музыканту, но в этом есть своя правда: инженер – это посредник между наукой и повседневным миром. Стравинский, соединивший изощренный рациональный расчет с самыми примитивными и простыми музыкальными формами, вызвал к жизни уникальный синтез высоких и низких структур, то есть, как порядочный инженер, сделал основанную на очень сложном принципе вещь, которой, однако, может пользоваться каждый.

Глава шестнадцатая

Кейдж и эмансипация звука

Американская академическая музыка по европейским меркам имеет весьма короткую историю. В этом смысле она сходна с музыкой российской, где первый национальный композитор появляется в первой половине девятнадцатого века, а более-менее развитый музыкальный контекст формируется в 1850-60-е годы. Однако тесная колониальная связь Америки с Европой (в начале девятнадцатого века практически все композиторы, писавшие светские сочинения, были европейскими иммигрантами[2176]) обусловила более эпигонский характер ее «высокой» музыкальной культуры, из-за чего первый композитор, обладающий международной славой – Чарльз Айвз, – появился здесь только в начале двадцатого века, а известен сделался и вовсе лишь после того, как прекратил сочинять музыку. Помимо европейского влияния, причиной позднего развития национальной музыкальной школы также является то, что в силу довольно уникальной констелляции разнообразных социальных и политических факторов в Америке представление о «серьезной» музыке появляется крайне поздно – в 2030-е годы девятнадцатого столетия: и даже после этого времени большинство слушателей относилось к музыке как к необременительному развлечению, в силу чего профессия композитора не воспринималась как престижная[2177]. Со временем эта ситуация менялась, и музыку все чаще понимали как средство «возвышения души» и как инструмент улучшения человеческой природы; однако это тоже было весьма прагматичное представление, далекое от тех идей о музыке как об автономном, «абсолютном» виде искусства, которые господствовали в то время в Европе. Американский подход к музыке вообще тесно связан с утилитарными представлениями о ее «полезности», что, собственно, и позволило Америке первой разработать механизмы коммерческого ее использования и создать форму «популярной песни», которая стала прообразом всех прочих жанров популярной музыкальной культуры[2178]. Популярная песня стала одной из первых характерно американских музыкальных форм именно в силу своей непритязательности – как писал в 1895 году журнал The Bookman, популярная музыка «это песни сегодняшнего дня, эфемерные, тривиальные, почти лишенные какой-либо музыкальной ценности… которые поются, играются или насвистываются в течение нескольких недель, а затем забываются»[2179]. По этой причине подобного рода сочинения сделалось возможным создавать в соответствии с принципами так называемой «американской системы производства», предполагающей стандартизацию как продукта, так и инструментов его изготовления[2180].

В второй половине девятнадцатого века в Бостоне и его окрестностях возникло своего рода музыкальное течение, композиторов которого со временем объединили под названием Второй новоанглийской школы (под первой понималась традиция авторов песенных сборников восемнадцатого века). Поскольку на деле никакой школы эти музыканты не образовывали, до сих пор идут споры о том, кого под этим определением понимать: чаще всего в этот список заносят Джона Пейна, Артура Фута, Джорджа Чедвика, Горацио Паркера и Эми Бич[2181]. Почти все участники «школы» учились в Европе или по европейский образцам, поэтому их сочинения представляют собой довольно робкие попытки имитирования европейского музыкального языка; тем не менее, они оказали существенное влияние на следующее поколение композиторов[2182].

Одним из учеников Паркера был Чарльз Айвз. Он родился в 1874 году в музыкальной семье, его отец был главой военного оркестра во время Гражданской войны и привил сыну вкус к необычным музыкальным эффектам[2183]. В четырнадцать лет Айвз стал профессиональным органистом, изучал, в числе прочего, музыку в Йеле и пытался зарабатывать на жизнь своими сочинениями, что редко получалось и у куда более плодовитых и коммерчески ориентированных композиторов. В силу этого в 1898 году он стал работать в страховой компании. Несмотря на то что он принял это решение по необходимости (однажды он сказал, что не мог допустить, чтобы его семья «голодала из-за его диссонансов»[2184]), он оказался чрезвычайно умелым и удачливым агентом, а затем и совладельцем своей страховой компании и даже написал книгу Life Insurance with Relation to Inheritance Tax, которая стала классическим трудом по вопросам страхования. Мало кто из читателей ее подозревал, что она написана композитором: Айвз сочинял ночами после работы и не имел практически никаких точек соприкосновения с музыкальным миром; кроме того, его сочинения, политональные, со сложной ритмикой, казались непонятными, а американская публика, в отличие от европейской, в то время еще не привыкла слушать непонятную музыку; поэтому сочинения Айвза почти не исполнялись[2185]. Один из его критиков сообщил ему, что его музыка, «написанная языком Шенберга-Скрябина-Орнштейна»[2186], ему совершенно непонятна; Айвз ответил на это, что «никогда не слышал музыки – ни единой чертовой ноты – Шенберга-Скрябина-Орнштейна»[2187]. Он продолжал настаивать, что не слышал ни ноты из Шенберга, до тех пор, пока это не стало казаться неправдоподобным, то есть до середины 20-х годов: судя по всему, подобную позицию он занял для того, чтобы сохранить свой статус первопроходца и не быть обвиненным в эпигонстве по отношению к европейскому авангарду – что, учитывая высокомерие европейской прессы и профессиональных кругов в адрес американской музыки, было вполне реальной перспективой[2188].

Ранние его опусы, такие как кантата The Celestial Country, не произвели на публику никакого впечатления, профессиональные исполнители, которых он пытался заинтересовать своей музыкой, отнеслись к нему индифферентно и даже враждебно, а потому он замкнулся и, хотя писал до 1917 года весьма плодотворно, однако практически никому свои сочинения не показывал[2189]. В 1927 году он внезапно перестал писать музыку после довольно странного инцидента – он спустился в слезах по лестнице и сказал жене, что больше не может сочинять, потому что «все звучит неправильно», и оставшиеся почти тридцать лет своей жизни посвятил редактированию сочинений и попыткам их пристроить. Со временем его музыка сделалась известной, однако до подлинного признания он не дожил, хотя умер в 1954 году, – интерес к его творчеству в полной мере пробудился лишь после его смерти.

Многие считают, что Айвз открыл атональность раньше Шенберга[2190]. В одном из наиболее известных и монументальных его сочинений – Конкорд-сонате – любовь к неожиданным музыкальным эффектам, унаследованная им от отца, проявляется в полной мере: в нотном тексте ее почти отсутствуют тактовые черты, равно как и указание на какую-либо тональность, а в одном из эпизодов от исполнителя требуется извлечь из инструмента звук с помощью 37-сантиметровой деревянной плашки, надавливающей на клавиатуру. Результатом этого является так называемый кластерный аккорд, или просто кластер, то есть созвучие, построенное из близко расположенных тонов, в данном случае отделенных друг от друга секундовым интервалом[2191]. Его музыка, чрезвычайно объемная и масштабная, многим обязана повседневным низовым музыкальным активностям – Генри Коуэлл полагал, что ее своеобразие это результат верности характерным практикам музыкантов-любителей из небольших американских городов[2192]. В каком-то смысле Айвз был первой самобытной фигурой такого масштаба в американском музыкальном контексте, и многие называют его главным американским композитором двадцатого века[2193].

Понятие кластера в музыку ввел Генри Коуэлл – один из первых пропагандистов творчества Айвза; он называет их «тоновыми кластерами» (tone clusters)[2194]. Такого рода созвучия дают очень резкую совокупность диссонансов, среди которых теряется даже высота звука: они, таким образом, демонстрируют, что любая элементарная единица, даже шум, может стать музыкальным материалом в соответствующем контексте. Со временем это воззрение станет чрезвычайно распространенным, во многом благодаря ученикам Коуэлла Кейджу и Лу Харрисону; но в десятые – двадцатые годы это была весьма смелая идея[2195]. Коуэлл, разумеется, не изобрел кластеры – они встречаются еще в музыке XVII века, – однако там они несут функцию звукоподражания и в любом случае являются своего рода «спецэффектом», тогда как Коуэлл использовал их систематически как одну из основ своего музыкального языка.

Коуэлл родился в 1897 году в обеспеченной семье; с пяти лет он учился играть на скрипке, затем на фортепиано. В семнадцать лет он поступил в Калифорнийский университет в Беркли; в начале 20-х годов он уже был профессиональным композитором, хорошо известным в модернистских кругах. В 1924 году он выступал со своей музыкой в Карнеги-холле; анонимный нью-йоркский рецензент иронически замечал по поводу его фортепианной техники: «По крайней мере он не сидит на клавиатуре и не играет на ней ногами». Коуэлл к этому времени активно использовал кластеры и играл пальцами на струнах рояля – именно этим объясняется ремарка рецензента[2196].

В 1925 году он организовал Калифорнийское общество новой музыки (New Music Society of California), а затем, в 1927 году, стал издавать журнал New Music, в котором он печатал партитуры Айвза и куда пригласил последнего в качестве почетного члена редколлегии – журнал впоследствии стал одним из наиболее важных источников музыки Айвза, представляя того своего рода отцом американского музыкального модернизма[2197]. Тогда же он начал преподавать в Нью-Йорке и давать частые уроки – среди его учеников были Кейдж и Лу Харрисон. Коуэлла иногда называют первым сочинителем world music – он активно перенимал и использовал в своих сочинениях неевропейские музыкальные системы и практики, и большинство его учеников этот интерес от него унаследовали[2198].

В 1936 году он был арестован по обвинению в аморальном поведении – ему вменялся в вину оральный секс с мужчиной, по калифорнийским законам того времени это было серьезное преступление, и максимальный срок за него составлял пятнадцать лет[2199]. Пресса описывала его в самых черных красках – так, одна из газет сообщала: «Самый гангренозный тип изо всех, кого породил этот мир, навозный паразит, скользкая змея в человеческих одеждах, – все это кретин Генри Диксон Коуэлл»[2200]. Он был отправлен в тюрьму Сан-Квентин, провел там четыре года, был освобожден условно-досрочно в 1940 году, а в 1942 году был помилован. В заключении он сочинял, учил сокамерников музыке и дирижировал тюремным оркестром; тем не менее, тюрьма произвела на него опустошающее воздействие, и из ультрамодерниста (как это называлось в двадцатые годы) он превратился в человека осторожного и избегающего радикальных жестов. Три его симфонии, написанные в период с 1938 по 1946 год, звучат обаятельно и даже наивно, лишенные той убедительной эффектности, которая свойственна более ранним его сочинениям[2201]. Последние десять лет жизни его мучил целый ряд болезней: за это время он побывал в госпиталях тринадцать раз; в 1965 году он умер[2202].

Американский авангард, представленный такими фигурами как Айвз, Коуэлл, Варез, Орнштейн, Карл Раггс и другие, долгое время был относительно маргинальным течением в академической музыке: в двадцатые-тридцатые годы становятся знаменитыми такие первоклассные композиторы, как Аарон Копленд и Сэмюэл Барбер, однако музыкальный язык их довольно конформен стандартным правилам тонального письма – настолько, что в адрес обоих не раз звучали обвинения в популизме[2203]. Согласно таксономии американских композиторов, составленной Коуэллом, Копленд принадлежал к «прогрессивному» их кругу, то есть к тем, кто «не пытается разрабатывать новые идеи и материал, но берет те формы, которые уже находятся в американской музыке, и приспосабливает их к европейскому стилю»[2204]. Это и был американский академический мейнстрим, на фоне которого модернистские опыты более радикальных композиторов были не слишком заметны. Эту ситуацию изменил Джон Кейдж – один из наиболее знаменитых композиторов двадцатого века и, по-видимому, самый известный американский композитор в истории.

Джон Милтон Кейдж-младший родился 5 сентября 1912 года в семье среднего достатка. Его отец, Джон Милтон Кейдж-старший, был инженером-самоучкой, построившим в 1913 году подводную лодку, в которой он и еще пятеро джентльменов провели на дне лос-анжелесского порта более суток, удвоив таким образом мировой рекорд длительности погружения; это была «единственная в мире подводная лодка, команда которой при погружении могла курить»[2205]. Среди прочих его изобретений (куда более успешных, так как подводная лодка в итоге его обанкротила) были ингалятор для лечения простуды и первое радио, питавшееся от источника переменного тока[2206]. Кейдж-младший в школе был весьма способным мальчиком, но его, однако, постоянно дразнили и лупили одноклассники – за то, что он никогда не давал сдачи, так как в воскресной школе ему объяснили, что необходимо в таких случаях подставлять другую щеку. Родители перевели его в экспериментальную школу при Калифорнийском университете в Лос-Анжелесе, но это помогло мало. Музыкой Кейдж интересовался с детства, однако его интерес не выходил за рамки простого увлечения. Его учила играть на фортепиано его тетя по имени Фиби, а затем композитор Фанни Чарльз Диллон, которая записывала нотами песни птиц и использовала их как основу для своих пьес. В шестом классе директор исключил его из школьного хорового общества на том основании, что у него неподходящий для пения голос[2207]. В 1928 году он выиграл ораторский конкурс, произнеся речь, в которой примечательным образом предвосхищается его дальнейший интерес к тишине и молчанию:

Одно из величайших благ, которое может постичь США в ближайшем будущем, – это остановка всех индустрий, прекращение всякого бизнеса, безмолвие людей – великая пауза во всех ее насущных делах; и когда наконец остановится все, что работало и бежало, и мы услышим, как скрипнуло последнее колесо и затихло последнее эхо… вот тогда, в момент, когда полностью прервалось всякое действие, в момент безмятежной тишины, наступит наиболее подходящий час для пробуждения пан-американского сознания… и мы должны будем ухватиться за эту возможность узнать то, что думают другие[2208].

Кейдж закончил школу лучшим учеником в классе, особенно отличившись в латыни, греческом языке и ораторском искусстве. В 1929 году он поступил в Помона-колледж, престижную частную высшую школу, однако на втором курсе ему надоело учиться, и он ушел из колледжа, убедив родителей оказать ему материальную поддержку для поездки в Европу. В Париже он заинтересовался экспрессионистской и абстрактной живописью и взял несколько уроков игры на фортепиано в Парижской консерватории. Несмотря на то, что он в свое время учился у настоящего композитора, преподаватель консерватории был потрясен тем, что тот не знает ни Моцарта, ни Баха, и это, конечно, показательный факт, демонстрирующий особенности американского музыкального образования. В Париже ему довелось услышать музыку Стравинского, Скрябина и Хиндемита, которая ему понравилась. Первую половину 1931 года он без особых целей разъезжал по миру, побывал на Капри, в Мадриде, Берлине и даже в Северной Африке: в это время он делал первые попытки сочинять, однако музыка, которая у него получалась, звучала неприятно даже для его собственных ушей. Вернувшись осенью в Лос-Анжелес, он сочинил несколько песен и положил на музыку партию хора из эсхиловской трагедии[2209]. В Америке в это время в полной мере развернулась Великая депрессия, и он вынужден был браться за любую работу – садовником, поваром, мойщиком посуды; он даже читал серию лекций по современному искусству и музыке на собраниях домохозяек, изучая предмет своих выступлений в публичной библиотеке[2210]. Он ходил от дома к дому в Санта-Монике, уговаривая их хозяек всего лишь за два с половиной доллара посетить его лекции. Глава местного клуба, композитор и преподаватель Мэри Гарр Мур, пригласила его прочесть лекции на своих собраниях и даже сыграть что-то из своих сочинений. После того, как он исполнил две или три пьесы, Мур сказала участницам клуба: «Вот видите, куда может завести музыка, если вы ей это позволите»[2211]. Кейдж начал зарабатывать и как композитор, сочиняя пьесы для танцевальной труппы в UCLA, и даже прочитал там курс «Музыкальный аккомпанемент для ритмического самовыражения». Ритм и перкуссия в это время интересовали его более всего. Позже он напишет:

Перкуссивная музыка это революция. Звук и ритм слишком долго подчинялись ограничениям, налагаемым музыкой девятнадцатого века. Сегодня мы боремся за их эмансипацию. Завтра, когда в ушах у нас будет звучать электронная музыка, мы услышим свободу[2212].

Позже он сообщает:

Перкуссивная музыка это современная форма ухода от клавирной музыки прошлого к всезвучной (all-sound) музыке будущего. Автору перкуссивной музыки доступен любой звук; он исследует запрещенные в академии «немузыкальные» области звука в той степени, в которой это возможно сделать мануально.

Идея «эмансипации звука», аналогичная идее эмансипации диссонанса у Шенберга, была одним из самых устойчивых компонентов в довольно эклектичной эстетике Кейджа. В другом месте он говорит о том, что его программа заключается в том, чтобы «освободить звук от всякой физической интенциональности. Звук это звук, человек это человек. Пусть звук будет самим собой, а не носителем человеческих теорий и чувств»[2213]. В одном из интервью он рассказывает, как в какой-то момент осознал, что всегда работал «не интенционально, а неинтеционально»[2214]. Следует отметить, что это была одна из самых радикальных программ двадцатого века, по своему масштабу сравнимая с реформами Шенберга, так как целью ее было уничтожение самого представления о том, что у музыки есть автор и что он, как минимум, отражает в ней какие-то свои этические и эстетические предпочтения. Сама процедура придания звуку автономии и освобождения его от диктата навязанных ему значений предполагала, что автор, начиная пьесу, не знает, чем и как она закончится, уравниваясь, таким образом, в вопросах права собственности на свою музыку с исполнителем и слушателем. Разумеется, Кейдж разработал теоретические положения и процедурные нормы этой программы не в одиночку – над сходной проблемой трудились многие его коллеги, такие как Вольф и Харрисон; но Кейдж стал ее олицетворением. По сути своей процесс эмансипации звука сходен с процессом феноменологической редукции, но Кейдж, очень много написавший и прочитавший лекций, не придерживался какой-либо особенной философской системы и приходил к своим выводам скорее интуитивно: Тарускин называет его партикуляристом, то есть человеком, все свои идеи черпающим из здравого смысла[2215].

В начале тридцатых годов его действительно заинтересовала музыкой Шенберга, чья двенадцатитоновая система казалась ему близкой его собственным математическим экспериментам с музыкальными системами. Он был намерен исполнить его фортепианные сочинения на своих лекциях для домохозяек, но понял, что они превосходят все его пианистические способности, а потому, с характерным для него нахальством, явился в дом к пианисту Рихарду Булигу, человеку весьма прославленному, и предложил ему выступить на его лекциях. Булиг, разумеется, отказался, однако Кейдж все же уговорил его давать ему уроки[2216]. В 1933 году Булиг послал Коуэллу сонату для кларнета Кедйжа, предложив тому включить ее в серию изданий New Music Edition. Коуэлл этого делать не стал, однако исполнил сонату на одном из своих концертов[2217]. Позже, когда они познакомились, Коуэлл сказал Кейджу, что изо всех живущих мастеров лучшим для него будет Шенберг. Кейдж переехал в Нью-Йорк и стал брать уроки у ученика Шенберга Адольфа Вайсса.

Шенберг прибыл в Америку спустя год; в начале 1935 года Кейдж вернулся в Лос-Анжелес, чтобы учиться у него. Существуют разные, отчасти конфликтующие сообщения о том, чему Шенберг его учил, – судя по всему, это была музыкальная теория и основы композиции[2218]. Шенберг со временем начал различать его среди других студентов и однажды пригласил на собеседование, по итогам которого зачислил на свой курс по контрапункту, сказав, по уверению Кейджа, на прощание: «Теперь вы не должны думать ни о чем, кроме музыки, и должны работать от шести до восьми часов в день»[2219]. Свое впечатление от Шенберга Кейдж сообщил в одном из писем: «…он сама простота и неподдельность»[2220]. Кейдж к тому времени был женат и беден «как церковная мышь», и Шенберг учил его бесплатно[2221]. Позже между ним и Шенбергом случилось серьезное недопонимание – как-то Шенберг сказал Кейджу: «Чтобы писать музыку, вам необходимо иметь чувство гармонии». Кейдж объяснил ему, что у него нет никакого чувства гармонии. Тогда Шенберг сказал, что со временем Кейдж налетит на стену, через которую не сможет пройти, и Кейдж ответил, что в таком случае он посвятит жизнь тому, чтобы биться головой о стену[2222].

Это довольно занятный диалог, из которого видно, что претензии участников Дармштадской школы к Шенбергу были не лишены оснований – покончив с тональной системой, тот возвел структуру альтернативную, однако тесно связанную с тональной, в первую очередь через систему запретов, и стал твердо ее придерживаться, не замечая, по-видимому, насколько его требования сходны с требованиями теоретиков тональной системы. Кейдж же не выказывает никакого пиетета перед концептами, которые для старшего поколения, поколения Шенбрега, были sine qua non любого музыкального процесса: для него музыка это совокупность звуков, притом необязательно музыкальных, которые обладают автономией и не подчиняются законам, в свое время тем же Шенбергом названным «историческими». Подобное свободное, интуитивное отношение к разного рода «непреложностям» европейской музыки чрезвычайно характерно для американской экспериментальной музыкальной сцены XX века – сцены, на которой вся система европейских ограничений была лишена сакрального статуса, так как никогда и не была толком усвоена.

В 1938 году он познакомился с Лу Харрисоном, пятью годами его моложе, который позже станет одним из самых эклектичных композиторов американского авангарда. Харрисон выхлопотал Кейджу работу в колледже Миллс – том самом, где преподавал Мийо, у которого в разное время учились Брубек, Филип Гласс, Ксенакис, Райх и Штокхаузен. Здесь Кейдж свел знакомство с танцовщиком Мерсом Каннигемом, который затем почти полвека был постоянным спутником его жизни; Кейдж, все еще женатый к тому времени, утверждал, что у них с женой открытый брак и что они жили втроем с Каннигемом, пока Кейдж не понял, что тот ему нравится «больше, чем Ксения». Кейдж никогда не отрицал свою гомосексуальность, однако предпочитал не говорить о ней и уклонялся от прямых ответов: когда его спросили, каковы его отношения с Каннигемом, тот сообщил: «Я готовлю, а Мерс моет тарелки»[2223].

В 30-е годы он писал преимущественно перкуссивную музыку для различных танцевальных трупп и отдельных артистов, а также работал с электронными устройствами, способными генерировать и преобразовывать звук: многие считают его создателем первой электроакустической композиции, Imaginary Landscape No. 1 (1939), в котором к звукам трио ударных инструментов присоединяется звук проигрывающихся с разной скоростью пластинок (впоследствии он написал еще четыре пьесы с таким же названием, в которых так или иначе присутствовали создаваемые электронными устройствами звуки)[2224]. Увлечение перкуссионной музыкой привело его к идее одного из самых известных своих изобретений, – приготовленного фортепиано (prepared piano). Само по себе приготовленное фортепиано – вещь довольно простая: это обычное фортепиано, под струны которого согласно определенным правилам подсунуты разнообразные предметы – болты, гайки, гвозди, монеты и так далее; предметы эти демпфируют струны, и получается странный и необычный, действительно стучащий и звонкий звук. Создал Кейдж его по необходимости – ему было нужно написать аккомпанемент к танцу Сильвии Форт, первой афроамериканской студентки в сиэттльском колледже, где Кейдж работал с 1938 года. Поначалу он пытался подобрать двенадцатитоновый ряд, который бы на его слух звучал «по-африкански»; когда у него это не вышло, он вспомнил, как Коуэлл играл на струнах фортепиано пальцами, и подсунул под струну сначала гвоздь, а затем, когда тот выпал, – болт и винт[2225]. Звучание ему понравилось, и он набросал схему расположения предметов под струнами, а затем написал и пьесу для нового инструмента – семиминутную «Вакханалию», действительно обладающую очень подвижным и звонким ритмом[2226]. Высота звучания демпфированных струн была довольно неопределенной – инструмент, таким образом, производил те самые «немузыкальные» звуки, которые столько пугали академию: однако любой сейчас может убедиться, насколько «музыкально» он на самом деле звучит, послушав записи, на которых он присутствует.

В 1947 году он слушал Дайсэцу Судзуки, одного из первых популяризаторов дзен-буддизма на Западе: семинары того в Колумбийском университете посещало в то или иное время большое число американских интеллектуалов и участников богемы. Свой композиционный метод того времени он описывает как отражение его занятий дзеном[2227]. Судзуки учил, что для постижения дзена необходимо избавиться от всех форм дуализма и осознать свое внутреннее «я» как нечто целостное и не раздираемое конфликтами[2228]. Разницу между западным и восточным сознанием он объяснял следующим образом: европейское мышление, в котором «вещи воспринимаются как причина и следствие друг друга», отличается от восточного, в котором «причина и эффект не подчеркиваются, а человек скорее ощущает себя частью того, что есть здесь и сейчас»[2229]. Для снедаемого рефлексией западного культурного сознания подобная цельность мировоззрения действительно должна было казаться благой вестью. В итоге для художников, писателей и музыкантов того времени дзен бы привлекателен тем, что предполагал совершенно иную логику причинности, нежели европейский рационализм, довольно сильно к тому времени надоевший (из этой разочарованности потом вырастет движение хиппи). Отношение американских интеллектуалов к дзену в 40–50-е годы чрезвычайно напоминает отношение европейских интеллектуалов начала века к теории Фрейда – в обоих случаях перед ними раскрывался новый мир неподвластных анализу закономерностей и случайностей, из которого производилась целая серия легитимаций творческого процесса, совершенно чуждых европейской каузальной логике.

Для иллюстрации метода Судзуки Кейдж приводит следующую историю:

«До того, как изучать дзен, люди это люди, а горы это горы. Во время изучения дзена все становится непонятным. После изучения дзена люди это люди, а горы это горы». После того, как Судзуки это сказал, кто-то спросил его, в чем тогда разница между до и после. Судзуки ответил: «Нет никакой разницы, только ноги немного не достают до земли»[2230].

По форме эта история сходна с коаном, который является высказыванием, семантически неразрешимым в рамках рациональной логики: композиционный процесс Кейджа в то время был подобным же образом парадоксален с точки зрения европейской музыкальной традиции, предполагающей ответственность автора перед сочиненным им материалом. Кейдж называл свой композиционный метод «отражением» его занятий дзеном, и говорил в 1961 году, что без дзена вряд ли бы сделал то, что сделал; именно увлечение дзеном подтолкнуло его к идее создания музыки, в которой звуки будут «предоставлены сами себе»[2231]. В 1950 году он познакомился с композиторами Мортоном Фелдманом и Крисченом Вулфом и пианистом Дэвидом Тюдором, ставшим основным исполнителем его пьес. Вместе они образовали группу, которая со временем стала именоваться «Нью-йоркской школой». Вулф, сын книгоиздателей, однажды принес Кейджу в подарок только что выпущенную его родителями книгу «И Цзин» («Книга перемен»), классический китайский текст, предназначенный для гадания[2232]. Кейдж, давно размышлявший над тем, что может служить в процессе сочинения побудительным мотивом развития материала, внезапно обрел ответ. Он гадал на книге с крайним увлечением и иногда бросал монеты, чтобы определить, как далее будет развиваться материал, по нескольку сотен раз в день[2233], сочиняя таким образом пьесу Music of Changes («Музыка перемен»). Пьеса эта считается одним из первых образцов «недетерминированной музыки» (indeterminate music), то есть музыки, течение которой определяется не композиционным замыслом, не волей композитора и не имманентными материалу условиями развития (именно по последней причине она «недетерминированная»), но цепью случайностей, сформированных процедурными условиями ее создания. Сам Кейдж, однако, таковой ее не считал, потому что облик недетерминированной музыки, согласно его представлениям, должен был варьировать от исполнения к исполнению, а Music of Changes обладала стабильной формой, будучи записанной нотами, пусть и выбранными с помощью гадания[2234]. Тем не менее, Кейдж хотел освободить звук от внешних по отношению к нему условий появления и взаимодействия, так или иначе кодирующих его «интеллектуальный» смысл, а для этого необходимо было устранить фигуру «хозяина» этих звуков, композитора: и с помощью «И Цзин» он, наконец, понял, как этого добиться.

В 1952 году он написал самое известное свое произведение, хотя тут, наверное, слово «написал» не совсем уместно. Речь идет о пьесе 4’33”, представляющей собой тишину указанной в названии продолжительности, во время которой музыкант (первым был Тюдор) выполняет серию жестов, связанных с обычной концертной практикой, – он садится за инструмент, ставит перед собой ноты (Кейдж написал три версии партитуры, отличающиеся в деталях[2235]) и обозначает, следуя указаниям Кейджа, начало пьесы тем, что опускает крышку клавиш рояля, а конец – тем, что поднимает ее[2236]. Более того, поскольку пьеса в трех частях (продолжительность которых, равно как длина всего сочинения, были определены с помощью колоды карт таро[2237]), исполнители нередко обозначают эти части – в случае с роялем (хотя Кейдж указывал, что пьеса может быть исполнена на любом инструменте) обычно тем, что отпускают зажатую педаль. Идея пьесы пришла Кейджу в голову после посещения безэховой камеры в Гарвардском университете. Безэховая камера устроена таким образом, чтобы в ней, как следует из названия, не могло образовываться эхо: стены ее покрыты пористым материалом, так что звуковая волна от источника полностью гасится ими. Кейдж так описывает свое посещение:

В этой безмолвной комнате я услышал два звука, высокий и низкий. Я спросил потом инженера, откуда они взялись, если комната была изолированной от шума. Он сказал: «Опишите их». Я описал. Он сказал:

«Высокий звук – это работа вашей нервной системы. Низкий это циркуляция вашей крови»[2238].

Позже свой опыт он суммировал фразой «Нет такой вещи, как тишина»[2239]. Его 4’33” именно об этом: она предполагает, что в отсутствии ожидаемых упорядоченных звуков слушатели начинают замечать окружающий их постоянный шум – улицы, зала, собственной нервной системы, – и эти звуки становятся содержанием пьесы, которая, таким образом, делается подлинно «недетерминированной», потому что никогда не повторяется от исполнения к исполнению[2240]. Характерно, что ее редко понимают правильно даже теперь: легко догадаться, что первые ее слушатели были обескуражены и полагали ее своего рода хулиганской выходкой (мать Вулфа назвала ее «школьным озорством»[2241]), однако и ныне, когда ее смысл множество раз растолкован, публика на ее «исполнении» часто старается не кашлять, чтобы не спугнуть тишину, внося, таким образом, порядок в пьесу, отрицающую порядок, и ранжируя звуки сообразно со своим культурным опытом, то есть опять наделяя их значением, от которого постоянно стремился уйти Кейдж[2242].

В 1958 году Кейдж прочел серию лекций на Дармштадских летних курсах; за два дня до них они с Тюдором на двух роялях сыграли ряд его пьес. Несмотря на то, что на курсах учили экспериментальной музыке, выступление это было встречено с недоумением и даже с ужасом: один из присутствовавших на концерте очевидцев так описывает это мероприятие: «Звуки извлекались не только с помощью клавиш, как обычно, но также и подцеплением струн; по бедному инструменту били, слышалось блеяние и скрип и даже на пару секунд было включено радио, откуда зазвучала передача канала Вооруженных сил или что-то подобное»[2243]. На последовавших лекциях Кейдж изложил метод создания музыки, в которой решения о дальнейшем ее развитии принимаются самим исполнителем в согласии с рядом процедурных правил. Такого рода музыка сейчас известна как алеаторика (alea на латыни, в числе прочего, означает игральные кости); в американском контексте часто звучит понятие chance music, которое, как правило, полагается синонимом алеаторики, хотя на деле степень свободы исполнителя в рамках этих методов разнятся: в chance music развитие музыкальных событий определяется случаем, в случае с алеаторикой – заданными композитором параметрами[2244]. Выступления Кейджа освещались прессой более активно, нежели любое другое событие на курсах, и критика по большей части отнеслась к его музыке и идеям негативно. Один из них суммировал свое впечатление от Кейджа следующим образом: «Сегодня он “сочиняет” лишь благодаря случаю. Ни в чем не осталось смысла. Только гэги… он симпатичный тип, и лично я думаю, что он имеет право зарабатывать на жизнь своими хохмами[2245]. Работа как работа»[2246]. По довольно снобистскому тону и возмущению тем, что для Кейджа не осталось «ничего серьезного», нетрудно восстановить набор претензий к нему европейской критики: во-первых, она полагала себя и свой музыкальный контекст средой, сохраняющей вечные ценности, к которым Кейдж не выказывал никакого почтения, а во-вторых, продолжала относиться к американцам как к деревенщине. Несколько позже другой критик выразился на сей счет предельно ясно: «…то, что исполнения работ Кейджа представляют собой процедуру, по большей части состоящую из случайностей, которые, строго говоря, являются концертной случайностью и не могут быть отражены в нотации, – пощечина в лицо любому носителю традиционных европейских эстетических воззрений»[2247]. Скандал этот показал, что ни европейские композиторы, сколь бы авангардными они ни были, ни обслуживающая их критика не готовы терпеть посягательства на свою властную позицию и уже тем более не готовы отказаться от нее. Как всегда, эстетика маскировала здесь политические разногласия, и Кейдж с его интуитивным демократизмом выглядит существенно симпатичнее европейской музыкальной общественности, цепляющейся за привилегии своего статуса.

В 1962 году Кейдж составил список тех систем (с периодизацией по времени), которыми он пользовался в течение своей музыкальной карьеры: среди прочего, он упоминает здесь о системе, чрезвычайно сходной с двенадцатитоновой системой Шенберга – она называется «хроматической» и использует все звуки хроматической гаммы, причем «повторение звука данной высоты избегается так долго, как только возможно». Далее там упоминаются «композиции с применением ритмических структур: форма в целом состоит из частей такого количества, какое имеет всякая малая часть, причем они – как крупные, так и мелкие – в одинаковой пропорции»: подобные расчеты отчасти сходны с принципами музыкального языка Мессиана и представляют собой один из примеров сериализации ритма. Наконец, упоминаются «композиции, которые используют таблицы и реализуются по ним» и «композиции, оперирующие случайностью»[2248]. Нетрудно увидеть, как хронологически меняется представление Кейджа о функции композитора – от предельной математизации композиционного процесса, то есть попытки взять под свой контроль все аспекты производства музыкального сочинения, к «музыке случая», где роль автора лишь в том, чтобы выступать своего рода промежуточной инстанцией между миром звуков и миром музыки(«миром упорядоченных звуков»), то есть инстанцией, опосредующей в музыке «случай».

Когда в начале 70-х Тюдор постепенно отошел от исполнительской деятельности, Кейдж воспринял это весьма тяжело, потому что не знал более феноменально одаренного музыканта и не понимал, кто теперь будет играть его вещи. Он был к этому времени уже международного масштаба звездой и считался отцом американского авангарда, однако широкой любви публики его работы так и не снискали – в 1976 году The New York Times писала об одном из концертов, на которых исполнялись его сочинения: «Сотни людей ушли с представления работы Джона Кейджа»[2249]. Многие из молодых композиторов, обучавшихся в консерватории и обладавших куда большими техническими возможностями, нежели тот, относились к нему как к историческому недоразумению[2250]. Авангардные и экспериментальные круги – вообще крайне состязательная среда, в которой кумиров низвергают с регулярностью смены поколений, а Кейдж к тому же пробыл патриархом очень долго.

В Советском Союзе его музыку знали плохо и не исполняли; первый концерт в СССР, на котором звучали его сочинения, прошел в 1988 году. Неофициально он, впрочем, был хорошо известен в качестве своего рода контркультурного героя. В течение последних двадцати лет жизни он состоял в переписке с рядом молодых советских, а затем и российских композиторов. В 1989 году он побывал в Ленинграде по приглашению Союза композиторов. Критик журнала High Fidelity писал, что Кейдж «был встречен как герой и, похоже, является для советских людей таким же гуру, как и на Западе»[2251]. В последние три года жизни он вдруг заинтересовался минимализмом, к которому прежде, вопреки расхожим представлениям, относился индифферентно – впрочем, как и сами композиторы-минималисты к нему. 11 августа 1992 года Каннигэм нашел его лежащим без сознания на кухне своей квартиры; на следующий день Кейдж умер от инсульта, не дожив трех недель до своего восьмидесятилетия[2252].

Кейдж был чрезвычайно деятельным и разносторонним человеком – композитором, исполнителем, писателем, лектором, художником, так что дать о нем относительно краткую справку практически невозможно, не опустив при этом большую часть фактов. С собой в музыку он принес бесконечное любопытство и отсутствие страха перед какими-либо догмами и коренным образом изменил представление о ней, показав, что музыка совершенно необязательно должна быть такой, какой привык слышать человек европейской культуры: то есть серьезной, осмысленной, знающей себе цену, следующей набору жестких предписаний, сообразно с которыми она неизбежно стремится к тому, чтобы закончиться и тем как бы оформиться в риторическое высказывание, ожидающее интерпретаций. Кейдж сделал музыку не объектом, но событием, то есть строго говоря, вернул ей тот статус, который она утратила, став в свое время продуктом «высокой» европейской культуры; и это, вероятно, главное его достижение.

Глава семнадцатая

Минимализм

Чарльз Вуоринен, композитор-сериалист, довольно высокомерно отозвался в середине 60-х о новом поколении авангардных композиторов: «Как вы можете делать революцию, если предыдущая революция уже сказала, что все позволено?»[2253] К тому моменту, впрочем, понятие авангарда уже подверглось серьезной эрозии, и Майкл Найман, один из первых теоретиков музыкального минимализма (а также, собственно, автор термина «музыкальный минимализм», в оригинале – «minimal music»), в своей книге 1974 года Experimental Music: Cage and Beyond делит академическую музыку на классическую, авангардную и экспериментальную, притом что экспериментальную музыку он полагает серьезным методологическим вызовом, брошенным гомогенной «европейской» традиции, под которой он понимает преемственность классической и авангардной ортодоксий[2254].

Критерием, позволяющим Найману устанавливать подобное деление, является степень авторского контроля над текстом: в условно европейской парадигме (которая для Наймана безусловно европейская) степень контроля максимальна, это именно то положение вещей, которое фиксирует Леви-Стросс, когда говорит о стремлении художника полностью подчинить себе средства и материал[2255]. Американский же академический авангард, под влиянием представлений Айвза, Коуэлла и Кейджа (а также Сати, которого Кейдж, к величайшему недоумению своих соратников и учеников, боготворил[2256]), с конца 30-х годов делал всесторонние попытки уйти от контроля как над материалом, так и над результатом.

Во многом такой подход был следствием глубокого разочарования в той дискурсивной форме, в которой тогда велись дискуссии о музыке: задача, которую Кейдж назвал «эмансипацией звука», заключалась в том, чтобы избавить музыку от интерпретаций. Вот что говорит по этому поводу Кейдж: «Звук не рассматривает себя как мысль, как долженствование, как et cetera, и не нуждается в другом звуке для своего объяснения; у него нет времени на подобные суждения – он занят представлением своих характеристик: прежде чем он прекратится, он должен успеть воспроизвести свою частоту, свою громкость, свою обертоновую структуру, а также представить точную морфологию обертонов и себя самого»[2257]. Позже организовавшиеся вокруг Кейджа художники и музыканты, в полном согласии с контркультурной этикой 60х, сделали все, что было в силах, чтобы избавить себя от любых интерпретирующих инстанций (движение это было подчеркнуто, хотя и весьма театрально, антиевропейским и антиавторитарным – Генри Флинт, философ, композитор и активист Флюксуса, которому посвящена одна из самых известных композиций Ла Монте Янга arabic number (any integer) to Henry Flynt, пикетировал концерт Штокхаузена с плакатом «Штокхаузен, патрицианский «теоретик» белого супремасизма, – убирайся к черту!» [2258]).

Сьюзан Зонтаг в своем манифесте 1964 года «Против интерпретаций» целью нового движения обозначает «замену герменевтики эротикой искусства»[2259] (цель эта, впрочем, быстро оборачивается не Эросом, а Танатосом, на что обращает внимание Роберт Финк[2260]). Характерно, что в манифесте Зонтаг момент появления интерпретации (поздняя античность) совпадает с моментом появления «научного просвещения» (scientific enlightenment), то есть с той исторической границей, когда «мифическое» сознание сменяется, если пользоваться терминами Леви-Стросса, «инженерным»[2261]. Интерпретация возникает тогда, когда «по какой-то причине текст стал неприемлемым, но отказаться от него нельзя»[2262]; таким образом, все современное понимание искусства появляется как ресакрализующая реакция на десакрализацию текста:

Как только вопрос, терзающий постмифическое сознание, а именно вопрос о приличии религиозных символов, был задан, старые тексты в их непосредственной форме сделались недоступны. Тогда на помощь была призвана интерпретация, чтобы примирить старые тексты с требованиями современности[2263].

Отказ от интерпретации в такой схеме ведет к отказу от сакральной функции объяснения текста (и от порожденных этой функцией институций, выросших в ту диктатуру экспертов, о которой в 1969 году писал Рошак) в пользу непосредственно переживаемой аффективной соотнесенности с процессом развертывания текста: по сути, это попытка ввести в число субъектов искусства не обладающие никакими специальными навыками массы, то есть вернуться к той форме до-рефлексивного ритуального восприятия искусства, утрату которого Владимир Мартынов полагает причиной возникновения «метода композиции»[2264].

Проблема, однако, в том, что в музыке – искусстве по преимуществу невербальном – любые вербальные объяснения и манифесты будут очередной интерпретацией, что хорошо понимал еще Эдуард Ганслик, призвавший сущностно разделять сами чувства, вызываемые музыкой, и их последующее описание[2265]. Для того чтобы какая-либо теория, затрагивающая основы восприятия музыки, стала феноменологически очевидной, необходима реорганизация самого музыкального материала – таким образом, чтобы хотя бы на уровне модели ее структурные особенности соотносились с приданным им описанием. Кейдж полагал, что подобную реорганизацию повлечет за собой осознанный отказ от авторской интенциональности, для чего изобрел целый ряд процедур создания и исполнения музыки, так или иначе основанных на шансе и случае и впоследствии собранных под объединяющим термином chance music. Принципиальное отличие chance music от «европейского» метода алеаторики, которым в середине 50-х годов стали пользоваться Булез и Штокхаузен, состоит, опять-таки, в степени авторского контроля за процессом. Есть довольно известная история, рассказанная Мортоном Фелдманом, о том, как он принес показывать Кейджу свой струнный квартет, написанный в крайне уклончивой и «свободной» манере: он разделил диапазон инструментов на три зоны, границы которых определял исполнитель и в каждой из которых он затем мог выбрать любой тон, и разметил длину нот наслаивающимися прямоугольниками, примерно соответствующими одному такту. Кейдж спросил его: «Как ты это делаешь?» – на что Фелдман слабым голосом ответил: «Джон, я не знаю»; здесь Кейдж подскочил и завизжал с восхищением «как обезьяна»: «Это великолепно! Это прекрасно! И он не знает, как он это делает!» Описанная история происходила примерно в то же самое время, отмечает здесь Найман, когда Булез сообщал в письме Кейджу: «Для того, чтобы оторваться от земли [и начать сочинять], я должен знать все»[2266].

Полный отказ от контроля как за процессом сочинения, так и за процессом исполнения музыки приводил к двум следствиям: одному непосредственному, другому – стратегическому. Первое заключалось в том, что слушатель не был в состоянии уловить и воссоздать для себя структуру музыкального произведения (вдобавок, Кейдж часто – и вполне сознательно – дополнительным образом скрывал от слушателя процедуры, приведшие к появлению тех или иных сочинений), что исключало для аудитории возможность активного соучастия в процессе исполнения, которое всегда так или иначе основано на слушательских прогностических интуициях, восстанавливающих структуру и предвосхищающих ее дальнейшие поведение – или же обманывающихся в этом предвосхищении. Второе следствие было тем, с описания которого началась настоящая глава, – в музыке, где отсутствовала авторская интенциональность и авторская структура, было в буквальном смысле «все позволено», и Кейдж уже написал самое свое известное произведение, 4’33”, содержанием которого был весь окружающий слушателя мир звуков. Полная свобода всегда оставляет революционеров без дела; поэтому следующее поколение революционеров старается ее отменить, придумав новые правила: этим поколением и стали те, кого сейчас называют композиторами-минималистами, среди которых «каноническими» минималистами считаются четверо – Ла Монте Янг, Терри Райли, Стив Райх и Филип Гласс.

Общепринято считается, что отправной точкой минимализма является «Трио для струнных» Ла Монте Янга (1958). Трудность с определением конструктивных особенностей, эндемичных минимализму и могущих, таким образом, конституировать его в качестве отдельного стиля или хотя бы отдельной композиторской практики, подчеркивают все, кто пишет об этом движении. Вим Мертенс находит эту конститутивность в не-нарративном и не-телеологическом характере минималистических пьес[2267], Финк рассуждает о репетитивности минималистической музыки как об изоморфизме паттернам «общества повторения», которым он называет, вслед за Аттали, постфордистский капитализм[2268], Найман говорит о редукционизме минималистов, которые, отвергнув множественность практик и инструментариев предшествующей им американской экспериментальной музыки, сосредоточились на сингулярности паттерновых повторений[2269], Росс пишет об исключительной протяженности этой музыки как ее характерной черте[2270], Тарускин же и вовсе полагает, что если и искать что-то, объединяющее всех композиторов-минималистов, то таким признаком будет их отношение к звукозаписи и средствам коммуникации: он подчеркивает, что композиторы-минималисты – первое поколение, выросшее при расцвете технологий и воспринимающее технологии как данность[2271]. Часть этих аргументов будет разобрана ниже, здесь же стоит подчеркнуть тот характерный момент, что минималистическая музыка, с трудом поддаваясь определению, на слух даже неподготовленным реципиентом опознается почти безошибочно именно в качестве минималистической: в этом смысле форма ее бытования очень сходна с джазом, трудности определения которого, при полной феноменологической ее очевидности, известны всем, кто пытается теоретизировать в данной области.

В «Трио для струнных» Янг решал довольно нетривиальную проблему: каким образом создать впечатление гомогенной, не разваливающейся на всем протяжении текста структуры, избегая при этом основного компонента, сигнализирующего для слушателя наличие гомогенной структуры, а именно мелодии. Пьеса состоит из небольшого числа очень долго выдерживаемых тонов (альт здесь играет первый звук, до-диез, в течение четырех с половиной минут), лишенных особой тембровой окраски (инструкция велит исполнителям играть без вибрато) и, как нетрудно понять, абсолютно статична. Эта статика – собственно, первое, что делается характерной приметой минимализма, еще до того, как в нем появляются паттерны и репетитивность, – и тут уже хорошо видно, что является главной мишенью нового движения: это, разумеется, время.

Точнее, не само время, а европейское представление о нем как о векторном процессе, начавшемся некогда в прошлом и неумолимо стремящемся в будущее, и притом таком процессе, в котором все последующие события определены конфигурацией предыдущих: то есть то, что Мертенс называет телеологией. Детерминизм западноевропейского представления о музыке, вылившийся в ту развитую систему иерархий тонов и гармонических структур, которой является система тональной гармонии, неизбежно, через череду устоев и неустоев, тяготений и разрешений, ведет музыкальный текст к ожидаемому финалу. Шенберг, уничтоживший большинство иерархий и через это опровергнувший саму схему тональной гармонии, немедленно, однако, создал альтернативную систему, в рамках которой любое следующее ей произведение также обязано закончиться, когда исчерпается подчиненный математическим правилам вывода набор приемов обращения с серией, притом что в этой системе у музыки уже не было имманентных ей побудительных акустических мотивов к окончанию и, таким образом, финал ее каждый раз знаменовал чистое торжество воли композитора. Европейский послевоенный авангард, подняв на знамя ученика Шенберга Веберна и проведя тотальную сериализацию музыкального материала, довел торжество этой довлеющей себе авторской воли до логического завершения: отныне то, когда и почему музыкальная пьеса могла закончиться, знал только автор и небольшое число посвященных, которым для этого требовалось иметь на руках весь исходный авторский материал, – на слух опознать это было уже невозможно. Кейдж, оппонируя именно такому представлению о музыкальном бытии, привел, как мы уже видели, ситуацию в ту же самую точку: слушатель, не умея понять, когда закончится тот или иной опус, сдавался на милость композитора, чтобы затем, после окончания сочинения, попытаться его ретроспективно интерпретировать (в данном смысле «старые мастера», против которых Кейдж восставал, были даже щедрее к аудитории, давая ей иллюзию участия в процессе развертывания музыки в силу имеющейся у нее возможности прогноза эволюции знакомых структур). Во всех этих случаях главным препятствием как для музыки, желающей говорить из себя и для себя, так и для слушателя, претендующего на автономию в процессе ее потребления, было телеологическое время, требующее от музыкального произведения финала и, таким образом, той неизбежной границы, на которой становятся очевидными авторская интенциональность и авторский диктат: такое представление о времени наделяло музыкальный опус сущностью логического высказывания, которое всегда делается «для чего-то» и оценено может быть в полной мере только ретроспективно после своего окончания.

Все участники сцены, из которой вырос минимализм, так или иначе были увлечены неевропейскими культурами: Янг и Райли много времени посвятили индийской раге, Гласс учился в Париже у Рави Шанкара, Райх исследовал структуру балийской народной музыки, а позже, в 70-е, даже обучался искусству игры на барабанах у племенного барабанщика в Гане[2272]. Представление о времени и причинах в этих культурах отличается от европейского: оно циклично, и в нем важно только настоящее, то есть бесконечно длящий, довлеющий себе процесс, – вот то представление, которое минималисты принялись реализовывать в своей музыке.

Способ реализации Янга оказался наиболее буквальным: он избрал своим строительным материалом бесконечно длящийся звук. Райли поступил конструктивно изящнее: его самое знаменитое сочинение, In C[2273], формируется из усилий множества людей, каждый из которых играет небольшие фрагменты (их 53), для всех одинаковые. Любой участник имеет право вступить когда угодно, если его вступление не внесет разлад в очень прозрачную, основанную на простых длительностях общую конструкцию, и волен играть каждый фрагмент, пропорционально сокращая, удлиняя и транспонируя его в соответствии с тесситурой или диапазоном своего инструмента. Эта часть условий совпадает с условиями алеаторики; разница здесь в том, что в алеаторических пьесах перестановка фрагментов допускается лишь в коридоре определенных – и чаще всего имманентных тексту – правил, в то время как здесь оно обусловлено лишь вкусом и желанием исполнителей. Общий темп и ритм задает руководитель коллектива, который стучит на фортепиано или вибрафоне ноту до, давшую название всей композиции.

