Иэн Бостридж

«Зимний путь» Шуберта: анатомия одержимости

Издание книги на русском языке подготовлено при поддержке Отдела культуры и образования Посольства Великобритании в Москве в рамках Года Музыки Великобритании и России 2019

© Ian Bostridge, 2015

© А.Н. Мурашов, перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Вступление

С сердцем, полным бесконечной любви к тем, кто пренебрег мною, я… отправился в дальний путь. Много лет я пел песни. Когда бы ни пытался я петь о любви, любовь превращалась в боль. А когда я пытался петь о боли, она превращалась в любовь.

Шуберт «Мой сон», рукопись.

3 июля 1822 года

Winterreise, «Зимний путь» – цикл из двадцати четырёх песен для голоса и фортепьяно, сочинённый Францем Шубертом в конце его недолгой жизни. Он умер в 1828 году в возрасте всего лишь тридцати одного года.

Шуберт пользовался признанием ещё при жизни, как необыкновенно плодовитый автор песен и как мастер завораживающих мелодий. «Зимний путь», по-видимому, привёл в замешательство его друзей. Один из ближайших из них, Йозеф фон Шпаун, вспоминал тридцать лет спустя о том, как цикл был принят в шубертовском кругу: «Некоторое время Шуберт казался очень расстроенным, погруженным в меланхолию. Когда я спросил, что его печалит, он ответил лишь одно: “Скоро вы услышите и поймете”. Однажды он сказал мне: “Приходи сегодня к Шоберу, я спою цикл страшных песен. Меня беспокоит, что ты скажешь о них. Они стоили мне больших усилий, чем какие-либо еще”. Тогда он пропел нам весь “Зимний путь” полным чувства голосом. Мы были ошарашены скорбным, мрачным тоном этих песен, и Шобер сказал, что только одна из них, «Липа», пришлась ему по душе. На это Шуберт ответил: “Мне эти песни нравятся больше, чем все остальное, и когда-нибудь они понравятся и вам”».

Другим близким другом, с которым Шуберт за несколько лет до этого делил квартиру, был Иоганн Майрхофер, правительственный чиновник и поэт. Шуберт положил на музыку 47 его стихотворений. По мнению Майрхофера, в «Зимнем пути» нашла выражение личная травма Шуберта: «Он долго был тяжело болен [сифилисом, которым он заразился в конце 1822], прошёл через изнурительные испытания, и жизнь стала казаться мрачной, для него наступила зима. Его привлекла ирония поэта, имевшая истоком отчаяние, и он выразил её в резких звуках».

Шпаун с еще большим драматизмом смешал личное и эстетическое в своём рассказе о создании песенного цикла: «Я совершенно не сомневаюсь в том, что возбужденное состояние, в котором он писал прекраснейшие песни и, особенно, «Зимний путь», стало одной из причин его ранней смерти».

Эти сообщения дают простор для мифотворчества, у Шпауна звучат даже мотивы Христа в Гефсиманском саду: уныние, непонимание друзей, ощущение тайны, разгаданной только после смерти творца. Но этой устойчивой легенде о «бедном Шуберте» – неоцененном, нелюбимом, не добившемся прижизненного успеха – стоит противопоставить тот факт, что композитор хорошо зарабатывал музыкой, которую сочинял, был принят в салонах влиятельных людей, получал как одобрительные, так и неодобрительные отзывы критики. Шуберт был, вероятно, первым великим композитором, работавшим как свободный художник, без гарантий, но и без ограничений, которые накладывали на других творцов церковь или знатные меценаты. Несмотря на некоторую юношескую безответственность, ему многое удавалось. По популярности в Вене его сочинения уступали только сочинениям Россини, их исполняли лучшие музыканты того времени, а плата, которую он получал, была немалой. И «Зимний путь», выйдя из печати, не остался незамеченным. Вот отклик одного современника, из Theaterzeitung за 29 марта 1828 года:

«Дух Шуберта смело простирает своё могущество повсюду, поэтому он увлекает за собой каждого, кто бы ни приблизился к нему, и ведёт их через неизмеримые глубины человеческого сердца в ту даль, где преддверие бесконечности пылко озаряет их розовыми лучами. Но там же повергающее в трепет блаженство невыразимых предчувствий умеряется болью от пут, накладываемых настоящим, которыми ограничено человеческое существование».

Несмотря на несколько многословную романтическую риторику, видно, что автор ясно понимал и с восхищением принял всеми позднее признанный возвышенный характер цикла; непостижимое качество, которое преображает то, что слишком легко могло бы показаться самоупоенной лирикой разбитого сердца.