Райх, подобно Райли, выстраивал свои пьесы как результат сложения изоморфных партий, исполняемых большим числом музыкантов, но добавил к этому приему еще и эффект сдвига фазы, или «фазирования», полученный им случайно при попытке работать с двумя идентичными записями на двух магнитофонных лентах: при одновременном их проигрывании обнаружилось, что один магнитофон тянет ленту чуть медленнее другого, и записи, сложившись, начали постепенно рассинхронизироваться, что дало в итоге почти магическое впечатление размноженного звука. Сходный принцип задержки двух и более одинаковых фрагментов записи ныне лежит в основе большинства эффектов обработки звука, от эха и реверберации до дилэя[2274]. Райх реализовывал этот структурный принцип не только посредством устройств воспроизведения звука, но и во вполне «живой» акустической среде: в части его опусов два и более исполнителей проигрывают идентичные музыкальные фразы, при том, что одному из них инструкция предписывает исполнять свою партию чуть медленнее другого. В такой ситуации со временем «фазы» фраз сдвигаются относительно друг друга, приходя сначала в противофазу, а позже снова возвращаясь в унисон, что создает ощущение очень подвижной, как бы мерцающей музыкальной ткани (это мерцание, будучи результатом сложения действий людей, часто на слух воспринимается как следствие работы какого-то устройства преобразования звука; вспомним, что о минималистах говорил Тарускин), которая, однако, по-прежнему совершенно статична.

Отличительной чертой композиционной манеры Гласса является использование так называемого аддитивного структурного принципа[2275], почерпнутого им у индийской народной музыки: он берет в качестве строительных блоков очень простые, лишенные самостоятельного содержания и часто симметричные последовательности тонов (своего рода редуцированный к чистой функциональности шенберговский Grundgestalt), которые в последующих тактах делит на части, и эти части плюсует к целому; если представить себе оригинальную последовательность тонов в виде численной последовательности 1-2-3-4–5, то последующие ее пермутации могут выглядеть примерно так – 1-2-1-2-3-4–5, 1-2-1-2-3-4-3-4–5 и так далее; построенные таким образом партии размножаются и предписываются различным инструментам, которые могут играть их в унисон, в октаву, в квинту, то есть на расстоянии образующих консонансы интервалов[2276].

Подобная техника предполагает два важных следствия: во-первых, разумеется, такая музыка тоже заканчивается, однако она заканчивается не в силу неизбежной логики своей внутренней структуры и не оттого, что так требуют правила, заранее написанные автором; она заканчивается лишь в силу законов, регулирующих усталость всякого процесса. У Райха есть опус Pendulum Music, в котором звуки производят свободно качающиеся над акустическими системами микрофоны; пьеса считается сыгранной, когда микрофоны перестают качаться. Даже хэппениг имеет внутреннюю драматургию, предполагающую финал и последующую ретроспективную оценку произошедшего. Пьесы минимализма, где строительный материал предъявляется сразу весь и в дальнейшем подвергается лишь незначительной калибровке в рамках очевидной конструкции, архитектоника которой следует очень простым интеллигибельным правилам (Райх говорил, что его не интересуют секреты структур, которые нельзя расслышать[2277]), не обязаны заканчиваться вообще, так как их финал не будет знаком какого-либо перехода среды в иное состояние, он не внесет ничего нового в происходящее и не станет происходящему никаким итогом. Он будет подобен щелчку кнопки, выключающему радио в тот момент, когда оттуда доносится статический шум, и только. Фелдман утверждал, что музыка это неструктурированное время[2278]; минимализм говорит, что музыка – это структура другого времени. Время это, притом, будучи крайне неспецифичным и не знающем направления, внезапно может оказаться каким угодно временем, так, в тех произведениях Райха, где предусмотрены равномерно чередующиеся паузы, рассинхронизирующиеся инструменты по мере того, как текст переходит в новую «фазу», начинают «гокетировать», то есть издавать звуки попеременно. Исторически гокет – один из первых, если говорить современным языком, «приемов» многоголосной музыки, регистрируемый еще в XII веке. Однако, в отличие от неоклассицизма, в работах Райха он появляется не как цитата, а как следствие самодовлеющего процесса, не ссылающегося ни на какие знаки, способные атрибутировать происходящее какому-либо историческому времени.

Что приводит нас ко второму следствию: музыка минимализма, формируясь из потока однотипных, простых сообщений, становится наглядно нерепрезентативной и не-референциальной. По крайней мере, это справедливо для европейской рациональной парадигмы, в которой довольно сложно представить осмысленный процесс или событие, могущие быть проиллюстрированными потенциально бесконечным повтором фраз, лишенных, в силу своей краткости и симметрии (часто доходящей до палиндрома) даже той простой семантики, которой обладает традиционный музыкальный мотив.

Эта не-референциальность, связанная с репетитивностью музыки, у теоретиков вызывала нарекания задолго до появления минимализма: вот что говорит Адорно в труде 1949 года по поводу опусов Стравинского:

Гебефреническому равнодушию, безучастному ко всякой выразительности, соответствует пассивность даже там, где музыка Стравинского изображает неутомимую активность. Ритмическое поведение этого композитора чрезвычайно близко к схеме кататонических состояний. У некоторых шизофреников обособление моторного аппарата после распада «Я» приводит к бесконечному повторению жестов или слов; аналогичное известно даже у тех, кого постиг шок. И вот шоковая музыка Стравинского находится под знаком навязчивых повторений, и навязчивость в значительной мере портит повторения. Покорение областей, где еще не ступала нога музыканта, как, например, сферы озверелого тупоумия в «Солдате», происходит благодаря кататоническому элементу (Einschlag). Но последний не просто служит намерениям характеризации; кататоникой заражено само звучание музыки. Школу, родоначальником которой стал Стравинский, называли школой моторики. Концентрация музыки на акцентах и промежутках времени производит иллюзию телесного движения. Но движение это состоит в различающемся повторении одного и того же: одних и тех же мелодических форм, одних и тех же гармоний и даже одних и тех же ритмических образцов. Если двигательная сфера, собственно говоря, никуда не ведет, – а Хиндемит назвал одно из сочинений для хора «Нескончаемое», – то назойливость и притязания на силу свидетельствуют о слабости, а тщетность ударов подпадает под схемы[2279].

Нетрудно заметить, что данное описание, заменив всего несколько слов, можно приложить к музыкальному минимализму: Ла Монте Янг даже основал Театр вечной музыки, название которого вполне рифмуется с названием оратории Хиндемита.

Статичность музыки минимализма порождает обвинения в манипуляции и в самореференциальности: Финк называет ее «пустым жестом отрицания, находящемся в столь абсолютном культурном вакууме, что любая “имплицитная критика” общества, закодированная в нем, не может быть ни названа, ни, тем более, определена и оценена»[2280]. Континентальная критика, для которой музыка минимализма представляет собой отличный объект приложения основанных на психоанализе (в первую очередь лаканианском) теорий, описывает навязчивое повторение элементов здешних музыкальных структур как намеренный отказ от движения к удовольствию и замыкание слушателя в регрессивном круге до-рефлексивных, до-субъектных состояний, то есть в том, что у Лакана называется «реальным». По словам Жака Аттали, «повторение вызывает к жизни попытку сохранить разнообразие с тем, чтобы сформировать причину спроса»[2281]. Разнообразие это чаще всего обретает форму компульсивного самодостаточного движения, характерного, например, для танцоров в клубах, где звучит электронная музыка[2282]. Финк, комментируя воззрения Аттали на «общество повторения», описывает безрадостную картину, в которой звуковой объект, «бесконечно репродуцируемый в качестве товара и бессчетное число раз повторяемый в качестве опыта, судя по всему, не что иное, как предвестник самоубийства массовой культуры», так как он порождает «коллапс всех систем ценностей и разрастание, подобно раковой опухоли, бессмысленного, лишенного удовольствия процесса обмена знаками»[2283].

Судя по всему, поток подобного рода обвинений свидетельствует, по меньшей мере, об одном: о том, что минимализму действительно удалось ускользнуть от интерпретаций, всегда оказываясь настолько проще любой из них, что искусственность интерпретации и волюнтаризм интерпретирующего, после того, как объект равнодушно ушел и хлопнул дверью, остаются единственным содержанием обращенной к нему критики. Неудивительно, что Адорно, полагающего, вслед за Гегелем, что искусство это развертывание истины[2284], раздражала репетитивность, которая есть нечто, прямо обратное какому бы то ни было развертыванию[2285]. Гораздо интереснее, однако, то, что минимализм вызывает раздражение современных комментаторов, как правило, рассматривающих объекты искусства как регистрирующие социальные конфигурации модели: очевидно, что собираемое из этих моделей общество выглядит как-то особенно безрадостно.

Смысл тут, по-видимому, в том, что за обезличенной структурностью более не стоит интенция автора, в минимализме низведенного до оператора процесса. В традиционной схеме музицирования ближе всего к этой роли находится исполнитель, осуществляющий чужую волю и руководствующийся извне заданными параметрами. Подобная структурность непосредственнее, нагляднее и реальнее, нежели все эксперименты Кейджа с имплементацией случая, вводит внеисторическое, фаталистическое представление о времени как самодостаточном, статичном, внеличностном процессе, как о потоке событий, каждое из которых может быть с легкостью заменено другим, даже формально ему не соположенным. Это приводит к ряду следствий, нетипичных для европейской исторической и эстетической традиций, самым неприятным из которых оказывается парадоксальная способность репетитивной музыки избегать функционального тупика.

Состояние музыки, при котором она «никуда не идет», оборачивается режимом неограниченных потенций, при котором музыка теоретически может двинуться «куда угодно», и эта потенция ее полностью реализуется, например, в интерактивной и нелинейной среде видеоигр, претендующих, что важно, на более адекватное и более изоморофное, нежели все прочие виды и формы искусства, описание наличной реальности. То, что теоретические и методологические находки минимализма ныне прямо имплементированы в реальность поп-культуры – от клубной музыки до акустического оформления видеоигр[2286], – беспокоит критиков особенно сильно: минимализм оказывается наиболее адекватной описательной рамкой для повседневности, что вызывает к жизни нехорошие подозрения в неверности традиционных нарративов и показывает, в том числе, что состояние постмодерна оказывается не идеологической уловкой постфордистского капитализма, а симптомом более глубинной структурной гомологии западного общества. Простота, с которой мир отказывается от телеологии (и, как следствие, от историзма), едва получив в свое распоряжение структурирующую и опосредующую этот отказ звуковую среду, говорит о том, что западный мир к такому положению дел давно был готов.

Заключение

Существует или нет такое явление как постмодернизм – вопрос дискуссионный, но в случае с историей музыки XX века очевидно, что все ее формы в 70–80-е годы приходят к определенной дифференциации, течения и жанры начинают дробиться, исчезать, а те, что остаются, принимаются учиться мирно сосуществовать друг с другом. Наступает своего рода тепловая смерть музыкальной вселенной, в которой уже нет движения к каким-то определенным целям и, как следствие, нет каких-то особых эстетических баталий, нет и какого-либо заметного поступательного развития. С академической музыкой и джазом это произошло раньше, с поп-музыкой, электроникой и хип-хопьом, – позже, иногда даже в 90-е годы, однако эволюция их сходна и давно уже слышны голоса о том, что академическая сцена стагнирует, джаз не развивается, хип-хопь утратил миссию, электроника насытилась эклектикой до той точки, когда уже непонятно, можно ли называть ее электроникой, а на рок-сцене перестали появляться «великие группы». Очевидно, что во всех этих случаях работает один и тот же процесс, его наиболее явные приметы – сетевое распространение, распределенное потребление, дифференциация вкусов, исчезновение опосредующих инстанций в лице прессы и критиков – у всех перед глазами. XX век начался с двух разнонаправленных тенденций – с одной стороны, усложнения музыкального языка, а с другой – коммодификации музыки. В середине века такого рода эволюция привела к ситуации предельного обособления различных жанров и стилей, так что потребители одних музыкальных форм могли не подозревать о существовании каких-либо иных воззрений на музыку, кроме воззрений своего круга, или же, по крайней мере, презирать всех тех, кто в это круг не входит. Именно это положение маркирует характерный снобизм послевоенных авангардных композиторов и критиков. Это было довольно неустойчивое состояние, потому что с развитием средств коммуникации аудитории различной музыки начинали пересекаться; в итоге к 70-м годам выяснилось, что у всех форм, наследующих европейской музыкальной модели, сходные проблематики, восходящие к трем вечным вопросам о том, что такое музыка, что она значит и какова ее социальная функция. Последний вопрос оказался наиболее насущным, поскольку классическая модель, в которой музыка является эстетическим объектом, а ее потребление связано с интеллектуальными усилиями, опять-таки, не выдержала напора технологий – когда музыку стало возможно носить в карманах и слушать в любом окружении, сделалось очевидным, что она в первую очередь не объект, а событие, соотнесенное с актуальным временем, – ее все меньше потребляют в контексте выделенного пространства, которыми являются, например, концертные залы, и все чаще присваивают в различных частных или неформальных ситуациях. В конечном итоге именно новый модус ее существования в качестве повседневного социального события и предопределил нынешнее положение дел, при котором стираются символические и семантические различия между формами и жанрами. Трудно сказать, как это отразится на ее жизнеспособности; во всяком случае, она уже пережила целые поколения людей, хоронивших ее. Вдобавок, нынешнее положение дел не уникально (или, по крайней мере, не уникально его восприятие): Карл Дальхауз писал о ситуации начала прошлого века, когда «дифференциация и индивидуализация составов и форм привела к исчезновению устойчивых типов, имевших для традиционных жанров основополагающее значение»[2287]. Это описание как нельзя лучше подходит для ситуации сегодняшней, и, таким образом, история, начавшаяся с разрушения привычных структур и способов существования музыки, совершив виток, спустя век, после множества примечательных, увлекательных и в целом радостных событий, пришла в ту же точку, а мысль о том, что кажущиеся нам уникальными и тревожными факты уже переживались в прежние времена без особых потерь, – достаточный повод для оптимизма.

Библиография

– Агамбен Д. Различие и повторение: Джорджо Агамбен о фильмах Ги Дебора / Пер. с фр. А. Кудрявцевой // Теории и практики. 24.07.2014. URL: https://theoryandpractice.ru/posts/9341-giorgio-agamben-on-guy-debord.

– Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. М.: Прогресс, 1988.

– Адорно Т. Жаргон подлинности. О немецкой идеологии. М.: Канон+, 2011.

– Адорно Т. Избр.: Социология музыки. М.: Росспэн, 2008.

– Адорно Т. Негативная диалектика. М.: Научный мир, 2003.

– Адорно Т. Философия новой музыки. М.: Логос, 2001.

– Адорно Т. Эстетическая теория. М.: Республика, 2001.

– Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006.

– Альшванг А. Жизнь и творчество А. Н. Скрябина // А. Н. Скрябин. Сборник статей к столетию со дня рождения (18721972). М.: Советский композитор, 1972.

– Альшванг А. П. И. Чайковский. М.: Музыка, 1970.

– Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001.

– Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2011.

– Арендт Х. Люди в темные времена. М.: Московская школа политических исследований, 2003.

– Аристоксен. Элементы гармоники // От Гвидо до Кейджа. Полифонические чтения. М.: НПФ «ТС – Прима», 2006.

– Аристотель. Метафизика // Собр. соч.: в 4-х т. М.: Мысль, 1976. Т. 1.

– Асафьев Б. Избранные труды. В 2 т. М.: Издательство Академии наук СССР. Т. 1.

– Асафьев Б. Скрябин. Петербург: Светозар, 1921.

– Барт Р. Мифологии. М.: Академический Проект, 2008.

– Бернандт Г. С. И. Танеев. М.: Музыка, 1983.

– Блаженный Августин. Исповедь. М.: Наука, 2013.

– Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.: Академический Проект, 2007.

– Бондс М. Э. Абсолютная музыка: история идеи. М.: ИД Дело, 2019.

– Борисоглебский М. Материалы по истории русского балета. В 2-х томах. Л.: Ленинградское государственное хореографическое училище, 1939. Т. 2.

– Боэций А. М. С. Основы музыки. М.: Научно-исследовательский центр «Московская консерватория», 2012.

– Брехт Б. Теория эпического театра // Он же. Театр. В 5 т. М.: Искусство, 1965. Т. 5/2.

– Брянцева В. С. В. Рахманинов. М.: Советский композитор, 1976.

– Бурдье П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001.

– Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Он же. Социология социального пространства. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007.

– Бурдье П. Стратегии воспроизводства и способы господства // Он же. Социология социального пространства. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007.

– Бэлза И. Александр Николаевич Скрябин. М.: Музыка, 1983.

– Вагнер Р. Обращение к друзьям // Он же. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. СПб.: Грядущий день, 1911. Т. 4.

– Вебер М. Рациональные и социологические основания музыки // Избр. Образ общества. М.: Юрист, 1994.

– Веберн А. Путь к новой музыке // Он же. Лекции о музыке. Избранные письма. М.: Музыка, 1975.

– Вейнингер О. Пол и характер. Принципиальное исследование. М.: Академический проект, 2012.

– Векслер Ю. Альбан Берг и его время: опыт документальной биографии. СПб.: Композитор, 2011.

– Вершинина И. Ранние балеты Стравинского. М.: Наука, 1967.

– Ганслик Э. О музыкально-прекрасном. Опыт переосмысления музыкальной эстетики. М.: Книжный дом «Либроком», 2011.

– Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4-х т. М.: Искусство, 1969. Т. 2, 3.

– Гельмгольц Г. Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки. М.: Либроком, 2013.

– Герцман Е. Музыкальная боэциана. СПб.: Невская Нота, 2010.

– Глебов И. (Асафьев Б.) Книга о Стравинском. Л.: Тритон, 1929.

– Гололобов И., Стейнхольт И., Пилкингтон Х. Панк в России: краткая история эволюции // Логос. 2016. Т. 26. № 4.

– Гордеева Е. Композиторы «Могучей кучки». М.: Музыка, 1985.

– Грамши А. Тюремные тетради. В 3 т. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. Т. 3.

– Гуссерль Э. Логические исследования. Т. I: Пролегомены к чистой логике. М.: Академический Проект, 2011.

– Дальхауз К. Избранные труды по истории и теории музыки. СПб.: Издательство имени Н. И. Новикова, 2019.

– Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 2000.

– Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2008.

– Дельсон В. Скрябин. Очерки жизни и творчества. М.: Музыка, 1971.

– Дернова В. Гармония Скрябина // А. Н. Скрябин. Сборник статей к столетию со дня рождения (1872–1972). М.: Советский композитор, 1972.

– Дернова В. Некоторые закономерности гармонии Скрябина («Загадка», ор. 52. Опыт анализа выразительных средств) // Теоретические проблемы XX века. Вып. 1. М.: Музыка, 1967.

– Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство института Гайдара, 2018.

– Довлатов С. Ремесло // Собр. соч. в: 4 т. СПб.: Азбука, 2017. Том 2.

– Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч. в 7 томах. СПб.: Композитор, 2009. Т. 4.

– Друскин М. О музыке Стравинского и его взглядах // Он же. О западноевропейской музыке ХХ века. М.: Советский композитор, 1973.

– Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М.: Мысль, 1994.

– Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии. М.: ИД Дело, 2018.

– Екимовский В. Оливье Мессиан: Жизнь и творчество. М.: Советский композитор, 1987.

– Жерар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010.

– Жижек С. Казус Брейвика, или чего хочет Европа? // Русский журнал. 03.08.11. URL: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Kazus-Brejvika-ili-chego-hochet-Evropa.

– Зайцева Т. Творческое становление Балакирева как художественный феномен русской культуры 1830–1850-х гг. Диссертация. М.: Московская государственная консерватория им. П. И. Чайковского, 2000.

– Зонтаг С. Заметки о кэмпе / Она же. Мысль как страсть. Избранные эссе 1960-70-х годов. М.: Русское феноменологическое общество, 1997.

– Иванов Вяч. Взгляд Скрябина на искусство // Собр. соч.: В 4-х томах. Bruxelles: Foyer Oriental Chrétien, 1979. Т. 3. – И.Ф. Стравинский. Переписка с русскими корреспондентами. Материалы к биографии. В 3-х т. / В. Варунц (сост.). М.: Композитор. 1997. Т. 1.

– Кенигсберг А., Михеева Л. 111 симфоний. СПб.: Культинформ-пресс, 2000.

– Козлов А. Козел на саксе. М.: Вагриус, 1998.

– Кокто Ж. Портреты-воспоминания. М.: Известия, 1985.

– Коллиер Дж. Л. Становление джаза: популярный исторический очерк. М.: Радуга, 1984.

– Кремлев Ю. Клод Дебюсси. М.: Музыка, 1965.

– Кричли С. Боуи. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

– Кричли С. «Хорошая музыка – это хорошо, а плохая – плохо». Интервью // Логос. 2017. Т. 27. № 5.

– Кузнецов Л. Акустика музыкальных инструментов. М.: Легпромбытиздат, 1989.

– Левая Т. А. Н. Скрябин // История русской музыки: В 10 т. М.: Музыка, 1997. Т. 10а.

– Левая Т., Леонтьева О. Пауль Хиндемит. Жизнь и творчество. М.: «Музыка», 1974.

– Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Терра – книжный клуб; Республика, 1999.

– Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 1998.

– Лобанова М. Теософ – теург – мистик – маг: Александр Скрябин и его время. М.: «Петроглиф», 2012.

– Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. М.: РИПОЛ Классик, 2006.

– Лосев А. Мировоззрение Скрябина // Он же. Форма – Стиль – Выражение. М.: Мысль, 1995.

– Лосев А. Музыка как предмет логики // Он же. Из ранних произведений. М.: Правда, 1990.

– Манн Т. Доктор Фаустус // Собрание сочинений: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 5.

– Манн Т. История «Доктора Фаустуса». Роман одного романа // Собрание сочинений: в 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 9.

– Манн Ю. Тургенев и другие. М.: Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета, 2008.

– Манулкина О. От Айвза до Адамса: американская музыка XX века. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010.

– Маркузе Г. Одномерный человек. Исследование идеологии развитого индустриального общества // Он же. Эрос и цивилизация. Одномерный человек. М.: АСТ, 2003.

– Мартынов В. Конец времени композиторов. М.: Русский путь, 2002.

– Михайлов А. Музыкальная социология: Адорно и после Адорно // Адорно Т. Избр.: Социология музыки. М.: Росспэн, 2008.

– Монсежон Б. Глен Гульд. Нет, я не эксцентрик! М.: ИД Классика – XXI, 2008.

– Морозова М. Воспоминания об Александре Николаевиче Скрябине // Федякин С. Скрябин. М.: Молодая гвардия, 2004.

– Ницше Ф. Ницше contra Вагнер // Полное собрание сочинений в 13 т. М.: Культурная Революция, 2009. Т. 6.

– Ницше Ф. Случай «Вагнер» // Полное собрание сочинений в 13 т. М.: Культурная Революция, 2009. Т. 5.

– Нордау М. Вырождение // Он же. Вырождение. Современные французы. М.: Республика, 1995.

– Обрист Х. Краткая история новой музыки. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

– Ортега-и-Гассет Х. Musicalia // Он же. Эстетика. Философия культуры. М.: Искусство, 1991.

– Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства // Он же. Эстетика. Философия культуры. М.: Искусство, 1991.

– Платон. Тимей // Полное собр. соч. в одном томе. М.: Альфа-книга, 2017.

– Познанский А. Чайковский. М.: Молодая гвардия, 2010.

– Прателла Б. Манифест музыкантов-футуристов / Манифесты итальянского футуризма. М.: Типография Русского товарищества, 1914.

– Прево А. Ф. История кавалера де Грие и Манон Леско. М.: Наука, 1978.

– Прокофьев С., Мясковский Н. Переписка. М.: Советский композитор, 1977.

– Рахманинов С. Литературное наследие: в 3 т. М.: Советский композитор, 1978. Т. 1.

– Римский-Корсаков Г. Расшифровка световой строки Скрябинского «Прометея» // «De Musica». Временник отдела теории и истории музыки Государственного института истории искусств. Вып. II. Л.: Academia, 1926.

– Римский-Корсаков Н. Летопись моей музыкальной жизни 1844–1906. СПб.: Типография Глазунова, 1909.

– Рошак Т. Истоки контркультуры. М.: АСТ, 2014.

– Рубцова В. Александр Николаевич Скрябин. М.: Музыка, 1989.

– Рудницкий Е. Музыка и музыканты Третьего рейха. М.: Классика – XXI, 2017.

– Руссоло Л. Искусство шумов / Манифесты итальянского футуризма. М.: Типография Русского товарищества, 1914.

– Руссо Ж.-Ж. Опера // Избр. соч.: В 3 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1967. Т. 1.

– Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыкальном подражании // Избр. соч.: в 3 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1967. Т. 1.

– Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. М.: Классика – ХХI, 2000.

– Сабанеев Л. Скрябин. М.: Скорпион, 1916.

– Сартр Ж. П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000.

– Сеннет Р. Падение публичного человека. М.: Логос, 2002.

– Симон М. Голос субалтернов: репрезентации инакости в музыкальных практиках «черной Атлантики» // Логос. 2016.

Т. 26. № 4.

– Скрябин А. Письма. М.: Музыка, 2003.

– Соллертинский И. Арнольд Шенберг. Л.: Ленинградская филармония, 1934.

– Соловьев В. Блаватская. // Критико-биографический словарь русских писателей и ученых С. А. Венгерова. СПб.: Типография И. А. Ефрона, 1892. Т. 3.

– Сонтаг С. Против интерпретации и другие эссе. М.: Ad Marginem, 2014.

– Стравинская К. О И. Ф. Стравинском и его близких. М.: Музыка, 1978.

– Стравинский И. Диалоги. Л.: Музыка, 1971.

– Стравинский И. Музыкальная поэтика // Он же. Хроника. Поэтика. М.: Центр гуманитарных инициатив», 2012.

– Стравинский И. Публицист и собеседник. М.: Советский композитор, 1988.

– Стравинский И. Хроника моей жизни. М.: Издательский дом «Композитор», 2005. – Сумбур вместо музыки // Правда. 28. 01. 1936.

– Уолд Э. Как The Beatles уничтожили рок-н-ролл: альтернативная история американской популярной музыки. М.: ИД Дело, 2018.

– Урбан М. Блюз покоряет Россию // Логос. 2016. Т. 26. № 3.

– Федякин С. Скрябин. М.: Молодая гвардия, 2004.

– Фолкнер У. Сарторис // Собр. соч. В 9 т. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 1999. Т. 1.

– Хаксли О. Двери восприятия // Он же. Двери восприятия. Рай и ад. М.: АСТ, 2016.

– Хентова С. Шостакович: Жизнь и творчество. В 2 т. Л.: Советский композитор, 1985. Т. 1.

– Хестанов Р. хип-хопь: культура молодежной контрреволюции // Логос. 2016. Т. 26. № 4.

– Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий: опыт определения игрового элемента культуры СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011.

– Холопова В., Холопов Ю. Антон Веберн. Жизнь и творчество. М.: Советский композитор, 1984.

– Холопов Ю. Вклад Кейджа в музыкальное мышление XX века // Джон Кейдж. К 90-летию со дня рождения: Матер. науч. конф. / Ю. Холопов, В. Ценова, М. Переверзева (ред.). М.: Московская государственная консерватории им. П. И. Чайковского, 2004.

– Холопов Ю. Гармония. Практический курс. Учебник для специальных курсов консерваторий (музыковедческое и композиторское отделения). Часть II. Гармония ХХ века. М.: Композитор, 2005.

– Холопов Ю. Музыкально-теоретическая система Хайнриха Шенкера. М.: «Композитор», 2005.

– Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. М.: ИД Композитор, 2006.

– Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб: Медиум, Ювента, 1997.

– Царлино Д. Установления гармонии // Эстетика Ренессанса. В 2 т. / В. Шестаков (cост.). М.: Искусство, 1981. Т. 2.

– Чейз Дж. Х. Парик мертвеца // Собр. соч. в 30 т. М.: ТЕРРА— Книжный клуб, 1998. Т. 5.

– Шапиро Н., Хентофф Н. Послушай, что я тебе рассажу. Джазмены об истории джаза. М: Синкопа, 2000.

– Шаховская 3. В поисках Набокова. Отражения. М.: Книга, 1991.

– Шеллинг Ф. Философия искусства. М.: Мысль, 1966.

– Шенберг А. Композиция на основе двенадцати тонов // Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006.

– Шенберг А. Малер // Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006.

– Шенберг А. Новая музыка, устаревшая музыка, стиль и мысль // Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006.

– Шенберг А. Оглядываясь назад / Моя эволюция // Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006.

– Шенберг А. Отношение к тексту // Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006.

– Шопенгауэр А. Мир как воля и представление // Собрание сочинений в 2 т. М.: Наука, 1993. Т. 1.

– Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб.: Symposium, 2006.

– Элиот Т. С. Традиция и индивидуальный талант // Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западноевропейской литературы XX века / Л. Андреев (ред.). М.: «Прогресс», 1986.

– Ярустовский Б. Игорь Стравинский. Л.: Музыка, 1982.

– Adelt U. Blues Music in the Sixties: A Story in Black and White. New Brunswick; L.: Rutgers University Press, 2010.

– After Subculture: Critical Studies in Contemporary Youth Culture / A. Bennett, K. Kahn-Harris (eds.). Houndmills: Palgrave Macmillan, 2004.

– Ake D. Jazz Cultures. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2002.

– Ake D. Jazz Matters: Sound, Place, and Time since Bebop. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2010.

– Alexander C. Masters of Jazz Guitar: The Story of the Players and Their Music. L.: Balafon Book, 1999.

– Alkebulanp P. Survival Pending Revolution: The History of the Black Panther Party. Tuscaloosa: The University of Alabama Press, 2007.

– Altschuler G. C., Blumin S. M. The GI Bill: A New Deal for Veterans. N.Y.: Oxford University Press, 2009.

– The Anthology of Rap / A. Bradley, A. DuBois (eds.). L.; New Haven: Yale University Press, 2010.

– Aparicio F. R. Listening to Salsa: Gender, Latin Popular Music, and Puerto Rican Cultures. Hanover: Wesleyan University Press, 1998.

– Atkins W. A. Law Enforcement // Encyclopedia of The Great Depression / R. S. McElvaine et al. (eds.) N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. V. 2.

– Attali J. Noise. The Political Economy of Music. Minneapolis; L.: University of Minnesota Press, 2009.

– Auner J. A Schoenberg Reader: Documents of a Life. New Haven; L.: Yale University Press, 2003.

– Auner J. Schoenberg’s Row Tables: Temporality and the Idea // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Auslander P. Performing Glam Rock: Gender and Theatricality in Popular Music. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2006.

– Ayrey C. Stravinsky in Analysis: The Anglophone Traditions // The Cambridge Companion to Stravinsky / J. Cross (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2003.

– Babbitt M. Twelve-Tone Invariants as Compositional Determinants // The Collected Essays of Milton Babbitt / S. Peles (ed.) Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2003.

– Babbitt M. Who Cares if You Listen? // High Fidelity. February 1958. Vol. 8. № 2.

– Baham N. L., III. The Coltrane Church: Apostles of Sound, Agents of Social Justice. Jefferson: McFarland & Company, Inc., 2015.

– Bailey J. Philosophy and Hip-Hop: Ruminations on Postmodern Cultural Form. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2014.

– Bailey K. The Life of Webern. Musical Lives. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998.

– Bailey K. The Twelve-Note Music of Anton Webern: Old Forms in a New Language. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1991.

– Baker D. N. The Jazz Style of John Coltrane: A Musical and Historical Perspective. Lebanon: STUDIO224, 1980.

– Baker S. The History of Gangster Rap from Schoolly D to Kendrick Lamar: The Rise of a Great American Art Form. N. Y.: Abrams, 2018.

– Bangs L. Swan Dive into the Mung // The Bowie Companion / E. Thomson, D. Gutman (eds.). L.: Sidgwick & Jackson, 1995.

– Bangs L. Psychotic Reactions and Carburetor Dung // Clash On Broadway (CD compilation). Sony Music, 2004.

– Barker H., Taylor Y. Faking It: The Quest for Authenticity in Popular Music. L.: Faber and Faber, 2007.

– Bassie A. Expressionism. N. Y.: Parkstone Press, 2008.

– Batten J. Oscar Peterson: The Man and His Jazz. Toronto: Tundra Books, 2012.

– Baughman J. L. Same Time, Same Station: Creating American Television, 1948–1961. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2007.

– Beiber H. Wozzeck and Woyzeck // Jarman D. Alban Berg: Wozzeck. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1989.

– Beeber S. L. The Heebie-Jeebies at CBGB’s: A Secret History of Jewish Punk. Chicago: Chicago Review Press, 2006.

– Bell C. C. Revolution, Romanticism, and the Afro-Creole Protest Tradition in Louisiana, 1718–1868. Baton Rouge; L.: Louisiana State University Press, 2004.

– Bennett A., Kahn-Harris K. Introduction // After Subculture: Critical Studies in Contemporary Youth Culture / A. Bennett, K. Kahn-Harris (eds.). Houndmills: Palgrave Macmillan, 2004.

– Berendt J. E., Huesmann G. The Jazz Book: From Ragtime to the 21st Century. Chicago: Lawrence Hill Books, 2009.

– Berger B. George Russell // HiLobrow. 23.06.2015. URL: http:// www.hilobrow.com/2015/06/23/george-russell/.

– The Berg-Schoenberg Correspondence / J. Brand, Ch. Hailey, D. Harris (eds.). Houndmills; L.: Macmillan Press, 1987.

– Berlin E. A. King of Ragtime: Scott Joplin and His Era. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1994.

– Berman G. We’re Going to See the Beatles! An Oral History of Beatlemania as Told by the Fans Who Were There. Santa Monica: Santa Monica Press, 2008.

– Berman M. All That is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. Harmondsworth: Penguin Books, 1988.

– Bernheimer C. Decadent Subjects: The Idea of Decadence in Art, Literature, Philosophy, and Culture of the Fin de Siècle in Europe. Baltimore; L.: The Johns Hopkins University Press, 2002.

– Bernstein D. W. Music I: to the Late 1940s // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

– Bernstein M. A. The Great Depression: Delayed Recovery and Economic Change in America, 1929–1939. N. Y.: Cambridge University Press, 1987.

– Berrett J. Louis Armstrong and Paul Whiteman: Two Kings of Jazz. New Haven; L.: Yale University Press, 2004.

– Bilton J. Georg Büchner. L.; Basingstoke: Macmillan Press, 1982.

– Bingham J. The Great Depression: The Jazz Age, Prohibition, and the Great Depression, 1921–1937. N. Y.: Chelsea House, 2011.

– Birnbaum L. Before Elvis: The Prehistory of Rock ’n’ Roll. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, 2013.

– Blesh R. Shining Trumpets: A History of Jazz. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1946.

– Blyth C. Language Shift: From French to English // French and Creole in Louisiana / A. Valdman (ed.). Bloomington: Indiana University, 1997.

– Bolden T. Theorizing the Funk: An Introduction // The Funk Era and Beyond: New Perspectives on Black Popular Culture / T. Bolden (ed.). N. Y.: Palgrave Macmillan, 2008.

– Bonnette L. M. Pulse of the People: Political Rap Music and Black Politics. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2015.

– Bordowitz H. The 1969 Creedence Clearwater Revival Recording Contract and How It Shaped the Future of the Group and Its Members // Finding Fogerty: Interdisciplinary Readings of John Fogerty and Creedence Clearwater Revival / T. M. Kitts (ed.). Plymouth: Lexington Books, 2013.

– Boss J. Schoenberg’s Twelve-Tone Music: Symmetry and the Musical Idea. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

– Botstein L. “The Precision of Poetry and the Exactness of Pure Science”: The Parallel Lives of Vladimir Nabokov and Igor Stravinsky // Stravinsky and His World / T. Levitz (ed.). Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2013.

– Botstein L. Schoenberg and the Audience: Modernism, Music, and Politics in the Twentieth Century // Schoenberg and His World / W. Frisch (ed.). Princeton: Princeton University Press, 1999.

– Boulez P. Schoenberg is Dead // Pierre Boulez: Notes of an Apprenticeship. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1968.

– Bradley A. Book of Rhymes: The Poetics of Hip Hop. N. Y.: BasicCivitas, 2009.

– Brake M. Comparative Youth Culture: The Sociology of Youth Cultures and Youth Subcultures in America, Britain and Canada. L.; N. Y.: Routledge, 1985.

– Brinkmann R. The Fool as Paradigm: Schönberg’s Pierrot lunaire and the Modern Artist // Schönberg and Kandinsky: An Historic Encounter / K. Boehmer (ed.). N. Y.; L.: Routledge, 1997.

– Brogan H. Longman History of the United States of America. L.: Longman, 1985.

– Brooks W. Music in America: An Overview (Part 1) // The Cambridge History of American Music / D. Nicholls (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998.

– Brothers T. Louis Armstrong: Master of Modernism. N. Y.; L.: W. W. Norton & Company, 2014.

– Brown J. Schoenberg and Redemption. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

– Brown L. L. In His Own Words: Coltrane’s Responses to Critics // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom: Spirituality and the Music / L. Brown (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2010.

– Brown M. Explaining Tonality: Schenkerian Theory and Beyond. N. Y.: University of Rochester Press, 2005.

– Brown T. In His Own Words. An Interview // The E-Discographer. January 2001. #2. URL: http://www.hensteeth.com/e_discog/ tombrown.html.

– Broyles M. Art Music from 1860 to 1920 // The Cambridge History of American Music / D. Nicholls (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998.

– Brubeck D. 1959: The Beginning of Beyond // The Cambridge Companion to Jazz / M. Cooke, D. Horn (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

– Brunn H. O. The Story of Original Dixieland Jazz Band. Scranton: Louisiana State University Press, 1960.

– Bryan V. H. Marcus Christian’s Treatment of Les Gens de Couleur Libre // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color / S. Kein (ed.). Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000.

– Buckle R. Diaghilev. N. Y.: Atheneum, 1984.

– Burkholder J. P., Grout D. J., Palisca C. V. A History of Western Music. N. Y., L.: W. W. Norton & Company, 2006.

– Bussy P. Kraftwerk: Man, Machine and Music. Wembley: SAF, 1993.

– Busoni F. “Junge Klassizität” (1920), in Busoni, Von der Einheit der Musik, ed. M. Weindel. Wilhelmshaven: Florian Noetzel, 2006.

– Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y.: Routledge, 1990.

– Cage J. Empty Words. Writings ’73-’78. Middletown: Wesleyan University Press, 1981.

– Cage J. Musicage: Cage Muses on Words, Art, Music. Hanover; L.: Wesleyan University Press/ University Press of New England, 1996.

– Cage J. Silence. Lectures and Writings. Middletown: Wesleyan University Press, 1973.

– Calico J. H. Schoenberg as Teacher // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Cahn S. J. Schoenberg, the Viennese-Jewish Experience and its Aftermath // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Calico J. H. Arnold Schoenberg’s A Survivor from Warsaw in Postwar Europe. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2014.

– Campbell S. Stravinsky and the Critics // The Cambridge Companion to Stravinsky / J. Cross (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2003.

– Cann S. Becoming a Synthesizer Wizard: From Presets to Power User. Boston: Course Technology, 2010.

– Carles P., Comolli J.-L. Free Jazz/Black Power. Jackson: University Press of Mississippi, 2015.

– Caro R. A. The Power Broker: Robert Moses and the Fall of New York. N. Y.; Toronto: Vintage Books, 1975.

– Carr I. Miles Davis: The Definitive Biography. L.: William Collins, 1998.

– Carr M. After the Rite: Stravinsky’s Path to Neoclassicism (19141925). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2014.

– Carrington B., Wilson B. Dance Nations: Rethinking Youth Subcultural Theory // After Subculture: Critical Studies in Contemporary Youth Culture / A. Bennett, K. Kahn-Harris (eds.). Houndmills: Palgrave Macmillan, 2004.

– Carson D. A. Grit, Noise, & Revolution: The Birth of Detroit Rock’n’Roll. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005.

– Castleman C. The Politics of Graffiti // That’s the Joint!: The HipHop Studies Reader / M. A. Neal, M. Forman (eds). N. Y.; L.: Routledge, 2004.

– Catalano N. Clifford Brown: The Life and Art of the Legendary Jazz Trumpeter. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000.

– Celenza A. H. Jazz Italian Style: From its Origins in New Orleans to Fascist Italy and Sinatra. Georgetown: Cambridge University Press, 2017.

– Chafe E. The Tragic and the Ecstatic: The Musical Revolution of Wagner’s Tristan and Isolde. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005.

– Chartrand R. French Fortresses in North America 1535–1763. Québec, Montréal, Louisbourg and New Orleans. Oxford; N. Y.: Oprey Publishing, 2005.

– Chasin A. Assassin of Youth: A Kaleidoscopic History of Harry J. Anslinger’s War on Drugs. Chicago: The University of Chicago Press, 2016.

– Chepesiuk R. The War on Drugs: An International Encyclopedia. Santa Barbara: ABC–CLIO, 1999.

– Cherlin M. Schoenberg’s Musical Imagination. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

– Chessa L. Luigi Russolo, Futurist: Noise, Visual Arts, and the Occult. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2012.

– Chevigny P. Gigs: Jazz and The Cabaret Laws in New York City. L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– Childs P. Modernism. L.; N. Y.: Routledge, 2000.

– Chilton J. Sidney Bechet: The Wizard of Jazz. Houndmills; L.: Macmillan Press, 1987.

– Clarke J., Hall S., Jefferson T., Roberts B. Subcultures, Cultures and Class: A Theoretical Overview // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post-war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– Clark Ph. Scott Joplin’s ragtime gets its dues // The Guardian: Music blog. 22.01.2014.

– Cogan B. A. From the 101’ers to the Mescaleros, and Whatever Band was in-between: Joe Strummer’s Musical Journey (Or, Why Woody?) // Punk Rock Warlord: the Life and Work of Joe Strummer / B. J. Faulk, B. Harrison (eds.). Farnham: Ashgate, 2014.

– Coates P. The Gorgon’s Gaze: German Cinema, Expressionism, and the Image of Horror. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1991.

– Cohen R. D. Folk Music: The Basics. N. Y.; L.: Routledge, 2006.

– Cohen S. Folk Devils and Moral Panics: The Creation of the Mods and Rockers. L.; N. Y.: Routledge, 2002.

– Cole G. The Last Miles: The Music of Miles Davis 1980–1991. L.; Oakville: Equinox, 2005.

– Collier J. L. Louis Armstrong, an American Genius. N. Y.: Oxford University Press, 1983.

– Collin M. Rave On: Global Adventures in Electronic Dance Music. L.: Profile Books, 2018.

– Collins K. Game Sound: An Introduction to the History, Theory, and Practice of Video Game Music and Sound Design. The MIT Press, 2008.

– Collins N., Schedel M., Wilson S. Electronic Music. N. Y.; Cambridge: Cambridge University Press, 2013.

– Collins P. H. From Black Power to Hip-Hop: Racism, Nationalism, and Feminism. Philadelphia: Temple University Press, 2006.

– Collins R. M. More. The Politics of Economic Growth in Postwar America. N.Y.: Oxford University Press, 2000.

– Colter J., Ritz D. An Outlaw and а Lady: A Memoir оf Music, Life with Waylon, and the Faith that Brought Me Home. Nashville: Nelson Books, 2017.

– Cooper M., Chalfant H. Subway Art. L.: Thames & Hudson Ltd, 1984.

– Cope A. L. Black Sabbath and the Rise of Heavy Metal Music. Farnham; Burlington: Ashgate, 2010.

– Cope J. Krautrocksampler: One Head’s Guide to the Great Kosmische Musik – 1968 Onwards. Head Heritage, 1996.

– Copland A. The New Music 1900/60 L.: Macdonald, 1968.

– Covach J. Pangs of History in Late 1970s New-Wave Rock // Analyzing Popular Music / A. F. Moore (ed.). N. Y.: Cambridge University Press, 2003. P. 174.

– Coward D. A History of French Literature. Malden; Oxford; Carlton: Blackwell Publishing, 2004.

– Cowell H. New Musical Resources. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1996.

– Craft R. Schoenberg’s Five Pieces for Orchestra // Perspectives on Schoenberg and Stravinsky / B. Boretz, E. T. Cone (eds.). Princeton: Princeton University Press, 1968.

– Cross J. Stravinsky in Exile // Stravinsky and His World / T. Levitz (ed.). Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2013.

– CS 80 V2 User Manual. Meylan: Arturia, 2009.

– Curtis P. L., Jr. Jack the Ripper and the London Press. New Haven; L.: Yale University Press, 2001.

– Dale P. Anyone Can Do It: Empowerment, Tradition and the Punk Underground. Farnham: Ashgate, 2012.

– Daniels D. H. Lester Leaps In: The Life and Times of Lester “Pres” Young. Boston: Beacon Press, 2002.

– Dass R., Metzner R. Birth of a Psychedelic Culture: Conversations about Leary, the Harvard Experiments, Millbrook and the Sixties. Santa Fe: Synergetic Press, 2010.

– Davenport L. E. Jazz Diplomacy: Promoting America in the Cold War Era. Jackson: University Press of Mississippi, 2009.

– Davis M. E. Erik Satie. L.: Reaktion Books, 2007.

– Dawdy S. L. Building the Devil’s Empire: French Colonial New Orleans. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2008.

– Day A. Romanticism. L.; N. Y.: Routledge, 1996.

– Debies-Carl J. S. Punk Rock and the Politics of Place: Building a Better Tomorrow. N.Y; L.: Routledge, 2014.

– Debord G. Report on the Construction of Situations and on the Terms of Organization and Action of the International Situationist Tendency // Guy Debord and the Situationist International.

– Demers J. Listening through the Noise: The Aesthetics of Experimental Electronic Music. N. Y.: Oxford University Press, 2010.

– Denisoff D. Decadence and Aestheticism // The Cambridge Companion to the fin de siècle. G. Marshall (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

– Densmore J. Riders on the Storm. My Life with Jim Morrison and the Doors. N.Y.: Dell Publishing, 1990.

– Dessens N. Creole City: A Chronicle of Early American New Orleans. Gainesville: University Press of Florida, 2015.

– Deveaux S., Giddins G. Jazz. N. Y.: W. W. Norton & Company, Inc., 2009.

– DeVito C., Fujioka Y., Schmaler W., Wild D. The John Coltrane Reference. N. Y.; L.: Routledge, 2013 – Diallo D. Hip Cats in the Cradle of Rap: Hip Hop in the Bronx // Hip Hop in America: A Regional Guide. Volume 1: East Coast and West Coast / M. Hess (ed.). Santa Barbara; Denver; Oxford: Greenwood Press, 2010.

– Diamond E. Souls of the City: Religion and the Search for Community in Postwar America. Bloomington: Indiana University Press, 2003.

– Dickstein M. Copland and American Populism in the 1930s // Aaron Copland and His World / C. J. Oja, J. Tick (eds.). Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2005.

– Dinerstein J. The Origins of Cool in Postwar America. Chicago; L.: University of Chicago Press, 2017.

– Disco, Punk, New Wave, Heavy Metal, and More: Music in the 1970s and 1980s / M. Ray (ed). N. Y.: Britannica Educational Publishing, 2013.

– Dregni M. Gypsy Jazz: In Search of Django Reinhardt and the Soul of Gypsy Swing. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2008.

– Driggs F., Haddix C. Kansas City Jazz: From Ragtime to Bebop. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005.

– Duke S. B., Gross A. C. America’s Longest War: Rethinking Our Tragic Crusade Against Drugs. e-reads, 1999.

– Dümling A. Public Loneliness: Atonality and the Crisis of Subjectivity in Schönberg’s Opus 15 // Schönberg and Kandinsky: An Historic Encounter / K. Boehmer (ed.). N. Y.; L.: Routledge, 1997.

– Dunbar-Nelson A. M. People of Color in Louisiana // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color / S. Kein (ed.). Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000.

– Dunford M. The Rough Guide to New York City. N. Y.; L.; Delhi: Rough Guides, 2009.

– Echols A. Scars of Sweet Paradise: The Life and Times of Janis Joplin. N.Y.: Holt Paperbacks, 1999.

– Ecklund P. Louis Armstrong and the Origins of Jazz Improvisation // Early Twentieth-Century Brass Idioms: Art, Jazz, and Other Popular Traditions / H. T. Weiner (ed.). Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, Inc., 2009.

– Edwards P. The Concise Guide to Hip-Hop Music. N. Y.: St. Martin’s Press, 2015.

– Edwards P. How to Rap: The Art and Science of the Hip-Hop MC. Chicago: Chicago Review Press, 2009.

– Edwards P. How to Rap 2: Advanced Flow and Delivery Techniques. Chicago: Chicago Review Press, 2013.

– Egan S. The Clash: The Only Band That Mattered. Lanham; N.Y.; L.: Rowman & Littlefield, 2015.

– Encyclopedia of the Blues / E. Komara (ed.). N. Y.; L.: Routledge, 2006.

– Eksteins M. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. N.Y.; Boston: Mariner Books, 1989.

– Ellis G. I Should Have Known Better: A Life in Pop Management – The Beatles, Brian Epstein and Elton John. L.: Thorogood, 2005.

– Encyclopedia of the Jazz Age: From the End of World War I to the Great Crash / James Ciment (ed). N. Y.: Sharpe Reference, 2013.

– Ennis P. H. The Seventh Stream: The Emergence of Rocknroll in American Popular Music. Hanover: Wesleyan University Press, 1992.

– Everett W. The Beatles as Musicians: The Quarry Men through Rubber Soul. N. Y.: Oxford University Press, 2001.

– Everett W. The Beatles as Musicians: Revolver through the Anthology. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1999.

– Faulkner R. R., Becker H. S. «Do you know?..»: The Jazz Repertoire in Action. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2009.

– Fay L. E. Shostakovich: A Life. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000.

– Feenberg A., Freedman J. When Poetry Ruled the Streets: The French May Events of 1968. Albany: State University of New York Press, 2001.

– Feisst S. Schoenberg reception in America, 1933–51 // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Feisst S. Schoenberg’s New World: The American Years. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2011.

– Fink R. Repeating Ourselves: American Minimal Music as Cultural Practice. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2005.

– Fischer J. M. Gustav Mahler. New Haven; L.: Yale University Press, 2011.

– Floros C. Alban Berg: Music as Autobiography. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2014.

– Floros C. Gustav Mahler, Visionary and Despot: Portrait of A Personality. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2012.

– Flür W. Ich war ein Roboter: Electric Drummer bei Kraftwerk. Fuego, 2013. – Folk / Richard Carlin (ed.). N. Y.: Facts On File, 2006.

– Fox C. Kings of Jazz: Fats Waller. N. Y.: Perpetua Books, 1961.

– Franklin P. Strauss and His Contemporaries: Critical Perspectives // The Richard Strauss Companion / M.– D. Schmid (ed.). Westport: Praeger Publishers, 2003.

– Freedland M. Elvis Memories: The Real Presley by Those Who Knew Him. L.: The Robson Press, 2013.

– Friedlander P. Rock and Roll: A Social History. N.Y.: Westview Press, 1996.

– Friedan B. The Feminine Mystique. N.Y.: Dell Publishing, 1974.

– Frisch W. German Modernism: Music and the Arts. Berkeley; L. A.: University of California Press.

– Frisch W. Schoenberg’s lieder // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Frith S., McRobbie A. Rock and Sexuality // On Record: Rock, Pop, and the Written Word / S. Frith, A. Goodwin (eds.). N. Y.: Routledge, 1990.

– Frith S. Music and Everyday Life // Cultural Study of Music: A Critical Introduction / M. Clayton, T. Herbert, R. Middleton (eds.). N. Y.; L.: Routledge, 2003.

– Frith S. Performing Rites: On the Value of Popular Music. Cambridge: Harvard University Press, 1996.

– Frith S. Sound Effects: Youth, Leisure, and the Politics of Rock ‘N’ Roll. N. Y.: Pantheon Books, 1978, 1981. – From Pac-Man to Pop Music: Interactive Audio in Games and New Media / K. Collins (ed.). Farnham: Ashgate, 2008.

– Gail D. Weird American Music: Case Studies of Underground Resistance, BarlowGirl, Jackalope, Charles Ives, and Waffle House Music. Heidelberg: Universitätsverlag Winter, 2018.

– Gair C. The Beat Generation: A Beginner’s Guide. Oxford: Oneworld, 2008.

– Gann K. No Escape from Heaven: John Cage as Father Figure // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

– Gann K. No Such Thing as Silence: John Cage’s 4’33”. New Haven; L.: Yale University Press, 2010.

– Garnett R. Too Low to Be Low: Art Pop and the Sex Pistols // Punk Rock: So What? The Cultural Legacy of Punk / R. Sabin (ed.). L., N.Y.: Routledge, 1999.

– Garrow D. J. Bearing the Cross: Martin Luther King, Jr., and the Southern Christian Leadership Conference. N. Y.: Quill/William Morrow, 1986.

– Gates H. L., Jr. Figures in Black: Signs and the «Radical» Self. N.Y.: Oxford University Press, 1987.

– Gates H. L., Jr. The Signifying Monkey: A Theory of African-American Literary Criticism. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1988.

– Gavin J. Deep in a Dream: The Long Night of Chet Baker. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2002.

– Gelly D. Being Prez: The Life and Music of Lester Young. L.: Equinox, 2007.

– Gennari J. Hipsters, Bluebloods, Rebels, and Hooligans: The Cultural Politics of the Newport Jazz Festival, 1954–1960 // Uptown Conversation: The New Jazz Studies / R. G. O’Meally, B. H. Edwards, F. J. Griffin (eds.). N. Y.; Chichester: Columbia University Press, 2004.

– George N. The Death of Rhythm & Blues. L.: Penguin Books, 2004.

– George N. Where Did Our Love Go?: The Rise & Fall of the Motown Sound. N. Y.: St. Martin’s Press, 2012.

– George N. Hip-Hop’s Founding Fathers Speak the Truth // That’s the Joint!: The Hip-Hop Studies Reader / M. A. Neal, M. Forman (eds). N. Y.; L.: Routledge, 2004.

– George N. Sample This // That’s the Joint!: The Hip-Hop Studies Reader / M. A. Neal, M. Forman (eds). N. Y.; L.: Routledge, 2004.

– Georgakas D., Surkin M. Detroit: I Do Mind Dying. A Study in Urban Revolution. Cambridge: South End Press, 1998.

– Giddins G. Satchmo. N. Y.: Doubleday, 1988.

– Gildart K. Images of England through Popular Music: Class, Youth and Rock ’n’ Roll, 1955–1976. L.: Palgrave Macmillan, 2013.

– Gilman-Opalsky R. Spectacular Capitalism: Guy Debord and the Practice of Radical Philosophy. L.; N.Y.; Port Watson: Minor Compositions, 2011.

– Gioia T. The History of Jazz. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1997.

– Gitler I. Swing to Bop: An Oral History of the Transition in Jazz in the 1940s. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1985.

– Givan B. Django Reinhardt’s Left Hand // Jazz Planet / E. T. Atkins (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2003.

– Glinsky A. Theremin: Ether Music and Espionage. Chicago: University of Illinois Press, 2000.

– Gluck B. The Miles Davis Lost Quintet and Other Revolutionary Ensembles. Chicago; L.: University of Chicago Press, 2016.

– Goehr L. The Imaginary Museum of Musical Works: An Essay in the Philosophy of Music. N.Y.: Oxford University Press, 1992.

– Gonzalez E. D. The Bronx. N. Y.: Columbia University Press, 2004.

– Goodman J. F. Mingus Speaks. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2013.

– Goodman K. The Beggar’s Genius // The Rolling Stones and Philosophy: It’s Just a Thought Away / L. Dick, G. A. Reisch (eds.). Chicago: Open Court, 2012.

– Gorrell L. Discordant Melody: Alexander Zemlinsky, His Songs, and The Second Viennese School. Westport: Greenwood Press, 2002.

– Gosse V. Rethinking the New Left: An Interpretative History. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2005.

– Gracyk T. Listening to Popular Music, Or, How I Learned to Stop Worrying and Love Led Zeppelin. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2007.

– Gray H. John Coltrane and the Practice of Freedom // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom: Spirituality and the Music / L. Brown (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2010.

– Greene J. S. Beyond Money, Cars, and Women: Examining Black Masculinity in Hip Hop Culture. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2008.

– Griffiths G. Stravinsky’s Piano: Genesis of a Musical Language. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2013. – Grove’s Dictionary of Music and Musicians / J. A. F. Maitland (ed.). In 5 v. N. Y.: The Macmillan Company, 1910. V. 5.

– Guiomar M., Thibault J. Music // The Concise Encyclopedia of Expressionism / L. Richard (ed.). Secaucus: Chartwell Books, Inc., 1978.

– Guralnick P. Fell Like Going Home: Portraits in Blues and Rock’n’Roll. N, Y.; Boston; L.: Little, Brown and Company, 1999.

– Guralnick P. Last Train to Memphis: The Rise of Elvis Presley. N. Y.; Boston; L.: Little, Brown and Company, 1994.

– Guralnick P. Sam Philips: The Man Who Invented Rock’n’Roll. N. Y.: Little, Brown and Company, 2015.

– Guinn J. Manson: The Life and Times of Charles Manson. N.Y.: Simon & Schuster, 2013.

– Gura P. F. American Transcendentalism: A History. N.Y.: Hill and Wang, 2007.

– Gushee L. Pioneers of Jazz: The Story of the Creole Band. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005.

– Haddix C. Bird: The Life and Music of Charlie Parker. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013.

– Hadlock R. Jazz Masters of the Twenties N. Y.: Collier Books/ A Division of Macmillan Publishing Co., Inc., L.: Collier Macmillan Publishers, 1965.

– Haimo E. The Rise and Fall of Radical Athematicism // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Haimo E. Schoenberg and the Origins of Atonality // Constructive Dissonance: Arnold Schoenberg and the Transformations of Twentieth- Century Culture / J. Brand, C. Hailey. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 1997.

– Hall S., Whannel P. The Young Audience // On Record: Rock, Pop, and the Written Word / S. Frith, A. Goodwin (eds.). N. Y.:

Routledge, 1990.

– Hamilton A. Aesthetics and Music. L.; N. Y.: Continuum, 2007.

– Hanley J. J. Metal Machine Music: Technology, Noise, and Modernism in Industrial Music 1975–1996. A thesis submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of PhD in Music (Music History). Stony Brook: Stony Brook University, 2011.

– Hannerz E. Performing Punk. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2015.

– Hampshire J. Citizenship and Belonging: Immigration and the Politics of Demographic Governance in Postwar Britain. Houndmills, Basingstoke, Hampshire: Palgrave Macmillan, 2005.

– Harker B. Louis Armstrong’s Hot Five and Hot Seven Recordings. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

– Harkness G. Chicago Hustle and Flow: Gangs, Gangsta Rap, and Social Class. Minneapolis, L.: University of Minnesota Press, 2014.

– Harrison A. K. Hip Hop Underground: The Integrity and Ethics of Racial Identification. Philadelphia: Temple University Press, 2009.

– Harry B. The British Invasion: How the Beatles and other UK Bands Conquered America. New Malden: Chrome Dreams, 2004.

– Havranek C. Women Icons of Popular Music: The Rebels, Rockers, and Renegades. L., Westport: Greenwood Press, 2009.

– Hear Me Talkin’ to Ya: The Story of Jazz by the Men Who Made It / N. Shapiro, N. Hentoff (eds.). N. Y.; Toronto: Rinehart & Company, Inc., 1955.

– Hebdige D. The Meaning of Mod // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post- war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– Hebdige D. Reggae, Rastas & Rudies // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post- war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– Hebdige D. Style as Homology and Signifying Practice // On Record: Rock, Pop, and the Written Word / S. Frith, A. Goodwin (eds.). N. Y.: Routledge, 1990.

– Hebdige D. Subculture: The Meaning of Style. L.; N. Y.: Routledge, 2002.

– Heble A. Landing on the Wrong Note: Jazz, Dissonance, and Critical Practice. N. Y.; L.: Routledge, 2002 – Henriques J. Sonic Bodies: Reggae Sound Systems, Performance Techniques, and Ways of Knowing. N. Y.: Continuum, 2011.

– Herczog M. Frommer’s New Orleans 2009. Hoboken: Wiley Publishing, 2009.

– Hess M. Beastie Boys // Icons of Hip Hop: An Encyclopedia of the Movement, Music, And Culture / M. Hess (ed.). L.; Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1.

– Heylin C. From the Velvets to the Voidoids: The Birth of American Punk Rock. Chicago: Chicago Review Press, 1993.

– Higgs J. I Have America Surrounded: The Life of Timothy Leary. Fort Lee: Barrickade Books, 2006.

– Hill B. American Popular Music: Classical. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Hill C. C. Saint Thomas Aquinas and the Theme of Truth in Messiaen’s Saint François d’Assise // Messiaen’s Language of Mystical Love / S. Bruhn (ed.). Abingdon, N. Y.: Routledge, 2012.

– Hobsbawm E. The Jazz Scene. L.: Faber & Faber, 2014.

– Hodgkinson T. An interview with Pierre Schaeffer – Pioneer of Musique Concrète // ReR Quarterly magazine, 1987. V. 2. № 1. URL.: http://www.timhodgkinson.co.uk/articles.html.

– Hoffmann F. Rhythm and Blues, Rap, and Hip-Hop. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Hoggart R. The Uses Of Literacy: Aspects of Working Class Life with Special Reference to Publications and Entertainments. L., Fakenbam; Reading: Penguin Books, 1960.

– Holman M. Breaking: The History // That’s the Joint!: The HipHop Studies Reader / M. A. Neal, M. Forman (eds). N. Y.; L.: Routledge, 2004.

– Holmes T. Jazz. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Holmes T. Electronic and Experimental Music: Pioneers in Technology and Composition. N. Y.; L.: Routledge, 2002.

– Holm-Hudson K. J. Foreword to Morrison C. Rock and Roll. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Holmstrom J. Ramones (Interview) // Punk: The Original / J. Holmstrom (ed.). N.Y.: Trans- High Publishing Corp., 1996.

– Holt F. Genre in Popular Music. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2007.

– Horn D. The Identity of Jazz // The Cambridge Companion to Jazz / M. Cooke, D. Horn (eds.). N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

– Horton D. The Dialogue of Courtship in Popular Song // On Record: Rock, Pop, and the Written Word / S. Frith, A. Goodwin (eds.). N. Y.: Routledge, 1990.

– Hoskyns B. Glam! Bowie, Bolan and the Glitter Rock Revolution. L.: Backpages, 2011.

– Howes K. K. Harlem Renaissance. Detroit; San Francisco; Boston; Woodbridge; L.: UXL, 2001.

– Hubs N. Rednecks, Queers, and Country Music. Berkeley: University of California Press, 2014.

– Hull G. P. The Recording Industry. N. Y.; L.: Routledge, 2004.

– Hulme T. Speculations: Essays on Humanism and the Philosophy of Art. London: Routledge, 1924.

– Hugill A. The Origins of Electronic Music / The Cambridge Companion to Electronic Music // N. Collins, J. d’Escriván (eds.). N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

– Huxley D. ‘Ever Get the Feeling You’ve Been Cheated?’: Anarchy and control in the Great Rock ’n’ Roll Swindle // Punk Rock: So What? The Cultural Legacy of Punk / R. Sabin (ed.). L., N.Y.: Routledge, 1999.

– Iddon M. New Music at Darmstadt: Nono, Stockhausen, Cage, and Boulez. Cambridge: N. Y.: Cambridge University Press, 2013.

– Ind P. Jazz Visions: Lennie Tristano and His Legacy. L.; Oakville: Equinox, 2005.

– Isacoff S. A Natural History of the Piano: The Instrument, the Music, the Musicians – from Mozart to Modern Jazz, and Everything in Between. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2011.

– Isacoff S. Thelonious Monk. N.Y.; L.; Sydney; Cologne: Amsco Publications, 1978.

– Issitt M. L. Hippies: A Guide to an American Subculture. Santa Barbara: Greenwood Press, 2009.

– Jacobs T. Review of The Velvet Underground and Nico // All Yesterdays’ Parties. The Velvet Underground in Print: 19661971 / C. Heylin (ed.). Cambridge: Da Capo Press, 2005.

– Jackson J. A. Big Beat Heat: Alan Freed and the Early Years of Rock & Roll. N.Y.: Schirmer/Macmillan, 1991.

– Jackson J. A. A House on Fire: The Rise and Fall of Philadelphia Soul. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2004.

– Jaeger P. John Cage and Buddhist Ecopoetics. L.; N. Y.: Bloomsbury, 2013.

– Jarman D. Alban Berg: Wozzeck. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1989.

– Järvinen H. Dancing Genius: The Stardom of Vaslav Nijinsky. Houndmills; N. Y: Palgrave Macmillan, 2014. P – Judd C. C. Renaissance Modal Theory: Theoretical, Compositional, and Editorial Perspectives // The Cambridge History of Western Music Theory / Th. Christensen (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

– Jaffe A. Jazz Harmony. Tübingen: Advance Music, 1996.

– James B. Kings of Jazz: Bix Beiderbecke. N. Y.: A. S. Barnes and Company, Inc., 1961.

– Jarman-Ivens F. Notes on Musical Camp // The Ashgate Research Companion to Popular Musicology / D. B. Scott (ed.). Farnham: Ashgate, 2009.

– Jasen D. A., Jones G. Black Bottom Stomp: Eight Masters of Ragtime and Early Jazz. N. Y.; Abingdon: Routlege, 2002.

– Jefferson T. Cultural Responses of the Teds // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post- war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– Jeffries M. P. Thug Life: Race, Gender, and the Meaning of HipHop. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2011.

– Jenkins T. S. I Know What I Know: The Music of Charles Mingus. Westport; L.: Praeger, 2016. – The Jim Crow Encyclopedia / N. L. M. Brown, B. M. Stentiford (eds.). Westport; L.: Greenwood Press, 2008.

– Johnson J. Schoenberg, modernism, and metaphysics // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Jones L. (Amiri Baraka). Blues People: Negro Music in White America. N. Y.: Perennial, 2002.

– Jones R., Bego M. Macho Man: The Disco Era and Gay America’s ‘‘Coming Out’’. Westport: Praeger, 2009.

– Jones S. Black Culture, White Youth: The Reggae Tradition from JA to UK. Houndmills; L.: Macmillan Education, 1988.

– Jordan W. Galileo and the Demise of Pythagoreanism // Music and Science in the Age of Galileo / V. Coelho (ed.). Dordrecht: Kluwer Academic, 1992.

– Kaler M. How the Grateful Dead Learned to Jam // Reading the Grateful Dead: A Critical Survey / N. G. Meriwether (ed.). Lanham: Scarecrow Press, 2012.

– Kajikawa L. Sounding Race in Rap Songs. Oakland: University of California Press, 2015.

– Kallis V. Principles of Pitch Organization in Scriabin’s Early Post- tonal Period: The Piano Miniatures // MTO. V. 14. N. 3. September 2008.

– Kandinsky W. The Paintings // Schoenberg and His World / W. Frisch (ed.). Princeton: Princeton University Press, 1999.

– Kart L. Jazz in Search of Itself. New Haven; London.: Yale University Press, 2004.

– Kato M. T. From Kung Fu to Hip Hop: Globalization, Revolution, and Popular Culture. Albany: State University of New York Press, 2007.

– Katz J. D. John Cage’s Queer Silence; or, How to Avoid Making Matters Worse // Writings through John Cage’s Music, Poetry, and Art / D. W. Bernstein, C. Hatch (eds.). Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2001.

– Katz M. Groove Music: The Art and Culture of the Hip-Hop DJ. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 2012.

– Katz R. A Language of Its Own: Sense and Meaning in the Making of Western Art Music. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2009.

– Keathley E. L. Interpreting Erwartung: Collaborative Process and Early Reception // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Keithley J. I, Shithead: A Life in Punk. Vancouver: Arsenal Pulp Press, 2003.

– Kernodle T. L. Freedom Is a Constant Struggle: Alice Coltrane and the Redefining of the Jazz Avant- Garde // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom: Spirituality and the Music / L. Brown (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2010.

– Kilpatrick B. Accordion Dreams: A Journey into Cajun and Creole Music. Jackson: University Press of Mississippi, 2009.

– King S. A. Reggae, Rastafari, and the Rhetoric of Social Control. Jackson: University Press of Mississippi, 2002.

– Kirby D. Little Richard: The Birth of Rock ‘N’ Roll. N. Y.: Continuum, 2009.

– Kitwana B. Why White Kids Love Hip Hop: Wankstas, Wiggers, Wannabes, and the New Reality of Race in America. N.Y.: Basic Civitas Books, 2010.

– Kotarba J. A. Baby Boomer Rock ’n’ Roll Fans: The Music Never Ends. Lanham: Scarecrow Press, 2013.

– Kotarba J. A., Vannini P. Understanding Society through Popular Music. N.Y.: Routledge, 2009.

– Krims A. Marxist Music Analysis without Adorno: Popular Music and Urban Geography // Analyzing Popular Music / A. F. Moore (ed.). N. Y.: Cambridge University Press, 2003.

– Krims A. Music and Urban Geography. N.Y.; L.: Routledge, 2007.

– Kurth R. Immanence and transcendence in Moses und Aron // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Kurth R. Pierrot lunaire: Persona, Voice, and the Fabric of Allusion // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Laidlaw A. Blackness in the Absence of Blackness: White Appropriations of Rap Music and Hip-Hop Culture in Newcastle upon Tyne – Explaining A Cultural Shift (A Doctoral Thesis). Loughborough: Loughborough University, 2010.

– Lang M., George-Warren H. The Road to Woodstock. N.Y.: HarperCollins, 2009.

– Larkin P. Essay on Duke Ellington in Makers of Modem Culture // Larkin P. Jazz Writings: Essays and Reviews 1940- 84 / R. Palmer, J. White (eds.). L.; N. Y.: Continuum, 2004.

– Lattin D. The Harvard Psychedelic Club: How Timothy Leary, Ram Dass, Huston Smith, and Andrew Weil Killed the Fifties and Ushered in a New Age for America. N.Y.: Harper One, 2011.

– Laughey D. Music and Youth Culture. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006.

– Laver M. Jazz Sells: Music, Marketing, and Meaning. N. Y.; L.: Routledge, 2015.

– Lawrence A.H. Duke Ellington and His World: A Biography. N. Y.; L.: Routledge, 2001. – Leaving the 20th Century: The Incomplete Work of the Situationist International // Gray C. (ed.) L.: Rebel Press, 1998.

– Leibowitz R. Schoenberg and His School. N. Y.: Da Capo Press, 1979.

– Lekus I. Losing Our Kids: Queer Perspectives on the Chicago Seven Conspiracy Trial // The New Left Revisited / J. McMillian, P. Buhle (eds.). Philadelphia: Temple University Press, 2003.

– Lester J. Too Marvelous for Words: The Life and Genius of Art Tatum. Oxford; New York: Oxford University Press, 1994.

– Levin F. R. Greek Reflections on the Nature of Music. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

– Lewisohn M. The Complete Beatles Chronicle. N.Y.: Harmony, 1992.

– Li X. Black Masculinity and Hip-Hop Music: Black Gay Men Who Rap. Singapore: Palgrave Macmillan, 2019.

– Lipsitz G. Time Passages: Collective Memory and American Popular Culture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990.

– Locke A. The New Negro // The Harlem Renaissance / H. Bloom (ed.). Broomall: Chelsea House Publishers, 2004.

– Lopes P. The Rise of a Jazz Art World. Cambridge: Cambridge University Press, 2004.

– Luft D. S. Eros and Inwardness in Vienna: Weininger, Musil, Doderer. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2003.

– MacDonald M. Schoenberg. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2008.

– Macdonald N. The Graffiti Subculture: Youth, Masculinity and Identity in London and New York. Houndmills; N. Y.: Palgrave Macmillan, 2001.

– Magee J. The Uncrowned King of Swing: Fletcher Henderson and Big Band Jazz. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005.

– Mailer N. The White Negro // The American Experience, H. Jaffe, J. Tyrell, eds. N.Y.: Harper & Row, 1970.

– Manning P. Electronic and Computer Music. N.Y.: Oxford University Press, 2004.

– McFarland P. Chicano Rap: Gender and Violence in the Postindustrial Barrio. Austin: University of Texas Press, 2008.

– Makower J. Woodstock: The Oral History. 40th Anniversary Edition. Albany: State University of New York Press, 2009.

– Marcus G. The Doors: A Lifetime of Listening to Five Mean Years. N.Y.: Public Affairs, 2013.

– Marcus G. Lipstick Traces: A Secret History of the Twentieth Century. Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1989.

– Marcus G. The Long Walk of the Situationist International // Guy Debord and the Situationist International: Texts and Documents / T. McDonough (ed.). Cambridge; L.: The MIT Press, 2002.

– Marshall G. Introduction to the Cambridge Companion to the fin de siècle // The Cambridge Companion to the fin de siècle / G. Marshall (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

– Marshall I. “I am he as you are he as you are me and we are all together”: Bakhtin and the Beatles // Reading the Beatles: Cultural Studies, Literary Criticism, and the Fab Four / K. Womack, T. F. Davis (eds.). Albany: State University of New York Press, 2006.

– Marshall W. Kool Herc // Icons of Hip Hop: An Encyclopedia of the Movement, Music, And Culture / M. Hess (ed.). L.; Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1.

– Mertens W. American Minimal Music: La Monte Young, Terry Riley, Steve Reich, Philip Glass. L.: Kahn & Averill, 1983.

– Martignon H. Salsa Piano. Milwaukee: Hal Leonard, 2007.

– Martin G., Pearson W. With a Little Help from My Friends: The Making of “Sgt. Pepper.” Boston: Little, Brown, 1994.

– Martin J. M. Plaçage and the Louisiana Gens de Couleur Libre: How Race and Sex Defined the Lifestyles of Free Women of Color // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color / S. Kein (ed.). Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000.

– Masters R. E. L., Houston J. Psychedelic Art. N.Y.: Balance House, 1968.

– Mathiesen T. J. Apollo’s Lyre: Greek Music and Music Theory in Antiquity and the Middle Ages. Lincoln; L.: University of Nebraska Press, 1999.

– Matos M. The Underground is Massive: How Electronic Dance Music Conquered America. L.; N. Y.: HarperCollins, 2015.

– Mayock R. Paint the Flowers Black // The Rolling Stones and Philosophy: It’s Just a Thought Away / L. Dick, G. A. Reisch (eds.). Chicago: Open Court, 2012.

– McNeil L., McCain G. Please Kill Me: The Uncensored Oral History of Punk. N.Y.: Grove Press, 1996.

– McNeese T. Plessy v. Ferguson: Separate but Equal. N. Y.: Chelsea House, 2007.

– McRobbie A., Garber J. Girls and Subcultures // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post- war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991.

– McWhorter J. H. Defining Creole. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005.

– Meeder C. Jazz: The Basics. N. Y.; L.: Routledge, 2008.

– Melnick J. Creepy Crawling: Charles Manson and the Many Lives of America’s Most Infamous Family. N.Y.: Arcade Publishing, 2018.

– Mendelsohn J. «David Bowie? Pantomime Rock?» // The Bowie Companion / E. Thomson, D. Gutman (eds.). L.: Sidgwick & Jackson, 1995.

– Mertens V. American Minimal Music: La Monte Young, Terry Riley, Steve Reich, Philip Glass. L.: Kahn & Averill, 1983 – Merrifield A. Guy Debord. L.: Reaktion Books, 2005.

– Middlebrook J. A. Run- DMC // Icons of Hip Hop: An Encyclopedia of the Movement, Music, And Culture / M. Hess (ed.). L.; Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1.

– Middleton R. Studying Popular Music. Philadelphia: Open University Press, 1990.

– Miller J. The Rolling Stone Illustrated History of Rock’n’Roll. N. Y.: Random House, 1976.

– Miller T. The Hippies and American Values. Knoxville: The University of Tennessee Press, 2011.

– Miller T. The 60s Communes: Hippies and Beyond. Syracuse: Syracuse University Press, 1999.

– Miller S. Detroit Rock City: The Uncensored History of Rock’ n’ Roll in America’s Loudest City. Boston: Da Capo Press, 2013. – Mindfuckers / D. Felton (ed.). San Francisco: Straight Arrow Books, 1972 – Modular V User Manual. Meylan: Arturia, 2016.

– Moody B. The Jazz Exiles: American Musicians Abroad. Reno: University of Nevada Press, 1993.

– Moody K. From Welfare State to Real Estate: Regime Change in New York City, 1974 to the Present. N.Y.: The New Press, 2007.

– Morrison C. Rock and Roll. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Morrison S. Russian Opera and the Symbolist Movement. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2002.

– Morton B. Miles Davis. L.: Haus Publishing, 2005.

– Moskowitz D. V. Caribbean Popular Music: An Encyclopedia of Reggae, Mento, Ska, Rock Steady, and Dancehall. Westport; L.: Greenwood Press, 2006.

– Mugglestone E. Guido Adler’s ‘The Scope, Method, and Aim of Musicology’ (1885): An English Translation with an Historico-Analytical Commentary / Yearbook for Traditional Music. Vol. 13 (1981).

– Muldoon K. M. The Jim Crow Era. Minneapolis: Abdo Publishing, 2015.

– Murchison G. The American Stravinsky: The Style and Aesthetics of Copland’s New American Music, the Early Works, 1921–1938. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2012.

– Muyumba W. M. The Shadow and the Act: Black Intellectual Practice, Jazz Improvisation, and Philosophical Pragmatism. L.; Chicago: The University of Chicago Press, 2009.

– Myers M. Why Jazz Happened. Berkeley; Los Angeles; L.: University of California Press, 2013.

– Nattiez J.-J. Music and Discourse: Toward a Semiology of Music. Princeton: Princeton University Press, 1990.

– Nelson E. The British Counter- Culture, 1966- 73: A Study of the Underground Press. L.: Macmillan, 1989.

– Nelson M. The Rolling Stones: A Musical Biography. Santa Barbara: Greenwood, 2010.

– Nicholls D. Cage and America // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

– Nicholls D. Towards infinity: Cage in the 1950s and 1960s // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

– Nijinsky R. Nijinsky. N. Y.: Kangaroo/Pocket Books New York, 1977. – The Notebooks of Alexander Skryabin. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2018.

– Notley M. 1934, Alban Berg, and the Shadow of Politics: Documents of a Troubled Year // Alban Berg and His World / C. Hailey (ed.). Princeton: Princeton University Press, 2010.

– Nyman M. Experimental Music: Cage and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

– O’Brien L. The Woman Punk Made Me // Punk Rock: So What? The Cultural Legacy of Punk / R. Sabin (ed.). L., N.Y.: Routledge, 1999.

– Ogasapian J., Orr N. L. Music of the Gilded Age. Westport; L.: Greenwood Press, 2007.

– Old W. C. The Life of Louis Armstrong: King of Jazz. Berkeley Heights: Enslow Publishers, Inc., 1998.

– Oliver M. Igor Stravinsky. L.: Phaidon, 1995.

– Oliver P. Hinduism and the 1960s: The Rise of a Counter- Culture. L., N.Y.: Bloomsbury, 2014.

– Oliver P. “Selling That Stuff”: Advertising Art and Early Blues on 78s // The Hearing Eye: Jazz and Blues Influences in African American Visual Art / G. Lock, D. Murray (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009 – Oram D. An Individual Note: Of Music, Sound and Electronics. L.: Galliard Ltd; N. Y.: Galaxy Music Corporation, 1972.

– Ogren K. J. The Jazz Revolution: Twenties America and the Meaning of Jazz. Oxford; New York; Toronto: Oxford University Press, 1989.

– Osborn B. Everything in its Right Place: Analyzing Radiohead. N. Y.: Oxford University Press, 2017.

– Oser L. The Ethics of Modernism: Moral Ideas in Yeats, Eliot, Joyce, Woolf, and Beckett. Cambridge; N. Y: Cambridge University Press, 2007.

– Owens T. Bebop: The Music and its Players. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 1995.

– Pabon J. Physical Graffiti: The History of Hip-Hop Dance // Total Chaos: The Art and Aesthetics of Hip-Hop / J. Chang (ed.).

– Panish J. The Color of Jazz: Race and Representation in Postwar American Culture. Jackson: University Press of Mississippi, 1997.

– Parsons T. Age and Sex in the Social Structure of the United States // Essays in Sociological Theory. Glencoe: The Free Press, 1954.

– Pate A. In the Heart of the Beat: The Poetry of Rap. Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, 2010.

– Patterson D. W. Cage and Asia: History and Sources // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

– Pattie D. Rock Music in Performance. Houndmills: Palgrave Macmillan, 2007.

– Pattison R. The Triumph of Vulgarity: Rock Music in the Mirror of Romanticism. N.Y.: Oxford University Press, 1987.

– Patton R. A. Punk Crisis: The Global Punk Rock Revolution. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2018.

– Paul D. C. Charles Ives in the Mirror: American Histories of an Iconic Composer. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013.

– Payette J. Schoenberg vive // Pierre Boulez Studies / E. Campbell, P. O’Hagan (eds.). Cambridge: Cambridge University Press 2016.

– Paytress M. Bowie Style. L.: Omnibus, 2010.

– Perle G. The Listening Composer. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1990.

– Pegg N. The Complete David Bowie. L.: Reynolds & Heam Ltd., 2004.

– Peretti B. W. Lift Every Voice: The History of African American Music. Plymouth: Rowman & Littlefield Publishers, Inc., 2009.

– Perone J. E. Mods, Rockers, and the Music of the British Invasion. Westport: Praeger, 2009.

– Perone J. E. The Words and Music of David Bowie. L., Westport: Praeger, 2007.

– Pescatello A. M. Charles Seeger: A Life in American Music. Pittsburgh; L.: University of Pittsburgh Press, 1992.

– Peterson R. A. Why 1955? Explaining the Advent of Rock Music // Popular Music: Critical Concepts in Media and Cultural Studies / S. Frith (ed.). In 2 v. L.; N. Y.: Routledge, 2004. V. 2.

– Phillips R. J. Rock and Roll Fantasy? The Reality of Going from Garage Band to Superstardom. N.Y., L.: Springer, 2013.

– Pickles T. Andrew Jackson Crushes the British. L.: Osprey, 1993.

– Pinckney W. R., Jr. Jazz in India: Perspectives on Historical Development and Musical Acculturation // Jazz Planet / E. T. Atkins (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2003.

– Plant S. The Most Radical Gesture: The Situationist International in a Postmodern Age. L.; N.Y.: Routledge, 2002.

– Plumb S. Neue Sachlichkeit 1918- 33: Unity and Diversity of an Art Movement. Amsterdam; N. Y.: Rodopi, 2006.

– Porter E. What is this Thing Called Jazz?: African American Musicians as Artists, Critics, And Activists. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2002. – Postwar America: 1950 to 1969 / R. P. Carlisle (ed.). N.Y.: Infobase Publishing, 2009.

– Preston K. K. Art Music from 1800 to 1860 // The Cambridge History of American Music / D. Nicholls (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998.

– Price E. G. Hip Hop Culture. Santa Barbara; Denver; Oxford: ABC Clio, 2006.

– Priestley B. Chasin’ The Bird: The Life and Legacy of Charlie Parker. L.: Equinox, 2005. – Pro Mundo – Pro Domo. The Writings of Alban Berg / B. R. Simms (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2014.

– Pugh M. America Dancing: From the Cakewalk to the Moonwalk. New Haven; L.: Yale University Press, 2015. – Punk: The Original // J. Holmstrom (ed.). N.Y.: Trans- High Publishing Corp., 1996.

– Rabaka R. Hip Hop’s Amnesia: From Blues and the Black Women’s Club Movement to Rap and the Hip Hop Movement. Lanham; Boulder; N. Y.; Toronto; Plymouth: Lexington Books, 2012.

– Rahn J. Painting Without Permission: Hip-Hop Graffiti Subculture. Westport; L.: Bergin & Garvey, 2002.

– Rajakumar M. Hip Hop Dance. Santa Barbara: Greenwood, 2012.

– Ramone D. D., Kofman V. Lobotomy: Surviving Ramones. Boston: Da Capo Press, 2016.

– Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell: Black Genius, Jazz History, and the Challenge of Bebop. Berkeley; L. A.: University of California Press; Chicago: Center for Black Music Research, 2013.

– Ramsey G. P., Jr. Race Music: Black Cultures from Bebop to HipHop. Berkeley; L. A.; L; University of California Press, 2003.

– Raskin J. American Scream: Allen Ginsberg’s Howl and the Making of the Beat Generation. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2004.

– Rausch A. J. I Am Hip-Hop: Conversations on the Music and Culture. Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, 2011.

– Rawlins R., Bahha N. E. Jazzology: The Encyclopedia of Jazz Theory for All Musicians. Milwaukee: Hal Leonard, 2005.

– Reynolds C. Parade: ballet réaliste // Erik Satie: Music, Art and Literature / Caroline Potter (ed.). Farnham: Ashgate, 2013.

– Reddington H. The Lost Women of Rock Music: Female Musicians of the Punk Era. Sheffield, Bristol: Equinox, 2012.

– Reich H., Gaines W. Jelly’s Blues: The Life, Music, and Redemption of Jelly Roll Morton. Boston: Da Capo Press, 2003.

– Reed S. A. Assimilate: A Critical History of Industrial Music. N. Y.: Oxford University Press, 2013.

– Reid. S. D. Cal Tjader: The Life and Recordings of the Man Who Revolutionized Latin Jazz. Jefferson; L.: McFarland & Company, Inc., 2013.

– Reilly J. The Harmony of Bill Evans. N. Y.: Unichrom ltd., 1993.

– Reisch G. A. Is Radiohead the Pink Floyd of the Twenty- First Century? / Radiohead and Philosophy: Fitter Happier More Destructive // B. W. Forbes, G. A. Reisch (eds.). Chicago; La Salle: Open Court, 2009.

– Reising R. Vacio Luminoso: “Tomorrow Never Knows” and the Coherence of the Impossible // Reading the Beatles: Cultural Studies, Literary Criticism, and the Fab Four / K. Womack, T. F. Davis (eds.). Albany: State University of New York Press, 2006.

– Reitano J. The Restless City: A Short History of New York from Colonial Times to the Present. N. Y.; L.: Routledge, 2006.

– Richards K., Fox J. Life. L.: Weidenfeld & Nicolson, 2010.

– Rinzler P. E. The Contradictions of Jazz. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, Inc. 2008.

– Ripani R. J. The New Blue Music: Changes in Rhythm & Blues, 1950–1999. Jackson: University Press of Mississippi, 2006.

– Roads C. Composing Electronic Music: A New Aesthetic. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 2015.

– Roads C. The Computer Music Tutorial. L.; Cambridge: The MIT Press, 1996.

– Robertson M., Armstrong R. Aaron Copland: A Guide to Research. N. Y.; L.: Routledge, 2001.

– Robins W. A Brief History of Rock, Off the Record. N.Y.: Routledge, 2008.

– Rodman G. B. Race… and Other Four Letter Words: Eminem and the Cultural Politics of Authenticity // Eminem and Rap, Poetry, Race: Essays / S. F. Parker (ed.). Jefferson: McFarland & Company, 2014.

– Roessner J. We All Want to Change the World: Postmodern Politics and the Beatles’ White Album // Reading the Beatles: Cultural Studies, Literary Criticism, and the Fab Four / K. Womack, T. F. Davis (eds.). Albany: State University of New York Press, 2006.

– Rosenthal D. Hard Bop: Jazz and Black music, 1955–1965. N. Y.; Oxford: Oxford University Press. 1992.

– Romero E. Free Stylin’: How Hip Hop Changed the Fashion Industry. Santa Barbara: Praeger, 2012.

– Rose A. I Remember Jazz: Six Decades Among the Great Jazzmen. Baton Rouge; L.: Louisiana State University Press, 1987.

– Rose T. Black Noise: Rap Music and Black Culture in Contemporary America. Middletown: Wesleyan University Press, 1994.

– Rose T. The Hip Hop Wars: What We Talk About When We Talk About Hip Hop – and Why It Matters. N. Y.: Basic Books, 2008.

– Ross A. The Rest is Noise: Listening to the Twentieth Century. N.Y.: Picador, 2007.

– Roszak T. The Making of an Elder Culture: Reflections on the Future of America’s Most Audacious Generation. Gabriola Island: New Society Publishers, 2009.

– Rothbard M. N. America’s Great Depression. Auburn: Mises Institute, 2000.

– Roy W. G. Reds, Whites, and Blues: Social Movements, Folk Music, and Race in the United States. Princeton: Princeton University Press, 2010.

– Rubin J. DO IT!: Scenarios of the Revolution. N.Y.: Simon & Schuster, 1970.

– Russell E. A. Let It Bleed: The Rolling Stones, Altamont, and the End of the Sixties. N.Y.: Springboard Press, 2009.

– Russel G. Lydian Chromatic Concept of Tonal Organization. In 2 Vols. Brookline: Concept Publishing Company, 2001. Vol. I: The Art and Science of Tonal Gravity.

– Russell J. The Beat Generation. Harpenden: Pocket Essential, 2002.

– Sabin R. Introduction // Punk Rock: So What? The Cultural Legacy of Punk / R. Sabin (ed.). L., N.Y.: Routledge, 1999.

– Sachs J. Henry Cowell: A Man Made of Music. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2012.

– Santoro G. Highway 61 Revisited: The Tangled Roots of American Jazz, Blues, Rock, & Country Music. N. Y.: Oxford University Press, 2004.

– Santoro G. Myself When I Am Real: The Life and Music of Charles Mingus. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000.

– Sanchez L. A. The Beach Boys’ Smile. N.Y., L.: Bloomsbury, 2014.

– Saul S. Freedom is, Freedom ain’t: Jazz and the Making of the Sixties. Cambridge; L.; Harvard University Press, 2005 – Saxton A. Blackface Minstrelsy // Inside the Minstrel Mask: Readings in Nineteenth- century Blackface Minstrelsy / A. Bean, J. V. Hatch, B. McNamara (eds.). Hanover; L.: Wesleyan University Press, 1996.

– Savage J. England’s Dreaming: Anarchy, Sex Pistols, Punk Rock, And Beyond. N.Y.: St. Martin’s Press, 1992.

– Savage J. Teenage: The Creation of Youth Culture. L.: Chatto & Windus, 2007.

– Schafer J. K. Brothels, Depravity, and Abandoned Women: Illegal Sex in Antebellum New Orleans. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2009.

– Schiffer M. B., Hollenback K. L., Bell C. L. Draw the Lightning Down: Benjamin Franklin and Electrical Technology in the Age of Enlightenment. Berkeley: University of California Press, 2003.

– Schinder S., Schwartz A. Icons of Rock: An Encyclopedia of the Legends Who Changed Music Forever. Westport; L.: Greenwood Press, 2008.

– Schleifer R. Modernism and Popular Music. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

– Schloss J. G. Foundation: B- Boys, B- Girls, and Hip-Hop Culture in New York. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2009.

– Schloss J. G. Making Beats: The Art of Sample- Based Hip-Hop. Middletown: Wesleyan University Press, 2004.

– Schmidt J. Mephistopheles in Hollywood: Adorno, Mann, and Schoenberg // The Cambridge Companion to Adorno / T. Huhn (ed.). Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2006. – Schoenberg’s Early Correspondence 1891— May 1907 / E. Haimo, S. Feisst (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2016.

– Schoenberg A. Theory of Harmony. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1978.

– Schonberg H. C. Music: Leon Theremin, Inventor of Instrument Bearing His Name Is Interviewed in the Soviet Union // The New York Times. 26.04.1967.

– Schuller G. Early Jazz: Its Roots and Musical Development. N. Y: Oxford University Press, 1968.

– Schuller G. Musings: The Musical Worlds of Gunther Schuller. Oxford: Oxford University Press, 1986.

– Schur R. L. Parodies of Ownership: Hip-Hop Aesthetics and Intellectual Property Law. Ann Arbor: The University of Michigan Press and The University of Michigan Library, 2009.

– Schwartz R. F. How Britain Got the Blues: The Transmission and Reception of American Blues Style in the United Kingdom. Aldershot: Ashgate, 2007.

– Scotto R. Moondog, the Viking of 6th Avenue: The Authorized Biography. N.Y.: Process, 2007.

– Segrave K. Jukeboxes: An American Social History. Jefferson: McFarland, 2002. – Selected correspondence of Charles Ives / T. C. Owens (ed.). Berkeley; L. A.: University of California Press, 2007. – The Selected Letters of John Cage / L. Kuhn (ed.). Middletown: Wesleyan University Press, 2016.

– Serrano S. The Rap Year Book: The Most Important Rap Song from Every Year Since 1979 Discussed, Debated, and Deconstructed. N. Y.: Abrams, 2015.

– Shaw A. Honkers and Shouters: The Golden Years of Rhythm and Blues. N.Y.: Collier/Macmillan, 1978.

– Shaw A. The Jazz Age. Oxford; N. Y.; Toronto: Oxford University Press, 1987.

– Shapiro P. Turn the Beat Around: The Secret History of Disco. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2005.

– Shim E. Lennie Tristano: His Life in Music. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2010.

– Shipton A. Fats Waller: The Cheerful Little Earful. L.; N. Y.: Continuum, 2002.

– Shipton A. Groovin’ High: The Life of Dizzy Gillespie. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1999.

– Shuker R. Popular Music: The Key Concepts. L.; N. Y.: Routledge, 2005.

– Shultis C. Silencing the Sounded Self: John Cage and the American Experimental Tradition. Hanover; L.: University Press of New England, 1998.

– Silver H. Let’s Get to the Nitty Gritty: The Autobiography of Horace Silver. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2006.

– Silverman K. Begin Again: A Biography of John Cage. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2010.

– Simms B. R. The Atonal Music of Arnold Schoenberg 1908–1923. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000. – Situationist International Anthology / K. Knabb (ed.). Berkeley: Bureau of Public Secrets, 2006.

– Slawenski K. J. D. Salinger: A Life. N.Y.: Random House, 2010.

– Smith K. L. Popular Dance: From Ballroom to Hip-Hop. N. Y.: Chelsea House, 2010.

– Smith S. Hip-Hop Turntablism, Creativity and Collaboration. Farnham: Ashgate, 2013.

– Smith T. R. Southern Queen: New Orleans in the Nineteenth Century. L.; N. Y.: Continuum, 2011.

– Smith K. Skryabin, Philosophy and the Music of Desire. N. Y.: Routledge, 2013.

– Solis G. Monk’s Music: Thelonious Monk and Jazz History in the Making. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2008.

– Spitz B. Yeah! Yeah! Yeah! The Beatles, Beatlemania, and the Music That Changed the World. N.Y., Boston: Little, Brown and Company, 2007.

– Springhall J. Youth, Popular Culture and Moral Panics: Penny Gaffs to Gangsta- Rap, 1830–1996. Houndmills; L.: Macmillan Press, 1998.

– Stark S. D. Meet the Beatles: A Cultural History of the Band that Shook Youth, Gender, and the World. N. Y.: PerfectBound, 2005.

– Starr K. Golden Dreams: California in an Age of Abundance, 1950–1963. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009.

– Steams M. W., Steams J. Jazz Dance: The Story of American Vernacular Dance. N. Y.: Da Capo Press, 1994.

– Stearns M. W. The Story of Jazz. N. Y.: Oxford University Press, 1970.

– Stein D. Music is My Life: Louis Armstrong, Autobiography, and American jazz. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2012.

– Steinskog E. Afrofuturism and Black Sound Studies: Culture, Technology, and Things to Come. Cham: Palgrave Macmillan, 2018.

– Stern D. G., Szabados B. Reading Wittgenstein (on) Reading: An Introduction // Wittgenstein Reads Weininger / D. G. Stern, B. Szabados (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press 2004.

– Stokes W. R. The Jazz Scene. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1991.

– Stone A. The Value of Popular Music: An Approach from Post-Kantian Aesthetics. L.: Palgrave Macmillan, 2016.

– Stoute S., Rivas M. E. The Tanning of America: How Hip-Hop Created a Culture That Rewrote the Rules of the New Economy. N. Y.: Gotham Books, 2011.

– Stubbs D. Future Days: Krautrock and the Building of Modern Germany. L.: Faber and Faber, 2014.

– Stubbs D. Mars by 1980: The Story of Electronic Music. L.: Faber & Faber, 2018. – Suisman D. Selling Sounds: The Commercial Revolution in American Music. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2009.

– Sullivan L. Composers of Color of Nineteenth- Century New Orleans: The History Behind the Music // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color / S. Kein (ed.). Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000.

– Sun H. Digital Revolution Tamed: The Case of the Recording Industry. Cham: Palgrave Macmillan, 2019.

– Svorinich V. Listen to This: Miles Davis and Bitches Brew. Jackson: University Press of Mississippi, 2015. – Sweet and Lowdown // Scripts.com. 05.08.2005. URL: https:// www.scripts.com/script/sweet_and_lowdown_19217.

– Sylvan R. Trance Formation: The Spiritual and Religious Dimensions of Global Rave Culture. N. Y.; L.: Routledge, 2005.

– Tackley C. Benny Goodman’s Famous 1938 Carnegie Hall Jazz Concert. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2012.

– Tagg P. Analysing Popular Music: Theory, Method and Practice // Popular Music, 2 (1982).

– Talevski N. Rock Obituaries: Knocking on Heaven’s Door. L.: Omnibus Press, 2010.

– Tann E. Hang on to Yourself / The Bowie Companion / E. Thomson, D. Gutman (eds.). L.: Sidgwick & Jackson, 1995. – Tape Delay / Ch. Neil (ed.). London: SAF, 1987.

– Taylor C. The Ethics of Authenticity. Cambridge: Harvard University Press, 1991.

– Taylor J. B. Psychology at the fin de siècle // The Cambridge Companion to the fin de siècle / G. Marshall (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007.

– Taruskin R. The Dark Side of the Moon // The Danger of Music and Other Anti- Utopian Essays. Berkeley; L.A.: University of California Press, 2009.

– Taruskin R. Does Nature Call the Tune? // The Danger of Music and Other Anti- Utopian Essays. Berkeley; L.A.: University of California Press, 2009.

– Taruskin R. The First Modernist // The Danger of Music and Other Anti- Utopian Essays. Berkeley; L.A.: University of California Press, 2009.

– Taruskin R. ‘Jews and Geniuses’: An Exchange // The New York Reviews of Book. June 15, 1989. URL: https://www.nybooks. com/articles/1989/06/15/jews- and- geniuses- an- exchange/ – Taruskin R. On Russian Music. Berkley; L. A.: University of California Press, 2009.

– Taruskin R. Oxford History of Western Music. 2nd ed., 5 vols. Oxford: Oxford University Press, 2010. V. 1, 4, 5.

– Taruskin R. Stravinsky and the Russian Traditions. In 2 v. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1996. V. 1.

– Taruskin R. Stravinsky and Us // The Danger of Music and Other Anti- Utopian Essays. Berkeley; L.A.: University of California Press, 2009.

– Taruskin R. Text and Act: Essays on Music and Performance. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1995. – Tawa N. E. The Great American Symphony: Music, the Depression, and War. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 2009.

– Thompson D. London’s Burning: True Adventures on the Frontlines of Punk, 1976–1977. Chicago: Chicago Review Press, 2009.

– Thornton S. Club Cultures: Music, Media and Subcultural Capital. Cambridge: Polity Press, 1995.

– Todd D. Feeding Back: Conversations with Alternative Guitarists from Proto- Punk to Post- Rock. Chicago: Chicago Review Press, 2012.

– Toop D. Into the Maelstrom: Music, Improvisation and the Dream of Freedom Before 1970. N. Y.; L.: Bloomsbury, 2016.

– Toop D. Ocean of Sound: Aether Talk, Ambient Sound and Imaginary Worlds. L.: Serpent’s Tail, 1995.

– Toop D. The Rap Attack: African Jive to New York Hip Hop. L.: South End Press, 1984.

– Toop R. Schoenberg: Dead or Alive? His Reception among the Postwar European Avantgarde // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Tosches N. Hellfire: The Jerry Lee Lewis Story. N. Y.: Delacorte Press, 1982.

– Townsend P. Pearl Harbor Jazz: Change in Popular Music in the Early 1940s. Jackson: University Press of Mississippi, 2007.

– Tracy K. Elvis Presley: A Biography. Westport; L.: Greenwood Press, 2007.

– Treheme J. E. The Strange History of Bonnie and Clyde. N. Y.: Cooper Square Press, 2000.