Для человека искушенного «Зимний путь» – торжественное событие в истории музыки. Цикл отличается строгостью и одновременно трогает невыразимой сердечностью. После финальной песни «Шарманщик» наступает почти осязаемая тишина, примерно такая же, как после исполнения баховских «Страстей».

Но само упоминание об искушенном слушателе звучит тревожным сигналом. И поэтому еще одна книга, посвящённая «Зимнему пути», не кажется мне лишней: хочется многое объяснить, развеять недоумения, подкрепить впечатления разбором контекста. Песня под аккомпанемент фортепьяно больше не звучит в домах, сдала она свои позиции и в концертных залах. Классическая песня, или, как говорят немцы Lieder, – целевой продукт, предназначенный для любителей классической музыки. Однако «Зимний путь» – бесспорно, великое произведение, которое вправе занять место в общечеловеческом наследии рядом с поэзией Шекспира и Данте, живописью Ван Гога и Пабло Пикассо, романами сестёр Бронте и Марселя Пруста. Достойно внимания то, что цикл исполняется и производит сильное впечатление в концертных залах по всему миру, как бы далека ни была родная культура слушателей от венской музыкальной среды 1820‐х годов.

Я пишу это вступление в Токио, где публика понимает «Зимний путь» не хуже, чем в Берлине, Лондоне или Нью-Йорке.

В этой книге я намерен использовать каждую песню цикла в качестве основы для исследования тех обстоятельств в Вене 1820‐х, что сопровождали создание этого произведения Шубертом, и поместить цикл в историко-культурный контекст, стараясь отыскивать новые и, может быть, неожиданные переклички между «Зимним путем» и тогдашней эпохой, а также современностью, переклички в областях литературы, живописи, психологии, науки и политики. В этом, конечно, неизбежно сыграет роль и анализ самой музыки, и тем не менее, книга вовсе не систематическое введение в «Зимний путь», каковых и так много.

Мой недостаток в том, что я не обладаю технической подготовкой для традиционного музыковедческого анализа, ведь я никогда не изучал теорию музыки в университете или специальном колледже, но тут есть, может быть, и свои преимущества. Я ободрен исследованием «расхождений между слушательским опытом и описанием музыки в теоретических понятиях», осуществленным Николасом Куком в блестящей книге «Музыка, воображение и культура». Было экспериментально показано, что даже хорошо подготовленные музыканты не склонны воспринимать музыку как чистую форму, с точки зрения техники. Потому что для каждого из нас, если только мы не прилагаем особых целенаправленных усилий, занимаясь именно анализом, встреча с музыкой имеет случайный, непринужденный, нетеоретический характер, даже если мы слушаем великое произведение, представляющее собой развернутое музыкальное высказывание – будь то бетховенская симфония или фуга Баха.

Могут потребовать отдельного разговора некоторые повторяющиеся мелодические узоры и гармонические решения в столь разнообразной композиции «Зимнего пути», – последовательности двадцати четырёх песен. Однако я намерен прибегнуть в таких случаях к феноменологическому методу изложения, прочерчивая субъективные и культурно-обусловленные траектории восприятия или исполнения, а не перечислять модуляции, каденции и корневые позиции.

Я надеюсь, что собранный мной разнородный материал поможет прояснить и углубить наши впечатления от музыки, обогатить восприятие тех, кто уже знаком с этим произведением, и заинтересовать тех, кто не слышал его или даже о нем. В центре внимания всегда сам песенный цикл – как мы исполняем его? И как его следует слушать? Но при помещении «Зимнего пути» в более широкий контекст должны открыться новые, прежде незнакомые перспективы, обладающие, как я надеюсь, своим очарованием.

Моему собственному странствию по «Зимнему пути» поспособствовали великолепные наставники и личная увлеченность. Я впервые столкнулся с музыкой Франца Шуберта и поэзией Вильгельма Мюллера, на чьи слова написаны эти песни, в школе, когда мне было двенадцать или тринадцать лет. Наш потрясающий школьный учитель Майкл Спенсер постоянно поощрял наши самые амбициозные до абсурда музыкальные проекты. Будучи певцом, а не музыкантом-инструменталистом, я всегда испытывал ощущение, что нахожусь за пределом волшебного круга, хотя мы и исполняли немало фантастической вокальной музыки – Бриттена, Баха, Таллиса и Ричарда Родни Беннета для новичков. Когда Майкл Спенсер предложил одному из моих одноклассников Эдварду Осмонду, кларнетисту, исполнить вместе с ним самим, пианистом, нечто под название «Пастух на скале», я и не знал, насколько смелое это предприятие! Придя в субботу утром к Спенсеру и участвуя в репетиции вместе с другими, я испытал восторг, какой позже нечасто испытывал в моей жизни. «Пастух на скале», Der Hirt auf dem Felsen, одно из самых последних произведений Шуберта, написанное по просьбе великой оперной дивы Анны Мильдер-Гауптман, голос которой признавался чудом тогдашней сцены: «храм», как писал один, «чистый металл», по выражению другого. Слова в начале и конце пьесы принадлежат Вильгельму Мюллеру, поэту «Зимнего пути», но великолепная виртуозная пастораль для Мильдер-Гаптман очень далека от этого цикла. Пастух стоит на скале и обращает песню к расстилающемуся перед ним альпийскому пейзажу. Эхо отвечает его голосу, когда он вспоминает свою далекую возлюбленную. Печальная средняя часть сменяется восторженным призывом весны. Весна придёт, пастух двинется в путь и соединится с любимой девушкой. Это прямая противоположность «Зимнему пути».