– Trynka P. Starman. David Bowie: The Definitive Biography. L.: Little, Brown, 2011.

– Turner P. Hip Hop Versus Rap: The Politics of Droppin’ Knowledge. L.; N. Y.: Routledge, 2017.

– Ulanov B. A History of Jazz in America. N. Y.: The Viking Press, 1955.

– Vail M. The Synthesizer: A Comprehensive Guide to Understanding, Programming, Playing, and Recording the Ultimate Electronic Music Instrument. N. Y.: Oxford University Press, 2014.

– Van Rijn G. Coolidge’s Blues: African American Blues Songs on Prohibition, Migration, Unemployment, and Jim Crow // Nobody Knows Where the Blues Come From: Lyrics and History / R. Springer (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2006.

– Vernon J. Hip Hop, Hegel, and the Art of Emancipation: Let’s Get Free. Cham: Palgrave Macmillan, 2018.

– Vincent R. Funk: The Music, The People, and the Rhythm of the One. N. Y.: St. Martin’s Press, 1996.

– Von Eschen P. M. Satchmo Blows Up the World: Jazz Ambassadors Play the Cold War. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2004.

– Wald E. The Blues: A Very Short Introduction. N.Y.: Oxford University Press, 2010.

– Wald E. Dylan Goes Electric!: Newport, Seeger, Dylan, and the Night That Split the Sixties. N.Y.: Dey Street/HarperCollins, 2015.

– Wald G. F. Shout, Sister, Shout! The Untold Story of Rock-and-Roll Trailblazer Sister Rosetta Tharpe. Boston: Beacon Press, 2006.

– Walser R. Running with the Devil: Power, Gender, and Madness in Heavy Metal Music. Middletown: Wesleyan University Press, 1993.

– Walsh S. Stravinsky: Oedipus rex. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1993.

– Walsh S. Stravinsky: The Second Exile: France and America, 1934–1971. N. Y.; Toronto: Borzoi Books, 2006.

– Walter M. Strauss in the Third Reich // The Cambridge Companion to Richard Strauss / C. Youmans (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Ward B. Just my soul responding: Rhythm and Blues, Black Consciousness and Race Relations. L.: UCL Press, 1998.

– Warfield P. Making the March King: John Philip Sousa’s Washington Years, 1854–1893. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013.

– Wark M. The Beach Beneath the Street: The Everday Life and Glorious Times of the Situationist International. L.; N. Y.: Verso, 2011.

– Warwick J. Singing Style and White Masculinity // The Ashgate Research Companion to Popular Musicology / D. B. Scott (ed.). Farnham: Ashgate, 2009.

– Wason R. W. Musica Practica: Music Theory as Pedagogy // The Cambridge History of Western Music Theory / T. Christensen (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2008.

– Watkins S. C. Hip Hop Matters: Politics, Pop Culture, and the Struggle for the Soul of a Movement. Boston: Beacon Press, 2005.

– Wayne T. K. Encyclopedia of Transcendentalism. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Weinstein D. Heavy Metal: The Music and Its Culture. Boston: Da Capo Press, 2000.

– Weissman D. Blues. N. Y.: Facts On File, 2006.

– Whaley P. Blows Like a Horn: Beat Writing, Jazz, Style, and Markets in the Transformation of U.S. Culture. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2004.

– Whiteley S. The Space Between the Notes: Rock and the Counterculture. L., N.Y.: Routledge, 1992.

– Whitehead K. Why Jazz?: A Concise Guide. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

– Whiteside J. Cry: The Johnnie Ray Story. N. Y.: Barricade Books, 1994.

– Widick B. J. Detroit: City of Race and Class Violence. Detroit: Wayne State University Press, 1989.

– Wilde C. D. Arnold Schoenberg and Richard Strauss // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

– Williams M. The Jazz Tradition. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1993.

– Williams M. Kings of Jazz: King Oliver. N. Y.: A. S. Barnes and Company, Inc., 1961.

– Willis P. E. Profane Culture. Princeton, Woodstock: Princeton University Press, 2014.

– Wimsatt W. U. Bomb the Suburbs. Berkley: Soft Skull Press, 2008.

– Winkler M. Master and Disciples: The George Circle // A Companion to the Works of Stefan George / J. Rieckmann (ed.). Woodbridge; N. Y.: Camden House, 2005.

– Witkin R. W. Why did Adorno “Hate” Jazz? // Sociological Theory, Vol. 18, No. 1 (Mar., 2000).

– Witts R. The Velvet Underground. L.: Equinox, 2006.

– Woideck C. Charlie Parker: His Music and Life. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996.

– Womack K., Davis T. F. Introduction: “Dear Sir or Madam, Will You Read My Book?” // Reading the Beatles: Cultural Studies, Literary Criticism, and the Fab Four / K. Womack, T. F. Davis (eds.). Albany: State University of New York Press, 2006.

– Woods B. D. Industrial Music for Industrial People: The History and Development of an Underground Genre. A thesis submitted to the College of Music in partial fulfilment of the requirements for the degree of Master of Music. Tallahassee: Florida State University, 2007.

– Woods C. Development Arrested: The Blues and Plantation Power in the Mississippi Delta. L.; N. Y.: Verso, 1998.

– Wood S. “Pure Eye Music”: Norman Lewis, Abstract Expressionism, and Bebop // The Hearing Eye: Jazz and Blues Influences in African American Visual Art / G. Lock, D. Murray (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009 – Worley M. No Future: Punk, Politics and British Youth Culture, 1976–1984. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

– Wright Austin Sh. D. The Transformation of Plantation Politics: Black Politics, Concentrated Poverty, and Social Capital in the Mississippi Delta. Albany: State University of New York, 2006. P. 26.

– Wright B. W. Big Band Music // Encyclopedia of The Great Depression / R. S. McElvaine et al. (eds.) N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. V. 1.

– Wynn N. A. The A to Z from the Great War to the Great Depression. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, Inc., 2009.

– Xenakis I. Formalized Music: Thought and Mathematics in Composition. N.Y.: Pendragon Press, 1992.

– Young W. H., Young N. K. The Great Depression in America: A Cultural Encyclopedia. Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1.

– Young W. H., Young N. K. World War II and the Postwar Years in America: A Historical and Cultural Encyclopedia. Santa Barbara; Denver; Oxford: ABC–Clio, 2011.

Примечания

1

Дюркгейм Э. Самоубийство: Социологический этюд. М.: Мысль, 1994. С. 3.

2

Ross A. The Rest is Noise: Listening to the Twentieth Century. N.Y.: Picador. P. 39.

3

См. напр.: Гегель Г. В. Ф. Эстетика. В 4 т. М.: Искусство, 1969. Т. 2, с. 218.

4

К Бетховену по этой причине, в частности, весьма иронически относился Стравинский; см., напр.: И. Стравинский – публицист и собеседник / В. Варунц (сост.). М.: Советский композитор, 1988. С. 12: «Бетховен был огромной индивидуальностью, но в его произведениях слишком сильна литературная основа. Она вскоре становится старомодной…». См. также: Монсежон Б. Глен Гульд. Нет, я не эксцентрик! М.: ИД Классика-XXI, 2008. С. 117: «Бетховен является для своего времени ярчайшим историческим примером композитора, который был уверен в значимости того, что он делает, на том лишь основании, что это делает он».

5

Уолд Э. Как The Beatles уничтожили рок-н-ролл: альтернативная история американской популярной музыки. М.: ИД Дело, 2018. С. 36.

6

Lopes P. The Rise of a Jazz Art World. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 14.

7

Attali J. Noise. The Political Economy of Music. Minneapolis; L.: University of Minnesota Press, 2009. P. 3.

8

Frith S. Music and Everyday Life // Cultural Study of Music: A Critical Introduction / M. Clayton, T. Herbert, R. Middleton (eds.). N. Y.; L.: Routledge, 2003. P. 93–94.

9

Middleton R. Studying Popular Music. Philadelphia: Open University Press, 1990. P. 4.

10

Tagg P. Analysing Popular Music: Theory, Method and Practice // Popular Music, 2 (1982). P. 41.

11

Аристотель. Метафизика // Собр. соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1976. Т. 1. С. 70.

12

Царлино Д. Установления гармонии // Эстетика Ренессанса. В 2 т. / В. Шестаков (cост.). М.: Искусство, 1981. Т. 2. С. 614.

13

Гегель Г. В. Ф. Эстетика. Т. 3. С. 280

14

Там же, с. 320.

15

Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Диалектика Просвещения. Философские фрагменты. М.; СПб: Медиум, Ювента, 1997. С. 201.

16

Адорно Т. Философия новой музыки. М.: Логос, 2001 С. 51.

17

Делез Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Капитализм и шизофрения. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. С. 583.

18

Бурдье П. Социальное пространство и генезис «классов» // Он же. Социология социального пространства. М.: Институт экспериментальной социологии; СПб.: Алетейя, 2007. С. 28. «Так, все символические стратегии, посредством которых агенты намереваются учредить свой взгляд на деление социального мира и свое положение в нем, можно расположить между двумя крайними точками: оскорбление, idios logos, когда простое частное лицо стремится внушить свою точку зрения, рискуя получить аналогичный ответ, и официальная номинация – акт символического внушения, который имеет для этого всю силу коллективного, силу консенсуса, здравого смысла, поскольку совершается через доверенное лицо государства, обладателя монополии на легитимное символическое насилие»; «…разрешенная точка зрения агента, уполномоченного на персональном уровне, например великого критика, престижного автора предисловий к книгам или признанного автора („Я обвиняю“), и в особенности легитимная точка зрения официального проповедника, уполномоченного лица государства…».

19

Stone A. The Value of Popular Music: An Approach from Post-Kantian Aesthetics. L.: Palgrave Macmillan, 2016. P. 9–10

20

Эта ситуация тесно связана с гармшианским и постграмшианским представлением о «здравом смысле», разделяемым массовым потребителем (а поп-культура – это культура массовая по определению), который любую ныне существующую ситуацию склонен рассматривать как ситуацию естественную и «всегда бывшую»; в силу этого привычные эстетические критерии и символические иерархии, которым обучают еще в школе, массовым здравым смыслом рассматриваются как единственно возможные. См. напр.: Грамши А. Тюремные тетради. В 3 т. М.: Издательство иностранной литературы, 1959. Т. 3. С. 309: «…«здравый смысл» заставляет верить в то, что существующее сегодня существовало всегда…».

21

См. напр.: Eksteins M. Rites of Spring: The Great War and the Birth of the Modern Age. N.Y.; Boston: Mariner Books, 1989. P. 16

22

См. Frisch W. German Modernism: Music and the Arts. Berkeley; L. A.: University of California Press. P. 118–128

23

Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства // Он же. Эстетика. Философия культуры. М.: Искусство, 1991. С. 240. «Однако на этом пути неизбежной была еще более радикальная реформа. Необходимо было изгнать из музыки личные переживания, очистить ее, довести до образцовой объективности. Этот подвиг совершил Дебюсси. Только после него стало возможно слушать музыку невозмутимо, не упиваясь и. не рыдая. Все программные изменения, которые произошли в музыке за последние десятилетия, выросли в этом новом, надмирном мире, гениально завоеванном Дебюсси».

24

Ортега-и-Гассет Х. Musicalia // Эстетика. Философия культуры. С. 173.

25

Taruskin R. The First Modernist // The Danger of Music and Other Anti-Utopian Essays. Berkeley; L.A.: University of California Press, 2009. P. 195.

26

См. напр.: Dahlhaus C. Die Musik des 19. Jahrhunderts. Wiesbaden, 1980.

27

Джеймисон Ф. Постмодернизм, или Культурная логика позднего капитализма. М.: Издательство института Гайдара, 2018. С. 89.

28

Eksteins M. Op. cit. P. 12.

29

Taruskin R. Text and Act: Essays on Music and Performance. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1995. P. 10.

30

Childs P. Modernism. L.; N.Y.: Routledge, 2000. P. 22.

31

Chessa L. Luigi Russolo, Futurist: Noise, Visual Arts, and the Occult. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2012. P. 119.

32

Taruskin R. Text and Act. P. 10. См. также определение критиками в 1928 году музыки Шенберга как «крайнего следствия романтизма» в: Шенберг А. Стиль и мысль. Статьи и материалы / Н. Власова, 0. Лосева (сост.). М.: ИД. Композитор, 2006. С. 416–417.

33

Футуризмом, в частности, назывался практически весь музыкальный модернизм в России начала века: футуристом именовали Скрябина и Прокофьева, футуристом ругал Стравинского вообще плохо относившийся к модернизму Рахманинов; см. напр.: Рахманинов С. Литературное наследие. В 3 т… М.: Советский композитор, 1978. Т. 1. С.71: «Футуристы, напротив, открыто заявляют о своей ненависти ко всему, что хотя бы отдаленно напоминает мелодию. Они требуют «краски», «атмосферы» и, игнорируя все правила нормального построения музыки, создают произведения бесформенные, как туман, и столь же недолговечные. Когда я говорю «современные композиторы», я не имею в виду футуристов. Я мало ценю тех, кто отказывается от мелодии и гармонии ради погружения в оргию шума и диссонансов, являющихся самоцелью. Русские футуристы повернулись спиной к простой народной песне своей родины, и, вероятно, потому их творчество вымученно, ходульно и неестественно».

34

Михайлов А. Музыкальная социология: Адорно и после Адорно // Адорно Т. Избр.: Социология музыки. М.: Росспэн, 2008. С. 378–379.

35

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 255: «…до какой степени у Стравинского модернизм и архаику можно считать двумя ликами одного и того же».

36

Там же, с. 46: «Вырисовывается тип композитора, который, бесстрашно притязая на модернизм и серьезность, уподобляет свои сочинения массовой культуре, пользуясь ее рассчитанным слабоумием».

37

Там же, с. 236.

38

Sousa, “Menace of Mechanical Music”, цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 39.

39

Schleifer R. Modernism and Popular Music. Cambridge: Cambridge University Press, 2011. P. 30

40

Шенберг А. Новая музыка, устаревшая музыка, стиль и мысль // Стиль и мысль. С. 69.

41

Джеймисон Ф. Указ соч. С. 84.

42

Андерсон П. Истоки постмодерна. М.: Издательский дом «Территория будущего», 2011. С. 119; Burkholder J. P., Grout D. J., Palisca C. V. A History of Western Music. N. Y., L.: W. W. Norton & Company, 2006. P. 801–802.

43

Урбан М. Блюз покоряет Россию // Логос. 2016. Т. 26. № 3. С. 47–48.

44

Levin F. R. Greek Reflections on the Nature of Music. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 6.

45

Ibid., p. 6–7.

46

Jordan W. Galileo and the Demise of Pythagoreanism // Music and Science in the Age of Galileo / V. Coelho (ed.). Dordrecht: Kluwer Academic, 1992. P. 129–139.

47

См. напр.: Платон. Тимей // Полное собр. соч. в одном томе. М.: Альфа-книга, 2017. С. 979–1006.

48

Герцман Е. Музыкальная боэциана. СПб.: Невская Нота, 2010. С. 31.

49

Бондс М. Э. Абсолютная музыка: история идеи. М.: ИД Дело, 2019. С. 59.

50

Там же. С. 57–59.

51

Боэций А. М. С. Основы музыки. М.: Научно-исследовательский центр «Московская консерватория», 2012. С. 11.

52

См. напр. борьбу Блаженного Августина с физиологическим влиянием музыки («плотским удовольствием»), описанную им в «Исповеди»: Блаженный Августин. Исповедь. М.: Наука, 2013. С. 164.

53

Боэций А. М. С. Указ. соч. С. 9.

54

Платон. Государство // Полное собр. соч. в одном томе, с. 821: «Надо остерегаться вводить новый вид мусического искусства – здесь рискуют всем, ведь нигде не бывает перемены приемов мусического искусства без изменений в самых важных государственных установлениях…»

55

Mathiesen T. J. Apollo’s Lyre: Greek Music and Music Theory in Antiquity and the Middle Ages. Lincoln; L.: University of Nebraska Press, 1999. P. 296–297.

56

Аристоксен. Элементы гармоники // От Гвидо до Кейджа. Полифонические чтения. М.: НПФ «ТС – Прима», 2006. С. 321.

57

Там же: «Но нашу дисциплину необходимо свести к двум вещам – к осуществляемому слухом чувственному восприятию и к мыслительной деятельности. Слухом мы проверяем величину интервалов, а с помощью мышления исследуем их значение».

58

См. Levin F. R. Op. cit. P. 48–88.

59

Вебер М. Рациональные и социологические основания музыки // Избр. Образ общества. М.: Юрист, 1994. С. 486.

60

Там же. С. 536: «Разного рода сопряженности между музыкальной ratio и музыкальной жизнью принадлежат к числу исторически наиболее важных и изменчивых внутренних напряжений внутри музыки».

61

Taruskin R. Oxford History of Western Music. 2nd ed., 5 vols. Oxford: Oxford University Press, 2010. V. 1. P. 441.

62

Wason R. W. Musica Practica: Music Theory as Pedagogy // The Cambridge History of Western Music Theory / T. Christensen (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2008. P. 48

63

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. М.: ИД Композитор, 2006. С. 111: «Нотация Гвидо представляет линейную систему – «лестницу», на которую «сажаются» привычные в те времена знаки – невмы. Новое состоит в том, что линиям и промежуткам придаются точные высотные значения. Своеобразными «указателями» этих значений (или ключами) служили помещенные в начале определенные буквы монохорда, или же сами линии окрашивались в определенный цвет как знак этих букв».

64

Там же, с. 164–166.

65

Goehr L. The Imaginary Museum of Musical Works: An Essay in the Philosophy of Music. N.Y.: Oxford University Press, 1992. P. 113.

66

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 1. P. 66.

67

С тем, чтобы «защитить произведение как объект и избавиться от исторического представления о нем». Ibid. P. xvii.

68

Kotarba J. A., Vannini P. Understanding Society through Popular Music. N.Y.: Routledge, 2009. P. 92.

69

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 64–65.

70

Руссо Ж.-Ж. Опера // Избр. соч.: В 3 т. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1967. Т. 1. С. 277.

71

Шеллинг Ф. Философия искусства. М.: Мысль, 1966. С. 205.: «Формы музыки суть формы вечных вещей, поскольку они берутся с реальной стороны. Ибо реальная сторона вечных вещей и есть та, исходя из которой бесконечное внедряется в их конечное. Но это же самое облечение бесконечного в конечное есть также форма музыки, и так как формы искусства суть вообще формы вещей самих по себе, то формы музыки необходимым образом суть формы вещей самих по себе или идей, но взятых всецело с реальной стороны».

72

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 109. «В итоге на протяжении XVIII века был выработан консенсус, гласивший, что инструментальная музыка лучше всего подходит для имитации человеческих страстей: любви, нежности, меланхолии и так далее. Критики также признавали за музыкой способность ко второму типу имитации, а именно подражанию с помощью инструмента или ансамбля инструментов звукам природы, таким как пение птиц, шум водопада или гром, однако неизбежно рассматривали данный буквальный тип подражания как нечто второсортное».

73

Несмотря на то, что подобное представление о роли композитора для нас сейчас является совершенно привычным и понимается как имманентно присущее идее о музыке как о коммуникативном инструменте, оно на деле явление весьма недавнее, возникшее всего лишь двести лет назад. См. напр.: Gracyk T. Listening to Popular Music, Or, How I Learned to Stop Worrying and Love Led Zeppelin. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2007. P. 22.

74

Ганслик Э. О музыкально-прекрасном. Опыт переосмысления музыкальной эстетики. М.: Книжный дом «Либроком», 2011. С. 67.

75

Вагнер Р. Обращение к друзьям // Он же. Письма. Дневники. Обращение к друзьям. СПб.: Грядущий день, 1911. Т. 4.

76

Ганслик Э. Указ. соч. С. 43.

77

Бондс Э. Указ. соч. С. 291–292.

78

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 3. P. 441.

79

Ганслик Э. Указ. соч. С. 15.

80

Шенберг А. Малер // Стиль и мысль. С. 34.

81

Адорно Т. Эстетическая теория. М.: Республика, 2001. С. 11.

82

См. Стравинский И. Публицист и собеседник, с. 39–42; Busoni F. “Junge Klassizität” (1920), in Busoni, Von der Einheit der Musik, ed. M. Weindel. Wilhelmshaven: Florian Noetzel, 2006. P. 95

83

Асафьев Б. Избранные труды. В 2 т. М.: Издательство Академии наук СССР. Т. 1. С. 281.

84

Pattison R. The Triumph Of Vulgarity: Rock Music in the Mirror of Romanticism. N.Y.: Oxford University Press, 1987. P. 32.

85

Holt F. Genre in Popular Music. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2007. P. 54; Уолд Э. Указ. соч. С. 158.

86

Postwar America: 1950 to 1969 / R. P. Carlisle (ed.). N.Y.: Infobase Publishing, 2009. P. 1.

87

Altschuler G. C., Blumin S. M. The GI Bill: A New Deal for Veterans. N.Y.: Oxford University Press, 2009. P. 87, 182–183.

88

Collins R. M. More. The Politics of Economic Growth in Postwar America. N.Y.: Oxford University Press, 2000. P. 42.

89

Ibid., P. 40.

90

Peretti B. W. Lift Every Voice: The History of African American Music. Plymouth: Rowman & Littlefield Publishers, Inc., 2009. P. 138.

91

Postwar America, P. 244.

92

Diamond E. Souls of the City: Religion and the Search for Community in Postwar America. Bloomington: Indiana University Press, 2003. P. 11.

93

Уолд Э. Указ. соч. С. 295: «Целевой аудиторией телевидения был белый средний класс, так как из его рядов вербовались самые желанные потребители, а также жители пригородов, поскольку считалось, что у них не слишком много возможностей разлечься».

94

Friedan B. The Feminine Mystique. N.Y.: Dell Publishing, 1974. P. 18–21.

95

Ibid. P. 12.

96

Ibidem.

97

Kotarba J. A. Baby Boomer Rock ’n’ Roll Fans: The Music Never Ends. Lanham: Scarecrow Press, 2013. P. 2.

98

Уолд Э. Указ. соч. С. 396.

99

Laughey D. Music and Youth Culture. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2006. P. 5–6.

100

After Subculture: Critical Studies in Contemporary Youth Culture / A. Bennett, K. Kahn-Harris (eds.). Houndmills: Palgrave Macmillan, 2004. P. 3–4.

101

Parsons T. Age and Sex in the Social Structure of the United States // Essays in Sociological Theory. Glencoe: The Free Press, 1954. P. 91–92.

102

Brake M. Comparative Youth Culture: The Sociology of Youth Cultures and Youth Subcultures in America, Britain and Canada. L.; N. Y.: Routledge, 1985. P. 39–40.

103

Young W. H., Young N. K. World War II and the Postwar Years in America: A Historical and Cultural Encyclopedia. Santa Barbara; Denver; Oxford: ABC–Clio, 2011. P. 782.

104

Синатра был освобожден от воинской повинности по причине врожденного порока слуха, что вызвало презрение в его адрес со стороны коллег и слушателей; то, что именно он, а не «настоящие мужественные солдаты» (которых в то время на сцене было немало), был предметом обожания юных поклонниц, являлось, как пишет Джон Сэвидж, характерным маркером перемен в подростковых вкусах. См. Savage J. Teenage: The Creation of Youth Culture. L.: Chatto & Windus, 2007. P. 445.

105

Ibid. P. 453.

106

Ward B. Just My Soul Responding: Rhythm and Blues, Black Consciousness and Race Relations. L.: UCL Press, 1998. P. 28.

107

Shuker R. Popular Music: The Key Concepts. L.; N. Y.: Routledge, 2005. P. 230.

108

Ibid. P. 37.

109

Уолд Э. Указ. соч. С. 281–282.

110

Whiteside J. Cry: The Johnnie Ray Story. N. Y.: Barricade Books, 1994. P. 78.

111

Shaw A. Honkers and Shouters: The Golden Years of Rhythm and Blues. N.Y.: Collier/Macmillan, 1978. P. 64.

112

Little Wonder Records: A History and Discography / T. Brooks (ed.). St. Johnsbury: New Amberola, 1999. P. 29.

113

Уолд Э. Указ. соч. С. 217.

114

О Мундоге см. Scotto R. Moondog, the Viking of 6th Avenue: The Authorized Biography. N.Y.: Process, 2007.

115

Jackson J. A. Big Beat Heat: Alan Freed and the Early Years of Rock & Roll. N.Y.: Schirmer/Macmillan, 1991. P. 82.

116

Sun H. Digital Revolution Tamed: The Case of the Recording Industry. Cham: Palgrave Macmillan, 2019. P. 39.

117

Talevski N. Rock Obituaries: Knocking on Heaven’s Door. L.: Omnibus Press, 2010. P. 186.

118

Guralnick P. Fell Like Going Home: Portraits in Blues and Rock’n’Roll. N, Y.; Boston; L.: Little, Brown and Company, 1999. P. 15.

119

Уолд Э. Указ. соч. С. 345.

120

Pattison R. Op. cit. P. 62.

121

См. Horton D. The Dialogue of Courtship in Popular Song // On Record: Rock, Pop, and the Written Word / S. Frith, A. Goodwin (eds.). N. Y.: Routledge, 1990.

122

Уолд Э. Указ. соч. С. 349, 357–358.

123

Там же. С. 224–227.

124

Там же. С. 315.

125

Hull G. P. The Recording Industry. N. Y.; L.: Routledge, 2004. P. 2.

126

Baughman J. L. Same Time, Same Station: Creating American Television, 1948–1961. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2007. P. 286–287.

127

Адорно Т. Социология музыки. С. 22, 23.

128

George N. The Death of Rhythm & Blues. L.: Penguin Books, 2004. P. 28.

129

Santoro G. Highway 61 Revisited: The Tangled Roots of American Jazz, Blues, Rock, & Country Music. N. Y.: Oxford University Press, 2004. P. 99.

130

Peterson R. A. Why 1955? Explaining the Advent of Rock Music // Popular Music: Critical Concepts in Media and Cultural Studies / S. Frith (ed.). In 2 v. L.; N. Y.: Routledge, 2004. V. 2. P. 278.

131

Ibid. P. 282–283.

132

Sun H. Op. cit. P. 43.

133

Существенная часть нижеследующих сведений о структурных элементах рок-н-ролла взята из Birnbaum L. Before Elvis: The Prehistory of Rock ’n’ Roll. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, 2013.

134

Weissman D. Blues. N. Y.: Facts On File, 2006. P. 239.

135

Guralnick P. Last Train to Memphis: The Rise of Elvis Presley. N. Y.; Boston; L.: Little, Brown and Company, 1994. P. 93–94.

136

Encyclopedia of the Blues / E. Komara (ed.). N. Y.; L.: Routledge, 2006. P. 109–111.

137

Ripani R. J. The New Blue Music: Changes in Rhythm & Blues, 1950–1999. Jackson: University Press of Mississippi, 2006. P. 66.

138

Hubs N. Rednecks, Queers, and Country Music. Berkeley: University of California Press, 2014. P. 4.

139

Frith S. Sound Effects: Youth, Leisure, and the Politics of Rock ‘N’ Roll. N. Y.: Pantheon Books, 1978, 1981. P. 26.

140

Jones L. (Amiri Baraka). Blues People: Negro Music in White America. N. Y.: Perennial, 2002. P. 181.

141

George N. Op. cit. P. 26.

142

Wald G. F. Shout, Sister, Shout! The Untold Story of Rock-and-Roll Trailblazer Sister Rosetta Tharpe. Boston: Beacon Press, 2006. P. 68.

143

Peretti B. W. Op. cit. P. 139.

144

Уолд Э. Указ. соч. С. 378.

145

Holm-Hudson K. J. Foreword to Morrison C. Rock and Roll. N. Y.: Facts On File, 2006. P. x

146

Уолд Э. Указ. соч. С. 286–287.

147

Morrison C. Rock and Roll. N. Y.: Facts On File, 2006. P. 271.

148

Brake M. Op. cit. P. 74.

149

Cohen S. Folk Devils and Moral Panics: The Creation of the Mods and Rockers. L.; N. Y.: Routledge, 2002. P. 37–38.

150

Цит. по.: Lipsitz G. Time Passages: Collective Memory and American Popular Culture. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1990. P. 108.

151

Peretti B. W. Op. cit. P. 140.

152

Frith S. Performing Rites: On the Value of Popular Music. Cambridge: Harvard University Press, 1996. P. 127.

153

См. Kirby D. Little Richard: The Birth of Rock ‘N’ Roll. N. Y.: Continuum, 2009. P. 148: «В том же году Элвис десегрегировал музыку, записав кавер на песню Артура «Биг Боя» Крадапа “That’s All Right Mama”; белый парень спел черную песню с подлинным ритм-энд-блюзовым чувством».

154

Guralnick P. Last Train to Memphis. P. 63.

155

Birnbaum L. Op. cit. P. 1.

156

Guralnick P. Last Train to Memphis. P. 85–86.

157

См. Guralnick P. Sam Philips: The Man Who Invented Rock’n’Roll. N. Y.: Little, Brown and Company, 2015.

158

Guralnick P. Last Train to Memphis. P. 58–61.

159

Ibid. P. 93–95.

160

Уолд Э. Указ. соч. С. 25–26.

161

Tracy K. Elvis Presley: A Biography. Westport; L.: Greenwood Press, 2007. P. 66.

162

Ibid. P. 67.

163

Miller J. The Rolling Stone Illustrated History of Rock’n’Roll. N. Y.: Random House, 1976. P. 30.

164

Tosches N. Hellfire: The Jerry Lee Lewis Story. N. Y.: Delacorte Press, 1982. P. 151–171.

165

Schinder S., Schwartz A. Icons of Rock: An Encyclopedia of the Legends Who Changed Music Forever. Westport; L.: Greenwood Press, 2008. P. 65.

166

Colter J., Ritz D. An Outlaw and а Lady: A Memoir оf Music, Life with Waylon, and the Faith that Brought Me Home. Nashville: Nelson Books, 2017. P. 120–121.

167

См. Freedland M. Elvis Memories: The Real Presley by Those Who Knew Him. L.: The Robson Press, 2013. P. 342 et passim.

168

Schwartz R. F. How Britain Got the Blues: The Transmission and Reception of American Blues Style in the United Kingdom. Aldershot: Ashgate, 2007. P. 8–9.

169

Ibid. P. 13–15.

170

Perone J. E. Mods, Rockers, and the Music of the British Invasion. Westport: Praeger, 2009. P. 12–13.

171

Hoggart R. The Uses Of Literacy: Aspects of Working Class Life with Special Reference to Publications and Entertainments. L., Fakenbam; Reading: Penguin Books, 1960. P. 3.

172

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 152–153.

173

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 4; Nelson M. The Rolling Stones: A Musical Biography. Santa Barbara: Greenwood, 2010. P. 1–2.

174

Gildart K. Images of England through Popular Music: Class, Youth and Rock ’n’ Roll, 1955–1976. L.: Palgrave Macmillan, 2013. P. 33–34.

175

Cohen S. Op. cit. P. 203–204.

176

Bennett A., Kahn-Harris K. Introduction // After Subculture. P. 1.

177

В интервью с тедди 1958 года один из участников субкультуры, будучи спрошенным, почему он возражает против прибытия мигрантов, произносит следующий текст: «Мне не нравится, что они ходят с белыми девчонками, я их терпеть не могу, они грязные, я-то знаю, я тусовался с ними, работал с ними, я не люблю их… Я считаю, что их следует пристрелить, всех до одного». – Hampshire J. Citizenship and Belonging: Immigration and the Politics of Demographic Governance in Postwar Britain. Houndmills, Basingstoke, Hampshire: Palgrave Macmillan, 2005. P. 137. В середине 70-х возрожденные тедди уже представляли собой откровенно ультраправую субкультуру, во многом разделяющую и поддерживающую идеологические постулаты консервативного «взрослого» мира. См. Hebdige D. Subculture: The Meaning of Style. L.; N. Y.: Routledge, 2002. P. 83–84.

178

Jefferson T. Cultural Responses of the Teds // Resistance Through Rituals: Youth Subcultures in Post-war Britain / S. Hall, T. Jefferson (eds.). L.; N. Y.: Routledge, 1991. P. 82–83.

179

Ibid. P. 86.

180

McRobbie A., Garber J. Through Rituals. P. 213–214. Girls and Subcultures // Resistance

181

Одним из ранних исполнителей скиффл был, например, легендарный блюзовый музыкант Блайнд Лемон Джефферсон. – Encyclopedia of the Blues, p. 520.

182

Ibid. P. 924.

183

Folk / Richard Carlin (ed.). N. Y.: Facts On File, 2006. P. 54–55.

184

Cohen R. D. Folk Music: The Basics. N. Y.; L.: Routledge, 2006. P. 98.

185

Meeder C. Jazz: The Basics. N. Y.; L.: Routledge, 2008. P. 73.

186

Adelt U. Blues Music in the Sixties: A Story in Black and White. New Brunswick; L.: Rutgers University Press, 2010. P. 59.

187

Folk. P. 54

188

Cohen R. D. Op. cit. P. 98.

189

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 7–9.

190

Cohen R. D. Op. cit. P. 99.

191

Nelson M. Op. cit. P. 17–18; Perone J. E. Mods, Rockers. P. 11–12; Schwartz R. F. Op. cit. P. 70.

192

Hoggart R. Op. cit. P. 183–184.

193

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 32.

194

Freedland M. Op. cit. P. 331; Guralnik P. P. 166. Last Train to Memphis.

195

Harry B. The British Invasion: How the Beatles and other UK Bands Conquered America. New Malden: Chrome Dreams, 2004. P. 22

196

Уолд Э. Указ. соч. С. 386–387.

197

Schwartz R. F. Op. cit. P. 70–71.

198

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 16.

199

Roessner J. We All Want to Change the World: Postmodern Politics and the Beatles’ White Album // Reading The Beatles: Cultural Studies, Literary Criticism, and the Fab Four / K. Womack, T. F. Davis (eds.). Albany: State University of New York Press, 2006. P. 151.

200

Cohen S. Op. cit. P. 70–71; Hebdige D. Resistance through Rituals. P. 88. The Meaning of Mod //

201

Cohen S. Op. cit. P. 84.

202

Hall S., Whannel P. The Young Audience // On Record. P. 27.

203

Ibid. P. 26; Weinstein D. Heavy Metal: The Music and Its Culture. Boston: Da Capo Press, 2000. P. 123–126.

204

Hebdige D. Style as Homology and Signifying Practice // On Record. P. 51.

205

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 4.

206

Цит. по Auslander P. Performing Glam Rock: Gender and Theatricality in Popular Music. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2006. P. 59.

207

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 3.

208

Schinder S., Schwartz A. Op. cit. P. 239.

209

Этот процесс сходен с процессом, который в англоязычной фольклористике называется folk process: когда в известный материал вносятся изменения, незаметные даже тем, кто их порождает. См. Pescatello A. M. Charles Seeger: A Life in American Music. Pittsburgh; L.: University of Pittsburgh Press, 1992.

210

Stark S. D. Meet the Beatles: A Cultural History of the Band that Shook Youth, Gender, and the World. N. Y.: PerfectBound, 2005. P. 37.

211

Everett W. The Beatles as Musicians: Revolver through the Anthology. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1999. P. 36, 37, 66, 146 etc.

212

Цит. по. Уолд Э. Указ. соч. С. 397.

213

Schwartz R. F. Op. cit. P. 128.

214

Цит. по. Perone J. E. Mods, Rockers. P. 143.

215

Richards K., Fox J. Life. L.: Weidenfeld & Nicolson, 2010. P. 90–91.

216

Mayock R. Paint the Flowers Black // The Rolling Stones and Philosophy: It’s Just a Thought Away / L. Dick, G. A. Reisch (eds.). Chicago: Open Court, 2012. P. 144.

217

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 146.

218

Nelson M. Op. cit. P. 22.

219

Уолд Э. Указ. соч. С. 290.

220

Perone J. E. Mods, Rockers. 146.

221

В англоязычной социологии часто именуемой parent culture в значении «порождающей» культуры, являющейся первичной средой, в полемике с ценностями которой выстраивают свои ценностные системы субкультуры; см. Clarke J., Hall S., Jefferson T., Roberts B. Subcultures, Cultures and Class: A Theoretical Overview // Resistance through Rituals. P. 13.

222

Everett W. The Beatles as Musicians: The Quarry Men through Rubber Soul. N. Y.: Oxford University Press, 2001. P. 15.

223

Уолд Э. Указ. соч. С. 401–402.

224

Everett W. The Beatles as Musicians: The Quarry Men through Rubber Soul. P. 301.

225

Ibid. P. 302.

226

Уолд Э. Указ. соч. С. 400–401.

227

Berman G. We’re Going to See The Beatles! An Oral History of Beatlemania as Told by the Fans Who Were There. Santa Monica: Santa Monica Press, 2008. P. 216, 221–223.

228

Savage J. England’s Dreaming: Anarchy, Sex Pistols, Punk Rock, and Beyond. N.Y.: St. Martin’s Press, 1992. P. 307–308.

229

Ward B. Op. cit. P. 174.

230

Уолд Э. Указ. соч. С. 21.

231

“Ike and Tina Are Double Dynamite”, Hit Parader, July 1970, 1213, цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 421.

232

Harry B. Op. cit. P. 13.

233

Ibid. P. 20.

234

Ibid. P. 28.

235

Ibid. P. 35.

236

The Rolling Stones впервые приехали в Америку с гастролями (не слишком удачными) спустя полгода, The Animals в октябре 1964, The Kinks в 1965 (в результате тура по причине конфликта с Американской федерацией музыкантов им были на четыре года запрещены выступления в США), The Who в 1966 etc.

237

Womack K., Davis T. F. Introduction: “Dear Sir or Madam, Will You Read My Book?” // Reading the Beatles. P. 2.

238

Phillips R. J. Rock and Roll Fantasy? The Reality of Going from Garage Band to Superstardom. N.Y., L.: Springer, 2013. P. 3.

239

Sanchez L. A. The Beach Boys’ Smile. N.Y., L.: Bloomsbury, 2014. P. 23–24.

240

Адорно Т. Социология музыки. С. 30.

241

Martin G., Pearson W. With a Little Help from My Friends: The Making of “Sgt. Pepper.” Boston: Little, Brown, 1994. P. 31–32.

242

Уолд Э. Указ. соч. С. 416.

243

Goodman K. The Beggar’s Genius // The Rolling Stones and Philosophy. P. 86.

244

Сеннет Р. Падение публичного человека. М.: Логос, 2002. С. 329.

245

Там же.

246

Ellis G. I Should Have Known Better: A Life in Pop Management – The Beatles, Brian Epstein and Elton John. L.: Thorogood, 2005. P. 100; Уолд Э. Указ. соч. С. 415–417.

247

Pattie D. Rock Music in Performance. Houndmills: Palgrave Macmillan, 2007. P. 59.

248

Perone J. E. Mods, Rockers. P. 172.

249

Miller T. The Hippies and American Values. Knoxville: The University of Tennessee Press, 2011. P. 106–108; Auslander P. Op. cit. P. 30–31.

250

Miller T. The 60s Communes: Hippies and Beyond. Syracuse: Syracuse University Press, 1999. P. 172.

251

Ibid., p. 170–171.

252

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 413.

253

McNeil L., McCain G. Please Kill Me: The Uncensored Oral History of Punk. N.Y.: Grove Press, 1996. P. 21. Существует русский перевод этой книги (Макнил Л., Маккейн Д. Прошу, убей меня! Подлинная история панк-рока. М.: Альпина Диджитал, 1996), однако он обладает местами какой-то подозрительной лихостью и иногда заметно отличается от оригинала, будучи «авторизованным», поэтому я буду пользоваться оригинальным изданием.

254

Рошак Т. Истоки контркультуры. М.: АСТ, 2014. С. 17. (В оригинале книга называется «The Making of Counterculture», так что ближе по смыслу не только к английскому заглавию, но и к содержанию книги был бы перевод «Создание контркультуры»).

255

См. Slawenski K. J. D. Salinger: A Life. N.Y.: Random House, 2010.

256

См. Patterson D. W. Cage and Asia: History and Sources // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

257

Gair C. The Beat Generation: A Beginner’s Guide. Oxford: Oneworld, 2008. P. 5–6.

258

Wayne T. K. Encyclopedia of Transcendentalism. N. Y.: Facts On File, 2006. P. viii-ix.

259

Торо Г. Д. Уолден, или Жизнь в лесу. М.: Издательство Академии наук СССР, 1962. С. 24.

260

Там же, с. 189.

261

См. Gura P. F. American Transcendentalism: A History. N.Y.: Hill and Wang, 2007.

262

Wayne T. K. Op. cit. P. 29–30.

263

Oliver P. Hinduism and the 1960s: The Rise of a Counter-Culture. L., N.Y.: Bloomsbury, 2014. P. 112–114.

264

Russell J. The Beat Generation. Harpenden: Pocket Essential, 2002. P. 7.

265

Уолд Э. Указ. соч. С. 248.

266

См. Roszak T. The Making of an Elder Culture: Reflections on the Future of America’s Most Audacious Generation. Gabriola Island: New Society Publishers, 2009.

267

Mailer N. The White Negro // The American Experience, H. Jaffe, J. Tyrell, eds. N.Y.: Harper & Row, 1970.

268

Issitt M. L. Hippies: A Guide to an American Subculture. Santa Barbara: Greenwood Press, 2009. P. 8.

269

Nelson E. The British Counter-Culture, 1966-73: A Study of the Underground Press. L.: Macmillan, 1989. P. 8.

270

Цит. по: Nelson E. Op. cit. P. 8.

271

Рошак Т. Указ. соч. С. 14, 55.

272

Маркузе Г. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества // Он же. Эрос и цивилизация. Одномерный человек. М.: АСТ, 2003. С. 334.

273

Рошак Т. Указ. соч. С. 59.

274

Альтюссер Л. За Маркса. М.: Праксис, 2006. С. 330: «В действительности идеология имеет весьма мало общего с «сознанием», даже если предполагать, что этот термин вообще обладает каким-то единым значением. На деле она глубоко бессознательна, причем даже тогда, когда она принимает (как, например, в домарксовой философии) рефлексивные формы. Конечно, идеология – это система представлений; но эти представления чаще всего не имеют ничего общего с сознанием; чаще всего это образы, порой – понятия, но на огромное большинство людей они оказывают влияние как структуры, т. е. минуя опосредующее звено их «сознания».

275

Рошак Т. Указ. соч. С. 98–99.

276

Там же, с. 105: «Остальные, бесповоротно отрезав себя от общества, не видят иной возможности, кроме как следовать по избранному пути до самой земли обетованной. Отдельные реформы или небольшие перемены не заставят их вернуться в общество, отвергнутое раз и навсегда».

277

Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. М.: Академический Проект, 2007. С. 76. Курсив оригинала.

278

Рошак Т. Указ. соч. С. 106.

279

Becker H. S. Outsiders: Studies in the Sociology of Deviance. N. Y.: Free Press; L.: Collier Macmillan Publishers, 1963. P. 155–156. Беккер одним из первых, еще в 50-е годы, выдвинул теорию персональной ответственности Анслингера за эксцессы «войны с наркотиками».

280

См. Chasin A. Assassin of Youth: A Kaleidoscopic History of Harry J. Anslinger’s War on Drugs. Chicago: The University of Chicago Press, 2016.

281

Duke S. B., Gross A. C. America’s Longest War: Rethinking Our Tragic Crusade Against Drugs. e-reads, 1999. P. 99.

282

Becker H. S. Op. cit. P. 23–24.

283

Duke S. B., Gross A. C. Op. cit. P. 102–105.

284

Chepesiuk R. The War on Drugs: An International Encyclopedia. Santa Barbara: ABC–CLIO, 1999. P. 126–127.

285

Dass R., Metzner R. Birth of a Psychedelic Culture: Conversations about Leary, the Harvard Experiments, Millbrook and the Sixties. Santa Fe: Synergetic Press, 2010. P. 1.

286

Marcus G. The Doors: A Lifetime of Listening to Five Mean Years. N.Y.: Public Affairs, 2013. P. 110; см. также: Densmore J. Riders on the Storm. My Life with Jim Morrison and the Doors. N.Y.: Dell Publishing, 1990. Одна из подружек Моррисона вспоминала: «Это было так банально – назвать свою группу по книге Олдоса Хаксли». Популярная у нас теория о том, что The Doors взяли название из стихотворения Уильяма Блейка, основана на том, что книга Хаксли имеет эпиграфом три строки Блейка: «Если бы двери восприятия были чисты, все предстало бы человеку таким, как оно есть – бесконечным» – и заимствует свое заглавие из них (см. Хаксли О. Двери восприятия // Он же. Двери восприятия. Рай и ад. М.: АСТ, 2016. С. 5). Здесь Хаксли пишет:

«Каждый из нас потенциально – Весь Разум. Однако, поскольку мы – животные, наша задача – во что бы то ни стало выжить. Для того чтобы биологическое выживание стало возможным, поток Всего Разума должен быть направлен через редуцирующий клапан мозга и нервной системы. То, что выходит с другого конца, – жалкий ручеек сознания, которое поможет нам остаться в живых на поверхности этой планеты… То, что на языке религии называется „этим миром“, – вселенная урезанного осознания, раз и навсегда выраженная и окаменевшая в языке. Различные „иные миры“, с которыми человеческие существа вступают в беспорядочные контакты, – это множество элементов всеобщности осознания, принадлежащего Всему Разуму. Большинство людей почти все время знает только то, что проходит через редуцирующий клапан и освящено местным языком как подлинно реальное. Тем не менее определенные лица, по-видимому, рождаются с каким-то встроенным объездом, позволяющим огибать этот редуцирующий клапан. У иных людей такие временные объезды достигаются либо спонтанно, либо в результате намеренных „духовных упражнений“, либо посредством гипноза, либо посредством наркотиков» (Хаксли О. Указ. соч. С. 10).

Данное описание, при всей его метафизической наивности, по большому счету и является той программой, которую стремилась реализовать психоделическая революция.

287

Oliver P. Op. cit. P. 72.

288

Raskin J. American Scream: Allen Ginsberg’s Howl and the Making of the Beat Generation. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 2004. P. 23.

289

Dass R., Metzner R. Op. cit. P. 49.

290

Сам Лири в интервью 1988 года утверждал, что фраза эта была ему подсказана известным философом и медиатеоретиком Маршаллом Маклюэном.

291

Higgs J. I Have America Surrounded: The Life of Timothy Leary. Fort Lee: Barrickade Books, 2006. P. 86.

292

См. Lattin D. The Harvard Psychedelic Club: How Timothy Leary, Ram Dass, Huston Smith, and Andrew Weil Killed the Fifties and Ushered in a New Age for America. N.Y.: Harper One, 2011.

293

Higgs J. Op. cit. P. 217.

294

Цит. по: Miller T. The 60s Communes. P. 6.

295

Ibid. P. 15.

296

Kaler M. How the Grateful Dead Learned to Jam // Reading the Grateful Dead: A Critical Survey / N. G. Meriwether (ed.). Lanham: Scarecrow Press, 2012. P. 69.

297

Miller T. The 60s Communes. P. 19.

298

Ibid. P. 43–44.

299

Issitt M. L. Op. cit. P. 42.

300

Ibid. P. 16.

301

Issitt M. L. Op. cit. P. xix.

302

Gosse V. Rethinking the New Left: An Interpretative History. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2005. P. 96.

303

Issitt M. L. Op. cit. P. 102.

304

Rubin J. DO IT!: Scenarios of the Revolution. N.Y.: Simon & Schuster, 1970. P. 87.

305

Makower J. Woodstock: The Oral History. 40th Anniversary Edition. Albany: State University of New York Press, 2009. P. 235.

306

Ibid. P. 236–239.

307

Issitt M. L. Op. cit. P. 48.

308

Lekus I. Losing Our Kids: Queer Perspectives on the Chicago Seven Conspiracy Trial // The New Left Revisited / J. McMillian, P. Buhle (eds.). Philadelphia: Temple University Press, 2003. P. 199

309

Ibid. P. 208.

310

Ennis P. H. The Seventh Stream: The Emergence of Rocknroll in American Popular Music. Hanover: Wesleyan University Press, 1992. P. 360.

311

Цит. по: Miller T. The Hippies and American Values. P. 41.

312

Walser R. Running With the Devil: Power, Gender, and Madness in Heavy Metal Music. Middletown: Wesleyan University Press, 1993. P. 53.

313

Auslander P. Op. cit. P. 13; Masters R. E. L., Houston J. Psychedelic Art. N.Y.: Balance House, 1968. P. 139.

314

Auslander P. Op. cit. P. 14.

315

Friedlander P. Rock and Roll: A Social History. N.Y.: Westview Press, 1996. P. 101.

316

Taylor C. The Ethics of Authenticity. Cambridge: Harvard University Press, 1991. P. 25, 29.

317

Сартр Ж. П. Бытие и ничто. Опыт феноменологической онтологии. М.: Республика, 2000. С. 104.

318

Адорно Т. Жаргон подлинности. О немецкой идеологии. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», 2011. С. 12.

319

Урбан М. Указ. соч. С. 174–175.

320

Barker H., Taylor Y. Faking It: The Quest for Authenticity in Popular Music. L.: Faber and Faber, 2007. P. 189.

321

Урбан М. Указ. соч. С. 124.

322

Pattison R. Op. cit. P. 74–75.

323

Hannerz E. Performing Punk. N.Y.: Palgrave Macmillan, 2015. P. 24–25.

324

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни: тотемическая система в Австралии. М.: ИД Дело, 2018. С. 387.

325

Зонтаг С. Заметки о кэмпе / Она же. Мысль как страсть. Избранные эссе 1960-70-х годов. М.: Русское феноменологическое общество, 1997. С. 48.

326

Там же. С. 63.

327

Jarman-Ivens F. Notes on Musical Camp // The Ashgate Research Companion to Popular Musicology / D. B. Scott (ed.). Farnham: Ashgate, 2009. P. 194.

328

Auslander P. Op. cit. P. 31–32.

329

Miller T. The 60s Communes. P. 44.

330

Willis P. E. Profane Culture. Princeton, Woodstock: Princeton University Press, 2014. P. 186. Курсив оригинала. Далее в книге приводится диалог автора с одним из представителей хиппи (первое издание книги вышло в 1978 году), который говорит: «… женщины сегодня пытаются конкурировать с мужчинами на их уровне, но, знаешь ли, не думаю, что этим занимаются телки с головой» (Ibid.).

331

Рошак Т. Указ. соч. С. 134.

332

Wald E. The Blues: A Very Short Introduction. N.Y.: Oxford University Press, 2010. P. 73.

333

Ibid. P. 75.

334

Уолд Э. Указ. соч. С. 422.

335

Morrison C. Op. cit. P. xx, 28–29.

336

Auslander P. Op. cit. P. 13.

337

Havranek C. Women Icons of Popular Music: The Rebels, Rockers, and Renegades. L., Westport: Greenwood Press, 2009. P. 228. См. также: Echols A. Scars of Sweet Paradise: The Life and Times of Janis Joplin. N.Y.: Holt Paperbacks, 1999.

338

Frith S., McRobbie A. Rock And Sexuality // On Record. P. 322.

339

См. Wald E. Dylan Goes Electric!: Newport, Seeger, Dylan, and the Night That Split the Sixties. N.Y.: Dey Street/HarperCollins, 2015.

340

Morrison C. Op. cit. P. 35–38, 84–85

341

Уолд Э. Указ. соч. С. 50–51.

342

Roy W. G. Reds, Whites, and Blues: Social Movements, Folk Music, and Race in the United States. Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 50.

343

Ibid. P. 52.

344

Гордеева Е. Композиторы «Могучей кучки». М.: Музыка, 1985. С. 52; Зайцева Т. Творческое становление Балакирева как художественный феномен русской культуры 1830–1850-х гг. Диссертация. М.: Московская государственная консерватория им. П. И. Чайковского, 2000. С. 70–71.

345

Roy W. G. Op. cit. P. 68.

346

Ibid. P. 97.

347

Ibid. P. 113.

348

Уолд Э. Указ. соч. С. 329–330.

349

Там же. С. 279–280.

350

Whiteley S. The Space Between the Notes: Rock and the Counterculture. L., N.Y.: Routledge, 1992. P. 67.

351

Morrison C. Op. cit. P. 185.

352

Reising R. Vacio Luminoso: “Tomorrow Never Knows” and the Coherence of the Impossible // Reading The Beatles. P. 177.

353

Marshall I. “I am he as you are he as you are me and we are all together”: Bakhtin and the Beatles // Reading The Beatles. P. 26; Spitz B. Yeah! Yeah! Yeah! The Beatles, Beatlemania, and the Music That Changed the World. N.Y., Boston: Little, Brown and Company, 2007. P. 155–159.

354

Lewisohn M. The Complete Beatles Chronicle. N.Y.: Harmony, 1992. P. 247.

355

Morrison C. Op. cit. P. 185–187.

356

Issitt M. L. Op. cit. P. 10; Miller T. The Hippies and American Values. P. 90.

357

О медийной репрезентации хиппи в то время можно судить по началу детективного романа британского писателя Джеймса Хедли Чейза «Хиппи на дороге» (There’s a Hippie on the Highway, 1970), в разное время выходившего у нас также под названиями «Дорога к смерти», «Парик мертвеца» и «Каменные джунгли». Чейз в Америке был всего дважды с короткими визитами и все реалии жизни в США черпал из американской прессы, что делает его в данном случае особенно ценным свидетелем: «– Взгляни-ка на ту компанию! – сказал водитель грузовика и сплюнул из окна машины. – Да я бы лучше прокаженного подвез, чем этих выродков! Гарри Митчелл откинулся на спинку кожаного сиденья. Он переводил взгляд с одной стороны дороги на другую, разглядывая группки хиппи, – они стояли в ожидании со своими сумками, картонными коробками и гитарами. Большой грузовик с ревом проехал мимо. – Подонки! – не унимался водитель. – Люди будущего. Смешно! Вонючие отбросы, за дозу горло родной матери перережут! Грузовик приблизился к трем девицам в грязных ковбойках и коротеньких шортах. Они замахали руками, делая бесстыдные жесты. – Маленькие шлюшки! – Он вновь плюнул. – Как я рад, что у меня нет детей! Моя старуха очень хотела этого, но я твердо сказал – нет! Мое поколение тоже было не подарок, но эти!.. <…> Бенц положил тяжелую руку на колено Гарри. – Одиночка вроде тебя будет все равно что хромой лев против стаи шакалов. Это шоссе небезопасно. Меня просто доканывает мысль о поломке. Я видел достаточно драк в жизни и сам во многих участвовал, но дико боюсь застрять на этом шоссе со сломанной машиной. Эти малолетние гады накинутся на меня и машину, как белые муравьи, а я и пальцем пошевелить не смогу». (Чейз Дж. Х. Парик мертвеца // Собр. соч.: Книжный клуб, 1998. Т. 5. С. 167, 170–171). в 30 т. М.: ТЕРРА—

358

Makower J. Op. cit. P. 322.

359

См. Lang M., George-Warren H. The Road to Woodstock. N.Y.: HarperCollins, 2009.

360

Bordowitz H. The 1969 Creedence Clearwater Revival Recording Contract and How It Shaped the Future of the Group and Its Members // Finding Fogerty: Interdisciplinary Readings of John Fogerty and Creedence Clearwater Revival / T. M. Kitts (ed.). Plymouth: Lexington Books, 2013. P. 87.

361

Morrison C. Op. cit. P. 247.

362

Ibid. P. 206.

363

Ibid. См. также: Richards K., Fox J. Op. cit.

364

Russell E. A. Let It Bleed: The Rolling Stones, Altamont, and the End of the Sixties. N.Y.: Springboard Press, 2009. P. 188.

365

Nelson M. Op. cit. P. 85.

366

См. Guinn J. Manson: The Life and Times of Charles Manson. N.Y.: Simon & Schuster, 2013.

367

Bottomless pit, в христианской традиции – одно из наименований ада.

368

Ibid.

369

Mindfuckers / D. Felton (ed.). San Francisco: Straight Arrow Books, 1972. P. 27. В оригинале для обозначения белых используется уничижительное в данном контексте слово honky.

370

Ibid. P. 29–30; см. также: Melnick J. Creepy Crawling: Charles Manson and the Many Lives of America’s Most Infamous Family. N.Y.: Arcade Publishing, 2018.

371

Gildart K. Images of England through Popular Music: Class, Youth and Rock ’n’ Roll, 1955–1976. N.Y., Houndmills: Palgrave Macmillan, 2013. P. 151. В то время, о котором идет речь, Alice Cooper было именем группы, а не ее вокалиста, Винсента Фурнье, который официально стал Элисом Купером позже, но мы будем здесь во избежание путаницы иметь в виду именно его.

372

Auslander P. Op. cit. P. 42.

373

Weinstein D. Op. cit. P. 45–46.

374

См. напр.: Lenig S. The Twisted Tale Of Glam Rock. Santa Barbara: Praeger, 2010. P. 3; Auslander P. Op. cit. P. 19.

375

Pegg N. The Complete David Bowie. L.: Reynolds & Heam Ltd., 2004. P. 263.

376

Morrison C. Op. cit. P. 92, 105.

377

Ibid. P. 91.

378

Брайан Ино, участник первого состава Roxy Music, сообщал в 1997 году: «Нас отличало то, что Roxy Music были довольно ироничны, а в то время это было ново». Цит. по: Pattie D. Op. cit. P. 85.

379

Shuker R. Popular Music: The Key Concepts. L., N.Y.: Routledge, 1998. P. 124–125.

380

Robins W. A Brief History of Rock, Off the Record. N.Y.: Routledge, 2008. P. 154.

381

Lenig S. Op. cit. P. 4.

382

Auslander P. Op. cit. P. 32.

383

См. Trynka P. Starman. David Bowie: The Definitive Biography. L.: Little, Brown, 2011.

384

Lenig S. Op. cit. P. 5.

385

Auslander P. Op. cit. P. 47.

386

См. Hoskyns B. Glam! Bowie, Bolan and the Glitter Rock Revolution. L.: Backpages, 2011.

387

Perone J. E. The Words and Music of David Bowie. L., Westport: Praeger, 2007. P. 144.

388

Hoskyns B. Op. cit.; Auslander P. Op. cit. P. 71.

389

Auslander P. Op. cit. P. 73.

390

McNeil L., McCain G. op. cit. P. 95.

391

Lenig S. Op. cit. P. 93.

392

Auslander P. Op. cit. P. 191–195.

393

Цит. по: Auslander P. Op. cit. P. 94.

394

Lenig S. Op. cit. P. 93.

395

Ibid. P. 94.

396

Pegg N. Op. cit. P. 252–253.

397

Frith S. Performing Rites. P. 171.

398

Auslander P. Op. cit. P. 116.

399

Perone J. E. The Words and Music of David Bowie. P. 16–17.

400

Pegg N. Op. cit. P. 267.

401

Прототипом Зигги во многом послужил экстравагантный британский исполнитель рок-н-ролла Винс Тейлор, с которым Боуи был знаком в середине 60-х; Боуи вспоминает, что тот носил в карманах географические карты, показывал на них, в каких городах в течение следующих нескольких месяцев приземлятся НЛО, и утверждал, что существует прямая связь между ним, инопланетянами и Иисусом Христом. Pegg N. Op. cit. P. 275.

402

Mendelsohn J. «David Bowie? Pantomime Rock?» // The Bowie Companion / E. Thomson, D. Gutman (eds.). L.: Sidgwick & Jackson, 1995. P. 45.

403

Lenig S. Op. cit. P. 43; Pegg N. Op. cit. P. 8; Paytress M. Bowie Style. L.: Omnibus, 2010; etc.

404

Pegg N. Op. cit. P. 272–273.

405

Манн Ю. Тургенев и другие. М.: Издательский центр Российского государственного гуманитарного университета, 2008. С. 52.

406

Pegg N. Op. cit. P. 430.

407

Ibid.

408

Брехт Б. Теория эпического театра // Он же. Театр. В: 5 т. М.: Искусство, 1965. Т. 5/2. С. 98–100.

409

Lenig S. Op. cit. P. 57.

410

Butler J. Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity. N.Y.: Routledge, 1990. P. 34.

411

Кричли С. «Хорошая музыка – это хорошо, а плохая – плохо». Интервью // Логос. 2017. Т. 27. № 5. С. 244.

412

Pegg N. Op. cit. P. 456.

413

Бурдье П. Стратегии воспроизводства и способы господства // Социология социального пространства. С. 104–105.

414

Kotarba J. A., Vannini P. Op. cit. P. 114–115.

415

Кричли С. Боуи. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 13–15.

416

Bangs L. Swan Dive into the Mung // The Bowie Companion. P. 119.

417

Auslander P. Op. cit. P. 113.

418

Weinstein D. Op. cit. P. 129.

419

Кричли С. Боуи. С. 14.

420

Auslander P. Op. cit. P. 222–223.

421

Среди успешных продюсеров 50-х – 60-х годов можно вспомнить только одну женщину – Сильвию Робинсон. См. Уолд Э. Указ. соч. С. 386–387.

422

Frith S., McRobbie A. Rock And Sexuality // On Record. P. 319.

423

Цит. по: Auslander P. Op. cit. P. 49.

424

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 47.

425

Frith S. Sound Effects. P. 226; Auslander P. Op. cit. P. 200–201.

426

Auslander P. Op. cit. P. 198.

427

Weinstein D. Op. cit. P. 106.

428

Pegg N. Op. cit. P. 277.

429

Reddington H. The Lost Women of Rock Music: Female Musicians of the Punk Era. Sheffield, Bristol: Equinox, 2012. P. 21–22.

430

Auslander P. Op. cit. P. 208.

431

Ibid., P. 200.

432

Hebdige D. Subculture. P. 61

433

Lenig S. Op. cit. P. 96.

434

Hebdige D. Subculture. P. 105.

435

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 225.

436

Ibid. P. 203–204. В то время телевидение воспринималось как «низкий» или «развлекательный» медиум, поэтому пристрастие к нему до той степени, когда пересматривались уже показанные телепередачи, маркировало «неразвитый» вкус.

437

Worley M. No Future: Punk, Politics and British Youth Culture, 1976–1984. Cambridge: Cambridge University Press, 2017. P. 268.

438

Sabin R. Introduction // Punk Rock: So What? The Cultural Legacy of Punk / R. Sabin (ed.). L., N.Y.: Routledge, 1999. P. 3.

439

Morrison C. Op. cit. P. 89.

440

Ibid.

441

Heylin C. From the Velvets to the Voidoids: The Birth of American Punk Rock. Chicago: Chicago Review Press, 1993. P. 31.

442

Georgakas D., Surkin M. Detroit: I Do Mind Dying. A Study in Urban Revolution. Cambridge: South End Press, 1998. P. 6–7.

443

Widick B. J. Detroit: City of Race and Class Violence. Detroit: Wayne State University Press, 1989. P. 90–92, 166–167.

444

Carson D. A. Grit, Noise, & Revolution: The Birth of Detroit Rock’n’Roll. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005. P. ix.

445

Ibid. P. 108.

446

Sinclair J. «Guitar Army». Цит. по: Carson D. A. Op. cit. P. 182.

447

Carson D. A. Op. cit. P. 101.

448

Ibid. P. 117.

449

“Kick out the jams or get off the stage!”; первая часть фразы стала популярной в Детройте присказкой, когда MC5 записали песню с этими словами. (Ibid. P. 156).

450

См. Miller S. Detroit Rock City: The Uncensored History of Rock’ n’ Roll in America’s Loudest City. Boston: Da Capo Press, 2013.

451

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 217.

452

Carson D. A. Op. cit. P. 217.

453

Ibid. P. 162.

454

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 222–223, 250.

455

Ibid. P. 253.

456

Witts R. The Velvet Underground. L.: Equinox, 2006. P. 94.

457

Heylin C. Op. cit. P. 5. Хейлин ошибочно сообщает, что пьесу надлежало повторить 888 раз, однако оригинальное указание Сати выглядит так: «Pour se jouer 840 fois de suite ce motif, il sera bon de se préparer au préalable, et dans le plus grand silence, par des immobilités sérieuses» («Для того чтобы сыграть мотив 840 раз, разумно будет подготовиться заранее, и делать это следует среди полной тишины и торжественной неподвижности»).

458

Witts R. Op. cit. P. 123.

459

Jacobs T. Review of The Velvet Underground and Nico // All Yesterdays’ Parties. The Velvet Underground in Print: 1966–1971 / C. Heylin (ed.). Cambridge: Da Capo Press, 2005. P. 52.

460

Todd D. Feeding Back: Conversations with Alternative Guitarists from Proto-Punk to Post-Rock. Chicago: Chicago Review Press, 2012. P. 29.

461

Savage J. England’s Dreaming. P. 280–281. Хебдидж ошибочно указывает, что эта иллюстрация появилась в фэнзине Sniffin’ Glue, на самом деле она была напечатана в фэнзине Sideburns; Хебдидж также не совсем точно цитирует подпись (Hebdige D. Subculture. P. 112).

462

Moody K. From Welfare State to Real Estate: Regime Change in New York City, 1974 to the Present. N.Y.: The New Press, 2007. P. 11–12.

463

Dunford M. The Rough Guide to New York City. N. Y.; L.; Delhi: Rough Guides, 2009. P. 438.

464

Reitano J. The Restless City: A Short History of New York from Colonial Times to the Present. N. Y.; L.: Routledge, 2006. P. 186.

465

Moody K. Op. cit. P. 46–47.

466

Heylin C. Op. cit. P. 123.

467

Jefferson T. Cultural Responses of the Teds // Resistance Through Rituals. P. 81.

468

Keithley J. I, Shithead: A Life in Punk. Vancouver: Arsenal Pulp Press, 2003. P. 49.

469

Debies-Carl J. S. Punk Rock and the Politics of Place: Building a Better Tomorrow. N.Y; L.: Routledge, 2014. P. 188.

470

Patton R. A. Punk Crisis: The Global Punk Rock Revolution. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2018. P. 29.

471

Beeber S. L. The Heebie-Jeebies at CBGB’s: A Secret History of Jewish Punk. Chicago: Chicago Review Press, 2006. P. 85–86.

472

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 164–165.

473

Patton R. A. Op. cit. P. 39.

474

Писатель и фотограф Боб Груэн говорил о том времени: «Если ты был педиком, тебя избивали, но если ты был комми, тебя могли убить». (Heylin C. Op. cit. P. 88–89).

475

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 191.

476

«Английской» эта булавка называется только в русском, в англоязычных странах ее называют safety pin.

477

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 198.

478

Ibid. P. 173.

479

Thompson D. London’s Burning: True Adventures on the Frontlines of Punk, 1976–1977. Chicago: Chicago Review Press, 2009. P. 16.

480

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 199. Макнил, который не умел делать никакой журналистской и издательской работы, получил в журнале должность «панка-резидента» (house punk).

481

Ibid. P. 208.

482

Punk: The Original // J. Holmstrom (ed.). N.Y.: Trans-High Publishing Corp., 1996. P. 8.

483

Ibid.

484

Heylin C. Op. cit. P. 107.

485

Thompson D. Op. cit. P. 48–49.

486

Heylin C. Op. cit. P. 167.

487

Dale P. Anyone Can Do It: Empowerment, Tradition and the Punk Underground. Farnham: Ashgate, 2012. P. 26.

488

См. напр.: Ramone D. D., Kofman V. Lobotomy: Surviving Ramones. Boston: Da Capo Press, 2016.

489

Beeber S. L. Op. cit. P. 119.

490

Holmstrom J. Ramones (Interview) // Punk: The Original. P. 26.

491

Heylin C. Op. cit. P. 174.

492

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 212. Согласно другой версии, фразу про «позитивную песню» произнес Томми Рамон.

493

Ibid. P. 206.

494

Patton R. A. Op. cit. P. 15.

495

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 206.

496

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 238.

497

Имеется в виду smiley face, улыбающийся круг, созданный в 1963 году художником Харви Россом Боллом, который с начала 70-х стал часто появляться на майках, кружках, наклейках и т. д.

498

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 234.

499

Carson D. A. Op. cit. P. 217.

500

Хебдидж цитирует участницу панк-сцены, которая на вопрос, зачем она носит свастику, отвечает: «Панкам нравится, когда их все ненавидят». (Hebdige D. Subculture. P. 116–117.).

501

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 248.

502

Эко У. Отсутствующая структура. Введение в семиологию. СПб.: Symposium, 2006. С. 529.

503

Бурдье П. Практический смысл. СПб.: Алетейя, 2001 г. С. 39.

504

Hebdige D. Subculture. P. 102–106.

505

Агамбен Д. Различие и повторение: Джорджо Агамбен о фильмах Ги Дебора / Пер. с фр. А. Кудрявцевой // Теории и практики. 24.07.2014. URL: https://theoryandpractice.ru/posts/9341giorgio-agamben-on-guy-debord.

506

«Ситуационизм – бессмысленный термин, неверное производное от вышеприведенного [ «ситуационист»]. Нет никакого ситуационизма как доктрины, интерпретирующей существующие условия. Понятие ситуационизма самым очевидным образом придумано антиситуационистами». (Situationist International Anthology // K. Knabb (ed.). Berkeley: Bureau of Public Secrets, 2006. P. 51).

507

Marcus G. The Long Walk of the Situationist International // Guy Debord and the Situationist International: Texts and Documents / T. McDonough (ed.). Cambridge; L.: The MIT Press, 2002. P. 4.

508

Debord G. Report on the Construction of Situations and on the Terms of Organization and Action of the International Situationist Tendency // Guy Debord and the Situationist International. P. 46–48.

509

Дебор Г. Общество спектакля. М.: Логос, 2000. С. 182.

510

Hebdige D. Subculture. P. 185; Brake M. Op. cit. P. 110.

511

Plant S. The Most Radical Gesture: The Situationist International in a Postmodern Age. L.; N.Y.: Routledge, 2002. P. 3.

512

Wark M. The Beach Beneath the Street: The Everday Life and Glorious Times of the Situationist International. L.; N. Y.: Verso, 2011. P. 149–150; Feenberg A., Freedman J. When Poetry Ruled The Streets: The French May Events of 1968. Albany: State University of New York Press, 2001. P. 77, 79. См. также: Marcus G. Lipstick Traces: A Secret History of the Twentieth Century. Cambridge: The Belknap Press of Harvard University Press, 1989.

513

Leaving the 20th Century: The Incomplete Work of the Situationist International // Gray C. (ed.) L.: Rebel Press, 1998. P. 132–133.

514

Согласно описанию Бодрияйра,«…эта схема управляет помимо упомянутого ритуального спектакля поведением потребителей в каждом из их действии, которые организуются как последовательность ответов на разнообразные возбудители. Вкусы, предпочтения, потребности, решение – потребитель постоянно побуждается, «опрашивается» и требуется к ответу по части объектов и отношений. В этом контексте покупка… не столько представляет собой самостоятельный акт индивида в целях конкретного удовлетворения его потребностей, сколько в первую очередь ответ на вопрос – ответ, который включает индивида в коллективный ритуал потребления». (Бодрийяр Ж. Указ. соч. С. 139. Курсив оригинала).

515

Дебор Г. Указ. соч. С. 23.

516

Auslander P. Op. cit. P. 15.

517

Дебор Г. Указ соч. С. 34.

518

По иронии, после того, как «Общество спектакля» и понятие спектакля сделались частью академического мейнстрима, многие комментаторы заключали, что Дебор, критикуя спектакль, стал его участником; известно, что ему самому эта двусмысленная ситуация доставляла множество неудобств. В 1994 году он застрелился. (Merrifield A. Guy Debord. L.: Reaktion Books, 2005. P. 132–133.)

519

Gilman-Opalsky R. Spectacular Capitalism: Guy Debord and the Practice of Radical Philosophy. L.; N.Y.; Port Watson: Minor Compositions, 2011. P. 78.

520

Huxley D. ‘Ever Get the Feeling You’ve Been Cheated?’: Anarchy and control in the Great Rock ’n’ Roll Swindle // Punk Rock: So What? P. 86.

521

Worley M. Op. cit. P. 79.

522

Marcus G. Lipstick Traces.

523

«Я был как минимум на поколение старше, чем поколение, менеджментом которого я занимался… я был из поколения 60-х». (McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 245).

524

Beeber S. L. Op. cit. P. 203.

525

У Джона Лайдона, будущего Джонни Роттена, содержимое магазина Макларена вызывало неприязнь; как отмечает Рэймонд Паттон, «это был идеальный панк-союз, скрепленный взаимным отвращением» (Patton R. A. Op. cit. P. 40).

526

Patton R. A. Op. cit. P. 38.

527

Savage J. England’s Dreaming. P. 43–44.

528

Ibid. P. 108.

529

Jones S. Black Culture, White Youth: The Reggae Tradition from JA to UK. Houndmills; L.: Macmillan Education, 1988. P. 92.

530

King S. A. Reggae, Rastafari, and the Rhetoric of Social Control. Jackson: University Press of Mississippi, 2002. P. 30–32. Эта мода вновь стала актуальной в Британии в конце 70-х – начале 80-х в рамках движения «возрождения ска»: примером канонической, хотя и уже сильно театрализованной формы репрезентации британских white rudies могут служить группы Madness и Bad Manners.

531

Jones S. Op. cit. P. 89.

532

Hebdige D. Reggae, Rastas & Rudies // Resistance Through Rituals. P. 149–151.

533

Frith S. Sound Effects. P. 20. См. также: Egan S. The Clash: The Only Band That Mattered. Lanham; N.Y.; L.: Rowman & Littlefield, 2015.

534

Thompson D. Op. cit. P. 48. В свою очередь, американцы не очень верили, что после 1973 года, и тем более в Британии, есть какой-то панк-рок; Лестер Бэнгз, которому предложили сделать материал о панк-группе Clash, поначалу не понял, о чем идет речь, поскольку считал, что панк появился в Америке в 1966 году и умер там же после распада The Stooges. См. Bangs L. Psychotic Reactions and Carburetor Dung // Clash On Broadway (CD compilation). Sony Music, 2004. P. 12.

535

Savage J. England’s Dreaming. P. 120.

536

Ibid. P. 122.

537

Ibid. P. 129.

538

Ibid. P. 142.

539

Гололобов И., Стейнхольт И., Пилкингтон Х. Панк в России: краткая история эволюции // Логос. 2016. Т. 26. № 4. С. 30.

540

Есть довольно старый анекдот, иллюстрирующий такого рода негативную логику: на всемирном конгрессе пофигистов журналист спрашивает одного из участников, что тот думает о политике. «Пофигу политика», – отвечает участник. «А экономика?» – «Пофигу экономика». – «А девушки?» – «Девушки это хорошо», – отвечает пофигист. «Но тут же у вас противоречие!» – говорит журналист. «Пофигу ваши противоречия», – отвечает его собеседник.

541

Savage J. England’s Dreaming. P. 195.

542

Ibid. P. 104–105.

543

Huxley D. Op. cit. P. 87.

544

Garnett R. Too Low to Be Low: Art Pop and the Sex Pistols // Punk Rock: So What? P. 21–22.

545

Savage J. England’s Dreaming. P. 258–259.

546

Ibid. P. 264.

547

Worley M. Op. cit. P. 137.

548

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 209.

549

Герой сатирической комедии Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу», бывший нацист-ученый.

550

McNeil L., McCain G. Op. cit. P. 264.

551

Savage J. England’s Dreaming. P. 310.

552

Ibid. P. 358–363.

553

Ibid. 416–417.

554

Ibid. P. 543.

555

Ibid. P. 544.

556

Marcus G. Lipstick Traces.

557

Cogan B. A. From the 101’ers to the Mescaleros, and Whatever Band was in-between: Joe Strummer’s Musical Journey (Or, Why Woody?) // Punk Rock Warlord: the Life and Work of Joe Strummer /B. J. Faulk, B. Harrison (eds.). Farnham: Ashgate, 2014. P. 39.

558

O’Brien L. The Woman Punk Made Me // Punk Rock: So What? P. 197.

559

Hebdige D. Subculture. P. 95.

560

Savage J. England’s Dreaming. P. 159.

561

Covach J. Pangs of History in Late 1970s New-Wave Rock // Analyzing Popular Music / A. F. Moore (ed.). N. Y.: Cambridge University Press, 2003. P. 174.

562

Krims A. Music and Urban Geography. N.Y.; L.: Routledge, 2007. P. 94–96.

563

См. напр.: Brake M. Op. cit. P. 70; Bennett A., Kahn-Harris K. Introduction // After Subculture. P. 9; Carrington B., Wilson B. Dance Nations: Rethinking Youth Subcultural Theory // After Subculture. P. 76; etc.

564

Schloss J. G. Foundation: B-Boys, B-Girls, and Hip-Hop Culture in New York. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 2009. P. 4.

565

Многие комментаторы часто включают сюда и «пятый элемент», а именно «знание», то есть представление о корнях хип-хопьа и – шире – о корнях афроамериканской культуры, а также своего рода расовую и классовую сознательность. См. Turner P. Hip Hop Versus Rap: The Politics of Droppin’ Knowledge. L.; N. Y.: Routledge, 2017. P. 21–22; Bailey J. Philosophy and Hip-Hop: Ruminations on Postmodern Cultural Form. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2014. P. 59.

566

Rose T. Black Noise: Rap Music and Black Culture in Contemporary America. Middletown: Wesleyan University Press, 1994. P. 34–35.

567

Wimsatt W. U. Bomb the Suburbs. Berkley: Soft Skull Press, 2008. P. 113.

568

Howes K. K. Harlem Renaissance. Detroit; San Francisco; Boston; Woodbridge; L.: UXL, 2001. P. 10–12.

569

Ален Локк, один из идеологов данного движения, называл его «негритянским сионизмом». См. Locke A. The New Negro // The Harlem Renaissance / H. Bloom (ed.). Broomall: Chelsea House Publishers, 2004. P. 164.

570

Caro R. A. The Power Broker: Robert Moses and the Fall of New York. N. Y.; Toronto: Vintage Books, 1975. P. 760.

571

Ibid. P. 854–855.

572

Berman M. All That is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. Harmondsworth: Penguin Books, 1988. P. 292–294.

573

Rose T. Black Noise. P. 31.

574

Berman M. Op. cit. P. 292; Gonzalez E. D. The Bronx. N. Y.: Columbia University Press, 2004. P. 122.

575

Gonzalez E. D. Op. cit. P. 118; Bonnette L. M. Pulse of the People: Political Rap Music and Black Politics. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2015. P. 38. В американском английском латиноамериканцы (Latino) и «испанские» (Hispanic) это указание не на расу или этнос, а на регион происхождения, поэтому при сопоставлении «белых» и «латиноамериканцев» второе понятие не поглощается первым: латиноамериканцы могут быть как черными, так и белыми. Вдобавок, определение «белый» в нью-йоркском контексте довольно долго подразумевало христиан-англосаксов, поэтому латиноамериканцы (а в начале прошлого века и евреи с итальянцами) рутинно из него исключались; следы этого словоупотребления до сих пор в изобилии встречаются даже в академической литературе. См. Уолд Э. Указ. соч. С. 83.

576

Один из черных участников субкультуры в интервью говорит: «Пуэрториканцы тоже темнокожие. Чернее черных. Вот почему с хип-хопом столько путаницы. Люди смотрят фотографии и такие: “Блин, эта музыка только для черных”». См. Schloss J. G. Foundation. P. 126.

577

Price E. G. Hip Hop Culture. Santa Barbara; Denver; Oxford: ABC Clio, 2006. P. 9–11.

578

Ibid. P. 7.

579

Rose T. Black Noise. P. 35.

580

Ibid. P. 34. Этот факт был очевиден для всех участников и наблюдателей хип-хопь-сцены: характерной в данном случае является история белого рэпера Vanilla Ice, урожденного Роберта Ван Винкла, более всего известного своей песней Ice Ice Baby, которая стала первым хип-хопь-синглом, попавшим на верхнюю строку чарта Billboard (в 1990 году). Ван Винкл в интервью сообщал, что он вырос в гетто среди черных подростков и вынужден был постоянно сражаться за уважение и территорию, хотя довольно быстро выяснилось, что он выходец из семьи среднего класса и рос в благополучном белом окружении; эта история долгое время служила для черного сообщества примером нечестных попыток белой апроприации, и с импликациями ее пришлось иметь дело, в частности, Эминему. См. Laidlaw A. Blackness in the Absence of Blackness: White Appropriations of Rap Music and Hip-Hop Culture in Newcastle upon Tyne – Explaining A Cultural Shift (A Doctoral Thesis). Loughborough: Loughborough University, 2010.

581

Castleman C. The Politics of Graffiti // That’s the Joint!: The HipHop Studies Reader / M. A. Neal, M. Forman (eds). N. Y.; L.: Routledge, 2004. P. 21.

582

Price E. G. Op. cit. P. 105.

583

Macdonald N. The Graffiti Subculture: Youth, Masculinity and Identity in London and New York. Houndmills; N. Y.: Palgrave Macmillan, 2001. P. 65.

584

Cooper M., Chalfant H. Subway Art. L.: Thames & Hudson Ltd, 1984. P. 14.

585

Castleman C. Op. cit. P. 22.

586

Rose T. Black Noise. P. 43.

587

Ibid. P. 45; Cooper M., Chalfant H. Op. cit. P. 100.

588

Wimsatt W. U. Op. cit. P. 113.

589

Rahn J. Painting Without Permission: Hip-Hop Graffiti Subculture. Westport; L.: Bergin & Garvey, 2002. P. 5.

590

Rose T. Black Noise. P. 44.

591

Rose T. The Hip Hop Wars: What We Talk About When We Talk About Hip Hop – and Why It Matters. N. Y.: Basic Books, 2008. P. 113131.

592

Rahn J. Op. cit. P. 170–172.

593

Ibid. P. 174.

594

Rose T. Black Noise. P. 44.

595

Smith K. L. Popular Dance: From Ballroom to Hip-Hop. N. Y.: Chelsea House, 2010. P. 97–106; Уолд Э. Указ. соч. С. 365–366.

596

Kato M. T. From Kung Fu to Hip Hop: Globalization, Revolution, and Popular Culture. Albany: State University of New York Press, 2007. P. 192.

597

Schloss J. G. Making Beats: The Art of Sample-Based Hip-Hop. Middletown: Wesleyan University Press, 2004. P. 31.

598

Holman M. Breaking: The History // That’s the Joint!: The HipHop Studies Reader. P. 36.

599

Schloss J. G. Foundation. P. 29. Со временем uprock был усвоен хип-хоп-культурой в качестве одной из составляющих брейкданса, uprocking, во многом унаследовавшей «воинственный» характер своего предшественника. См. Kjelle M. M. Trends in Hip-Hop Dance. Hockessin: Mitchell Lane Publishers, 2015. P. 21.

600

Жерар Р. Насилие и священное. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 22, 284–285.

601

Хестанов Р. хип-хопь: культура молодежной контрреволюции // Логос. 2016. Т. 26. № 4. С. 16; Diallo D. Hip Cats in the Cradle of Rap: Hip Hop in the Bronx // Hip Hop in America: A Regional Guide. Volume 1: East Coast and West Coast / M. Hess (ed.). Santa Barbara; Denver; Oxford: Greenwood Press, 2010. P. 3.

602

Rose T. Black Noise. P. 48.

603

Pabon J. Physical Graffiti: The History of Hip-Hop Dance // Total Chaos: The Art and Aesthetics of Hip-Hop / J. Chang (ed.). P. 20.

604

Kato M. T. Op. cit. P. 192–199; Rose T. Black Noise. P. 53.

605

Schloss J. G. Foundation. P. 77; Holman M. Breaking: The History. P. 32. Танцор Элиен Несс, которого цитирует Шлосс, называет присядку «russian taps», «русская чечетка», Холман, явно сообщающий все это понаслышке, именует танец «kazotsky», т. е. «казацкий».

606

Katz M. Groove Music: The Art and Culture of the Hip-Hop DJ. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 2012. P. 14–15; Schloss J. G. Foundation. P. 18. Со временем в хип-хопь-среде под брейком стали понимать любой сэмплируемый и повторяемый фрагмент музыкальной композиции, см. Schloss J. G. Making Beats. P. 36.

607

Rose T. Black Noise. P. 47.

608

George N. Hip-Hop’s Founding Fathers Speak the Truth // That’s the Joint!: The Hip-Hop Studies Reader. P. 47.

609

Schloss J. G. Foundation. P. 17.

610

Ibid. P. 17–18.

611

Ibid. P. 29. Шлосс цитирует легендарного бибоя Кена Свифта, который говорит: «Мне кажется, очень важно знать эти песни. Потому что ты никогда не знаешь, в какой момент они зазвучат… Ты не должен думать о песне. Ты должен реагировать на песню без единой мысли о ней».

612

Rose T. Black Noise. P. 50.

613

Holman M. Breaking: The History. P. 38.

614

См. Козлов А. Козел на саксе. М.: Вагриус, 1998.

615

Rajakumar M. Hip Hop Dance. Santa Barbara: Greenwood, 2012. P. 9.

616

Schloss J. G. Foundation. P. 141.

617

Holman M. Breaking: The History. P. 38; Harrison A. K. Hip Hop Underground: The Integrity and Ethics of Racial Identification. Philadelphia: Temple University Press, 2009. P. 89–91.

618

Gioia T. The History of Jazz. N.Y.; Oxford: Oxford University Press, 1997. P. 97.

619

Schloss J. G. Foundation. P. 107–108.

620

Li X. Black Masculinity and Hip-Hop Music: Black Gay Men Who Rap. Singapore: Palgrave Macmillan, 2019. P. 2–3; Greene J. S. Beyond Money, Cars, and Women: Examining Black Masculinity in Hip Hop Culture. Newcastle: Cambridge Scholars Publishing, 2008. P. 6.

621

Bolden T. Theorizing the Funk: An Introduction // The Funk Era and Beyond: New Perspectives on Black Popular Culture / T. Bolden (ed.). N. Y.: Palgrave Macmillan, 2008. P. 16. См. также: Vincent R. Funk: The Music, The People, and the Rhythm of the One. N. Y.: St. Martin’s Press, 1996.

622

Деление на «содержательную» и «танцевальную» музыку помечает всю ту же принципиальную демаркацию в рассмотрении социальной функции музыки: условно «европейский» подход полагает ее автономной структурой, которая содержит некое дешифруемое сообщение и поэтому обязана рано или поздно закончиться, как бы надломившись под тяжестью собственной логики. В то же время более «архаичное» представление о музыке как о социальной практике рассматривает ее как некое сопровождающее и структурирующее человеческие активности действие, продолжительность которого обусловлена внешними по отношению к нему самому причинами. При таком подходе музыка должна длиться столько, сколько нужно не ей, а потребителю, а подобной продолжительности и гибкости можно добиться только повтором материала, что танцевальная музыка и делает.

623

Hoffmann F. Rhythm and Blues, Rap, and Hip-Hop. N. Y.: Facts On File, 2006. P. 217.

624

Rose T. Black Noise. P. 53–54.

625

Следует отметить, что в хип-хопь-среде написание прозвищ, особенно сложных, редко кодифицировано, так что в случае с Теодором можно встретить, например, варианты Grand Wizzard Theodore, Grandwizard Theodore etc., так же как Херка пишут то DJ Kool Herc, то Kool DJ Herc; в данном случае «правильных» или «канонических» версий просто не существует, поскольку даже сами герои в разное время подписывались по-разному.

626

Katz M. Op. cit. P. 51.

627

Smith S. Hip-Hop Turntablism, Creativity and Collaboration. Farnham: Ashgate, 2013. P. 43–44.

628

Ibid. См. также: Edwards P. The Concise Guide to Hip-Hop Music. N. Y.: St. Martin’s Press, 2015.

629

Henriques J. Sonic Bodies: Reggae Sound Systems, Performance Techniques, and Ways of Knowing. N. Y.: Continuum, 2011. P. 42–47.

630

Marshall W. Kool Herc // Icons of Hip Hop: An Encyclopedia of the Movement, Music, And Culture / M. Hess (ed.). L.; Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1. P. 4.

631

Moskowitz D. V. Caribbean Popular Music: An Encyclopedia of Reggae, Mento, Ska, Rock Steady, and Dancehall. Westport; L.: Greenwood Press, 2006. P. 171.

632

Так, его приятель Coke La Rock вспоминает, что выкликал своих друзей по фамилиям, требуя от них, чтобы те «убрали с дороги свои машины»; машин, разумеется, ни у кого не было, однако девушки, не знающие о этом, думали «Ух ты, у парня есть машина!» См. Edwards P. The Concise Guide to Hip-Hop Music. См. также: Stoute S., Rivas M. E. The Tanning of America: How Hip-Hop Created a Culture That Rewrote the Rules of the New Economy. N. Y.: Gotham Books, 2011.

633

Marshall W. Op. cit. P. 7.

634

Ibid.

635

Ibid. P. 9.

636

Vernon J. Hip Hop, Hegel, and the Art of Emancipation: Let’s Get Free. Cham: Palgrave Macmillan, 2018. P. 93.

637

Price E. G. Op. cit. P. 11–12.

638

Rose T. Black Noise. P. 53.

639

Price E. G. Op. cit. P. 143.

640

Jeffries M. P. Thug Life: Race, Gender, and the Meaning of HipHop. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2011. P. 113–117.

641

Rose T. Black Noise. P. 85; Toop D. The Rap Attack: African Jive to New York Hip Hop. L.: South End Press, 1984. P. 19.

642

Thornton S. Club Cultures: Music, Media and Subcultural Capital. Cambridge: Polity Press, 1995. P. 54–55.

643

Smith S. Op. cit. P. 27–28.

644

Katz M. Op. cit. P. 51. P. 45–46.

645

George N. Sample This // That’s the Joint!: The Hip-Hop Studies Reader. P. 437.

646

Rose T. Black Noise. P. 74–75.

647

Krims A. Marxist Music Analysis without Adorno: Popular Music and Urban Geography // Analyzing Popular Music. P. 146.

648

Ibid. P. 142–146.

649

Vernon J. Op. cit. P. 133.

650

Ibid. P. 131.

651

Edwards P. How to Rap: The Art and Science of the Hip-Hop MC. Chicago: Chicago Review Press, 2009. P. 25–26.

652

Ibid.

653

Vernon J. Op. cit. P. 139.

654

Ibid. P. 142.

655

Ibid. P. 143.

656

Ibid. P. 142.

657

Ibidem.

658

Ibid. P. 139. См. также: Serrano S. The Rap Year Book: The Most Important Rap Song from Every Year Since 1979 Discussed, Debated, and Deconstructed. N. Y.: Abrams, 2015.

659

Hoffmann F. Op. cit. P. 12.

660

Hess M. Beastie Boys // Icons of Hip Hop. P. 91–92.

661

Middlebrook J. A. Run-DMC // Icons of Hip Hop. P. 69–70.

662

Icons of Hip Hop. P. xxiii.

663

Rose T. Black Noise. P. 8.

664

Kajikawa L. Sounding Race in Rap Songs. Oakland: University of California Press, 2015. P. 124.

665

Rodman G. B. Race… and Other Four Letter Words: Eminem and the Cultural Politics of Authenticity // Eminem and Rap, Poetry, Race: Essays / S. F. Parker (ed.). Jefferson: McFarland & Company, 2014. P. 27; Watkins S. C. Hip Hop Matters: Politics, Pop Culture, and the Struggle for the Soul of a Movement. Boston: Beacon Press, 2005. P. 102.

666

Rabaka R. Hip Hop’s Amnesia: From Blues and the Black Women’s Club Movement to Rap and the Hip Hop Movement. Lanham; Boulder; N. Y.; Toronto; Plymouth: Lexington Books, 2012. P. 253.

667

Baker S. The History of Gangster Rap from Schoolly D to Kendrick Lamar: The Rise of a Great American Art Form. N. Y.: Abrams, 2018.

668

Rose T. Black Noise. P. 130

669

Поскольку их пролоббировала жена сенатора и будущего вице-президента Альберта Гора Типпер, в субкультурной среде они назывались Tipper stickers, «наклейки Типпер».

670

Springhall J. Youth, Popular Culture and Moral Panics: Penny Gaffs to Gangsta-Rap, 1830–1996. Houndmills; L.: Macmillan Press, 1998. P. 149–150.

671

Harkness G. Chicago Hustle and Flow: Gangs, Gangsta Rap, and Social Class. Minneapolis, L.: University of Minnesota Press, 2014. P. 193.

672

Напр.: «And I’m Melle Mel and I rock so well / From the World Trade to the depths of hell» (Grandmaster Flash and Furious Five. Live at the Audubon Ballroom); «Street’s disciple, my raps are trifle / I shoot slugs from my brain just like a rifle» (Nas. Live at the BBQ) etc. Цит. по: The Anthology of Rap / A. Bradley, A. DuBois (eds.). L.; New Haven: Yale University Press, 2010. P. 67, 459. Для хип-хопьа всегда важен «настоящий разговор», то есть высказывание, смысл и содержание которого могут быть подкреплены делами и свидетельствами по первому требованию; неспособность сделать это ведет к немедленной утрате субкультурного статуса.

673

Gates H. L., Jr. The Signifying Monkey: A Theory of African-American Literary Criticism. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1988. P. 44–45.

674

Gates H. L., Jr. Foreword // The Anthology of Rap / A. Bradley, A. DuBois (eds.). L.; New Haven: Yale University Press, 2010. P. xxiii-xxv.

675

Gates H. L., Jr. The Signifying Monkey. P. 45.

676

Урбан М. Указ. соч. C. 45–46.

677

Gates H. L., Jr. Figures in Black: Signs and the «Radical» Self. N.Y.: Oxford University Press, 1987. P. 240.

678

Schur R. L. Parodies of Ownership: Hip-Hop Aesthetics and Intellectual Property Law. Ann Arbor: The University of Michigan Press and The University of Michigan Library, 2009. P. 28–29.

679

Kitwana B. Why White Kids Love Hip Hop: Wankstas, Wiggers, Wannabes, and the New Reality of Race in America. N.Y.: Basic Civitas Books, 2010. P. 113.

680

McFarland P. Chicano Rap: Gender and Violence in the Postindustrial Barrio. Austin: University of Texas Press, 2008. P. 105106; Rose T. Black Noise. P. 138–140.

681

Rabaka R. Op. cit. P. 255.

682

Жижек С. Казус Брейвика, или чего хочет Европа? // Русский журнал. 03.08.11. URL: http://www.russ.ru/Mirovaya-povestka/Kazus-Brejvika-ili-chego-hochet-Evropa.

683

Bradley A. Book of Rhymes: The Poetics of Hip Hop. N. Y.: BasicCivitas, 2009. P. 49–53.

684

Ibid. P. xi.

685

Ibid. P. 3–5, 85–88.

686

Pate A. In the Heart of the Beat: The Poetry of Rap. Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, 2010. P. 28–29.

687

Edwards P. How to Rap 2: Advanced Flow and Delivery Techniques. Chicago: Chicago Review Press, 2013. P. 6–54.

688

Ibid.

689

Rose T. Black Noise. P. 176.

690

Collins P. H. From Black Power to Hip-Hop: Racism, Nationalism, and Feminism. Philadelphia: Temple University Press, 2006. P. 140–141

691

Джим Вернон находит эволюцию хип-хопь-движения блестящей иллюстрацией гегелевских тезисов, см. Vernon J. Op. cit. P. 1.

692

Warwick J. Singing Style and White Masculinity // The Ashgate Research Companion to Popular Musicology. P. 357.

693

Rose T. Black Noise. P. 37–38, 93.

694

Romero E. Free Stylin’: How Hip Hop Changed the Fashion Industry. Santa Barbara: Praeger, 2012. P. 11–13.

695

Rausch A. J. I Am Hip-Hop: Conversations on the Music and Culture. Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, 2011. P. 29–30.

696

Бондс М. Указ. соч. С. 195.

697

Гегель Г. В. Ф. Эстетика: в 4 т. М.: Искусство, 1971. Т. 3. С. 279.

698

См. Silverman K. Begin Again: A Biography of John Cage. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2010.

699

Лосев А. Музыка как предмет логики / Он же. Из ранних произведений. М.: Правда, 1990. С. 331.

700

Demers J. Listening through the Noise: The Aesthetics of Experimental Electronic Music. N. Y.: Oxford University Press, 2010. P. 12.

701

Поэтому они именуются «электромеханическими».

702

Collins N., Schedel M., Wilson S. Electronic Music. N. Y.; Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 26. Разные источники дают довольно несходные описания принципа действия инструмента Дивиша, так как никакие его следы не сохранились до наших дней, и все, что нам известно о нем, мы знаем из современных ему отзывов, весьма неточных; на деле неизвестно даже, работал ли он как электрический инструмент или же в этом качестве только «в шутку» бил разрядами исполнителя. См. Stubbs D. Mars by 1980: The Story of Electronic Music. L.: Faber & Faber, 2018.

703

Demers J. Op. cit. P. 6.

704

Roads C. Composing Electronic Music: A New Aesthetic. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 2015. P. x.

705

Schiffer M. B., Hollenback K. L., Bell C. L. Draw the Lightning Down: Benjamin Franklin and Electrical Technology in the Age of Enlightenment. Berkeley: University of California Press, 2003. P. 172. Это изобретение, впрочем, судя по всему, Франклину приписывается ошибочно, и автором его является шотландский монах Эндрю Гордон. См. Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 26.

706

Гельмгольц Г. Учение о слуховых ощущениях как физиологическая основа для теории музыки. М.: Либроком, 2013. С. 164–165.

707

Stubbs D. Mars by 1980.

708

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 36.

709

Руссоло Л. Искусство шумов / Манифесты итальянского футуризма. М.: Типография Русского товарищества, 1914. С. 56.

710

Прателла Б. Манифест музыкантов-футуристов / Манифесты итальянского футуризма. С. 22.

711

Oram D. An Individual Note: Of Music, Sound and Electronics. L.: Galliard Ltd; N. Y.: Galaxy Music Corporation, 1972. P. 113.

712

Roads C. The Computer Music Tutorial. L.; Cambridge: The MIT Press, 1996. P. 7.

713

Цит. по: Nyman M. Experimental Music: Cage and Beyond. Cambridge: Cambridge University Press, 1999. P. 50.

714

См. Glinsky A. Theremin: Ether Music and Espionage. Chicago: University of Illinois Press, 2000.

715

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 37.

716

Sachs J. Henry Cowell: A Man Made of Music. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2012. P. 222–224.

717

Schonberg H. C. Music: Leon Theremin, Inventor of Instrument Bearing His Name Is Interviewed in the Soviet Union // The New York Times. 26.04.1967. P. 40.

718

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 36–37.

719

Екимовский В. Оливье Мессиан: Жизнь и творчество. М.: Советский композитор, 1987. С. 57–58.

720

Osborn B. Everything in its Right Place: Analyzing Radiohead. N. Y.: Oxford University Press, 2017. P. 122. См. также: Reisch G. A. Is Radiohead the Pink Floyd of the Twenty-First Century? / Radiohead and Philosophy: Fitter Happier More Destructive // B. W. Forbes, G. A. Reisch (eds.). Chicago; La Salle: Open Court, 2009.

721

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. Cit. P. 42.

722

B-3V User Manual. Meylan: Arturia, 2019. P. 2.

723

Уолд Э. Указ. соч. С. 279.

724

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 42.

725

Уолд Э. Указ. соч. С. 153

726

Хентова С. Шостакович: Жизнь и творчество. В 2 т. Л.: Советский композитор, 1985. Т. 1. С. 389.

727

Левая Т., Леонтьева О. Пауль Хиндемит. Жизнь и творчество. М.: «Музыка», 1974. С. 50–51.

728

Hugill A. The Origins of Electronic Music / The Cambridge Companion to Electronic Music // N. Collins, J. d’Escriván (eds.). N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 20.

729

Stubbs D. Mars by 1980. В оригинале несколько более грубое выражение.

730

Цит. по: Roads C. Composing Electronic Music. P. 4.

731

Sliverman K. Op. cit. Считается, что первый электроакустический монтаж был создан на студии Paramount для фильма «Джекил и Хайд» в 1931 году; приоритет Кейджа здесь в том, что его пьеса была лишена прагматического значения и потому может рассматриваться как произведение искусства. См. The Cambridge Companion to Electronic Music, 2007.

732

Hodgkinson T. An Interview with Pierre Schaeffer – Pioneer of Musique Concrète // ReR Quarterly magazine, 1987. V. 2. № 1. URL.: http://www.timhodgkinson.co.uk/articles.html.

733

Stubbs D. Mars by 1980.

734

Ibid.