В одной из коробок на моем чердаке хранится плёнка с записью того нашего школьного выступления. Я давно её не слушал, но помню, что мой дрожащий дискант мало соответствовал сложным вокальным задачам «Пастуха». Однако было что-то милое в исполнении песни, написанной для травести, настоящим мальчишеским голосом. Как бы то ни было, я влюбился в шубертовское произведение, но потом позабыл о нем и об этой первой встречи с традицией Lieder.

Затем был другой замечательный учитель, на этот раз преподаватель немецкого в старших классах, Ричард Стоукс, чья горячая и глубокая любовь к песням высказывалась если не на большей части наших уроков, то на многих из них. Представьте только двадцать подростков четырнадцати-пятнадцати лет, с совершенно разными вокальными способностями, ревущих шубертовского «Лесного царя» или «Куда пропали все цветы?» Марлен Дитрих в лингафонном классе. Именно с «Лесного царя» началась моя любовь к немецкой песне, страсть, охватившая меня в подростковом возрасте. Моё воображение и мой разум пленила конкретная запись этой песни – исполнение Дитрихом Фишер-Дискау, королём немецких баритонов, и английским пианистом Джеральдом Муром. Я не знал еще языка, но звук и драматизм, передаваемые фортепьяно и голосом – иногда вкрадчиво, иногда тревожно, иногда горестно – обладали для меня полной новизной.

Я нашёл все доступные записи песен в исполнении Фишер-Дискау, и подпевал им, именно когда мой голос менялся с дисканта на тенор, что вряд ли было идеальным выбором с точки зрения азов вокальной техники, поскольку Фишер-Дискау – несомненный баритон.

Личная вовлечённость тоже имела тут место, потому что я прибегал к музыке и стихам немецких песен, преодолевая трудности подросткового возраста. Другой цикл на стихи Вильгельма Мюллера, «Прекрасная мельничиха», Die schöne Müllerin, прекрасно подходил моим романтическим настроениям. Я решил, что влюблен в девушку с моей улицы, неуклюжие знаки внимания с моей стороны поначалу оставались незамеченными, а затем были отвергнуты, и я сообразил (или так на самом деле и было), что у нее отношения со спортивным парнем из местного теннисного клуба. Казалось вполне естественным блуждать по улицам Южного Лондона, тихонько напевая песни Шуберта о восторгах любви и отверженности. Ведь прекрасная дочь мельника избирает мужественного охотника, а не чувствительного мальчика-подмастерье.

С «Зимним путём» я познакомился немного позже, и оказался хорошо подготовленным к такому знакомству. Я слышал цикл в исполнении двух великих немецких певцов, выступавших в Лондоне, Петера Шрайера и Германа Прая, но при этом умудрился не использовать единственный шанс услышать вживую Фишер-Дискау, певшего «Зимний путь» в Королевском оперном театре Ковент-гарден. Впервые я сам выступал с «Зимним путём» в январе 1985 года перед тридцатью друзьями, соучениками и преподавателями в Президентском доме колледжа Сент-Джон в Оксфорде.

Меня часто спрашивают, как мне удаётся помнить слова всех песен. Ответ один – начать запоминать пораньше. Когда эта книга попадёт в печать, будет тридцать лет, как я пою «Зимний путь».

Книга появилась на свет после двух годов писательских усилий и разысканий, но она еще и плод тридцатилетней одержимости «Зимним путём», исполнения его, похоже, более частого, чем чего-либо еще в моём репертуаре, и попыток найти новые способы петь эти песни, организовывать сами концерты и, конечно, новые способы понимать их. В результате, я многим обязан друзьям и коллегам, число которых слишком велико, чтобы назвать каждого из них. Я уже упомянул двух учителей, пробудивших во мне любовь к немецким песням, Майкла Спенсера и Ричарда Стоукса. Очень важным для написания книги стал вклад всех пианистов, вместе с которыми я исполнял шубертовский цикл.