735

Ibid.

736

В 1935 году компания Allgemeine Elektrizitäts Gesellschaft (AEG) представила на берлинской выставке устройство для проигрывания магнитной ленты под знакомым нам названием Magnetophone, а серийное производство подобной техники было налажено в Германии уже к началу 40-х, однако в остальной Европе и Америке магнитофоны получили распространение только после войны – во многом именно благодаря трофейной немецкой продукции и технологиям. См. Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 5. P. 175.

737

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 46.

738

Гуссерль Э. Логические исследования. Т. I: Пролегомены к чистой логике. М.: Академический Проект, 2011. С. 200.

739

Demers J. Op. cit. P. 26.

740

Ibid. P. 39.

741

Nattiez J.-J. Music and Discourse: Toward a Semiology of Music. Princeton: Princeton University Press, 1990. P. 45–46, 48–50.

742

Hodgkinson T. An interview with Pierre Schaeffer.

743

Demers J. Op. cit. P. 45.

744

Ibid.

745

Обрист Х. Краткая история новой музыки. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013. С. 12.

746

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 503.

747

Цит. по: Manning P. Electronic and Computer Music. N.Y.: Oxford University Press, 2004. P. 42.

748

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 503.

749

Там же. С. 511.

750

Roads C. The Computer Music Tutorial. P. 112–113.

751

Название этого устройства представляет собой довольно ироничную шутку, потому что данная аббревиатура включает в себя другую аббревиатуру: она расшифровывается как Unité Polyagogique Informatique du CEMAMu (Полиагогическое информационное устройство CEMAMu), в то в время как вторая аббревиатура значит Centre d’Etudes de Mathématiques et Automatiques Musicales (Центр изучения музыкальной математики и автоматики): так называлась лаборатория, в которой работал Ксенакис.

752

Xenakis I. Formalized Music: Thought and Mathematics in Composition. N.Y.: Pendragon Press, 1992. P. 329–333.

753

Roads C. The Computer Music Tutorial. P. 169.

754

Обрист У. Указ. соч. С. 43, 44.

755

The Cambridge Companion to Electronic Music.

756

См. Babbitt M. Who Cares if You Listen? // High Fidelity. February 1958. Vol. 8. № 2. P. 38–40, 126–127.

757

Довольно большое количество ранних – да и более поздних, таких как синклавир, – синтезаторов представляло собой рабочие станции, музыкальная клавиатура или другая периферия для которых были опциональны и приобретались отдельно (См. Synclavier V User Manual. Meylan: Arturia, 2016. P. 11–16.).

758

Vail M. The Synthesizer: A Comprehensive Guide to Understanding, Programming, Playing, and Recording the Ultimate Electronic Music Instrument. N. Y.: Oxford University Press, 2014. P.3.

759

См. Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 1.

760

Modular V User Manual. Meylan: Arturia, 2016. P. 7.

761

Именно отсюда возникло современное слово «патч», являющееся синонимом слова «пресет» (preset) и означающее файл, где содержатся параметры инструмента, позволяющие получать тот или иной звук. См. Cann S. Becoming a Synthesizer Wizard: From Presets to Power User. Boston: Course Technology, 2010.

762

Карлос сменил(а) пол в 1972 году, так что теперь принято сообщать, что пластинку записала Венди Карлос, однако в каталоге имя исполнителя еще значится как Уолтер, хотя на переизданиях пластинки на обложке «Уолтер» был со временем заменен на «Венди». См. Brend M. The Sound of Tomorrow: How Electronic Music was Smuggled into the Mainstream. N. Y.; L.: Bloomsbury, 2012. P. 197.

763

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 67.

764

Roads C. Composing Electronic Music. P. 1.

765

Holmes T. Electronic and Experimental Music: Pioneers in Technology and Composition. N. Y.; L.: Routledge, 2002. P. 157–158.

766

Как выглядел и сколько места занимал оригинальный муг, можно увидеть, собственно, на обложке пластинки Карлос, где на его фоне сидит несколько ошалевшего вида Бах.

767

Roads C. Computer Music Tutorial. P. 119–120.

768

Stubbs D. Future Days: Krautrock and the Building of Modern Germany. L.: Faber and Faber, 2014. В других источниках можно встретить прямо обратное утверждение – что немцы реапроприировали иронический термин и пользовались им с гордостью, см. напр: Hanley J. J. Metal Machine Music: Technology, Noise, and Modernism in Industrial Music 1975–1996. A thesis submitted in partial fulfillment of the requirements for the degree of PhD in Music (Music History). Stony Brook: Stony Brook University, 2011. P. 150–151. В целом, это всегда вопрос того, с кем и когда тот или иной автор поговорил.

769

Cope J. Krautrocksampler: One Head’s Guide to the Great Kosmische Musik – 1968 Onwards. Head Heritage, 1996. P. 4–5.

770

Stubbs D. Future Days.

771

Ibid.

772

Cope J. Op. cit. P. 10–11.

773

Ibid. P. 22.

774

Ibid. 22–23.

775

Ibid.

776

Ibid.

777

Bussy P. Kraftwerk: Man, Machine and Music. Wembley: SAF, 1993. P. 22.

778

Хюттер позже говорил: «Студия появилась на свет до группы», а также «Мы играем на студии» [в значении «как на музыкальном инструменте». – А. Р.] Цит. по: Bussy P. Op. cit. P. 25, 26.

779

Ibid. P. 28.

780

Stubbs D. Future Days.

781

Ibid.

782

Flür W. Ich war ein Roboter: Electric Drummer bei Kraftwerk. Fuego, 2013.

783

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 39.

784

Thornton S. Op. cit. P. 38.

785

Цит. по: Demers J. Op. cit. P. 46.

786

Thornton S. Op. cit. P. 117.

787

Witkin R. W. Why did Adorno “Hate” Jazz? // Sociological Theory, Vol. 18, No. 1 (Mar., 2000). P. 150–151.

788

Ibid. P. 155.

789

Pegg N. Op. cit. P. 301

790

Tann E. Hang on to Yourself / The Bowie Companion. P. 143.

791

Bussy P. Kraftwerk: Man, Machine and Music. P. 81.

792

Toop D. Ocean of Sound: Aether Talk, Ambient Sound and Imaginary Worlds. L.: Serpent’s Tail, 1995. P. 9.

793

Кричли С. «Хорошая музыка – это хорошо, а плохая – плохо». Интервью. С. 254.

794

Davis M. E. Erik Satie. L.: Reaktion Books, 2007. P. 127.

795

Ibid. P. 128.

796

Toop D. Ocean of Sound. P. 9.

797

Mertens W. American Minimal Music: La Monte Young, Terry Riley, Steve Reich, Philip Glass. L.: Kahn & Averill, 1983. P. 29.

798

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 1. P. 158.

799

Манулкина О. От Айвза до Адамса: американская музыка XX века. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. C. 572.

800

Demers J. Op. cit. P. 93.

801

Reed S. A. Assimilate: A Critical History of Industrial Music. N. Y.: Oxford University Press, 2013. P. 22–24.

802

Hanley J. J. Op. cit. P. 189–190.

803

Tape Delay / Ch. Neil (ed.). London: SAF, 1987. P. 120.

804

Adorno T. W., Simpson G. On Popular Music. Цит. по: Hanley J. J. Op. cit. P. 189.

805

Hanley J. J. Op. cit. P. 215–216.

806

Woods B. D. Industrial Music for Industrial People: The History and Development of an Underground Genre. A thesis submitted to the College of Music in partial fulfilment of the requirements for the degree of Master of Music. Tallahassee: Florida State University, 2007. P. 56.

807

Hanley J. J. Op. cit. P. 177.

808

См. напр. Уолд Э. Указ. соч. С. 430.

809

Reed S. A. Op. cit. P. 130.

810

Jones R., Bego M. Macho Man: The Disco Era and Gay America’s ‘‘Coming Out’’. Westport: Praeger, 2009. P. 77. Авторы книги ошибочно именуют кафе Regine.

811

Уолд. Э. Указ. соч. С. 338–339.

812

Фирма Motown, возглавляемая Берри Горди – одним из первых черных предпринимателей, достигших крупных высот в музыкальном бизнесе, – была своего рода фабрикой по производству хитов, с планерками, на которых обсуждались позиции песен в тех или иных хит-парадах, и с постоянным надзором Горди за любой делающейся здесь песней. В силу этого записи лейбла получили свой крайне характерный звук, именуемый звуком Motown, и представлявший собой энергичную смесь соула и фанка; главными звездами фабрики было трио The Supremes, из которого впоследствии вышла Дайана Росс, так что для того, чтобы составить себе впечатление об особенностях данного стиля, можно послушать записи The Supremes середины 60-х. См. George N. Where Did Our Love Go?: The Rise & Fall of the Motown Sound. N. Y.: St. Martin’s Press, 2012. P. 54–57.

813

Энергичная форма соул-музыки, характерная для продюсеров и композиторов, базировавшихся в Филадельфии; считается одной из главных предтеч диско. См. Jackson J. A. A House on Fire: The Rise and Fall of Philadelphia Soul. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2004. P. 152–153.

814

Disco, Punk, New Wave, Heavy Metal, and More: Music in the 1970s and 1980s / M. Ray (ed). N. Y.: Britannica Educational Publishing, 2013. P. 166.

815

Jackson J. A. Op. cit. P. 152.

816

Jackson J. A. Op. cit. P. 218–219.

817

Jones R., Bego M. Op. cit. P. 75.

818

Jackson J. A. Op. cit. P. 312.

819

Ibid.

820

См. Shapiro P. Turn the Beat Around: The Secret History of Disco. N. Y.: Farrar, Straus and Giroux, 2005.

821

Fink R. Repeating Ourselves: American Minimal Music as Cultural Practice. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2005. P. 29–30.

822

CS 80 V2 User Manual. Meylan: Arturia, 2009. P. 4.

823

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 73.

824

Rose T. Black Noise. P. 75.

825

Collins N., Schedel M., Wilson S. Op. cit. P. 73.

826

Ibid.

827

Matos M. The Underground is Massive: How Electronic Dance Music Conquered America. L.; N. Y.: HarperCollins, 2015. P. 1. Сходным приемом пользовался чикагский ди-джей Фрэнки Наклс, многими именуемый «отцом хауса», о котором речь пойдет ниже: насколько Аткинс заимствовал у него эту технику – вопрос дебатов. См. Sylvan R. Trance Formation: The Spiritual and Religious Dimensions of Global Rave Culture. N. Y.; L.: Routledge, 2005. P. 19.

828

Один из участников событий того времени вспоминает демографический прогноз 80-х, согласно которому средняя продолжительность жизни черного мужчины в Детройте в ближайшем будущем составит 24 года. Это, скорее всего, алармистское преувеличение, однако оно дает представление о том, как люди того времени воспринимали жизнь в своем городе. См. Collin M. Rave On: Global Adventures in Electronic Dance Music. L.: Profile Books, 2018. P. 28.

829

Ibid. P. 29.

830

Steinskog E. Afrofuturism and Black Sound Studies: Culture, Technology, and Things to Come. Cham: Palgrave Macmillan, 2018. P. 179. Название группы часто пишут через слэш: Parliament/Funkadelic.

831

Collin M. Op. cit. P. 21.

832

Ibid. P. 24–25.

833

Extended Play, у нас часто называется максисинглом.

834

Sylvan R. Op. cit. P. 19.

835

Matos M. Op. cit. P. 15.

836

Demers J. Op. cit. P. 97.

837

Уолд Э. Указ. соч. С. 157.

838

Sylvan R. Op. cit. P. 20.

839

Ibid. P. 22.

840

Thornton S. Op. cit. P. 180.

841

Sylvan R. Op. cit. P. 26.

842

Collin M. Op. cit. P. 56.

843

Ibid. P. 59.

844

Sylvan R. Op. cit. P. 64.

845

Thornton S. Op. cit. P. 53.

846

Ibid. P. 191.

847

Справедливости ради, поклонники и исполнители любых других стилей будут говорить ровно то же самое о своей музыке – в случае с блюзом и ритм-энд-блюзом, например, неизбежно рано или поздно возникнет тема blues feeling, «чувства блюза», без которого ни исполнение, ни понимание этих стилей так же невозможно. Один из поклонников ритм-энд-блюза говорил в конце 60-х: «В ранний период у ритм-энд-блюза были мускулы. В нем был драйв, агрессия и экзальтированность сакральных церковных ритмов. Он утратил все это в эру рок-н-ролла. Но по-настоящему он стал терять это чувство, чувство блюза, когда в районе 1956 года появились все эти дешевые вокальные группы…» См. Ward B. Op. cit. P. 82.

848

Цит. по: Rosenthal D. Hard Bop: Jazz and Black music, 1955–1965. N. Y.; Oxford: Oxford University Press. 1992. P. 71–72.

849

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 103.

850

Там же. С. 107–108.

851

Stearns M. W. The Story of Jazz. N. Y.: Oxford University Press, 1970. P. 3. В русском переводе труда Джеймса Коллиера эта фраза звучит как: «Раз вы сами не знаете, то лучше не путайтесь под ногами», см.: Коллиер Дж. Л. Становление джаза: популярный исторический очерк. М.: Радуга, 1984. С. 14.

852

См. Hobsbawm E. The Jazz Scene. L.: Faber & Faber, 2014.

853

Porter E. What is this Thing Called Jazz?: African American Musicians as Artists, Critics, And Activists. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 2002. P. xxi.

854

Ibid. P. 242.

855

Chartrand R. French Fortresses in North America 1535–1763. Québec, Montréal, Louisbourg and New Orleans. Oxford; N. Y.: Oprey Publishing, 2005. P. 4.

856

Ibid. P. 52.

857

Dawdy S. L. Building the Devil’s Empire: French Colonial New Orleans. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2008. P. 1–2.

858

Тот же Прево описывает его (с чужих, впрочем, слов) так: «… мы были поражены, увидав вместо ожидаемого города, который нам так расхваливали, жалкий поселок из убогих хижин. Население составляло человек пятьсот – шестьсот. Губернаторский дом выделялся немного своей высотой и расположением. Он был защищен земляными укреплениями, вокруг которых тянулся широкий ров». См. Прево А. Ф. История кавалера де Грие и Манон Леско. М.: Наука, 1978. С. 198.

859

Chartrand R. Op. it. P. 7; Dawdy S. L. Op. cit. P. 220.

860

Dawdy S. L. Op. cit. P. 222.

861

Reich H., Gaines W. Jelly’s Blues: The Life, Music, and Redemption of Jelly Roll Morton. Boston: Da Capo Press, 2003. P. 36.

862

Wright Austin Sh. D. The Transformation of Plantation Politics: Black Politics, Concentrated Poverty, and Social Capital in the Mississippi Delta. Albany: State University of New York, 2006. P. 26; Woods C. Development Arrested: The Blues and Plantation Power in the Mississippi Delta. L.; N. Y.: Verso, 1998. P. 15.

863

Blesh R. Shining Trumpets: A History of Jazz. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1946. P. 151.

864

Smith T. R. Southern Queen: New Orleans in the Nineteenth Century. L.; N. Y.: Continuum, 2011. P. 136.

865

Martin J. M. Plaçage and the Louisiana Gens de Couleur Libre: How Race and Sex Defined the Lifestyles of Free Women of Color // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color / S. Kein (ed.). Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2000. P. 59.

866

Sullivan L. Composers of Color of Nineteenth-Century New Orleans: The History Behind the Music // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color. P. 72–73.

867

Herczog M. Frommer’s New Orleans 2009. Hoboken: Wiley Publishing, 2009. P. 2, 14.

868

Pickles T. Andrew Jackson Crushes the British. L.: Osprey, 1993. P. 21; Herczog M. Op. cit. P. 15.

869

Dessens N. Creole City: A Chronicle of Early American New Orleans. Gainesville: University Press of Florida, 2015. P. 207.

870

Sullivan L. Composers of Color of Nineteenth-Century New Orleans. P. 75–101.

871

Blyth C. Language Shift: From French to English // French and Creole in Louisiana / A. Valdman (ed.). Bloomington: Indiana University, 1997. P. 31.

872

Каджуны (кейдженс, cajuns) – особая субэтническая группа, проживающая в южной части Луизианы (а также в ряде районов Канады) и родственная креолам; музыка, получившая благодаря ей название, отличается ярким мелодизмом, звучанием одного, а чаще двух аккордеонов и скрипки; зайдеко – тоже частью наследие каджунов, частью же креолов, – это быстрая танцевальная музыка, характерными приметами которой являются аккордеон и своего рода стиральная доска. См. McWhorter J. H. Defining Creole. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005. P. 24; Kilpatrick B. Accordion Dreams: A Journey into Cajun and Creole Music. Jackson: University Press of Mississippi, 2009. P. 54.

873

Dunbar-Nelson A. M. People of Color in Louisiana // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color. P. 26.

874

Bryan V. H. Marcus Christian’s Treatment of Les Gens de Couleur Libre // Creole: The History and Legacy of Louisiana’s Free People of Color. P. 54.

875

Dessens N. Op. cit. P. 170–171.

876

Джим Кроу – персонаж белого артиста с начерненным лицом, Томаса Дартмута Райса, участника минстрел (менестрель)шоу, о котором речь пойдет ниже, карикатурный черный со всеми стереотипическими его привычками. Визитной карточкой Райса была песня Jump Jim Crow, откуда и взялось это имя; к концу 30-х годов девятнадцатого века персонаж стал так популярен, что прозвище его сделалось синонимом слова «негр». См. The Jim Crow Encyclopedia / N. L. M. Brown, B. M. Stentiford (eds.). Westport; L.: Greenwood Press, 2008. P. 417.

877

Bell C. C. Revolution, Romanticism, and the Afro-Creole Protest Tradition in Louisiana, 1718–1868. Baton Rouge; L.: Louisiana State University Press, 2004. P. 279–282. Один их первых «законов Джима Кроу» был принят как раз в Новом Орлеане в 1890 году: согласно ему, афроамериканцы не имели права ездить в тех же вагонах поездов, что и белые. См. Muldoon K. M. The Jim Crow Era. Minneapolis: Abdo Publishing, 2015. P. 16.

878

В Америке существовала сложная социальная градация, связанная с наличием какой-либо части негритянской крови у человека: октороны (одна восьмая), квартероны (одна четвертая), мулаты (половина) etc. Чем больше был процент негритянской крови, тем более человек был поражен в правах. Октороны и квартероны, зачастую выглядящие как белые, обладали наибольшей свободой, хотя и не без определенных ограничений: теперь вся эта свобода была у них отобрана, и они были отброшены в самую стигматизированную группу населения. Плесси, севший в вагон для белых и проигравший последовавший суд, был октороном, но суд квалифицировал его как негра; это был прецедент, имеющий национальное значение. См. McNeese T. Plessy v. Ferguson: Separate but Equal. N. Y.: Chelsea House, 2007. P. 117–118.

879

Celenza A. H. Jazz Italian Style: From its Origins in New Orleans to Fascist Italy and Sinatra. Georgetown: Cambridge University Press, 2017. P. 9.

880

Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 62, 65.

881

Среди ранних музыкантов, определивших первичный облик джаза, было много креолов: Фредди Кеппард, Кид Ори, Сидни Беше, Джелли Ролл Мортон и др.

882

Celenza A. H. Op. cit. P. 14–16.

883

Стравинский И. Публицист и собеседник. М.: Советский композитор, 1988. С. 55; Левая Т., Леонтьева О. Указ. соч. С. 40.

884

Schuller G. Early Jazz: Its Roots and Musical Development. N. Y: Oxford University Press, 1968. P. 7–8.

885

Peretti B. W. Op. cit. P. 11.

886

Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 19.

887

Schuller G. Early Jazz. P. 24.

888

Martignon H. Salsa Piano. Milwaukee: Hal Leonard, 2007. P. 15–22; см. также: Aparicio F. R. Listening to Salsa: Gender, Latin Popular Music, and Puerto Rican Cultures. Hanover: Wesleyan University Press, 1998.

889

Deveaux S., Giddins G. Jazz. N. Y.: W. W. Norton & Company, Inc., 2009. P. 37–38. Примером подобной схемы может служить упоминавшаяся прежде песня Ледбелли Rock Island Line, которая в исполнении Донегана породила бум скиффла в Британии: у Донегана вступительный речитатив занимает едва ли не треть песни.

890

Schuller G. Early Jazz. P. 24.

891

Уолд Э. Указ. соч. С. 98.

892

В ряде свидетельств первой половины девятнадцатого века белые наблюдатели отмечают, что черные поют свои песни в унисон, то есть не разбивают их на голоса, различающиеся по высоте и, таким образом, формирующие гармоническую основу. См. Schuller G. Op. cit. P. 38–39.

893

Ibid. P. 43.

894

Rawlins R., Bahha N. E. Jazzology: The Encyclopedia of Jazz Theory for All Musicians. Milwaukee: Hal Leonard, 2005. P. 11.

895

См. Jaffe A. Jazz Harmony. Tübingen: Advance Music, 1996.

896

Priestley B. Chasin’ The Bird: The Life and Legacy of Charlie Parker. L.: Equinox, 2005. P. 73–74.

897

Schuller G. Early Jazz. P. 58.

898

Porter E. Op. cit. P. 256.

899

Уолд Э. Указ соч. С. 83.

900

Harker B. Louis Armstrong’s Hot Five and Hot Seven Recordings. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 86–87.

901

Ulanov B. A History of Jazz in America. N. Y.: The Viking Press, 1955. P. 17; Peretti B. W. Op. cit. P. 18.

902

В данном случае имеется в виду джазовый стиль под названием «свинг», см. следующую главу.

903

Цит. по: Porter E. Op. cit. P. 1.

904

Gioia T. Op. cit. P. 388.

905

Слово blackface, блэкфейс, входящее в состав нынешних критических аргументов против культурной апроприации, ссылается именно на грим артистов минстрел-шоу.

906

Симон М. Голос субалтернов: репрезентации инакости в музыкальных практиках «черной Атлантики» // Логос. 2016. Т. 26. № 4. C. 80.

907

Saxton A. Blackface Minstrelsy // Inside the Minstrel Mask: Readings in Nineteenth-century Blackface Minstrelsy / A. Bean, J. V. Hatch, B. McNamara (eds.). Hanover; L.: Wesleyan University Press, 1996. P. 79.

908

Charters S. B. A Trumpet around the Corner: The Story of New Orleans Jazz. Jackson: University Press of Mississippi, 2008. P. 50.

909

Уолд Э. Указ соч. С. 36.

910

Warfield P. Making the March King: John Philip Sousa’s Washington Years, 1854–1893. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013. P. 64.

911

Ecklund P. Louis Armstrong and the Origins of Jazz Improvisation // Early Twentieth-Century Brass Idioms: Art, Jazz, and Other Popular Traditions / H. T. Weiner (ed.). Lanham; Toronto; Plymouth: Scarecrow Press, Inc., 2009. P. 128–129.

912

Уолд Э. Указ. соч. С. 57, 58.

913

Berendt J. E., Huesmann G. The Jazz Book: From Ragtime to the 21st Century. Chicago: Lawrence Hill Books, 2009. P. 5. Иногда встречается интерпретация слова ragged в значении «дразнящий», см. напр: Clark Ph. Scott Joplin’s ragtime gets its dues // The Guardian: Music blog. 22.01.2014. URL: https://www.theguardian.com/music/ musicblog/2014/jan/22/scott-joplin-ragtime-josh-rifkin-the-sting.

914

Слово «ритм» не случайно – здесь, как и далее это часто будет в случае джаза, именно мелодическая линия диктует ритмический рисунок, или, если угодно, напротив, подчиняется особому ритму, пусть даже и имплицируемому, а не поддержанному ритм-секцией, что, опять-таки, возвращает нас к разговору о первичности ритма в джазовой и – шире – черной музыке в противоположность западноевропейской музыкальной традиции.

915

Berendt J. E., Huesmann G. Op. cit. P. 5.

916

Уолд Э. Указ. соч. С. 61–62.

917

Пуристы жанра считают его первым настоящим рэгтаймом, игнорируя более ранние сочинения белых композиторов, в том числе и вышеупомянутый At a Georgia Camp Meeting Керри Миллса.

918

Jasen D. A., Jones G. Black Bottom Stomp: Eight Masters of Ragtime and Early Jazz. N. Y.; Abingdon: Routlege, 2002. P. 3.

919

Уолд Э. Указ. соч. С. 60.

920

Berlin E. A. King of Ragtime: Scott Joplin and His Era. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1994. P. 239–240.

921

Уолд Э. Указ. соч. С. 64.

922

В то время рэгтайм консервативными белыми комментаторами воспринимался как низкая, «звериная» музыка черных (animal dances было распространенным в то время пейоративом, адресованным танцам не только черных, но и белой молодежи, вроде тустепа). Журнал Metronome, предназначенный для музыкантов, писал в 1914 году о «немногих хороших композиторах», которые «не станут проституировать свой дар, сочиняя возмутительные рэгтаймы и двусмысленные песни, дабы ублаготворить вкус развращенной публики». Цит. по.: Lopes P. Op. cit. P. 20.

923

Pugh M. America Dancing: From the Cakewalk to the Moonwalk. New Haven; L.: Yale University Press, 2015. P. 17.

924

Berendt J. E., Huesmann G. Op. cit. P. 6.

925

Корнет, также корнет-а-пистон – духовой инструмент, сходный с трубой, однако более компактный и обладающий более мягким тоном; несмотря на то, что многие ранние джазовые музыканты, такие как Армстронг или Фредди Кеппард, именуются трубачами, на деле почти все они начинали играть на корнете, переключившись на трубу только тогда, когда в силу увеличения размера оркестров от них понадобился более громкий и резкий тон.

926

Charters S. B. Op. cit. P. 82–83.

927

Ibid. P. 84–86. В книге «Послушай, что я тебе расскажу» можно встретить воспоминания музыкантов о работе с Болденом в 1908 году (см. напр. стр. 42), но это, судя по всему, аберрации памяти.

928

Шапиро Н., Хентофф Н. Послушай, что я тебе рассажу. Джазмены об истории джаза. М: Синкопа, 2000. С. 41.

929

Charters S. B. Op. cit. P. 89–90. Среди тех, кто это утверждает, есть и Армстронг, которому на момент помещения Болдена в лечебницу было шесть лет, так что данная история – хорошее напоминание о том, что к словам непосредственных свидетелей зарождения джаза надо все-таки относиться с большой осторожностью.

930

Meeder C. Op. cit. P. 29.

931

Whitehead K. Why Jazz?: A Concise Guide. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 29–30.

932

Ulanov B. Op. cit. P. 51.

933

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 42.

934

Brothers T. Louis Armstrong: Master of Modernism. N. Y.; L.: W. W. Norton & Company, 2014. P. 56.

935

Holmes T. Jazz. N. Y.: Facts On File, 2006. P. 113.

936

Ibid. P. 112.

937

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 32. Речь, разумеется, идет о фургонах или повозках, а не о вагонах; русский перевод этой книги вообще довольно неточен.

938

Ibid.

939

Stearns M. W. Op. cit. P. 161.

940

Название оркестра постоянно менялось, в том числе и в рекламных объявлениях; его называли, в числе прочего, The Original New Orleans Orchestra and Rag-Time Band и The New Orleans Creole Rag-time Band, так что сейчас его часто во избежание путаницы просто сокращают до The Creole Band. См:. Gushee L. Pioneers of Jazz: The Story of the Creole Band. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005. P. 98.

941

Ibid. P. 260; Holmes T. Jazz. P. 113.

942

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 68.

943

Chilton J. Sidney Bechet: The Wizard of Jazz. Houndmills; L.: Macmillan Press, 1987. P. 27.

944

Collier J. L. Louis Armstrong, an American Genius. N. Y.: Oxford University Press, 1983. P. 16.

945

Schafer J. K. Brothels, Depravity, and Abandoned Women: Illegal Sex in Antebellum New Orleans. Baton Rouge: Louisiana State University Press, 2009. P. 145.

946

Reich H., Gaines W. Op. cit. P. 15–16.

947

Ibid. P. 29.

948

Ibid. P. 35–36.

949

Его не смущало даже то, что своим годом рождения он указывал 1895, хотя нынешние разыскания показывают, что, он скорее всего, родился около 1890; так или иначе, как для семилетнего, так и для двенадцатилетнего подростка изобретение джаза было бы равно неслыханным культурным подвигом. См.: Meeder C. Op. cit. P. 37.

950

Berendt J. E., Huesmann G. Op. cit. P. 15–16.

951

Holmes T. Jazz. P. 140–141.

952

Meeder C. Op. cit. P. 37.

953

Chilton J. Op. cit. P. 5. Отец Джелли Ролл Мортона, тоже креола, услышав, как тот играет рэгтайм, выпорол сына со словами: «Сынок, если я еще раз услышу, как ты играешь эту грязь, я вышвырну тебя за ухо на улицу». См.: Hersch C. Subversive Sounds: Race and the Birth of Jazz in New Orleans. Chicago: University of Chicago Press, 2007. P. 104.

954

Chilton J. Op. cit. P. 8.

955

Ibid. P. 16.

956

Ibid. P. 22–23.

957

Ibid. 77.

958

Ibid. P. 36.

959

Ibid. P. 21.

960

Ibid. P. 84–85.

961

Rose A. I Remember Jazz: Six Decades Among the Great Jazzmen. Baton Rouge; L.: Louisiana State University Press, 1987. P. 60–61.

962

Horn D. The Identity of Jazz // The Cambridge Companion to Jazz / M. Cooke, D. Horn (eds.). N. Y.: Cambridge University Press, 2002. P. 32.

963

Stein D. Music is My Life: Louis Armstrong, Autobiography, and American jazz. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2012. P. 74–76.

964

Giddins G. Satchmo. N. Y.: Doubleday, 1988. P. 47–53. См. также: Old W. C. The Life of Louis Armstrong: King of Jazz. Berkeley Heights: Enslow Publishers, Inc., 1998.

965

Collier J. L. Op. cit. P. 20–24.

966

Ibid. P. 26.

967

Brothers T. Op. cit. P. 11.

968

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 51.

969

Deveaux S., Giddins G. Op. cit. P. 140.

970

Другая версия гласит, что его прозвали так оттого, будто ребенком, добыв денег, он прятал монеты во рту как в кошельке.

971

Collier J. L. Op. cit. P. 80.

972

Ibid. P. 81–82;

973

Williams M. Kings of Jazz: King Oliver. N. Y.: A. S. Barnes and Company, Inc., 1961. P. 20.

974

Collier J. L. Op. cit. P. 86.

975

Oliver P. “Selling That Stuff ”: Advertising Art and Early Blues on 78s // The Hearing Eye: Jazz and Blues Influences in African American Visual Art / G. Lock, D. Murray (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009. P. 26. См. также: Encyclopedia of the Jazz Age: From the End of World War I to the Great Crash / James Ciment, (ed). N. Y.: Sharpe Reference, 2013.

976

Collier J. L. Op. cit. P. 100.

977

Хендерсон рассказывает, что по прибытии в его оркестр, игравший, как и положено биг-бэндам, нотированные аранжировки, Армстронг имел весьма смутное представление о нотных обозначениях. Вот как Хендерсон описывает репетицию с ним: «Один пассаж начинался тройным форте, а потом внезапно переходил в тихий пассаж на пианиссимо. В нотах ясно было написано pp (pianissimo. – А. Р.), чтобы обозначить пианиссимо, но когда все стали играть тихо, Армстронг как ни в чем не бывало продолжал трубить что есть сил. Я остановил оркестр и сказал ему – по-моему, довольно резко – что в этом оркестре мы читаем не только ноты, но и обозначения. Я спросил его, умеет ли он читать обозначения, и он ответил, что да. Тогда я спросил его: «И что же насчет pp?», и он ответил: «Как что, это означает «молоти сильнее»!» (pound plenty). Цит. по: Magee J. The Uncrowned King of Swing: Fletcher Henderson and Big Band Jazz. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005. P. 72.

978

Old W. C. Op. cit.

979

Уолд Э. Указ. соч. С. 32.

980

Collier J. L. Op. cit. P. 169.

981

Ibid. P. 169, 171–172.

982

Schuller G. Early Jazz. P. 89.

983

Ibid. P. 91.

984

Harker B. Op. cit. P. 137–138.

985

Tin Pan Alley («Переулок оловянных сковородок») – первоначально неформальное название улицы (West 28th Street) на Манхэттене, где располагалось большое число музыкальных издательств. Этимология названия неизвестна, по одной из версий оно произошло от повсеместного бренчания многочисленных фортепиано авторов, сочинявших песни, в частности, особенно резко звучащего инструмента композитора Гарри фон Тицлера (см.: Уолд Э. Указ. соч. С. 72). Впоследствии название стало нарицательным и дало имя как целой когорте издательств и авторов песен, так и жанру, в котором написан корпус сочинений, относимых к так называемому золотому веку американской песни.

986

Deveaux S., Giddins G. Op. cit. P. 140–141.

987

Collier J. L. Op. cit. P. 3.

988

Цит. по: Charters S. B. Op. cit. P. 117.

989

Ibid.

990

Уолд Э. Указ. соч. С. 57.

991

Charters S. B. Op. cit. P. 118.

992

Дикси, или же Диксиленд (Dixieland), – собирательное название южных штатов США, особенно тех, которые в Гражданскую войну поддерживали сторону конфедератов; происхождение его неизвестно, однако оно дало имя раннему джазовому стилю благодаря группе, о которой вскоре пойдет речь, и часто считается синонимом понятий «новоорлеанский», «горячий» (hot) и «традиционный» джаз, в свою очередь, использующихся для обозначения примерно одного и того же явления. Впрочем, многие настаивают на том, что значения их все же несколько разнятся: диксилендом называется музыка коллективов вне Нового Орлеана, копировавших новоорлеанский стиль. См.: Holmes T. Jazz. P. 53.

993

Brunn H. O. The Story of Original Dixieland Jazz Band. Scranton: Louisiana State University Press, 1960. С. 30.

994

См.: Brown T. In His Own Words. An Interview // The E-Discographer. January 2001. #2. URL: http://www.hensteeth.com/e_discog/tombrown. html, см также: Уолд Э. Указ. соч. С. 104. В других источниках указывается, что группа Стайна называлась Stein’s Dixie Jass Band уже в момент своего образования в Новом Орлеане, см.: Meeder C. Op. cit. P. 34.

995

Meeder C. Op. cit. P. 34.

996

Ibid. P. 35; Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 71–72.

997

Уолд Э. Указ. соч. С. 106–107.

998

Brunn H. O. Op. cit. P. viii.

999

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 82.

1000

Там же. С. 93.

1001

Там же.

1002

Meeder C. Op. cit. P. 34.

1003

Ibid. P. 37.

1004

Gioia T. Op. cit. P. 71.

1005

Stearns M. W. Op. cit. P. 153.

1006

Ibid. P. 164.

1007

Слово flap значит хлопать или шлепать; довольно часто можно встретить фолк-этимологию, согласно которой слово flapper возникло в силу того, что женская мода того времени предписывала носить боты (именуемые в американском английском «галошами») незашнурованными, отчего они нещадно хлопали при ходьбе. На деле слово flapper много старше и уже в 1890-е годы означало как молодых проституток, так и вообще девушек «развязного» поведения. См.: Уолд Э. Указ. соч. С. 116–117.

1008

Bingham J. The Great Depression: The Jazz Age, Prohibition, and the Great Depression, 1921–1937. N. Y.: Chelsea House, 2011. P. 10–11.

1009

Van Rijn G. Coolidge’s Blues: African American Blues Songs on Prohibition, Migration, Unemployment, and Jim Crow // Nobody Knows Where the Blues Come From: Lyrics and History / R. Springer (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2006. P. 152.

1010

Brogan H. Longman History of the United States of America. L.: Longman, 1985. P. 518.

1011

Dime museums – дешевые музеи для развлечения «низших классов»

1012

Speakeasy – сорт подпольных забегаловок, процветавших во времена сухого закона, в которых нелегально продавалось спиртное.

1013

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 119.

1014

Там же.

1015

Там же.

1016

James B. Kings of Jazz: Bix Beiderbecke. N. Y.: A. S. Barnes and Company, Inc., 1961. P. 45–46.

1017

Collier J. L. Op. cit. P. 38.

1018

James B. Op. cit. P. 72–73.

1019

Holmes T. Jazz. P. 12.

1020

James B. Op. cit. P. 69.

1021

Альбомом в то время назывался комплект пластинок со склеенными или переплетенными корешками обложек, который можно было листать как, например, альбом живописи; название такие сборники получили по аналогии с нотными альбомами. Долгоиграющие пластинки унаследовали, в свою очередь название «альбом» от такого рода комплектов, так как содержат сходное по времени проигрывания количество музыки.

1022

Уолд Э. Указ. соч. С. 210.

1023

Там же, с. 16.

1024

Фамилия Whiteman дословно значит «белый человек»; этот факт часто использовался в 20-30-е годы как повод для анекдотов и панегириков. См.: Уолд Э. Указ. соч. С. 143.

1025

Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 75.

1026

Berrett J. Louis Armstrong and Paul Whiteman: Two Kings of Jazz. New Haven; L.: Yale University Press, 2004. P. 123.

1027

Цит. по.: Уолд Э. Указ. соч. С. 132.

1028

Точнее, slide whistle, похожего на блокфлейту духового инструмента со вставленным внутрь движущимся пистоном, позволяющим делать глиссандо; звук его часто применяется в качестве спецэффекта. См.: Уолд Э. Указ. соч. С. 134–135.

1029

Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 75.

1030

Разумеется, Уатймен не был единственным, кто ее создал, бэндлидеры, руководящие большими ансамблями, существовали и до него, в частности, барабанщик Арт Хикман (которого в 1921 году назвали «Американским императором джаза»), чей оркестр считается первым танцевальным коллективом, усвоившим многие приемы джаза, см.: Lopes P. Op. cit. P. 53; Уолд Э. Указ. соч. С. 130. Утверждение Уайтмена о том, что именно он изобрел джазовую оркестровку, – очевидное бахвальство, вполне естественное, как уже можно было видеть, в среде джазовых музыкантов; но он сделал этот стиль популярным.

1031

См. напр.: Stokes W. R. The Jazz Scene. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1991. P. 69–70.

1032

Meeder C. Op. cit. P. 61.

1033

Под управлением Уайтмена уже к 1922 году находилось двадцать восемь оркестров, многие из которых носили имя «Оркестр Пола Уайтмена»; в то время, когда радио еще не покрывало своими вещательными сетями всю страну, это был естественный способ дать людям в разных регионах страны возможность услышать любимую музыку в любимом исполнении, и к нему прибегали многие бэндлидеры. См.: Stearns M. W. Op. cit. P. 165.

1034

Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 75.

1035

Stokes W. R. Op. cit. P. 47–50.

1036

Stearns M. W. Op. cit. P. 166–167.

1037

Collier J. L. Op. cit. P. 90.

1038

Berrett J. Op. cit. P 200–201; Stearns M. W. Op. cit. P. 156; Коллиер Дж. Л. Указ. соч. С. 75.

1039

Shaw A. The Jazz Age. Oxford; N. Y.; Toronto: Oxford University Press, 1987. P. 42–43.

1040

Уолд Э. Указ. соч. С. 148.

1041

Эмиль Вальдтейфель (1837–1915) – французский пианист, дирижер и композитор, работавший в жанрах как «легкой», танцевальной, так и концертной музыки, автор вальсов, соперничавших по популярности с вальсами Штрауса.

1042

Имеются в виду барабанные щетки.

1043

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 54–55.

1044

Уолд Э. Указ. соч. С. 144–145.

1045

Magee J. Op. cit. P. 35–36.

1046

Shaw A. The Jazz Age. P. 44.

1047

Ibid. P. 46.

1048

Ibid.

1049

В оригинале это звучало как «made a lady out of jazz». См.: Уолд Э. Указ. соч. С. 142.

1050

Meeder C. Op. cit. P. 67.

1051

Ibid.

1052

Lawrence A.H. Duke Ellington and His World: A Biography. N. Y.; L.: Routledge, 2001. P. 3, 7.

1053

Ibid. P. 3.

1054

Фортепианный вал (piano roll) – форма хранения программ с записями музыки, представляющая собой жесткий валик или же перфорированную ленту с выступами или же отверстиями, соответствующими нотам, которые проигрывались по мере вращения вала; такие валики особенно активно продавались в 10-е годы, когда механическое пианино было одним из самых популярных устройств воспроизведения музыки.

1055

Джонсон в 1923 году написал на слова Сесила Мака песню «Чарльстон», музыка которой стала вскоре служить аккомпанементом к одноименному танцу, бывшему одной из самых характерных примет «ревущих двадцатых».

1056

Meeder C. Op. cit. P. 67.

1057

Ibid. P. 68.

1058

Название алкогольных напитков, в первую очередь пива, представляющих собой смесь темных и более светлых сортов; здесь используется в переносном смысле как указание на смешанный цвет кожи.

1059

Со временем, впрочем, политика его смягчилась, и в него стали допускаться в качестве посетителей черные знаменитости. См.: Stearns M. W. Op. cit. P. 183.

1060

Цит. по: Ogren K. J. The Jazz Revolution: Twenties America and the Meaning of Jazz. Oxford; New York; Toronto: Oxford University Press, 1989. P. 76.

1061

Уолд Э. Указ. соч. С. 182.

1062

Ogren K. J. Op. cit. P. 76.

1063

Уолд Э. Указ. соч. С. 183; Stearns M. W. Op. cit. P. 183–184.

1064

Уолд Э. Указ. соч. С. 184.

1065

Schuller G. Early Jazz. P. 340.

1066

Meeder C. Op. cit. P. 68.

1067

Collier J. L. Op. cit. P. 90.

1068

Уолд Э. Указ. соч. С. 181.

1069

Gioia T. Op. cit. P. 123.

1070

Ibid. P. 128.

1071

Schuller G. Early Jazz. P. 348.

1072

Larkin P. Essay on Duke Ellington in Makers of Modem Culture // Larkin P. Jazz Writings: Essays and Reviews 1940-84 / R. Palmer, J. White (eds.). L.; N. Y.: Continuum, 2004. P. 148.

1073

Schuller G. Early Jazz. P. 244.

1074

Deveaux S., Giddins G. Op. cit. P. 45.

1075

Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 35.

1076

Цит. по: Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 37.

1077

Witkin R. W. Op. cit. P. 146–147.

1078

Townsend P. Pearl Harbor Jazz: Change in Popular Music in the Early 1940s. Jackson: University Press of Mississippi, 2007. P. 122.

1079

Heble A. Landing on the Wrong Note: Jazz, Dissonance, and Critical Practice. N. Y.; L.: Routledge, 2002. P. 176.

1080

Подобный подход наносил серьезный экономический урон бизнесу владельцев ресторанов, клубов и танцевальных залов, так что они даже иногда запрещали поклонникам свинга и джиттербага появляться в своих заведениях. См.: Уолд Э. Указ. соч. С. 213–215.

1081

Becker H. S. Op. cit. P. 146–147.

1082

Bernstein M. A. The Great Depression: Delayed Recovery and Economic Change in America, 1929–1939. N. Y.: Cambridge University Press, 1987. P. xiii.

1083

Wynn N. A. The A to Z from the Great War to the Great Depression. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, Inc., 2009. P. xxxvii.

1084

Atkins W. A. Law Enforcement // Encyclopedia of The Great Depression / R. S. McElvaine et al. (eds.) N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. V. 2. P. 569–570.

1085

Treheme J. E. The Strange History of Bonnie and Clyde. N. Y.: Cooper Square Press, 2000. P. 238.

1086

См. напр.: Wright B. W. Big Band Music // Encyclopedia of The Great Depression. V. 1. P. 99.

1087

Многие экономисты и историки собственно Великой депрессией считают период с 1929 по 1933 год, так как уже в 1934 году наметился определенный рост экономики и падение безработицы, связанные с «Новым курсом» Рузвельта; однако последствия ее сказывались еще долго. См.: Rothbard M. N. America’s Great Depression. Auburn: Mises Institute, 2000. (Ротбард, впрочем, полагает, что Новый курс Рузвельта это всего лишь продолжение курса администрации Гувера и предлагает называть его Новым курсом Гувера-Рузвельта).

1088

Young W. H., Young N. K. The Great Depression in America: A Cultural Encyclopedia. Westport: Greenwood Press, 2007. V. 1. P. 275; Segrave K. Jukeboxes: An American Social History. Jefferson: McFarland, 2002. P. 110.

1089

Myers M. Why Jazz Happened. Berkeley; Los Angeles; L.: University of California Press, 2013. P. 18.

1090

Одна из них, а именно забастовка AFM, Американской федерации музыкантов 1942–1944 годов, во время которой всем участникам профсоюза было запрещено играть на любой записи, предназначенной для продажи или трансляции, имела особенно заметные последствия, – хотя профсоюз своих целей добился, и крупные компании согласилась выплачивать в его фонд поддержки музыкантов требуемые отчисления, за то время, что он действовал, многие радиостанции переключилась на трансляцию продукции независимых лейблов, где часто звучала региональная музыка, исполнители которой не были членами профсоюза, в силу чего спектр музыкальных стилей и жанров, доступных широкой публике, стал куда разнообразнее; с другой же стороны, мы лишились записей раннего бибопа, чье становление приходится как раз на этот период. См.: Meeder C. Op. cit. P. 88; Уолд Э. Указ. соч. С. 229–231.

1091

Lawrence A.H. Op. cit. P. 155.

1092

Meeder C. Op. cit. P. 62.

1093

Schuller G. Early Jazz. P. 356.

1094

Meeder C. Op. cit. P. 72.

1095

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 199–200.

1096

Там же. С. 202–203.

1097

Там же. С. 203–205.

1098

См. напр.: Meeder C. Op. cit. P. 72; The Great Depression in America. P. 216. Young W. H., Young N. K.

1099

Уолд Э. Указ. соч. С. 205.

1100

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 207.

1101

Цит. по: Tackley C. Benny Goodman’s Famous 1938 Carnegie Hall Jazz Concert. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2012. P. 6.

1102

Ibid.

1103

Meeder C. Op. cit. P. 73.

1104

Уолд Э. Указ. соч. С. 205.

1105

Meeder C. Op. cit. P. 73.

1106

Gioia T. Op. cit. P. 125.

1107

Von Eschen P. M. Satchmo Blows Up the World: Jazz Ambassadors Play the Cold War. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2004. P. 92–93.

1108

Davenport L. E. Jazz Diplomacy: Promoting America in the Cold War Era. Jackson: University Press of Mississippi, 2009. P. 118.

1109

Lawrence A.H. Op. cit. P. 356. Лоуренс утверждает (не вполне понятно, с чьих слов), будто бы сын Шостаковича Максим пригласил Эллингтона в больницу к отцу, который был его большим поклонником, Эллингтон отозвался на приглашение, и у них с Шостаковичем состоялась беседа, однако в трех авторитетных биографиях Шостаковича – Хентовой, Данилевича и Фей – никаких упоминаний об этом эпизоде нет.

1110

Уолд Э. Указ. соч. С. 206.

1111

Meeder C. Op. cit. P. 73.

1112

Gioia T. Op. cit. P. 156.

1113

Ibid. P. 64–65.

1114

Уолд Э. Указ. соч. С. 260–261.

1115

Schuller G. Early Jazz. P. 325; Gioia T. Op. cit. P. 95.

1116

Цит. по: Gioia T. Op. cit. P. 95.

1117

Ibid. P. 97.

1118

Shipton A. Fats Waller: The Cheerful Little Earful. L.; N. Y.: Continuum, 2002. P. 5–7.

1119

Holmes T. Jazz. P. 189.

1120

Lay preacher, то есть в данном случае служащий баптистской церкви, не рукоположенный в сан.

1121

Holmes T. Jazz. P. 209.

1122

Hadlock R. Jazz Masters of the Twenties N. Y.: Collier Books/A Division of Macmillan Publishing Co., Inc., L.: Collier Macmillan Publishers, 1965. P. 147–148.

1123

Shipton A. Fats Waller. P. 3.

1124

Gioia T. Op. cit. P. 99.

1125

Fox C. Kings of Jazz: Fats Waller. N. Y.: Perpetua Books, 1961. P. 65.

1126

Shipton A. Fats Waller. P. 12.

1127

Rinzler P. E. The Contradictions of Jazz. Lanham; Toronto; Plymouth: The Scarecrow Press, Inc. 2008. P. 147–149.

1128

Lester J. Too Marvelous for Words: The Life and Genius of Art Tatum. Oxford; New York: Oxford University Press, 1994. P. 20–24. Многие друзья и биографы Тейтума указывают, что он был слеп из-за катаракт, однако сестра его, Арлин, утверждала, что он ослеп в три года после серии болезней. Также существует версия о том, что после операций он видел обоими глазами предметы прямо пред лицом и даже, судя по всему, мог различать цвета, однако вскоре он сцепился в доме с грабителем, который ударил его дубинкой по лицу, и один его глаз ослеп окончательно. Историю эту, впрочем, Лестер также рассказывает со слов сестры, которая была на девять лет младше Тейтума, так что к моменту описанного происшествия ей было три или четыре года, а потому трудно судить, насколько все это в целом достоверно.

1129

Ibid. P. 38.

1130

Shipton A. Fats Waller. P. 146.

1131

Lester J. Op. cit. P. 174.

1132

Meeder C. Op. cit. P. 81.

1133

Lester J. Op. cit. P. 179.

1134

Ibid.

1135

Ibid. P. 172.

1136

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 269–270.

1137

Lester J. Op. cit. P. 13–14, 91–92.

1138

Gioia T. Op. cit. P. 236.

1139

Ibid. P. 85–86.

1140

Gelly D. Being Prez: The Life and Music of Lester Young. L.: Equinox, 2007. P. 27.

1141

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 176.

1142

Там же. С. 154–155.

1143

Meeder C. Op. cit. P. 76.

1144

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 176–177.

1145

Williams M. The Jazz Tradition. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1993. P. 75.

1146

Daniels D. H. Lester Leaps In: The Life and Times of Lester “Pres” Young. Boston: Beacon Press, 2002. P. 22. Дэниелс пишет, что представляется крайне странным, чтобы отец-музыкант взял сына в оркестр, не дав ему никакого образования кроме «нескольких уроков», как утверждал Янг, и высказывает предположение, что тот намеренно подчеркивал свою музыкальную неграмотность, дабы выглядеть талантливым самородком, – предположение не такое уж невероятное с учетом того, что, как было указано выше, к подобным уловкам прибегали довольно многие довоенные джазовые музыканты.