Сам Шуберт, находясь с гастролями в Зальцбурге, писал брату, что посредством создания песен и выступления с ними он создал новую форму искусства, требовавшую особого сотрудничества между певцом и музыкантом: «Манера, в которой Фогль поёт, а я играю, как если бы мы были единым существом в такие моменты, есть нечто совершенно новое и неслыханное».

Джулиус Дрейк, вместе с которым мы снимались в фильме по «Зимнему пути» и выступали несчетное число раз до съёмок и после, – самый лучший спутник в этом странствии странствий, мудрее других, необыкновенный музыкант. Грэм Джонсон поделился со мной впечатлениями от концерта и, в разговоре, глубинами своих несравненных познаний учёного, занимающегося Шубертом. Лейф Оле Андснес, чудесный пианист и человек, нашёл время для гастролей и записи цикла со мной в качестве вокалиста, благодаря Мицуко Учида я также смог исполнить «Зимний путь» на особенных площадках. Вервен Ду, молодой, но отнюдь не наивной исполнительнице, её свежему подходу я в недавнее время стал обязан новым взглядом на знакомую музыку. Завершая эту книгу, я готовлюсь к туру с «Зимним путём» вместе с композитором Томасом Адесом, уже успевшим высказать неожиданные идеи касательно цикла. Репетиции и выступления вместе с Адесом в то время, когда книга достигла стадии правки, напомнили мне спасительным, но и болезненным образом, что мои описания этой многосторонней музыки, в лучшем случае, довольно случайны, а в худшем – совершенно неадекватны. Заслуживает отдельной благодарности Ин Чанг, первый пианист, с которым я работал над исполнением «Зимнего пути», прекрасный историк и музыкант-любитель. В Faber & Faber и в Knopf у меня было два замечательных редактора, Белинда Мэтьюз и Кэрол Джейнвэй, чьи уверенность и ободрение поддерживали меня в этой затее с книгой. Их первоклассная команда нуждается в большем, чем следующее простое алфавитное перечисление: Питер Андерсен, Лайза Бейкер, Кейт Бертон, Лиззи Бишоп, Кевин Бурк, Брона Вудс, Джозефин Кэлз, Элинор Кроу, Джошуа Ламорэ, Питер Мендельзунд, Педро Нельсон, Кейт Уорд, Мэгги Хайндерс, Энди Хьюз, Ромео Энрикес.

Питер Блор, Филиппа Коул, Адам Гопник, Лисль Кундерт, Роберт Рэттрей, Тамсин Шоу, Кэролайн Вудфилд – благодарю вас всех! И хочу признать ошибки перед дорогим другом Александром Бердом, который оказался прав: Шуберт и впрямь – лучший. Наконец, я благодарен своей семье: матери, которая первая дала мне книгу с шубертовскими песнями, покойному отцу, которому доводилось во время долгих автомобильных поездок петь вместе со мной, а в особенности моим детям, Оливеру и Оттили за то, что прощают мне длительные отлучки и спасают от отчуждения, которым проникнут «Зимний путь». Я посвящаю книгу любимой жене и лучшему из всех друзей, Лукасте Миллер. Ей принадлежит идея композиции этой книги, а её неисчерпаемое знание 1820‐х годов подразумевает, что многие из самых удачных находок и мыслей в этой книге принадлежат ей. Все стало возможным благодаря ее любви и участию.

ПРИМЕЧАНИЕ О ПЕРЕВОДАХ

Я переводил стихотворения Мюллера по мере того, как писал книгу, и сам процесс перевода служил импульсом при написании каждой главы. Плод моих усилий в этом отношении кажется мне слегка грубоватым, у меня не было единого подхода к достижению равновесия между точностью и поэтичностью. Каждая глава и каждое стихотворение потребовали особенного соотношения того и другого. Подобным образом, я иногда в составе самих глав даю несколько иные варианты перевода отдельных строк, чтобы подчеркнуть тот или иной смысловой нюанс в словах Мюллера. Когда я писал книгу, во мне росло восхищение Мюллером как умелым, одаренным поэтом, сложность и красоту чьих стихов трудно вполне передать.

Спокойно спи

Gute Nacht

Fremd bin ich eingezogen,

Чужак, сюда пришёл я,

Fremd zieh ich wieder aus.

Чужак, и ухожу.

Der Mai war mir gewogen

Был добрым май ко мне,

Mit manchem Blumenstrauß.

И много – цветочных венков

Das Mädchen sprach von Liebe,

Девушка – та говорила о любви,

Die Mutter gar von Eh’ –

Мать – даже о женитьбе,

Nun ist die Welt so trübe,

А ныне мир так тёмен,

Der Weg gehüllt in Schnee.

Путь снегом занесен.

Ich kann zu meiner Reisen

Мне не приходится час выбирать

Nicht wählen mit der Zeit:

Для отправления в путь,

Muß selbst den Weg mir weisen

Должен я найти себе дорогу

In dieser Dunkelheit.

В темноте.

Es zieht ein Mondenschatten

Движется лунный луч,

Als mein Gefährte mit,

Как мой попутчик,

Und auf den weißen Matten

И на белых лугах

Such’ ich des Wildes Tritt.

Я ищу следы зверей.

Чужим пришёл сюда я,

Чужим покинул край;

Из роз венки сплетая,

Был весел щедрый май.

Любовь сулила счастье,

Уж речь о свадьбе шла.

Теперь кругом ненастье,

От снега даль бела.

Нельзя мне медлить доле,

Я должен в путь идти,

Дорогу в тёмном поле

Я должен сам найти.

За мною вслед тоскливо

Лишь тень бредёт моя.

В снегу ищу пытливо

Следов звериных я.

Was soll ich länger weilen,

Зачем мне медлить дальше,

Daß man mich trieb’ hinaus?

Пока меня не вышвырнут вон?

Laß irre Hunde heulen

Пусть воют приблудные псы

Vor ihres Herren Haus!

Перед домом господ.

Die Liebe liebt das Wandern, –

Любовь скитаться любит,

Gott hat sie so gemacht –

Такой её создал Бог,

Von einem zu dem andern,

От одного дома к другому,

Fein Liebchen, gute Nacht!

Доброй ночи, любимая!

Will dich im Traum nicht stören,

Я не потревожу твой сон –

Wär’ schad’ um deine Ruh’,

Стыдно было бы мешать твоему покою.

Sollst meinen Tritt nicht hören –

Не нужно слышать тебе моих шагов,

Sacht, sacht die Türe zu!

Тихо-тихо закрывается дверь!

Schreib’ im Vorübergehen

Я напишу на воротах,

An’s Tor dir gute Nacht,

Проходя их, «доброй ночи»,

Damit du mögest sehen,

И ты увидишь:

An dich hab’ ich gedacht.

Я думал о тебе.

Здесь больше ждать не стоит,

Не то прогонят прочь,

Пускай собаки воют

У входа в дом всю ночь.

Кто любит, тот блуждает,

Таков закон судьбы;

Приюта он не знает,

Таков закон судьбы.

Кто любит, тот блуждает,

А ты спокойно спи!

Приюта он не знает,

А ты спокойно спи!

К чему мешать покою,

Будить тебя к чему?

Я тихо дверь закрою,

Уйду в ночную тьму.

Пишу тебе над дверью:

«Мой друг, спокойно спи», –

То знак, о чём теперь я

Грущу, бродя в степи.

«Доброй ночи, спокойно спи» – похоже на конец истории, верно? Так говорят ребёнку, когда сказка на ночь уже рассказана. В этих словах звучит нежность, и песня Шуберта нежная. На репетициях и концертах мне казалось, что «Спокойно спи» – одновременно и завершение чего-то, и прелюдия ко всему циклу «Зимний путь». У песни замедленный темп, она приглушенная, как если бы скиталец тихо переступил порог дома, где когда-то любил и что-то утратил. Тут лишь намеки отчужденности и сильных эмоций, которые последуют в других песнях. И все же эти намеки слышатся вполне отчетливо.

Мне случалось испытывать страх перед исполнением этой песни, когда я только начинал путешествие по «Зимнему пути», точнее сказать, я чувствовал большое облегчение, когда доводил «Спокойно спи» до конца. Я боялся, что из-за неопытности, из-за недостатка эмоциональной вовлечённости и доверия к замыслу композитора я только утомлюсь сам и, что намного хуже, наскучу публике.

Gute Nacht длиннее, чем любая другая песня Шуберта, особенно если учесть, что у неё размеренный, хотя и не медленный темп. Её основное качество – повторы, и, возможно, в идеале она должна звучать совершенно ровно. Когда мы слышим в третьем куплете о лае приблудных собак, появляется искушение как-то динамически выделить эти строки: петь громче, подчеркивать слова, подражая лаю, о котором идет речь. Но такому искушению нужно противостоять, хотя напряжение, возникающее при противостоянии, без сомнения, должно ощущаться.

Изобилующая повторами спокойная мелодия, тщательно выстроенная Шубертом, необходима здесь для важнейшего шубертовского приёма: в последней строфе происходит магическая смена минорного ключа на мажорный. У Шуберта мажор часто звучит печальнее минора, что противоречит общему представлению, мифологизированному Коулом Портером в Ev’ry Time We Say Goodbye («и странна эта смена мажора минором»). Грусть мажора здесь, в Gute Nacht, отчасти объясняется его зыбкостью: светлая мысль о девушке, спящей и видящей сны, – сама по себе лишь сон. Грёзы о счастье, выраженные в мажорном ключе и оттого ещё более щемящие, – характерная черта этого песенного цикла.