1147

Gelly D. Op. cit. P. 27–28.

1148

Daniels D. H. Op. cit. P. 172–174.

1149

Gelly D. Op. cit. P. 28.

1150

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 181.

1151

Daniels D. H. Op. cit. P. 203–204.

1152

Gelly D. Op. cit. P. 78.

1153

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 183.

1154

Owens T. Bebop: The Music and its Players. Oxford; N.Y.: Oxford University Press, 1995. P. 3–4.

1155

Townsend P. Op. cit. P. 129.

1156

Laver M. Jazz Sells: Music, Marketing, and Meaning. N. Y.; L.: Routledge, 2015. P. 40.

1157

Myers M. Op. cit. P. 41. На самом деле слово fig довольно многозначно – оно также значит фикус, оно может быть сокращением от слова figure, «фигура», обозначать собственно фигу, то есть известную конфигурацию из пальцев, определенные сексуальные практики, а также выступать «цензурной» заменой слова fuck. Какое из этих значений или же какая их совокупность подразумевается в выражении moldy figs, не вполне понятно.

1158

Ibid.

1159

Джеральд Лаймен Кеннет Смит – священник, основатель ультраправой антисемитской организации «Христианский националистический крестовый поход» (Christian Nationalist Crusade).

1160

Рифф в музыке – короткая повторяющаяся музыкальная фраза, во многом обусловливающая ритмический рисунок композиции.

1161

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 206.

1162

Ibid.

1163

Becker H. S. Op. cit. P. 85.

1164

Цит. по: Уолд Э. Указ. соч. С. 350.

1165

Gitler I. Swing to Bop: An Oral History of the Transition in Jazz in the 1940s. N. Y.; Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 77.

1166

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 245–257; Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 314.

1167

Там же. С. 243–244,

1168

Миф этот родился после публикации в журнале Down Beat в 1949 году статьи о Паркере; часто данный пассаж передается как прямая речь Паркера, хотя в оригинале это текст авторов статьи. На деле Паркер, судя по всему, ничего подобного не говорил, потому что фраза построена с музыкальной точки зрения довольно безграмотно, хотя и описывает в целом действительную характеристику бибопа. См.: Owens T. Op. cit. P. 38; Townsend P. Op. cit. P. 142.

1169

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 247–248.

1170

Там же. С. 246.

1171

Owens T. Op. cit. P. 8.

1172

Myers M. Op. cit. P. 24–28; Owens T. Op. cit. P. 12–15.

1173

Meeder C. Op. cit. P. 87.

1174

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 325.

1175

Stearns W. M. Op. cit. P. 231.

1176

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 250.

1177

Owens T. Op. cit. P. 4–5.

1178

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 247–248.

1179

Цит. по: Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 324. В оригинале Кларк говорит, что они не свою музыку, а себя называли «современными»: «We called ourselves modern». См.: Hear Me Talkin’ to Ya: The Story of Jazz by the Men Who Made It / N. Shapiro, N. Hentoff (eds.). N. Y.; Toronto: Rinehart & Company, Inc., 1955. P. 350.

1180

Haddix C. Bird: The Life and Music of Charlie Parker. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013. P. 75.

1181

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 325–326. Джайв (jive) – многозначное понятие, характерное для сленга гарлемских музыкантов и их поклонников, который, собственно, также назывался джайвом (jive talk); здесь слово джайв синонимично слову «джаз»: именно в этом значении его употребляет Уоллер, понимая под джазом свинг. Существовал также танец «джайв», сходный по темпу и манере с джиттербагом; среди исполнителей джазовых танцев это слов также означало «поддельного», плохого танцора (jive dancer). См.: Steams M. W., Steams J. Jazz Dance: The Story of American Vernacular Dance. N. Y.: Da Capo Press, 1994. P. 285.

1182

Stearns M. W. Op. cit. P. 218–219; Gioia T. Op. cit. P. 202.

1183

Hear Me Talkin’ to Ya. P. 350.

1184

Цит. по: Porter E. Op. cit. P. 95.

1185

Уолд Э. Указ. соч. С. 235–236.

1186

Myers M. Op. cit. P. 31.

1187

Ibid. P. 38–39.

1188

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 256.

1189

Temperance movement; именно это движение стояло за Восемнадцатой поправкой, которой был введен сухой закон.

1190

Haddix C. Op. cit. P. 5–7.

1191

Ibid. P. 11–12.

1192

Ibid. P. 14, 17.

1193

Ibid. P. 21; Priestley B. Op. cit. P. 18.

1194

Carnwath T., Smith I. Heroin Century. L.; N. Y.: Routledge, 2002. P. 53–54.

1195

Haddix C. Op. cit. P. 25; Priestley B. Op. cit. P. 20.

1196

Meeder C. Op. cit. P. 99. Yardbird – разговорное слово, которым домашнюю курицу называют в южных штатах Америки; в армии оно имеет значение, эквивалентное нашему «салага» или «дух». Певица Кармен Макрей утверждала, что Паркер получил это прозвище, потому что некоторое время провел в армии (Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 328), однако Паркер в армии не служил: его пытались призвать в августе 1944 года, но, поглядев на него и других музыкантов группы, отправили всех домой, сочтя, что их служба будет «слишком большим риском для вооруженных сил США», – по крайней мере, так эту историю рассказывает Арт Блейки. (См: Shipton A. Groovin’ High: The Life of Dizzy Gillespie. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 1999. P. 71). Вдобавок, Паркер получил свое прозвище в возрасте семнадцати лет, когда его призвать не могли при всем желании.

1197

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 256.

1198

Priestley B. Op. cit. P. 17.

1199

Haddix C. Op. cit. P. 39–40; Priestley B. Op. cit. P. 25–26.

1200

Priestley B. Op. cit. P. 26–27.

1201

Ibid.

1202

Ibid. P. 33.

1203

Haddix C. Op. cit. P. 58.

1204

Ibid. P. 59.

1205

Цит. по: Priestley B. Op. cit. P. 36. Курсив оригинала.

1206

Ibid. P. 46.

1207

Ibid. P. 51.

1208

Haddix C. Op. cit. P. 86–90.

1209

Ibid. P. 92.

1210

Ibid. P. 99; Priestley B. Op. cit. P. 55.

1211

Priestley B. Op. cit. P. 55.

1212

Ibid. P. 56.

1213

Ibid. P. 58.

1214

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 261.

1215

Priestley B. Op. cit. P. 71.

1216

по-видимому, имеется в виду парижская консерватория (Conservatoire de Paris).

1217

Подразумевается – писать нотной записью, которой Паркер владел плохо.

1218

Priestley B. Op. cit. P. 73–74.

1219

Chevigny P. Gigs: Jazz and The Cabaret Laws in New York City. L.; N. Y.: Routledge, 1991. P. 35. В ряде источников сообщается, что ее действие распространялось только на Манхэттен и она не требовалась для клубов Квинса, Бруклина и Бронкса. См.: Solis G. Monk’s Music: Thelonious Monk and Jazz History in the Making. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2008. P. 24.

1220

Driggs F., Haddix C. Kansas City Jazz: From Ragtime to Bebop. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005. P. 229–230.

1221

Priestley B. Op. cit. P. 104.

1222

Woideck C. Charlie Parker: His Music and Life. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1996. P. 49–50.

1223

Panish J. The Color of Jazz: Race and Representation in Postwar American Culture. Jackson: University Press of Mississippi, 1997. P. 42.

1224

Ibid. P. 43.

1225

Ibid. P. 52–53.

1226

Owens T. Op. cit. P. 29–30.

1227

Meeder C. Op. cit. P. 98.

1228

Шаховская 3. В поисках Набокова. Отражения. М.: Книга, 1991. С. 44.

1229

Трубач Джо Ньюмен говорил: «Если и существует в сознании публики человек, которого можно назвать преемником Армстронга, то это Гиллеспи, несмотря на всю его клоунаду». См.: Shipton A. Groovin’ High. P. 5.

1230

Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 326–327.

1231

Meeder T. Op. cit. P. 91–92.

1232

Shipton A. Groovin’ High. P. 6–8.

1233

«Я работал на WPA, но не очень хорошо собирал хлопок». Цит. по: Shipton A. Groovin’ High. P. 11.

1234

Ibid. P. 13.

1235

Kart L. Jazz in Search of Itself. New Haven; London.: Yale University Press, 2004. P. 74–75.

1236

Meeder T. P. 91–92; Shipton A. Groovin’ High. P. 74; Hear Me Talkin’ to Ya, P. 345. В русском переводе последней книги сказано, что Джонс плюнул на ноты (Шапиро Н., Хентофф Н. Указ. соч. С. 320), но это ошибка переводчика.

1237

Shipton A. Groovin’ High. P. 199.

1238

Ibid. P. 202.

1239

Muyumba W. M. The Shadow and the Act: Black Intellectual Practice, Jazz Improvisation, and Philosophical Pragmatism. L.; Chicago: The University of Chicago Press, 2009. P. 34.

1240

Shipton A. Groovin’ High. P. 231; Meeder T. Op. cit. P. 90–91.

1241

Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell: Black Genius, Jazz History, and the Challenge of Bebop. Berkeley; L. A.: University of California Press; Chicago: Center for Black Music Research, 2013. P. 70–71.

1242

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 208.

1243

Ibid. P. 146–148.

1244

В 1946 году, впрочем, Гиллеспи собрал новый биг-бэнд, который более-менее успешно просуществовал до 1950 года. См.: Kart L. Op. cit. P. 76.

1245

Ibid.; Meeder T. Op. cit. P. 93.

1246

Цит. по: Shipton A. Groovin’ High. P. 258–259.

1247

Ibid. P. 233–234.

1248

Ibid. P. 302.

1249

Цит. по: Kart L. Op. cit. P. 77.

1250

Shipton A. Groovin’ High. P. 323–325.

1251

Ibid. P. 351.

1252

Owens T. Op. cit. P. 107.

1253

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 253.

1254

Meeder T. Op. cit. P. 94.

1255

Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell. P. 46–47.

1256

Ibid. P. 48–50.

1257

Whitehead K. Op. cit. P. 68.

1258

Shipton A. Groovin’ High. P. 120. Пауэллу было девятнадцать, при этом в США возраст, с которого можно покупать спиртное и, соответственно, посещать развлекательные заведения, где оно продается, можно было только с 21 года.

1259

Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell. P. 61–62.

1260

Ibid. P. 76–79.

1261

Owens T. Op. cit. P. 145.

1262

Holmes T. Jazz. P. 157.

1263

Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell. P. 5–6.

1264

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 274.

1265

Lester J. Op. cit. P. 174–175.

1266

Ramsey G. P., Jr. The Amazing Bud Powell. P. 58–59.

1267

Townsend P. Op. cit. P. 143; Meeder T. Op. cit. P. 105.

1268

Meeder T. Op. cit. P. 106.

1269

Solis G. Op. cit. P. 21; Gioia T. Op. cit. P. 243.

1270

Meeder T. Op. cit. P. 106; Solis G. Op. cit. P. 21. Госпел (gospel music) – понятие, объединяющее разнообразные практики христианского литургического пения, выработанные, как правило, внутри черных сообществ.

1271

Solis G. Op. cit. P. 22.

1272

Ibid. P. 23.

1273

Цит. по: Gioia T. Op. cit. P. 240–241.

1274

Owens T. Op. cit. P. 140; Solis G. Op. cit. P. 25.

1275

Meeder T. Op. cit. P. 107.

1276

Solis G. Op. cit. P. 24.

1277

Ей посвящено множество джазовых сочинений, в том числе Nica Сонни Кларка и Nica’s Dream Хораса Сильвера.

1278

Solis G. Op. cit. P. 26.

1279

Isacoff S. Thelonious Monk. N.Y.; L.; Sydney; Cologne: Amsco Publications, 1978. P. 6.

1280

Solis G. Op. cit. P. 164. В оригинале Монк использует для наименования гармонических прогрессий джазовое понятие «change», «смена».

1281

Meeder T. Op. cit. P. 107.

1282

Owens T. Op. cit. P. 141.

1283

Rinzler P. E. Op. cit. P. 145.

1284

Gioia T. Op. cit. P. 247.

1285

Ibid. P. 248–249.

1286

Shim E. Lennie Tristano: His Life in Music. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2010. P. 5.

1287

Ibid. P. 6.

1288

Ibid. P. 5.

1289

Ibid. P. 7.

1290

Ibid. P. 8.

1291

Ibid. P. 15.

1292

Ibid. P. 17–18.

1293

Toop D. Into the Maelstrom: Music, Improvisation and the Dream of Freedom Before 1970. N. Y.; L.: Bloomsbury, 2016. P. 208.

1294

Shim E. Op. cit. P. 28–29.

1295

Ibid. P. 36–38.

1296

Lopes P. Op. cit. P. 212.

1297

Shim E. op. cit. P. 41–42.

1298

Ibid. P. 52.

1299

Owens T. Op. cit. P. 144.

1300

Ind P. Jazz Visions: Lennie Tristano and His Legacy. L.; Oakville: Equinox, 2005. P. 53.

1301

Ibid. P. 35.

1302

Shim E. Op. cit. P. 92.

1303

Ind P. Op. cit. P. 63.

1304

Shim E. Op. cit. P. 122.

1305

Ibid. P. 123.

1306

Ibid. P. 124.

1307

Ibid. P. 124–125.

1308

Ibid. P. 126.

1309

Ind P. Op. cit. P. 101.

1310

Ibid. P. 69.

1311

Shim E. Op. cit. P. 122.

1312

Уолд Э. Указ. соч. С. 250.

1313

Фолкнер У. Сарторис // Собр. соч. В: 9 т. М.: ТЕРРА – Книжный клуб, 1999. Т. 1. С. 367.

1314

Ramsey G. P., Jr. Race Music: Black Cultures from Bebop to HipHop. Berkeley; L. A.; L; University of California Press, 2003. P. 100.

1315

Уолд Э. Указ. соч. С. 251.

1316

Ramsey G. P., Jr. Race Music. P. 102.

1317

Porter E. Op. cit. P. 61.

1318

Ramsey G. P., Jr. Race Music. P. 100.

1319

Porter E. Op. cit. P. 58–59.

1320

По сегрегационным законам черные имели право ездить только в задней части общественного транспорта. См.: Garrow D. J. Bearing the Cross: Martin Luther King, Jr., and the Southern Christian Leadership Conference. N. Y.: Quill/William Morrow, 1986. P. 11.

1321

Santoro G. Highway 61 Revisited. P. 55–56.

1322

Priestley B. Op. cit. P. 41.

1323

Ibid.

1324

Пианист, работавший в оркестре Гиллеспи аранжировщиком.

1325

Цит. по: Priestley B. Op. cit. P. 42.

1326

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 254.

1327

Ramsey G. P., Jr. Race Music. P. 106–107.

1328

Becker H. S. Op. cit. P. 86.

1329

Ibid. P. 90.

1330

Ibid. P. 86.

1331

Hear Me Talkin’ to Ya. P. 341.

1332

Muyumba W. M. Op. cit. P. 42.

1333

Whaley P. Blows Like a Horn: Beat Writing, Jazz, Style, and Markets in the Transformation of U.S. Culture. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2004. P. 29.

1334

Porter E. Op. cit. P. 311.

1335

Ibid. P. 82.

1336

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 210.

1337

Holmes T. Jazz. P. xxiv. Скрэббл – игра в слова на специальной доске; у нас она выпускается под названиями «Эрудит» и «Словодел».

1338

Shim E. Op. cit. P. 107.

1339

Wood S. “Pure Eye Music”: Norman Lewis, Abstract Expressionism, and Bebop // The Hearing Eye: Jazz and Blues Influences in African American Visual Art / G. Lock, D. Murray (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009. P. 103.

1340

Rosenthal D. Op. cit. P. 74.

1341

Lopes P. Op. cit. P. 228.

1342

Townsend P. Op. cit. P. 144.

1343

Shipton A. Groovin’ High. P. 323.

1344

Казино Ньюпорта представляет собой спортивный комплекс с теннисными площадками.

1345

Lopes P. Op. cit. P. 226.

1346

В оригинале употреблено слово cat, которое на джазовом сленге обозначает «понимающего правильную музыку» модника и отчасти синонимично слову «хипстер», с большим, правда, акцентом на музыкальной, а не субкультурной составляющей

1347

Gennari J. Hipsters, Bluebloods, Rebels, and Hooligans: The Cultural Politics of the Newport Jazz Festival, 1954–1960 // Uptown Conversation: The New Jazz Studies / R. G. O’Meally, B. H. Edwards, F. J. Griffin (eds.). N. Y.; Chichester: Columbia University Press, 2004. P. 130.

1348

Lopes P. Op. cit. P. 234.

1349

Ibid. P. 235.

1350

Ibid. P. 228.

1351

Ibid. P. 229.

1352

Ibid. P. 231.

1353

Ibid. P. 236–237.

1354

Ind P. Op. cit. P. 40.

1355

Lopes P. Op. cit. P. 227.

1356

Уолд Э. Указ. соч. С. 327.

1357

Whitehead K. Op. cit. P. 69.

1358

Owens T. Op. cit. P. 113.

1359

Cole G. The Last Miles: The Music of Miles Davis 1980–1991. L.; Oakville: Equinox, 2005. P. 13. Коул правильно называет город, но ошибочно указывает, что тот располагается в штате Миссури, очевидно путая его с находящимся на другом берегу Миссисипи Сент-Луисом.

1360

Carr I. Miles Davis: The Definitive Biography. L.: William Collins, 1998. P. 1–2.

1361

Ibid.; Cole G. Op. cit. P. 13.

1362

Carr I. Op. cit. P. 15–17.

1363

Ibid. P. 18, 20–23.

1364

Cole G. Op. cit. P. 15.

1365

Meeder T. Op. cit. P. 129.

1366

Оуэнс, впрочем, называет звучащую на них музыку образцовым бибпом и утверждает, что здесь Майлз предстает не новатором, но продолжателем традиций Паркера и Гиллеспи. См.: Owens T. Op. cit. P. 119.

1367

Rinzler P. E. Op. cit. P. 150.

1368

Santoro G. Highway 61 Revisited. P. 71.

1369

Carr I. Op. cit. P. 34, 40, 60–62.

1370

Santoro G. Highway 61 Revisited. P. 71.

1371

Ibid. P. 72.

1372

Помимо Колтрейна и Чемберса, на ней принимали участие пианисты Билл Эванс и Уинтон Келли, саксофонист Джулиан «Кэннонболл» Эддерли и барабанщик Джимми Кобб.

1373

Svorinich V. Listen to This: Miles Davis and Bitches Brew. Jackson: University Press of Mississippi, 2015. P. 5; Owens T. Op. cit. P. 122.

1374

Gluck B. The Miles Davis Lost Quintet and Other Revolutionary Ensembles. Chicago; L.: University of Chicago Press, 2016. P. 35.

1375

Cole G. Op. cit. P. 30.

1376

Ibid. P. 33.

1377

Cole G. Op. cit. P. 335. См. также: Morton B. Miles Davis. L.: Haus Publishing, 2005.

1378

Carr I. OP. cit. P. 546–547.

1379

Rosenthal D. Op. cit. P. 27.

1380

Уолд Э. Указ. соч. С. 23.

1381

Becker H. S. Op. cit. P. 93.

1382

Ibid. P. 109.

1383

Rosenthal D. Op. cit. P. 29. Леонард Фезер назвал соло Майлза на этих записях «отражением всех сложностей того невротизированного мира, в котором мы живем» (Ibid.).

1384

Catalano N. Clifford Brown: The Life and Art of the Legendary Jazz Trumpeter. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 10.

1385

Ibid.

1386

Ibid. P. 28.

1387

Ibid. P. 34–35.

1388

Ibid. P. 43–46.

1389

Цит. по: Rosenthal D. Op. cit. P. 31.

1390

Catalano N. Op. cit. P. 53–53, 67.

1391

Ibid. P. 135.

1392

Имеется в виду наркотическое воздержание; в английском выражение come clean означает избавление от разного рода зависимостей.

1393

Цит. по: Catalano N. Op. cit. P. 114.

1394

Цит. по: Rosenthal D. Op. cit. P. 31.

1395

Catalano N. Op. cit. P. 185.

1396

Rosenthal D. Op. cit. P. 35.

1397

Meeder T. Op. cit. P. 116. У Мидера опечатка – там указано, что они работали вместе в 20-е годы.

1398

Ibid.

1399

Kart L. Op. cit. P. 117–118.

1400

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 321.

1401

Meeder T. Op. cit. P. 116.

1402

Rosenthal D. Op. cit. P. 35.

1403

Полностью его имя в документах выглядело как St. Elmo.

1404

Kart L. Op. cit. P. 31.

1405

Myers M. Op. cit. P. 133.

1406

Rosenthal D. Op. cit. P. 54–55.

1407

Ibid. P. 55.

1408

Ibid. P. 56–58.

1409

Ibid. P. 56.

1410

Gioia T. Op. cit. P. 300.

1411

Rosenthal D. Op. cit. P. 52.

1412

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 284–285.

1413

Rosenthal D. Op. cit. P. 52.

1414

Ibid. P. 53.

1415

Ibid. P. 36.

1416

Ibid. P. 36–37.

1417

Gioia T. Op. cit. P. 316.

1418

Meeder T. Op. cit. P. 117.

1419

Rosenthal D. Op. cit. P. 36.

1420

Ibid. P. 40.

1421

Силвер рассказывает, как он однажды показал своему отцу статью в Down Beat, где его назвали funky. «Что значит – ты funky? – возмутился отец. – Ты моешься каждый день». Отец не знал, как это слово употребляется в джазе, резюмирует Силвер. См.: Silver H. Let’s Get to the Nitty Gritty: The Autobiography of Horace Silver. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2006. P. 187–188.

1422

Ibid. P. 102.

1423

Bolden T. Theorizing the Funk: An Introduction // The Funk Era and Beyond. P. 15.

1424

См.: Vincent R. Op. cit.

1425

Rosenthal D. Op. cit. P. 5–6.

1426

Ibid. P. 7.

1427

Silver H. Op. cit. P. 62.

1428

Saul S. Freedom is, Freedom ain’t: Jazz and the Making of the Sixties. Cambridge; L.; Harvard University Press, 2005. P. 303.

1429

Вамп (vamp) – в джазе постоянно повторяющаяся, остинатная фигура, сходная по функции с риффом, но отличающаяся от него тем, что ее, как правило, исполняет вся ритм-секция. Один из наиболее ярких примеров вампа можно найти в знаменитой композиции Брубека Take Five.

1430

Rosenthal D. Op. cit. P. 118.

1431

Ibid. P. 3–4.

1432

Myers M. Op. cit. P. 121.

1433

Ibid.; Meeder T. Op. cit. P. 114; Rosenthal D. Op. cit. P. 44.

1434

Gioia T. Op. cit. P. 323.

1435

Saul S. Op. cit. P. 84.

1436

Ibid. P. 83.

1437

Alexander C. Masters of Jazz Guitar: The Story of the Players and Their Music. L.: Balafon Book, 1999. P. 78.

1438

Encyclopedia of the Blues. P. 377.

1439

Rosenthal D. Op. cit. P. 118.

1440

Dinerstein J. The Origins of Cool in Postwar America. Chicago; L.: University of Chicago Press, 2017. P. 36.

1441

Meeder T. Op. cit. P. 129.

1442

Townsend P. Op. cit. 129–130; Уолд Э. Указ. соч. С. 327.

1443

Meeder T. Op. cit. P. 118.

1444

Myers M. Op. cit. P. 96.

1445

Ibid.

1446

Kart L. Op. cit. P. 90–91.

1447

Ibid.

1448

Ibid. P. 92.

1449

Holmes T. Jazz. P. 74.

1450

Shim E. Op. cit. P. 10.

1451

Owens T. Op. cit. P. 65–66.

1452

Ibid. P. 67.

1453

Kart L. Op. cit. P. 222.

1454

Ibid. P. 68.

1455

Holmes T. Jazz. P. 141.

1456

Owens T. Op. cit. P. 210.

1457

Holmes T. Jazz. P. 142.

1458

Gavin J. Deep in a Dream: The Long Night of Chet Baker. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2002. P. 8–11.

1459

Ibid. P. 16.

1460

Ibid. P. 18.

1461

Ibid. P. 25.

1462

Ibid. P. 30.

1463

Ibid. P. 42.

1464

Dinerstein J. Op. cit. P. 351.

1465

Ibidem.

1466

Ibid. P. 168.

1467

Owens T. Op. cit. P. 127–128.

1468

Gavin J. Op. cit. P. 187–188.

1469

Позже он рассказывал, что ему выбили все передние зубы, но Бейкер никогда не упускал случая приукрасить свои похождения: на деле зубы ему выдернули уже в госпитале, потому что они страшно болели. Привычка его присочинять была настолько хорошо всем известна, что его друг, услышав историю о том, как Бейкера избили пятеро, спросил рассказчика, хохоча: «Их точно было не пятьдесят?» См.: Gavin J. Op. cit. P. 216–218.

1470

Ibid. P. 202.

1471

Moody B. The Jazz Exiles: American Musicians Abroad. Reno: University of Nevada Press, 1993. P. 60. Во многих биографиях и некрологах указывается, что Бейкер выпал из окна второго этажа, однако его номер находился на третьем; путаница, вероятно, возникла от того, что в ряде стран нижний этаж называется ground floor и лишь за ним следует первый этаж, фактически – второй. См.: Gavin J. Op. cit. P. 365.

1472

Его не следует путать с замечательным саксофонистом Биллом Эвансом, также игравшим с Майлзом Дэвисом.

1473

Holmes T. Jazz. P. 65.

1474

Meeder T. Op. cit. P. 202.

1475

В ряде биографий Эванса указывается, что она была русской (см. напр.: Holmes T. Op. cit. P. 65), но лишь потому, что все подданные Российской империи, равно как затем и все жители СССР, на Западе рутинно именовались русскими.

1476

Holmes T. Op. cit. P. 65.

1477

Цит. по: Ake D. Jazz cultures. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2002. P. 87.

1478

Kart L. Op. cit. P. 140.

1479

Ibid. P. 141.

1480

Meeder T. Op. cit. P. 203.

1481

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 279.

1482

Gioia T. Op. cit. P. 301.

1483

Ake D. Jazz cultures. P. 88.

1484

Ibid.

1485

Ibid. P. 91.

1486

Ibid. P. 93.

1487

См.: Isacoff S. A Natural History of the Piano: The Instrument, the Music, the Musicians – from Mozart to Modern Jazz, and Everything in Between. N. Y.: Alfred A. Knopf, 2011.

1488

Reilly J. The Harmony of Bill Evans. N. Y.: Unichrom ltd., 1993. P. 20.

1489

Ake D. Jazz cultures. P. 89, 97.

1490

Ibid. P. 97; Holmes T. Jazz. P. 67.

1491

Reilly J. Op. cit. P. 17.

1492

Последнее выступление датировано 7 сентября, за неделю до его смерти.

1493

Holms T. Jazz. P. 24.

1494

Starr K. Golden Dreams: California in an Age of Abundance, 1950–1963. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2009. P. 383.

1495

Ibid. P. 393–394.

1496

Ibid. P. 395.

1497

Reid. S. D. Cal Tjader: The Life and Recordings of the Man Who Revolutionized Latin Jazz. Jefferson; L.: McFarland & Company, Inc., 2013. P. 31–32.

1498

Holmes T. Jazz. P. 24.

1499

Ibidem.

1500

Мингус говорит это, будучи спрошенным, как бы он оценил ту или другую пластинку.

1501

Porter E. Op. cit. P. 119.

1502

Saul S. Op. cit. P. 187.

1503

Уолд Э. Указ. соч. С. 329; Holmes T. Jazz. P. 24.

1504

Starr K. Op. cit. P. 404.

1505

Ibid. P. 405.

1506

Faulkner R. R., Becker H. S. «Do you know?..»: The Jazz Repertoire in Action. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2009. P. 95.

1507

Starr K. Op. cit. P. 404.

1508

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 235–236

1509

Pinckney W. R., Jr. Jazz in India: Perspectives on Historical Development and Musical Acculturation // Jazz Planet / E. T. Atkins (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2003. P. 70.

1510

Whitehead K. Op. cit. P. 83.

1511

Holmes T. Jazz. P. 25.

1512

Gioia T. Op. cit. P. 280.

1513

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 300–302.

1514

Owens T. Op. cit. P. 211.

1515

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 302.

1516

Lopes P. Op. cit. P. 243; Owens T. Op. cit. P. 212.

1517

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 303.

1518

Starr K. Op. cit. P. 385.

1519

Meeder T. Op. cit. P. 122–123.

1520

Schuller G. Musings: The Musical Worlds of Gunther Schuller. Oxford: Oxford University Press, 1986. P. 120.

1521

Holmes T. Jazz. P. 171–172.

1522

Meeder T. Op. cit. P. 112.

1523

Lopes P. Op. cit. P. 224–225.

1524

Ibid.; Уолд Э. Указ. соч. С. 96–97.

1525

Gioia T. Op. cit. P. 283.

1526

Часто именуемом также «ладовым джазом» (scalar jazz), см.: Owens T. Op. cit. P. 122.

1527

Russel G. Lydian Chromatic Concept of Tonal Organization. In 2 Vols. Brookline: Concept Publishing Company, 2001. Vol. I: The Art and Science of Tonal Gravity. P. x.

1528

Svorinich V. Op. cit. P. 23.

1529

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 73.

1530

Там же. С. 383.

1531

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 359.

1532

Теории за этим никакой нет, есть только история, чем и воспользовался для обоснования своей революции Шенберг.

1533

Холопов Ю. Гармония. Практический курс. Учебник для специальных курсов консерваторий (музыковедческое и композиторское отделения). Часть II. Гармония ХХ века. М.: Издательский Дом «Композитор», 2005. С. 253.

1534

Judd C. C. Renaissance Modal Theory: Theoretical, Compositional, and Editorial Perspectives // The Cambridge History of Western Music Theory / Th. Christensen (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 365.

1535

Saul S. Op. cit. P. 22.

1536

На самом деле тринадцать, но в рассуждении для простоты пропущены энгармонически равные звукоряды.

1537

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 368.

1538

Brubeck D. 1959: The Beginning of Beyond // The Cambridge Companion to Jazz / M. Cooke, D. Horn (eds.). Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 191.

1539

Owens T. Op. cit. P. 122–123.

1540

Так, у Мидера во всей главе, посвященной модальному джазу, Рассел не упоминается вовсе, а в глоссарии к книге Уайтхеда модальный джаз описывается как «джаз, в котором исполнители импровизируют с помощью нот, взятых из ладов, а не из подлежащих мелодии аккордов; в широком смысле – джаз, в котором аккорды меняются редко». См. Whitehead K. Op. cit. P. 139.

1541

Рассела часто называют черным (см. напр.: Lopes P. Op. cit. P. 246), однако на деле он был мулатом, его отец был белым. См.: Berger B. George Russell // HiLobrow. 23.06.2015. URL: http://www. hilobrow.com/2015/06/23/george-russell/.

1542

Brubeck D. 1959: The Beginning of Beyond. P. 193.

1543

Meeder T. Op. cit. P. 175–176.

1544

Ibid. P. 176.

1545

Carr I. Op. cit. P. 199.

1546

Santoro G. Highway 61 Revisited. P. 53.

1547

Meeder T. Op. cit. P. 176.

1548

Carles P., Comolli J.-L. Free Jazz/Black Power. Jackson: University Press of Mississippi, 2015. P. 146.

1549

Meeder T. Op. cit. P. 176; Коллиер Дж. Указ. соч. С. 347.

1550

Meeder T. Op. cit. P. 143.

1551

Jenkins T. S. I Know What I Know: The Music of Charles Mingus. Westport; L.: Praeger, 2016. P. 5.

1552

Santoro G. Myself When I Am Real: The Life and Music of Charles Mingus. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 4.

1553

Ibid. P. 5.

1554

Ibid. P. 97–98.

1555

Goodman J. F. Mingus Speaks. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2013. P. 54. В английском у слова «музыка» есть множественное число, поэтому речь тут идет о дифференцированных типах мировой музыки, а не о различных стилях и жанрах конкретной европейской идиомы.

1556

Цит. по: Lopes P. Op. cit. P. 225.

1557

Meeder T. Op. cit. P. 143.

1558

Owens T. Op. cit. P. 169.

1559

Gioia T. Op. cit. P. 216.

1560

Saul S. Op. cit. P. 147–148.

1561

На деле здесь скорее был вопрос не расизма, а отсутствия у Мингуса cabaret card, то есть разрешения на работу; так или иначе, он ушел из группы. См. Santoro G. Myself When I Am Real. P. 94–95.

1562

Meeder T. Op. cit. P. 143.

1563

Saul S. Op. cit. P. 149.

1564

Santoro G. Myself When I Am Real. P. 201.

1565

Ibid. P. 202.

1566

Ross A. Op. cit. P. 359.

1567

Porter E. Op. cit. P. 101.

1568

Saul S. Op. cit. P. 149.

1569

Jenkins T. S. Op. cit. P. 128–129.

1570

Goodman J. F. Op. cit. P. 245–247.

1571

Jenkins T. S. Op. cit. P. 133.

1572

Santoro G. Myself When I Am Real. P. 9–10.

1573

Porter E. Op. cit. P. 103–104.

1574

В оригинале его второе имя, William, в традиции данной деноминации пишется как Will-I-Am. См.: Baham N. L., III. The Coltrane Church: Apostles of Sound, Agents of Social Justice. Jefferson: McFarland & Company, Inc., 2015. P. 1.

1575

Ibid. P. 225.

1576

Ibid. P. 2.

1577

Цит. по: Carles P., Comolli J.-L. Oр. cit. P. xiv.

1578

Griot; правильное произношение – гриоу или грио: гриот это исторически закрепившаяся в русском языке норма.

1579

Muyumba W. M. Op. cit. P. 157.

1580

DeVito C., Fujioka Y., Schmaler W., Wild D. The John Coltrane Reference. N. Y.; L.: Routledge, 2013. P. 1.

1581

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 341–342.

1582

В данном случае речь идет о духовом альте (в английском он называется alto horn или же tenor horn), несколько сходном с валторной инструменте из семейства саксгорнов, обладающем довольно слабым и маловыразительным звуком и оттого применяющемся преимущественно в уличных оркестрах, где он играет партии в среднем регистре.

1583

Meeder C. Op. cit. P. 160.

1584

Ake D. Jazz cultures. P. 132.

1585

Ibid. P. 131.

1586

DeVito C. et al. Op. cit. P. 2–3.

1587

Саксофонист, более всего известный как солист оркестра Эллингтона.

1588

DeVito C. et al. Op. cit. P. 3.

1589

Ibid. P. 10.

1590

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 341.

1591

Meeder C. Op. cit. P. 160–161.

1592

DeVito C. et al. Op. cit. P. 135. В других источниках сказано, что героиновую зависимость ему удалось преодолеть только к 1957 году. См.: Peretti B. W. Op. cit. P. 119.

1593

Holmes T. Jazz. P. 39.

1594

Gray H. John Coltrane and the Practice of Freedom // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom: Spirituality and the Music / L. Brown (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2010. P. 46.

1595

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 340.

1596

Gioia T. Op. cit. P. 245.

1597

Brown L. L. In His Own Words: Coltrane’s Responses to Critics // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom. P. 14.

1598

Baker D. N. The Jazz Style of John Coltrane: A Musical and Historical Perspective. Lebanon: STUDIO224, 1980. P. 10–11.

1599

Cole G. Op. cit. P. 9.

1600

Gioia T. Op. cit. P. 295–296.

1601

Owens T. Op. cit. P. 88.

1602

Ibid. P. 90.

1603

Ibid. P. 98.

1604

Ake D. Jazz Matters: Sound, Place, and Time since Bebop. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2010. P. 17–29.

1605

Элис ответила ему, что есть масса куда более подходящих музыкантов; Колтрейн сказал ей на это: «Ты мне нужна, потому что ты можешь это сделать». См.: Kernodle T. L. Freedom Is a Constant Struggle: Alice Coltrane and the Redefining of the Jazz Avant-Garde // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom. P. 82.

1606

Ibid.

1607

Ake D. Jazz Matters. P. 32.

1608

Ake D. Jazz Matters. P. 32–33.

1609

Kernodle T. L. Op. cit. P. 82.

1610

Ross A. Op. cit. P. 374.

1611

Brown L. L. In His Own Words: Coltrane’s Responses to Critics // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom. P. 12.

1612

Ake D. Jazz Matters. P. 35.

1613

Porter E. Op. cit. P. 137–138.

1614

Sheet of sound – техника игры, впервые атрибутированная Колтрейну Айрой Гитлером, при которой за счет ряда приемов аккордовая основа пьесы становится как бы текучей, сохраняя при этом свое очертание; этой техникой потом пользовались многие музыканты, в том числе Фэроу Сандерс.

1615

Larkin P. Jazz Writings. P. 163.

1616

Brown L. L. In His Own Words: Coltrane’s Responses to Critics // John Coltrane and Black America’s Quest for Freedom. P. 17.

1617

DeVito C. et al. Op. cit. P. 364–365.

1618

Gioia T. Op. cit. P. 339.

1619

Kart L. Op. cit. P. 178.

1620

Ake D. Jazz cultures. P. 63.

1621

Kart L. Op. cit. P. 177.

1622

Джеймисон Ф. Указ. соч. С. 57; Андерсон П. Указ. соч. С. 101102; Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна. М.: Институт экспериментальной социологии; Спб.: Алетейя, 1998. С. 10. Теория Лиотара заключается в том, что постмодерн это состояние общества, утратившего доверие к метанарративам, то есть объединяющим нации и историю, общим для всех интерпретациям тех или иных событий (Джеймисон излагает сходную мысль несколько по-другому, говоря, что постмодерн это попытка говорить историческим языком о настоящем, забыв, что такое история). В этом смысле теорию «прогресса» в искусстве вполне можно считать метанарративом, характерным для западного культурного мышления.

1623

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 5.

1624

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 499–500

1625

Meeder C. Op. cit. P. 141–142.

1626

Джонс сменил имя и фамилию на Амири Барака в том же году после убийства Малкольма Икса.

1627

Alkebulanp P. Survival Pending Revolution: The History of the Black Panther Party. Tuscaloosa: The University of Alabama Press, 2007. P. xi.

1628

Porter E. Op. cit. P. 191.

1629

Whitehead K. Op. cit. P. 85–86.

1630

Цит. по: Ake D. Jazz cultures. P. 68–69.

1631

Цит. по: Kart L. Op. cit. P. 179.

1632

Gioia T. Op. cit. P. 341.

1633

Ibid.

1634

Ibid. P. 343.

1635

Heble A. Op. cit. P. 21.

1636

Kart L. Op. cit. P. 180.

1637

Ibid. P. 182.

1638

Gioia T. Op. cit. P. 344.

1639

Ibid. P. 346–347.

1640

Цит. по: Carles P., Comolli J.-L. Oр. cit. P. 27.

1641

Kart L. Op. cit. P. 187–188.

1642

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 499, 509.

1643

Gioia T. Op. cit. P. 258.

1644

Ibid. P. 269.

1645

Meeder C. Op. cit. P. 148.

1646

Gioia T. Op. cit. P. 259.

1647

Meeder C. Op. cit. P. 147.

1648

Whitehead К. Op. cit. P. 94.

1649

Heble A. Op. cit. P. 117.

1650

Ibid. P. 122.

1651

Meeder C. Op. cit. P. 146.

1652

Heble A. Op. cit. P. 122.

1653

Meeder C. Op. cit. P. 182.

1654

Gioia T. Op. cit. P. 353.

1655

Meeder C. Op. cit. P. 182.

1656

Gioia T. Op. cit. P. 353.

1657

Ibid.

1658

Carles P., Comolli J.-L. Oр. cit. P. 152–153.

1659

Gioia T. Op. cit. P. 354.

1660

Meeder C. Op. cit. P. 185–186.

1661

Стандартная форма 32-тактной поп-песни, особенно популярная среди композиторов Tin Pan Alley; AABA обозначает схему «куплет-куплет-бридж (припев) – куплет»

1662

Цит. по: Ake D. Jazz Cultures. P. 139.

1663

Цит. по: Бондс М. Э. Указ. соч. С. 368.

1664

Holmes T. Jazz. P. 169.

1665

Meeder C. Op. cit. P. 167.

1666

См. Барт Р. Мифологии. М.: Академический Проект, 2008. С. 91.

1667

Ake D. Jazz Cultures. P. 139.

1668

В оригинале использовано слово jam, которое означает спонтанное одновременное выступление различных артистов, импровизирующих, как правило, без какой-либо заранее составленной программы

1669

В джазовом сленге дудкой (horn) называется любой духовой инструмент, от кларнета до саксофона.

1670

Цит. по: Attali J. Op. cit. P. 139–140.

1671

Myers M. Op. cit. P. 188.

1672

Ibid. P. 219.

1673

Attali J. Op. cit. P. 140.

1674

Ibid.

1675

Saul S. Op. cit. P. 304.

1676

Crossover – форма музыки, пограничная по отношению к нескольким стилям, из которых она берет, как правило, наименее агрессивные элементы.

1677

Saul S. Op. cit. P. 303.

1678

Gluck B. Op. cit. P. 7–8.

1679

Грув (groove) на музыкальном сленге – «раскачка» материала, являющаяся результатом ритмичной работы всего ансамбля.

1680

Цит. по: Gluck B. Op. cit. P. 13.

1681

Svorinich V. Op. cit. P. 19.

1682

Gioia T. Op. cit. P. 334.

1683

Kart L. Op. cit. P. 217.

1684

Svorinich V. Op. cit. P. 38–46.

1685

Ibid. P. 47. Курсив оригинала.

1686

Ibid. P. 49.

1687

Gluck B. Op. cit. P. 40.

1688

Myers M. Op. cit. P. 209–210

1689

Ibid. P. 216.

1690

Ibid. P. 218.

1691

Ibid. P. 219.

1692

Ibid. P. 225.

1693

Gioia T. Op. cit. P. 371.

1694

Meeder C. P. 242–243.

1695

Ibid. P. 225.

1696

Kart L. Op. cit. P. 255.

1697

Myers M. Op. cit. P. 225.

1698

Whitehead K. Op. cit. P. 101–105.

1699

Moody B. Op. cit. P. x-xi.

1700

Уолд Э. Указ. соч. С. 18.

1701

Когда-то купить пластинку было событием; теперь включить плейлист или стрим – то же, что и зажечь свет, как и предупреждал Суза: «Когда мать может включить фонограф с тою же легкостью, с которой она способна зажечь электрическую лампочку…». См. Уолд Э. Указ. соч. С. 38.

1702

Gioia T. Op. cit. P. 385.

1703

Meeder C. Op. cit. P. 228.

1704

Whithead K. Op. cit. P. 109.

1705

Kart L. Op. cit. P. 252.

1706

Gioia T. P. 386.

1707

Ibid. P. 389.

1708

Ibid. P. 389–390.

1709

Meeder C. Op. cit. P. 230–231.

1710

См. Batten J. Oscar Peterson: The Man and His Jazz. Toronto: Tundra Books, 2012.

1711

Gioia T. Op. cit. P. 253.

1712

Довлатов С. Ремесло // Собр. соч. в: 4 т. СПб.: Азбука, 2017. Том 2. С. 54–55. опять-таки, по утверждению Довлатова, Питерсон пожал ему руку и сказал: «– Это рекорд! Настоящий рекорд! Впервые обо мне написали таким мелким шрифтом!..»

1713

Коллиер Дж. Указ. соч. С. 277.

1714

Meeder C. Op. cit. P. 205–207.

1715

Saul S. Op. cit. P. 154.

1716

Gluck B. Op. cit. P. 142.

1717

Givan B. Django Reinhardt’s Left Hand // Jazz Planet / E. T. Atkins (ed.). Jackson: University Press of Mississippi, 2003. P. 38.

1718

Sweet and Lowdown // Scripts.com. 05.08.2005. URL: https:// www.scripts.com/script/sweet_and_lowdown_19217.

1719

Dregni M. Gypsy Jazz: In Search of Django Reinhardt and the Soul of Gypsy Swing. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2008. P. 19–20.

1720

Ibid. P. 37.

1721

Ibid. P. 48–49. Мидер ошибочно указывает, что пожар случился в 1927 году.

1722

Meeder C. Op. cit. P. 81–82; Givan B. Op. cit. P. 26.

1723

Ibid.

1724

Cope A. L. Black Sabbath and the Rise of Heavy Metal Music. Farnham; Burlington: Ashgate, 2010. P. 30. Существует даже версия, что металлический пауэр-аккорд – прямое следствие травмы Айомми (Ibidem.).

1725

Dregni M. Op. cit. P. 57.

1726

Meeder C. Op. cit. P. 82.

1727

Dregni M. Op. cit. P. 89.

1728

Ibid. P. 8.

1729

Ibid. P. 102–103.

1730

Ibid. P. 107.

1731

Ibid. P. 22.

1732

Givan B. Op. cit. P. 20.

1733

Marshall G. Introduction to the Cambridge Companion to the fin de siècle // The Cambridge Companion to the fin de siècle / G. Marshall (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 1; Адамс Г. Воспитание Генри Адамса. М.: Прогресс, 1988.

1734

Denisoff D. Decadence and Aestheticism // The Cambridge Companion to the fin de siècle. P. 31.

1735

Marshall G. Op. cit. P. 4.

1736

Curtis P. L., Jr. Jack the Ripper and the London Press. New Haven; L.: Yale University Press, 2001. P. 253.

1737

Андерсон Б. Воображаемые сообщества. Размышления об истоках и распространении национализма. М.: «КАНОН-пресс-Ц», «Кучково поле», 2001. С. 55–58.

1738

Coward D. A History of French Literature. Malden; Oxford; Carlton: Blackwell Publishing, 2004. P. 220–221.

1739

Oser L. The Ethics of Modernism: Moral Ideas in Yeats, Eliot, Joyce, Woolf, and Beckett. Cambridge; N. Y: Cambridge University Press, 2007. P. 120.

1740

Katz R. A Language of Its Own: Sense and Meaning in the Making of Western Art Music. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2009. P. 224.

1741

Цит. по.: Кремлев Ю. Клод Дебюсси. М.: Музыка, 1965. С. 234.

1742

Шенберг А. Новая музыка, устаревшая музыка, стиль и мысль // Стиль и мысль. Статьи и материалы. С. 69.

1743

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 49–50.

1744

Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 14.

1745

Ross A. Op. cit. P. 39.

1746

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 20.

1747

Taylor J. B. Psychology at the fin de siècle // The Cambridge Companion to the fin de siècle. P. 16.

1748

В «Теории гармонии» он развивает идею, что существуют здоровые и больные музыкальные языки и что тональная система пала в силу инбридинга своих законов. См.: Schoenberg A. Theory of Harmony. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1978. P. 196; Ross A. Op. cit. P. 55.

1749

Нордау М. Вырождение // Он же. Вырождение. Современные французы. М.: Республика, 1995. С. 26.

1750

Там же. С. 43.

1751

Ломброзо Ч. Гениальность и помешательство. М.: РИПОЛ Классик, 2006. С. 17.

1752

Bernheimer C. Decadent Subjects: The Idea of Decadence in Art, Literature, Philosophy, and Culture of the Fin de Siècle in Europe. Baltimore; L.: The Johns Hopkins University Press, 2002. P. 163–164.

1753

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 189–190.

1754

Chafe E. The Tragic and the Ecstatic: The Musical Revolution of Wagner’s Tristan and Isolde. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2005. P. 36.

1755

Ницше Ф. Случай «Вагнер» // Полное собрание сочинений: в 13 т. М.: Культурная Революция, 2009. Т. 5. С. 394.

1756

Ницше Ф. Ницше contra Вагнер // Полное собрание сочинений. Т. 6. С. 321.

1757

Chafe E. Op. cit. P. 27.

1758

Ницше Ф. Случай «Вагнер» // Полное собрание сочинений. Т. 5. С. 392.

1759

Bernheimer C. Op. cit. P. 58–59.

1760

Childs P. Modernism. L.; N. Y.: Routledge, 2000. P. 2.

1761

См.: Mugglestone E. Guido Adler’s ‘The Scope, Method, and Aim of Musicology’ (1885): An English Translation with an Historico-Analytical Commentary / Yearbook for Traditional Music. Vol. 13 (1981). P. 1–21.

1762

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 30.

1763

Шопенгауэр А. Мир как воля и представление // Собрание сочинений: в 2 т. М.: Наука, 1993. Т. 1. С. 371.

1764

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 330.

1765

Day A. Romanticism. L.; N. Y.: Routledge, 1996. P. 4.

1766

Katz R. Op. cit. P. 232.

1767

Багатель – небольшое произведение, как правило, для фортепиано; название, которое переводится с французского как «безделушка», изначально отражало легкий, необременительный характер подобных пьес.

1768

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 221.

1769

Brown M. Explaining Tonality: Schenkerian Theory and Beyond. N. Y.: University of Rochester Press, 2005. P. 144–145.

1770

Grove’s Dictionary of Music and Musicians / J. A. F. Maitland (ed.). In 5 v. N. Y.: The Macmillan Company, 1910. V. 5. P. 119.

1771

Холопов Ю. Музыкально-теоретическая система Хайнриха Шенкера. М.: «Композитор», 2005. С. 18.

1772

Grove’s Dictionary of Music and Musicians. V. 5. P. 119.

1773

Темперация – математический расчет музыкальных интервалов с тем, чтобы внутри октавы они все были равной величины. В немецком глагол temperieren имеет значение «смягчать, усмирять» (равно как и в английском – temper), так что темперированная система это – дословно – «усмиренная» система, на чем и строит свою игру слов Шенберг.

1774

Шенберг здесь опять играет словами: rasten (отдыхать) – rüsten (снаряжаться) – rosten (ржаветь).

1775

Schoenberg A. Theory of Harmony. P. 313–315.

1776

Ibid. P. 319. Курсив оригинала.

1777

Адорно Т. Негативная диалектика. М.: Научный мир, 2003. С. 84; Хоркхаймер М., Адорно Т. В. Указ. соч. С. 43.

1778

Руссо Ж.-Ж. Опыт о происхождении языков, а также о мелодии и музыкальном подражании / Избр. соч.: в 3 т. Т. 1. С. 261.

1779

Семейная фамилия тогда писалась как Schönberg; Шенберг сменил ее написание на англицизированное Schoenberg в эмиграции, хотя в немецкоязычном контексте ее продолжают писать в первоначальном виде.

1780

MacDonald M. Schoenberg. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2008. P. 27–30.

1781

Шенберг А. Оглядываясь назад / Моя эволюция // Стиль и мысль. С. 426.

1782

MacDonald M. Op. cit. P. 30–33.

1783

Schoenberg’s Early Correspondence 1891— May 1907 / E. Haimo, S. Feisst (eds.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2016. P. 4–5.

1784

Frisch W. Schoenberg’s lieder // The Cambridge Companion to Schoenberg / J. Shaw, J. Auner (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010. P. 19.

1785

Gorrell L. Discordant Melody: Alexander Zemlinsky, His Songs, and The Second Viennese School. Westport: Greenwood Press, 2002. P. 75–76.

1786

MacDonald M. Op. cit. P. 36.

1787

Ibid. P. 37–38. Эта история, впрочем, представляется несколько анекдотичной или, по крайней мере, не вполне аккуратно рассказанной, многие биографы Шенберга ей не доверяют.

1788

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 353–355.

1789

Там же.

1790

Leibowitz R. Schoenberg and His School. N. Y.: Da Capo Press, 1979. P. 47–49.

1791

MacDonald M. Op. cit. P. 41.

1792

Ibid. P. 42.

1793

Гурре – замок в Дании, с которым связана легенда о короле Вальдемаре, его ревнивой жене и его возлюбленной. Легенда эта, со временем обросши множеством дополнений, сделалась национальным датским мифом.

1794

Cherlin M. Schoenberg’s Musical Imagination. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2007. P. 21.

1795

Ibid. P. 21–22.

1796

Ibid. P. 76.

1797

Wilde C. D. Arnold Schoenberg and Richard Strauss // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 69–70.

1798

Calico J. H. Schoenberg as Teacher // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 138.

1799

MacDonald M. Op. cit. P. 44–46.

1800

Calico J. H. Op. cit. P. 138.

1801

Gorrell L. Op. cit. P. 95.

1802

Цит. по: Холопова В., Холопов Ю. Антон Веберн. Жизнь и творчество. М.: Советский композитор, 1984. С. 13.

1803

Там же. С. 16–20.

1804

Там же. С. 21.

1805

Haimo E. The Rise and Fall of Radical Athematicism // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 100–102.

1806

Доверенное лицо торгового предприятия в ряде стран.

1807

Векслер Ю. Альбан Берг и его время: опыт документальной биографии. СПб.: Композитор, 2011. С. 48–52.

1808

Floros C. Alban Berg: Music as Autobiography. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2014. P. 10.

1809

The Berg-Schoenberg Correspondence / J. Brand, Ch. Hailey, D. Harris (eds.). Houndmills; L.: Macmillan Press, 1987. P. 266.

1810

Векслер Ю. Указ. соч. С. 400.

1811

Floros C. Alban Berg. P. 5–6.

1812

Ross A. Op. cit. P. 47.

1813

Winkler M. Master and Disciples: The George Circle // A Companion to the Works of Stefan George / J. Rieckmann (ed.). Woodbridge; N. Y.: Camden House, 2005. P. 146, 148.

1814

Brown J. Schoenberg and Redemption. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 34; Haimo E. The Rise and Fall of Radical Athematicism. P. 101.

1815

См. The Berg-Schoenberg Correspondence.

1816

Векслер Ю. Указ. соч. С. 52.

1817

Stern D. G., Szabados B. Reading Wittgenstein (on) Reading: An Introduction // Wittgenstein Reads Weininger / D. G. Stern, B. Szabados (eds.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press 2004. P. 7.

1818

Арендт Х. Люди в темные времена. М.: Московская школа политических исследований, 2003. С. 209–210.

1819

Cahn S. J. Schoenberg, the Viennese-Jewish Experience and its Aftermath // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 203.

1820

Floros C. Gustav Mahler, Visionary and Despot: Portrait of A Personality. Frankfurt am Main: Peter Lang, 2012. P. 58–59.

1821

Brown J. Op. cit. P. 42; Cahn S. J. Op. cit. P. 194–195.

1822

Luft D. S. Eros and Inwardness in Vienna: Weininger, Musil, Doderer. Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2003. P. 49–50.

1823

Ross A. Op. cit. P. 38–39.

1824

Luft D. S. Op. cit. P. 53.

1825

Brown J. Op. cit. P. 57–58.

1826

Ibid. P. 76.

1827

Ibid. P. 42.

1828

Вейнингер О. Пол и характер. Принципиальное исследование. М.: Академический проект, 2012. С. 315, 318.

1829

Brown J. Op. cit. P. 76–77.

1830

Ibid. P. 72.

1831

Schoenberg’s Early Correspondence. P. 369–370; Cahn S. J. Op. cit. P. 203.

1832

Botstein L. Schoenberg and the Audience: Modernism, Music, and Politics in the Twentieth Century // Schoenberg and His World / W. Frisch (ed.). Princeton: Princeton University Press, 1999. P. 38.

1833

Gorrell L. Op. cit. P. 79; Ross A. Op. cit. P. 47.

1834

Taruskin T. Oxford History of Western Music. V. 4.

1835

Ross A. Op. cit. P. 47.

1836

Gorrell L. Op. cit. P. 79; MacDonald M. Op. cit. P. 52.

1837

Kandinsky W. The Paintings // Schoenberg and His World. P. 238–239.

1838

Bassie A. Expressionism. N. Y.: Parkstone Press, 2008. P. 8.

1839

Ibid. P. 10–11; Векслер Ю. Указ. соч. С 28.

1840

См. Coates P. The Gorgon’s Gaze: German Cinema, Expressionism, and the Image of Horror. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1991. P. 158, 177, 193.

1841

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 79.

1842

Синопсис этой оперы в советской биографии Хиндемита оканчивается потрясающим описанием: «Мужчина выходит им навстречу, убивает всех и уходит прочь по огненной дороге. Вдали слышен крик петуха…». См. Левая Т., Леонтьева О. Указ. соч. С. 35–36.

1843

Guiomar M., Thibault J. Music // The Concise Encyclopedia of Expressionism / L. Richard (ed.). Secaucus: Chartwell Books, Inc., 1978. P. 246–247.

1844

Ibid. P. 248.

1845

Keathley E. L. Interpreting Erwartung: Collaborative Process and Early Reception // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 81–82.

1846

Ross A. Op. cit. P. 53.

1847

Ibid.

1848

Bassie A. Op. cit. P.35.

1849

Шенберг А. Отношение к тексту // Стиль и мысль. С. 25.

1850

Там же. С. 24, 27

1851

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 34–35, 409. Бондс цитирует музыковеда Сьюзан Маклари, которая пишет в 1993 году, что «среди всех священных, заповедных областей «высокой» музыки сегодня самая престижная и наиболее ревностно охраняемая – это область «абсолютной музыки»: музыки, содержащей чистые конфигурации, не оскверненные словами, сюжетами и даже аффектом». (Там же. С. 30).

1852

MacDonald M. Op. cit. P. 48.

1853

Fischer J. M. Gustav Mahler. New Haven; L.: Yale University Press, 2011. P. 341.

1854

Ibid. P. 480–481.

1855

Fischer J. M. Op. cit. P. 480.

1856

Ross A. Op. cit. P. 45.

1857

Ross A. Op. cit. P. 50–51; MacDonald M. Op. cit. P. 10

1858

Wilde C. D. Op. cit. P. 76.

1859

Walter M. Strauss in the Third Reich // The Cambridge Companion to Richard Strauss / C. Youmans (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2010. P. 234–235.

1860

Немецкий дирижер, признанный одним из величайших дирижеров столетия.

1861

Wilde C. D. Op. cit. P. 77.

1862

MacDonald M. Op. cit. P. 5.

1863

Ibid. P. 1.

1864

Ibid. P. 2.

1865

Dümling A. Public Loneliness: Atonality and the Crisis of Subjectivity in Schönberg’s Opus 15 // Schönberg and Kandinsky: An Historic Encounter / K. Boehmer (ed.). N. Y.; L.: Routledge, 1997. P. 111.

1866

Цит. по: Векслер Ю. Указ. соч. С. 152.

1867

MacDonald M. Op. cit. P. 7.

1868

Brown J. Op. cit. P. 163.

1869

MacDonald M. Op. cit. P. 9.

1870

Шенберг А. Новая музыка, устаревшая музыка, стиль и мысль // Стиль и мысль. С. 64.

1871

Kurth R. Pierrot lunaire: Persona, Voice, and the Fabric of Allusion // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 127.

1872

Haimo E. Schoenberg and the Origins of Atonality // Constructive Dissonance: Arnold Schoenberg and the Transformations of Twentieth-Century Culture / J. Brand, C. Hailey. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 1997. P. 72–73.

1873

Simms B. R. The Atonal Music of Arnold Schoenberg 1908–1923. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 73.

1874

MacDonald M. Op. cit. P. 14.

1875

Dümling A. Op. cit. P. 125.

1876

Dümling A. Op. cit. P. 125.

1877

Craft R. Schoenberg’s Five Pieces for Orchestra // Perspectives on Schoenberg and Stravinsky / B. Boretz, E. T. Cone (eds.). Princeton: Princeton University Press, 1968. P. 7.

1878

Полное название опуса – «Трижды семь стихотворений из “Лунного Пьеро” Альбера Жиро» (Dreimal sieben Gedichte aus Albert Girauds “Pierrot lunaire”). Альбер Жиро (1860–1929) – бельгийский поэт.

1879

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

1880

Ibid.

1881

Brinkmann R. The Fool as Paradigm: Schönberg’s Pierrot lunaire and the Modern Artist // Schönberg and Kandinsky. P. 144; MacDonald M. Op. cit. P. 210–211.

1882

Kurth R. Op. cit. P. 125.

1883

Ibid. P. 123.

1884

Simms B. R. Op. cit. P. 126–127

1885

Johnson J. Schoenberg, Modernism, and Metaphysics // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 116

1886

Auner J. A Schoenberg Reader. P. 127.

1887

Цит. по: Ross A. Op. cit.

1888

Ibid.

1889

Ibid. P. 81.

1890

Цит. по: Векслер Ю. Указ. соч. С. 163

1891

Ross A. Op. cit. P. 60.

1892

The Berg-Schoenberg Correspondence. P. 214.

1893

MacDonald M. Op. cit. P. 56.

1894

Ibid. P. 57; Векслер Ю. Указ. соч. С. 171.

1895

Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 60.

1896

Векслер Ю. Указ. соч. С. 169–173.

1897

Bilton J. Georg Büchner. L.; Basingstoke: Macmillan Press, 1982. P. 1.

1898

Ibid. P. 2.

1899

Ibid. P. 114.

1900

Beiber H. Wozzeck and Woyzeck // Jarman D. Alban Berg: Wozzeck. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1989. P. 131.

1901

Bilton J. Op. cit. P. 115.

1902

Jarman D. Alban Berg: Wozzeck. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1989. P. 8.

1903

Цит. по: Векслер Ю. Указ. соч. С. 245.

1904

Jarman D. Op. cit. P. 11–12.

1905

The Berg-Schoenberg Correspondence. P. 342; Векслер Ю. Указ. соч. С. 264–265.

1906

Цит. по: Векслер Ю. Указ. соч. С. 272.

1907

Там же. С. 273.

1908

Ross A. op. cit. P. 63; Jarman D. Op. cit. P. 42.

1909

Jarman D. Op. cit. P. 20–21.

1910

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

1911

Hamilton A. Aesthetics and Music. L.; N. Y.: Continuum, 2007. P. 113–114.

1912

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 392–393.

1913

Hill C. C. Saint Thomas Aquinas and the Theme of Truth in Messiaen’s Saint François d’Assise // Messiaen’s Language of Mystical Love / S. Bruhn (ed.). Abingdon, N. Y.: Routledge, 2012. P. 164.

1914

Jarman D. Op. cit. P. 11.

1915

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

1916

Plumb S. Neue Sachlichkeit 1918–1933: Unity and Diversity of an Art Movement. Amsterdam; N. Y.: Rodopi, 2006. P. 13.

1917

Notley M. 1934, Alban Berg, and the Shadow of Politics: Documents of a Troubled Year // Alban Berg and His World / C. Hailey (ed.). Princeton: Princeton University Press, 2010. P. 231.

1918

Векслер Ю. Указ. соч. С. 278–279.

1919

Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 63; MacDonald M. Op. cit. P. 56.

1920

Позже он шутил, что был диктатором в Европе еще до Муссолини. (MacDonald M. Op. cit. P. 57).

1921

Auner J. Schoenberg’s Row Tables: Temporality and the Idea // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 158; MacDonald M. Op. cit. P. 54.

1922

Холопов Ю и др. Музыкально-теоретические системы. С. 413–420.

1923

Там же. С. 422.

1924

Сарказм заключается в том, что Уоллес сделал первые наброски теории естественного отбора, которые отослал Дарвину. Дарвин с благодарностью использовал его идеи в своем труде «Происхождение видов». В итоге Дарвина знают все, а Уоллеса разве что специалисты.

1925

Auner J. A Schoenberg Reader: Documents of a Life. New Haven; L.: Yale University Press, 2003. P. 236–237; Haimo E. The Rise and Fall of Radical Athematicism. P. 101.

1926

Адроно Т. Философия новой музыки. С. 122.

1927

Холопов Ю и др. Музыкально-теоретические системы С. 423.

1928

MacDonald M. Op. cit. P. 136.

1929

Цит. по: Boss J. Schoenberg’s Twelve-Tone Music: Symmetry and the Musical Idea. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 34.

1930

Веберн А. Путь к новой музыке // Он же. Лекции о музыке. Избранные письма. М.: Музыка, 1975. С. 53.

1931

Там же. С. 125.

1932

Радость жизни (фр.).

1933

Цит. по: MacDonald M. Op. cit. P. 146.

1934

Имеется в виду частота колебаний струны, столба воздуха или любого иного элемента музыкального инструмента, порождающего колебания воздушных волн; эта частота и определяет для нас высоту звука. Звук всей струны именуется основным тоном, звуки ее частей – обертонами; частоты всего обертонового ряда образуют арифметическую прогрессию f, 2f, 3f, 4f, то есть обертонами являются все звуки, частота которых кратна основному тону. К примеру, если частота колебания всей струны – 100 герц, то первый гармонический обертон будет иметь частоту колебания 200 Hz, второй – 300 и так далее. (См.: Кузнецов Л. Акустика музыкальных инструментов. М.: Легпромбытиздат, 1989. С. 6, 16). Все это довольно легко усвоить на опыте, просто последовательно деля струну на равные части – на две, на три etc. Для демонстрации подобного рода отношений греками был создан инструмент монохорд (его изобретение традиционно приписывают Пифагору). См.: Levin F. R. Op. cit. P. 148.

1935

Цит. по: Дальхауз К. Избранные труды по истории и теории музыки. СПб.: Издательство имени Н. И. Новикова, 2019. С. 43.

1936

Там же.

1937

Шенберг А. Композиция на основе двенадцати тонов // Стиль и мысль. С. 125–126. Курсив оригинала.

1938

Babbitt M. Twelve-Tone Invariants as Compositional Determinants // The Collected Essays of Milton Babbitt / S. Peles (ed.) Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2003. P. 56; Холопов Ю и др. Музыкально-теоретические системы. С. 531–533.

1939

Auner J. Schoenberg’s Row Tables. P. 158; Шенберг А. Композиция на основе двенадцати тонов // Стиль и мысль. С. 125–130.

1940

Цит. по: Павлишин С. Арнольд Шёнберг: Монография. М.: Композитор, 2001. С. 320.

1941

Pro Mundo – Pro Domo. The Writings of Alban Berg / B. R. Simms (ed.). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2014. P. 203.

1942

Веберн А. Указ. соч. С. 57–58.

1943

См. Auner J. Schoenberg’s Row Tables. P. 160.

1944

Рахманинов С. Литературное наследие: в 3 т. Т. 1. С. 144.

1945

MacDonald M. Op. cit. P. 134.

1946

Ibid. P. 143.

1947

Ibid. P. 62–62.

1948

Ibid. P. 64–70.

1949

Kurth R. Immanence and transcendence in Moses und Aron // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 177.

1950

MacDonald M. Op. cit. P. 71.

1951

Ibid. 71–72.

1952

Векслер Ю. Указ. соч. С.

1953

Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 87–88.

1954

Franklin P. Strauss and His Contemporaries: Critical Perspectives // The Richard Strauss Companion / M.-D. Schmid (ed.). Westport: Praeger Publishers, 2003. P. 52–53; Рудницкий Е. Музыка и музыканты Третьего рейха. М.: Классика-XXI, 2017. С. 74.

1955

Campbell S. Stravinsky and the Critics // The Cambridge Companion to Stravinsky / J. Cross (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2003. P. 243.

1956

Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 89.

1957

Векслер Ю. Указ. соч. С. 355–356; Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

1958

Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 193.

1959

Там же. С. 191.

1960

Там же. С. 192; Bailey K. The Twelve-Note Music of Anton Webern: Old Forms in a New Language. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1991. P. 1–3. Понятие «сериализм», которое сейчас ретроспективно используется для описании музыки Шенберга и его учеников, как правило, с уточняющим определением «двенадцатитоновый сериализм», – равно как и его производные «серийная техника» и «серийная музыка», исторически возникает существенно позже экспериментов нововенской школы, по большей части уже после второй мировой войны. Оно достаточно проблематично, потому что разные авторы описывают им разные практики, но в целом означает музыку, материал которой выводится из какой-либо базовой последовательности, чаще всего по математическим правилам. Сериализм был чрезвычайно популярной техникой композиции в середине двадцатого века, но к концу его сильно сдал позиции, уступив место целому спектру подходов, из которых наиболее известен минимализм. В советском и постсоветском музыковедении можно встретить деление на «серийность» и «сериализм», которое призвано обозначить ту же разницу между музыкой, в которой просто используются серии, и музыкой, которая тотально выводится из них. См. Perle G. The Listening Composer. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1990. P. 181–182; Taruskin R. Does Nature Call the Tune? // The Danger of Music and Other Anti-Utopian Essays. P. 49; Павлишин С. Указ. соч. С. 5.

1961

Вся музыка Эдгара Вареза, впрочем, умещается на трех дисках, хотя его влияние на последующие авангардные течения не менее существенно, нежели влияние Веберна.

1962

Адорно Т. Избр.: Социология музыки. С. 191.

1963

Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 65.

1964

См. Bailey K. The Life of Webern. Musical Lives. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998.

1965

Ross A. Op. cit. P. 352.

1966

Taruskin R. The Dark Side of the Moon // The Danger of Music and Other Anti-Utopian Essays. P. 205, 211.

1967

См. Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 86: «Для Веберна началась духовная война с враждебной идеологией. Тихий, мягкий человек, Веберн в сопротивлении фашизму проявил себя несгибаемым борцом, стойким, верным своим идеалам до конца…»

1968

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 239.

1969

Векслер Ю. Указ. соч. С. 401.

1970

Холопова В., Холопов Ю. Указ. соч. С. 110–111.

1971

Feisst S. Schoenberg’s New World: The American Years. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 17–18.

1972

Ibid. P. 24.

1973

Ibid. P. 26–31.

1974

Ibid. P. 37–38.

1975

Ibid. P. 46.

1976

Feisst S. Schoenberg reception in America, 1933–51 // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 250.

1977

Feisst S. Schoenberg’s New World. P. 208.

1978

Schmidt J. Mephistopheles in Hollywood: Adorno, Mann, and Schoenberg // The Cambridge Companion to Adorno / T. Huhn (ed.). Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2006. P. 147–148.

1979

Ibid. P. 163–164.

1980

Ross A. Op. cit. P. 35.

1981

Манн Т. История «Доктора Фаустуса». Роман одного романа // Собрание сочинений в 10 т. М.: ГИХЛ, 1960. Т. 9. С. 222–223.

1982

Манн Т. Доктор Фаустус // Собрание сочинений в 10 т. Т. 5. С. 659.

1983

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 64.

1984

Schmidt J. Op. cit. P. 164.

1985

Calico J. H. Arnold Schoenberg’s A Survivor from Warsaw in Postwar Europe. Berkeley; L. A.; L.: University of California Press, 2014. P. 3; Schmidt J. Op. cit. P. 168.

1986

Toop R. Schoenberg: Dead or Alive? His Reception among the Postwar European Avant-garde // The Cambridge Companion to Schoenberg. P. 258.

1987

MacDonald M. Op. cit. P. 86–87.

1988

Payette J. Schoenberg vive // Pierre Boulez Studies / E. Campbell, P. O’Hagan (eds.). Cambridge: Cambridge University Press 2016. P. 56.

1989

Boulez P. Schoenberg is Dead // Pierre Boulez: Notes of an Apprenticeship. N. Y.: Alfred A. Knopf, 1968. P. 272–273, 275.

1990

Toop R. Op. cit. 259–260.

1991

Ibid. P. 261.

1992

Iddon M. New Music at Darmstadt: Nono, Stockhausen, Cage, and Boulez. Cambridge: N. Y.: Cambridge University Press, 2013. P. 3–4.

1993

Ibid. P. 24–32.

1994

Ibid. P. 49, 51.

1995

Ibid. P. 113.

1996

Сумбур вместо музыки // Правда. 28. 01. 1936.

1997

Соллертинский И. Арнольд Шенберг. Л.: Ленинградская филармония, 1934. С. 7, 49.

1998

Ross A. Op. cit. P.

1999

Fay L. E. Shostakovich: A Life. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 257–258.

2000

Сабанеев Л. Скрябин. М.: Скорпион, 1916. С. 58.

2001

Федякин С. Скрябин. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 13–15.

2002

Цит. по: Федякин С. Указ. соч. С. 18.

2003

Холопов Ю. и др. Музыкально-теоретические системы. С. 395–397.

2004

Асафьев Б. Скрябин. Петербург: Светозар, 1921. С. 10.

2005

Левая Т. А. Н. Скрябин // История русской музыки: В 10 т. М.: Музыка, 1997. Т. 10а. С. 14.

2006

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. М.: Классика-ХХI, 2000. С. 11–12.

2007

Там же. С. 18.

2008

Бернандт Г. С. И. Танеев. М.: Музыка, 1983. С. 45, 120

2009

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 15. Чайковский, впрочем, со временем несколько сменил свое мнение о Вагнере (см. Альшванг А. П. И. Чайковский. М.: Музыка, 1970. С. 205), хотя поклонником его так и не стал: прослушав всю тетралогию «Кольцо нибелунгов», он писал брату Модесту: «С последними аккордами “Гибели богов” я почувствовал как бы освобождение из плена. Может быть, “Нибелунги” очень великое произведение, но уж наверное скучнее и растянутее этой канители еще никогда ничего не было». Цит. по: Познанский А. Чайковский. М.: Молодая гвардия, 2010.

2010

Брянцева В. С. В. Рахманинов. М.: Советский композитор, 1976. С. 57, 104.

2011

Федякин С. Указ. соч. С. 117.

2012

Рубцова В. Александр Николаевич Скрябин. М.: Музыка, 1989. С. 94–95. На пост его предложил Сафонов, и в консерватории назначение это было встречено с недоумением – среди профессуры ходили мнения, что Сафонов «фуксом провел юношу Скрябина в профессора!» См.: Скрябин А. Письма. М.: Музыка, 2003. С. 200.

2013

Сабанеев Л. Скрябин. С. 14.

2014

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 18.

2015

Кенигсберг А., Михеева Л. 111 симфоний. СПб.: Культинформ-пресс, 2000. С. 502–503.

2016

Федякин С. Указ. соч. С. 119.

2017

Морозова М. Воспоминания об Александре Николаевиче Скрябине // Федякин С. Скрябин. С. 517.

2018

Там же. С. 525; Бэлза И. Александр Николаевич Скрябин. М.: Музыка, 1983. С. 119; Скрябин А. Письма. С. 471–472.

2019

Асафьев Б. Указ. соч. С. 14–15.

2020

Рубцова В. Указ. соч. С. 277–278.

2021

Скрябин А. Письмо к Л. А. Скрябиной, июнь 1906 // Федякин С. Скрябин. М.: Молодая гвардия, 2004. С. 536. В обязательствах к нему мира он уверился весьма рано – будучи в 1896 году в Париже, в переписке с петербургским меценатом Митрофаном Беляевым он почти в каждом письме буквально вымогает у того деньги самым беззастенчивым образом, прибегая к довольно нахальным намекам вроде «Да, impromptus я не мог до сих пор отправить Вам, потому что не хватило денег». См.: Скрябин А. Письма. С. 132, 134, 136, 138.

2022

Морозова М. Указ. соч. С. 509.

2023

Федякин С. Указ. соч. С. 242–243.

2024

Соловьев В. Блаватская. // Критико-биографический словарь русских писателей и ученых С. А. Венгерова. СПб.: Типография И. А. Ефрона, 1892. Т. 3. С. 318.

2025

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 63, 376.

2026

Римский-Корсаков Н. Летопись моей музыкальной жизни 1844–1906. СПб.: Типография Глазунова, 1909. С. 328.

2027

Лобанова М. Теософ – теург – мистик – маг: Александр Скрябин и его время. М.: «Петроглиф», 2012. С. 182–183.

2028

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2029

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 355.

2030

Бернандт Г. Указ. соч. С. 240.

2031

Сабанеев Л. Скрябин. С. 38; Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2032

Smith K. Skryabin, Philosophy and the Music of Desire. N. Y.: Routledge, 2013. P. 77.

2033

Асафьев Б. Указ. соч. С. 49; Сабанеев Л. Скрябин. С. 43–44.

2034

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 37.

2035

Morrison S. Russian Opera and the Symbolist Movement. Berkeley; L. A.: University of California Press, 2002. P. 217–218.

2036

Ibid.

2037

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2038

См.: Kallis V. Principles of Pitch Organization in Scriabin’s Early Post-tonal Period: The Piano Miniatures // MTO. V. 14. N. 3. September 2008.

2039

Дернова В. С. Некоторые закономерности гармонии Скрябина («Загадка», ор. 52. Опыт анализа выразительных средств) // Теоретические проблемы XX века. Вып. 1. М.: Музыка, 1967. С. 186, 200; Дернова В. Гармония Скрябина // А. Н. Скрябин. Сборник статей к столетию со дня рождения (1872–1972). М.: Советский композитор, 1972. С. 355.

2040

Федякин С. Указ. соч. С. 405.

2041

Римский-Корсаков Г. Расшифровка световой строки скрябинского «Прометея» // «De Musica». Временник отдела теории и истории музыки Государственного института истории искусств. Вып. II. Л.: Academia, 1926. С. 94.

2042

Ванечкина И., Галеев Б. Был ли Скрябин синестетом? // Синестезия. СНИИ «Прометей». URL: http://synesthesia.prometheus.kai. ru/skriab_r.htm

2043

Кенигсберг А., Михеева Л. Указ. соч. С. 502.

2044

Морозова М. Указ. соч. С. 527.

2045

Цит. по: Лосев А. Мировоззрение Скрябина // Он же. Форма – Стиль – Выражение. М.: Мысль, 1995. С. 764.

2046

Альшванг А. Жизнь и творчество А. Н. Скрябина // А. Н. Скрябин. Сборник статей к столетию со дня рождения. С. 121.

2047

Лосев А. Мировоззрение Скрябина. С. 733.

2048

Там же. С. 744–745.

2049

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2050

Левая Т. Указ. соч. С. 16.

2051

Дельсон В. Скрябин. Очерки жизни и творчества. М.: Музыка, 1971. С. 80.

2052

Лосев А. Мировоззрение Скрябина. С. 778.

2053

Цит. по: Дельсон В. Указ. соч. С. 93.

2054

Шопенгауэр А. Указ. соч. С. 470; Лобанова М. Указ. соч. С. 139.

2055

Сабанеев Л. Воспоминания о Скрябине. С. 24.

2056

Там же. С. 63.

2057

Морозова М. Указ. соч. С. 509.

2058

См напр.: The Notebooks of Alexander Skryabin. Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2018. С. 73.

2059

Иванов Вяч. Взгляд Скрябина на искусство // Собр. соч.: в 4-х томах. Bruxelles: Foyer Oriental Chrétien, 1979. Т. 3. С. 183.

2060

Стравинский И. Хроника моей жизни. М.: Издательский дом «Композитор», 2005. С. 347. На деле книга эта написана (или, если угодно, «записана») секретарем Дягилева Вальтером Нувелем. См.: Бондс М. Э. Указ. соч. С. 366–367.

2061

Сабанеев Л. Скрябин. С. 80.

2062

Дельсон В. Указ. соч. С. 414–415, 418.

2063

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2064

Ibid.

2065

Левая Т. Указ. соч. С. 66.

2066

См. Федякин С. Указ. соч. С. 398–4502.

2067

Асафьев Б. Указ. соч. С. 12.

2068

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 31–32.

2069

Taruskin R. Stravinsky and Us // The Danger of Music. P. 420.

2070

Ярустовский Б. Игорь Стравинский. Л.: Музыка, 1982. С. 18.

2071

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 20.

2072

Часто указывается, что он выпустился в 1905 году, но это ошибка, сделанная самим Стравинским в его автобиографии. См. Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч. в 7 томах. СПб.: Композитор, 2009. Т. 4. С. 270.

2073

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 61.

2074

Там же. С. 23.

2075

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 103.

2076

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 57, 60.

2077

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 82.

2078

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 31.

2079

Там же. С. 32.

2080

Там же.

2081

Там же. С. 71–73.

2082

Taruskin R. On Russian Music. Berkley; L. A.: University of California Press, 2009. P. 203–204.

2083

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 44.

2084

Oliver M. Igor Stravinsky. L.: Phaidon, 1995. P. 34.

2085

Buckle R. Diaghilev. N. Y.: Atheneum, 1984. P. 91–117.

2086

Вершинина И. Ранние балеты Стравинского. М.: Наука, 1967. С. 24–25.

2087

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 68.

2088

Борисоглебский М. Материалы по истории русского балета. В 2-х томах. Л.: Ленинградское государственное хореографическое училище, 1939. Т. 2. С. 135.

2089

Ярустовский Б. Указ. соч. С. 23.

2090

Buckle R. Op. cit. P. 159; Вершинина И. Указ. соч. С. 24–25.

2091

Ibid.

2092

Цит. по: Ярустовский Б. Указ. соч. С. 32.

2093

Там же. С. 63.

2094

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 74–75.

2095

Ярустовский Б. Указ. соч. С. 42.

2096

Там же. С. 54.

2097

Ayrey C. Stravinsky in Analysis: The Anglophone Traditions // The Cambridge Companion to Stravinsky. P. 204, 310.

2098

Botstein L. “The Precision of Poetry and the Exactness of Pure Science”: The Parallel Lives of Vladimir Nabokov and Igor Stravinsky // Stravinsky and His World / T. Levitz (ed.). Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2013. P. 327–328.

2099

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2100

Taruskin R. Stravinsky and the Russian Traditions. In 2 v. Berkeley; L. A.: University of California Press, 1996. V. 1. P. 647.

2101

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 75–76.

2102

Ross A. Op. cit. P. 76.

2103

Nijinsky R. Nijinsky. N. Y.: Kangaroo/Pocket Books New York, 1977. P. 222. Причиной гнева Дягилева было намерение Нижинского жениться.

2104

Järvinen H. Dancing Genius: The Stardom of Vaslav Nijinsky. Houndmills; N. Y: Palgrave Macmillan, 2014. P. 198–199.

2105

Ibid. P. 186. Диагноз Нижинскому поставил автор понятия «шизофрения» Эйген Блейлер.

2106

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 90.

2107

Buckle R. Op. cit. P. 247.

2108

Стравинский И. Публицист и собеседник C. 10.

2109

Цит. по: Вершинина И. Указ. соч. С. 155.

2110

Ярустовский Б. Указ. соч. С. 72.

2111

Там же. С. 72–74.

2112

Стравинский И. Публицист и собеседник. Прим. на с. 19.

2113

См.: Стравинский И. Диалоги. Л.: Музыка, 1971. С. 70; Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 100–101; Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 19–20; Ярустовский Б. Указ. соч. С. 42; Buckle R. Op. cit. P. 254. В «Диалогах», то есть существенно позже описанных событий, Стравинский утверждает, что Нижинский не отсчитывал такты, а выкрикивал несуществующие номера танцев. («Нижинский стоял на стуле, чуть ли не на виду у публики, выкрикивая номера танцев. Я не понимал, какое отношение имеют эти номера к музыке, так как в партитуре нет никаких «тринадцатых» или «семнадцатых» номеров».) Ярустовский пишет, что «занавес пришлось опустить в середине картины», имея в виду, что балет не был показан до конца, но на деле Дягилев велел опустить занавес и зажечь свет между картинами, чтобы вызвать полицию, после чего представление продолжилось. Вообще, судя по всему, размеры скандала сильно преувеличены, и не в последнюю очередь Стравинским и Дягилевым: последний понимал, что скандал – вещь полезная, и не раз использовал провокативные тактики, чтобы его намеренно вызвать – в частности, в случае постановки «Парада» Сати в 1917 году. См.: Reynolds C. Parade: ballet réaliste // Erik Satie: Music, Art and Literature / Caroline Potter (ed.). Farnham: Ashgate, 2013. P. 160; Davis M. Op. cit. P. 106–109. По свидетельству Кокто, впрочем, и Дягилев, и Стравинский, и Нижинский были страшно расстроены провалом, поехали ночью в Булонский лес и со слезами на глазах громко читали Пушкина. См.: Кокто Ж. Портреты-воспоминания. М.: Известия, 1985. С. 108.

2114

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 138.

2115

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2116

Buckle R. Op. cit. P. 252.

2117

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 239–240, 292.

2118

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.; Taruskin R. ‘Jews and Geniuses’: An Exchange // The New York Reviews of Book. June 15, 1989. URL: https://www.nybooks.com/articles/1989/06/15/ jews-and-geniuses-an-exchange/

2119

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 361: Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2120

Cross J. Stravinsky in Exile // Stravinsky and His World. P. 7; Друскин М. О музыке Стравинского и его взглядах // Он же. О западноевропейской музыке ХХ века. М.: Советский композитор, 1973. С. 230.

2121

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 24.

2122

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 79.

2123

Carr M. After the Rite: Stravinsky’s Path to Neoclassicism (19141925). Oxford; N. Y.: Oxford University Press, 2014. P. 131.

2124

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 159.

2125

Глебов И. (Асафьев Б.) Книга о Стравинском. Л.: Тритон, 1929. С. 42.

2126

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 22.

2127

Там же.

2128

Стравинский И. Письмо к В. Римскому-Корсакову 15 (28) июля 1905 г. // И.Ф. Стравинский. Переписка с русскими корреспондентами. Материалы к биографии. В 3-х т. / В. Варунц (сост.). М.: Композитор. 1997. Т. 1. С. 152.

2129

Стравинский И. Письмо к В. Римскому-Корсакову, 1906 г. // И.Ф. Стравинский. Переписка с русскими корреспондентами. Т. 1. С. 162.

2130

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 12.

2131

Там же. С. 11.

2132

Там же. С. 23.

2133

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 89.

2134

Стравинский И. Диалоги. С. 66.

2135

Там же.

2136

Лобанова М. Указ. соч. С. 182.

2137

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 23.

2138

Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства // Он же. Эстетика. Философия культуры. С. 227–228.

2139

Carr M. Op. cit. P. 202–203.

2140

Стравинский И. Диалоги. С. 95.

2141

Copland A. The New Music 1900/60 L.: Macdonald, 1968. P. 72.

2142

Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч. в 7 томах. Т. 4. С. 136.

2143

Элиот Т. С. Традиция и индивидуальный талант // Называть вещи своими именами. Программные выступления мастеров западноевропейской литературы XX века / Л. Андреев (ред.). М.: «Прогресс», 1986. С. 477.

2144

Стравинский И. Музыкальная поэтика // Он же. Хроника. Поэтика. М.: Центр гуманитарных инициатив», 2012. С. 185.

2145

Хёйзинга Й. Homo ludens. Человек играющий: опыт определения игрового элемента культуры СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2011. 26–27.

2146

Стравинский И. Публицист и собеседник / В. Варунц (сост.). С. 39–42.

2147

Стравинский И. Музыкальная поэтика. С. 230.

2148

Hulme T. Speculations: Essays on Humanism and the Philosophy of Art. London: Routledge, 1924. P. 115.

2149

Бондс М. Э. Указ. соч. С. 365–366; Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4

2150

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 4.

2151

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 292.

2152

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 84; Walsh S. Stravinsky: Oedipus rex. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1993. P. 17.

2153

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 295–296.

2154

Там же. С. 350.

2155

Ортега-и-Гассет Х. Дегуманизация искусства // Он же. Эстетика. Философия культуры. С. 236–237.

2156

Griffiths G. Stravinsky’s Piano: Genesis of a Musical Language. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 2013. P. 79, 84–86. Тарускин называет этот эволюционный скачок в творчестве Стравинского «uproshcheniye». См.: Taruskin R. Stravinsky and the Russian Traditions. P. 855.

2157

Уолш утверждает, что весь этот анекдот взят из сценария неснятого фильма компании Warner Bros. о Гершвине и в нем действительно второй стороной выступает Стравинский. См. Walsh S. Stravinsky: The Second Exile: France and America, 1934–1971. N. Y.; Toronto: Borzoi Books, 2006.

2158

Прокофьев С., Мясковский Н. Переписка. М.: Советский композитор, 1977. С. 195–196.

2159

Кокто Ж. Указ. соч. С. 111.

2160

Глебов И. (Асафьев Б.). Указ. соч. С. 139–140.

2161

Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч.: в 7 томах. С. 68.

2162

Стравинский И. Публицист и собеседник. С. 360, 383.

2163

Walsh S. Stravinsky: The Second Exile.

2164

Ross A. Op. cit. P. 78.

2165

Ярустовский Б. Указ. соч. С. 16–17.

2166

Oliver M. Op. cit. P. 57; Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч.: в 7 томах. Т. 4. С. 218.

2167

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 144.

2168

Стравинский И. Диалоги. С. 219.

2169

Feisst S. Op. cit. P. 245.

2170

Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч. в 7 томах. Т. 4. С. 216.

2171

Стравинский И. Хроника моей жизни. С. 292; Стравинский И. Диалоги. С. 176.

2172

Стравинский И. Диалоги. С. 222. В русском переводе Морс назван «Морстоном».

2173

Друскин М. Игорь Стравинский // Собр. соч. в 7 томах. Т. 4. С. 40.

2174

Стравинская К. О И. Ф. Стравинском и его близких. М.: Музыка, 1978. С. 226–227.

2175

Кокто Ж. Указ. соч. С. 109–110.

2176

Preston K. K. Art Music from 1800 to 1860 // The Cambridge History of American Music / D. Nicholls (ed.). Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1998. P. 187.

2177

Ibid. P. 191.

2178

Suisman D. Selling Sounds: The Commercial Revolution in American Music. Cambridge; L.: Harvard University Press, 2009. P. 18–19.

2179

Ibid. P. 20.

2180

Ibid.

2181

Broyles M. Art Music from 1860 to 1920 // The Cambridge History of American Music. P. 236.

2182

Brooks W. Music in America: An Overview (Part 1) // The Cambridge History of American Music. P. 41–42.

2183

Ogasapian J., Orr N. L. Music of the Gilded Age. Westport; L.: Greenwood Press, 2007. P. 68.

2184

Hill B. American Popular Music: Classical. N. Y.: Facts On File, 2006. P. 113.

2185

Ibid. P. 114.

2186

Лео Орнштейн (1893–2002) – американский пианист, педагог и композитор-модернист.

2187

Paul D. C. Charles Ives in the Mirror: American Histories of an Iconic Composer. Urbana; Chicago; Springfield: University of Illinois Press, 2013. P. 23.

2188

Gail D. Weird American Music: Case Studies of Underground Resistance, BarlowGirl, Jackalope, Charles Ives, and Waffle House Music. Heidelberg: Universitätsverlag Winter, 2018. P. 236–237.

2189

Ogasapian J., Orr N. L. Op. cit. P. 68.

2190

Ross A. Op. cit.

2191

Sachs J. Op. cit. P. 36.

2192

Paul D. C. Op. cit. P. 38.

2193

Brooks W. Op. cit. P. 43.

2194

Cowell H. New Musical Resources. Cambridge; N. Y.: Cambridge University Press, 1996. P. 117.

2195

Sachs J. Op. cit. P. 94.

2196

Hill B. Op. cit. P. 60–61.

2197

Selected correspondence of Charles Ives / T. C. Owens (ed.). Berkeley; L. A.: University of California Press, 2007. P. 147–148.

2198

Hill B. Op. cit. P. 60.

2199

Sachs J. Op. cit. P. 276–277.

2200

Ibid. P. 278.

2201

Tawa N. E. The Great American Symphony: Music, the Depression, and War. Bloomington; Indianapolis: Indiana University Press, 2009. P. 81.

2202

Sachs J. Op. cit. P. 498, 503–504.

2203

Robertson M., Armstrong R. Aaron Copland: A Guide to Research. N. Y.; L.: Routledge, 2001. P. 179; Dickstein M. Copland and American Populism in the 1930s // Aaron Copland and His World / C. J. Oja, J. Tick (eds.). Princeton; Oxford: Princeton University Press, 2005. P. 94.

2204

Murchison G. The American Stravinsky: The Style and Aesthetics of Copland’s New American Music, the Early Works, 1921–1938. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2012. P. 5.

2205

Silverman K. Op. cit.

2206

Gann K. No Such Thing as Silence: John Cage’s 4’33”. New Haven; L.: Yale University Press, 2010. P. 37.

2207

Ibid. P. 38–39.

2208

Ibid. P. 39–40.

2209

Ibid. P. 41–43.

2210

Ibid.

2211

Silverman K. Op. cit.

2212

Cage J. Silence. Lectures and Writings. Middletown: Wesleyan University Press, 1973. P. 87.

2213

Цит. по: Mertens W. Op. cit. P. 107.

2214

Cage J. Musicage: Cage Muses on Words, Art, Music. Hanover; L.: Wesleyan University Press/ University Press of New England, 1996. P. 140.

2215

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 5. P. 63; Gann K. No Such Thing as Silence. P. 71–72.

2216

Gann K. No Such Thing as Silence. P. 45.

2217

Ibid.

2218

The Selected Letters of John Cage / L. Kuhn (ed.). Middletown: Wesleyan University Press, 2016. P. 3.

2219

Silverman K. Op. cit.

2220

The Selected Letters of John Cage. P. 16.

2221

Nicholls D. Cage and America // The Cambridge Companion to John Cage / D. Nicholls (ed.). Cambridge, N. Y.: Cambridge University Press, 2002. P. 14.

2222

Shultis C. Silencing the Sounded Self: John Cage and the American Experimental Tradition. Hanover; L.: University Press of New England, 1998. P. 86.

2223

Katz J. D. John Cage’s Queer Silence; or, How to Avoid Making Matters Worse // Writings through John Cage’s Music, Poetry, and Art / D. W. Bernstein, C. Hatch (eds.). Chicago; L.: The University of Chicago Press, 2001. P. 42.

2224

Bernstein D. W. Music I: to the Late 1940s // The Cambridge Companion to John Cage. P. 76.

2225

Cage J. Empty Words. Writings ’73—’78. Middletown: Wesleyan University Press, 1981. P. 7–8.

2226

Silverman K. Op. cit.

2227

Jaeger P. John Cage and Buddhist Ecopoetics. L.; N. Y.: Bloomsbury, 2013. P. 9.

2228

Ibid. P. 22.

2229

Nyman M. Op. cit. P. 65.

2230

Cage J. Silence. P. 88.

2231

Nyman M. Op. cit. P. 51

2232

Silverman K. Op. cit.

2233

Ibid. P. 61.

2234

Iddon M. Op. cit. P. 203–204; Cage J. Silence. С. 36.

2235

Gann K. No Such Thing as Silence. P. 178.

2236

Ibid. P. 183.

2237

Gann K. No Such Thing as Silence. P. 175.

2238

Ibid. P. 161.

2239

Cage J. Silence. P. 51.

2240

Nicholls D. Towards infinity: Cage in the 1950s and 1960s // The Cambridge Companion to John Cage. P. 107.

2241

Silverman K. Op. cit.

2242

Gann K. No Such Thing as Silence. P. 168.

2243

Iddon M. Op. cit. P. 200–201.

2244

Nyman M. Op. cit. P. 61.

2245

В оригинале использовано слово shtick, презрительно обозначающее какой-либо комический прием или фокус.

2246

Iddon M. Op. cit. P. 221.

2247

Ibid. P. 226.

2248

Цит. по: Холопов Ю. Вклад Кейджа в музыкальное мышление XX века // Джон Кейдж. К 90-летию со дня рождения: Матер. науч. конф. / Ю. Холопов, В. Ценова, М. Переверзева (ред.). М.: Московская государственная консерватории им. П. И. Чайковского, 2004. С. 82–83.

2249

Silverman K. Op. cit.

2250

Gann K. No Escape from Heaven: John Cage as Father Figure // The Cambridge Companion to John Cage. P. 243.

2251

Silverman K. Op. cit.

2252

Ibid.

2253

Taruskin R. The Oxford History of Western Music. Vol. 5. P. 353.

2254

Nyman M. Op. cit. P. 9.

2255

Леви-Строс К. Первобытное мышление. М.: Терра – книжный клуб; Республика, 1999. С. 133–134.

2256

Gann K. No Such Thing as Silence. P. 72–73.

2257

Цит. по: Nyman M. Op. cit. P. 50.

2258

Ross A. Op. cit. P. 369.

2259

Сонтаг С. Против интерпретации и другие эссе. М.: Ad Marginem, 2014. С. 9.

2260

См. Fink R. Op. cit. P. 4–6.

2261

Леви-Строс К. Указ. соч. С. 127.

2262

Сонтаг С. Указ. соч. С. 10.

2263

Там же. С. 14.

2264

Мартынов В. Конец времени композиторов. М.: Русский путь, 2002. С. 168–169.

2265

Ганслик Э. Указ. соч. С. 21–23.

2266

Nyman M. Op. cit. P. 52.

2267

Mertens W. Op. cit. P. 17.

2268

Fink R. Op. cit. P. 10.

2269

Nyman M. Op. cit. P. 139.

2270

Ross A. Op. cit. P. 370.

2271

Taruskin R. Oxford History of Western Music. V. 5. P. 352.

2272

Mertens W. Op. cit. P. 47.

2273

То есть «В до-мажоре», если читать эту фразу по западноевропейским правилам номенклатуры. На деле пьеса играется в «хроматизированном» (как его называет Найман) ионийском ладу, хотя тот факт, что в мотивах, образующих музыкальный текст, постоянно встречаются пониженная третья, шестая и седьмая ступени, делает звукоряд пьесы подобным звукоряду тональности до-минор (то есть, если угодно, эолийскому ладу, считая его от ноты до). Тем не менее форма произведения, полностью исключающая внутреннюю, не-темпоральную и не-аддитивную эволюцию материала и не обладающая потенцией установления каких-либо тоновых иерархий, необходимых для образования тональности, исключает и возможность говорить о наличии тут тональности, в силу чего пониженные ступени и воспринимается лишь как хроматизмы, так что пьеса имеет отчетливо «мажорный» и даже отчасти бравурный характер.

2274

Mertens W. Op. cit. P. 48.

2275

Ibid. P. 67.

2276

Пристрастие минимализма к консонансу и благозвучию во второй половине двадцатого века в авангардной музыке выглядит иконоборческим анахронизмом: за это пристрастие минимализм был объявлен популистским течением, тем более что именно оно обусловило крайне первазивную его популярность, настолько повсеместную, что сейчас, спустя полвека после появления этого течения, мало осталось академических композиторов, которые бы не отдали ему так или иначе должного.

2277

Nyman M. Op. cit. P. 151.

2278

Mertens W. Op. cit. P. 106.

2279

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 282–283.

2280

Fink R. Op. cit. P. xi.

2281

Attali J. Op. cit. P. 129.

2282

О связи идеологии электронной музыки с минимализмом см. напр.: Demers J. Op. cit; Thornton S. Op. cit.

2283

Fink R. Op. cit. P. 7.

2284

Адорно Т. Философия новой музыки. С. 42.

2285

При том, что он довольно благосклонно относился к Кейджу, признавая за ним определенную иллюстративную честность: «Но порог между подлинным искусством, взвалившим на себя всю тяжесть кризиса смысла, и искусством смирившимся, состоящим из протокольных фраз в буквальном и переносном значении этого слова, состоит в том, что в значительных произведениях отрицание смысла формируется как негативное, а в остальных воплощается прямо, тупо и позитивно. Все зависит от того, присущ ли смысл отрицанию смысла в произведении искусства или оно приспособляется к данности; подвергается ли рефлексии в художественном произведении кризис смысла или же он остается непосредственным и в силу этого чуждым субъекту. Ключевыми феноменами могут быть и известные музыкальные произведения, как, например, фортепьянный концерт Кейджа; они повинуются, словно закону, неумолимой случайности и тем самым обретают нечто вроде смысла – принимают выражение ужаса». – Адорно Т. Эстетическая теория. С. 225.

2286

Об использовании принципов минимализма при создании саундтреков для видеоигр см. Collins K. Game Sound: An Introduction to the History, Theory, and Practice of Video Game Music and Sound Design. The MIT Press, 2008; From Pac-Man to Pop Music: Interactive Audio in Games and New Media / K. Collins (ed.). Farnham: Ashgate, 2008.

2287

Дальхауз К. С. 36.

Content

Артём Рондарев
Грандиозная история музыки XX века

От автора

Глава первая Введение в проблематику

Глава вторая Ранний рок-н-ролл

Глава третья Британское вторжение

Глава четвертая Хиппи, психоделическая культура и контркультура

Глава пятая Глэм-рок

Глава шестая Панк

Глава седьмая Хип-хоп

Глава восьмая Электронная музыка

Глава девятая Ранний джаз

Глава десятая Биг-бэнды и свинг

Глава одиннадцатая Бибоп

Глава двенадцатая После бибопа

Глава тринадцатая Вторая венская школа и сериализм

Глава четырнадцатая Скрябин и русский модернизм

Глава пятнадцатая Рациональный гений Стравинского

Глава шестнадцатая Кейдж и эмансипация звука

Глава семнадцатая Минимализм

Заключение

Библиография

Примечания