Это такая песня, что с самых первых звуков кажется, будто ты слушаешь ее уже целую вечность. Возвращающиеся, сдержанные вибрации голоса следуют друг за другом на нотной странице и через всю песню безостановочно, сперва в сочетании с противонаправленными меланхолическими спадами, которые прерываются одиночными аккордами, а такие одиночные аккорды у Шуберта всегда означают боль.

В той же рукописи Шуберт обозначил темп песни как mässig, in gehender Bewegung, то есть «сдержанно, прогулочным шагом», буквально «идущим», и такое движение, будто зарядил дождь, – главная тема песни.

Зимнее путешествие – нечто большее, чем путь с несколькими остановками. Это прежде всего попытка убежать от себя, стремление удалиться, странствовать в одиночестве. Прием не нов: скитающийся во времени Вечный Жид, несущийся в пространстве «Летучий голландец» из XIX века передают эстафету дорогам Керуака и 61‐му шоссе Дерека в веке двадцатом.

Шуберт уже использовал этот прием в довольно мрачном произведении – одной из песен арфиста «Кто одиноким хочет быть» на стихи Гёте; он мог держать в голове и 26‐ю фортепьянную сонату Бетховена, так называемую «Прощальную» (Les Adieux). Музыкальный мотив ее первой части Бетховен обозначил словом Lebenwohl, «сердечное прощание». А средняя часть называется Abwesenheit («Отсутствие») с темпом andante espressivo (in gehender Bewengung, doch mit viel Ausdruck) – «идущее» движение, «но с большой выразительностью».

Почему герой песенного цикла «Зимний путь» отправляется в путь в полном одиночестве? Традиционно считается, что его отвергла возлюбленная, и он в тоске отправляется в бесцельное странствие. Нам сообщается – давайте вспомним, что девушка говорила о любви, а мать – даже о свадьбе. На этих словах мелодия поднимается, усиливается, нагнетая ожидания, а затем падает как в пропасть, возникает гнетущая пауза, знаменующая конец надежд, поворот от домашнего тепла в прошлом к унылому пейзажу, где мы находимся сейчас: «А ныне мир так темен, путь снегом занесен». Так и неясно, что погнало его в дорогу. Он ее бросил? Она его отвергла? Была ли свадьба, о которой говорила мать, вселявшим надежду миражом или кошмарным видением странника, не желающего никаких обязательств? Поступал ли он так всю жизнь? Почему он здесь, в этом доме, в этом городе? Он остановился здесь по пути куда-то, приехал к кому-то в гости, забрел случайно?

Однако время позднее, все уснули.

Отчасти ключ к пониманию всего этого лежит в глубоком интересе поэта Вильгельма Мюллера к творчеству Байрона (в 1820‐е годы он опубликовал на немецком большие эссе, посвященные «Чайльд Гарольду» и «Дон Жуану») и к тому, что можно назвать байроновской манерой отрешения, в свою очередь позаимствованной у Вальтера Скотта, автора поэмы «Мармион» и множества исторических романов.

Персонаж Мюллера, как байронический герой, окутан тайной («Чужим сюда пришел я, чужим и ухожу» – так он говорит о себе); причина трудной ситуации, в которую попал герой цикла, до конца не ясна. Позднее, когда поэтическая неопределенность уже передана слушателю, он говорит, как будто насмехаясь над байроновской моделью: Habe ja doch nichts begangen, daß ich Menschen sollte scheu’n. – «Я не сделал ничего такого, чтобы избегать общества людей». Это как бы вопрос: «Сделал ли? Ответьте мне…»

Загадка была в самой сути культа Байрона, культа, питавшего поэзию. «Он понимал людей такого типа, – писала в 1814 году одна из читательниц, Аннабелла Милбэнк, через год ставшая женой Байрона, – благодаря лишь собственным рефлексиям». Байрон претворял в жизнь мифологию собственной поэзии. Как и герой «Зимнего пути» он был изгнанником, скитальцем, отщепенцем из-за какого-то темного, окутанного тайной преступления (десятилетия спустя выяснилось, что это был инцест со сводной сестрой).

Но в «Зимнем пути» нет и намека на какое-то жуткое преступление: наш странник не Манфред и не старый мореход[1]. И нет оснований думать, что Вильгельм Мюллер, который был счастлив в браке, когда писал цикл, разделял опыт своего героя, хотя более раннее увлечение в Брюсселе в конце войны с Наполеоном и могло дать ему нужный материал.

Ранние годы Мюллера, впрочем, как и самого Шуберта, – совершенно другая история. А стихи этого цикла, возможно, всего лишь своеобразная аллегория политического отчуждения в постнаполеоновскую эпоху, во время правления Меттерниха, и толчок к ним был дан обстоятельствами жизни Мюллера. Эта версия едва ли правдоподобна как основное объяснение, почему были написаны стихотворения «Зимнего путешествия», но мы рассмотрим ее ниже.

На самом деле речь идет о внутренних метаниях личности, переживающей экзистенциальную тревогу, которые нашли отражение в бидермейеровской эпохе, уже далекой от мелодрамы «Мармиона» или байроновского «Манфреда». Вот почему стихи Мюллера нравились великому противнику романтических гипербол Генриху Гейне. Приземленность, вне всяких сомнений, источник оригинальности цикла и его художественной силы. Навеянное Байроном отсутствие четкого сюжета в песнях «Зимнего пути», скудость какой бы то ни было точной информации – важнейшие характеристики поэтического строя. Судьба главного героя, движения его души, стремящейся выговориться, за которыми мы наблюдаем, сродни ментальному эксгибиционизму, но при этом детали от нас скрыты. Но тогда имеет смысл вспомнить обстоятельства нашей собственной жизни – и протагонист становится нашим зеркалом. В то же время у довлеющей субъектности в стихах Мюллера нет никакого подспорья, ей не задают рамок ни сюжет, ни характер персонажа (в обывательском смысле мы слишком мало знаем об этом человеке), она бездонна – вот почему из всех современников Шуберта именно Мюллер так стремился к тому, чтобы его стихи были положены на музыку: «Я не умею ни петь, ни играть на музыкальных инструментах, но когда я пишу стихи, я все же пою и играю. Если бы я мог создавать музыку, мои песни встретили бы лучший прием, чем теперь. Но ободрись! Возможно, где-то есть родственная душа, которая услышит мелодии под покровом слов и вернет их мне». Он записал это в дневнике в 1815 году, на свой двадцать первый день рожденья. Когда в 1822‐м композитор Бернхард Йозеф Клейн опубликовал песни на шесть стихотворений Мюллера, тот поблагодарил его и добавил: «Ведь мои стихи лишь наполовину существуют, оставаясь на бумаге в черно-белом цвете, пока музыка не вдохнет в них жизнь или, по крайней мере, не окликнет и не пробудит ее, если она спит в них».

Ирония заключается в том, что Мюллер никогда не слышал шубертовских произведений на тексты своего раннего поэтического цикла, равно как «Прекрасную мельничиху» и «Зимний путь», хотя знал, что его стихи кладут на музыку другие, не столь знаменитые композиторы.

Первые шедевры Шуберта в песенном жанре написаны за четырнадцать лет до «Зимнего пути» на стихи величайшего немецкого автора тех, а, может быть, и любых времен, Иоганна Вольфганга Гете. «Лесной царь» (Erlkönig) и «Гретхен за прялкой», или «Маргарита за прялкой» (Gretchen am Spinnrade), на первый взгляд, в эмоциональном плане совершенно другие, чем произведения на тексты Мюллера. Но метод, которым пользовался Шуберт – абсолютно новый при создании песен, – в «Лесном царе» и «Гретхен», по существу, тот же, что он использовал и потом. В первом из этих стихотворений Гете отец везет на коне через лес мальчика, и того пугают демонические нашептывания волшебного Лесного царя. Отец пытается успокоить и отвлечь ребенка, но в последней строке, как и в финале песни, оказывается, что ребенок мертв. Гете написал это стихотворение, как балладу для открытия придворного музыкального спектакля о рыбаках, Singspiel, в Веймаре в 1782 году. Текст стремится, хотя бы внешне, к своеобразной безыскусности фольклора. Молодого Шуберта интриговала задача вытащить на свет психологическую глубину баллады. «Гретхен за прялкой», напротив, явный триумф реалистического психологизма и эротической напряженности, это часть самого знаменитого стихотворного произведения Гете – «Фауста». Сидя у вращающегося колеса прялки, Гретхен раскрывает свое влечение к Фаусту, описывая этого персонажа и собственные чувства, которые охватывают ее все сильнее, конец им может положить только смерть, желанная для нее: двойная смерть, как мы понимаем, – сексуальный экстаз и гибель.

«Лесной царь» и «Гретхен за прялкой» были и остаются известнейшими произведениями в немецком литературном каноне. Шуберт изобрел для них – и это вышло у него настолько естественно, что кажется скорее находкой в прямом смысле слова, чем изобретением, – музыкальный язык, с такой мощью подхватывающий стихи и пронизывающий их, что, если мы хоть раз слышали шубертовские версии, уже трудно отделить от них стихотворения Гете.

В обеих песнях мелодический узор выполнен как аналогия центральному образу, избранному Шубертом для каждого стихотворения. В «Лесном царе» это повтор октав, которые стучат как молоток (убийственно для правой руки пианиста, играющего на современном инструменте), в «Гретхен» – возобновляющаяся арабеска вибрирующего трепета. Техника столь знакомая, столь легко принимаемая как должное, что стоит ее немножко проанализировать (особенно потому, что это базовый прием во многих, если не всех песнях Winterreise). Мало проку от описания реализма мелодий, как если бы музыкальные звуки могли напрямую соответствовать чему-то в материальном мире или хотя бы напоминать о чем-то таком. Стучащие октавы в «Лесном царе» и есть удары подков, арабеска в «Гретхен» и есть движение колеса прялки (но также и многое другое: и биение сердца всадника, и навязчивость мыслей пряхи). И, разумеется, ударные октавы никак – ни абстрактно, ни натуралистично – не могут быть жужжанием прялки, а вибрация трепета – конем, который несется во весь опор. Мелодические образы работают ассоциативно, усиливая друг друга и создавая целостный поэтический мир звуков. В обоих случаях они одушевляют всю песню целиком, а легкие изменения служат тому, чтобы сместить ракурс (от отца к сыну, от сына к Лесному царю) или варьировать эмоциональный тон (в «Гретхен» изменения темпа и ключа создают ощущение истерики). Музыка и текст сливаются, и нас увлекает движение по большой дуге: Гретхен разворачивается на пике подъема, когда мысль о поцелуе Фауста заставляет ее остановить колесо прялки и постепенно опять вернуться к работе; в финале «Лесного царя» отец добирается до дому. Отчетливо ощущение психологической глубины, достигнутое такой богатой и непрерывной разработкой – а Шуберт последовательно придерживается музыкальной и поэтической логики, поэтому трудно вернуться к отдельно взятому тексту стихотворения без музыки и не почувствовать, что ты чего-то лишен.

Такой творческий подход вряд ли мог бы внушить поэту большую приязнь к композитору. Существует долгая история жалоб писателей, что они ограблены представителями других видов искусства: достаточно вспомнить об отношении Йейтса к произведениям на его стихи или о том, что с песнями из пьес Шекспира обычно ассоциируется музыка, мало напоминающая сложность и магию сочинений Джона Доуленда, современника поэта-драматурга. Похоже, интерпретации Шуберта раздражали Гете, несмотря на его относительную искушенность в музыке и отважные попытки найти путь к слиянию слова и звука в обновленном Singspiel’е (как по-немецки называли оперу с вкраплениями произносимого текста, в духе моцартовской «Волшебной флейты»). Любимыми композиторами Гете были те, кто походил на его друга Иоанна Фридриха Рейнхардта, если говорить о переложении его лирики на музыку, – не стоит забывать, что сама лирическая поэзия – это песни, расставшиеся с музыкой в собственном смысле слова и, возможно, нуждающиеся в ней. Песни Рейнхардта сильно отличались от шубертовских. Его притязания были скромнее, средства которые он использовал, – просты, свой первый долг он видел в аккомпанировании стиху, а не в терзании его без приличествовавшего почтения и забот о пристойности. Шуберт ясно высветил сексуальный подтекст песни Гретхен, эдипальную подоплеку «Лесного царя» и распространил их в том направлении, которое Гете, классицист по натуре, возможно, счел романтической истерией, болезнью, вызывавшей у него страх. Для самого Шуберта стихотворение «Гретхен за прялкой» оставалось важной вехой в жизни, текстом, с которым он идентифицировал себя, несмотря на то, что это женский монолог или, может быть, именно потому, что он женский. Погруженный в отчаяние после того, как в 1823 году ему был поставлен диагноз сифилис, он повторяет слова Маргариты в письме другу: Meine Ruh’ ist hin, mein Herz ist schwer («Покоя нет, душа скорбит»[2]). Это часто прочитывают в контексте споров о сексуальной ориентации Шуберта, как будто его способность перевоплощаться в песне в Гретхен и затем цитировать её слова в обычной жизни – показатель отклонения от расхожих стандартов мужской идентичности. Я предпочитаю думать, что тут, по меньшей мере, видна степень понимания Шуберта, что «Гретхен за прялкой» означает революцию в песенном творчестве, которую он совершил в самом начале композиторского поприща. Не каждая песня, написанная после «Гретхен», следует её образцу, Шуберт владел и менее изощренной магией. Но песня Маргариты стала своего рода талисманом в творческой жизни Шуберта, а дар, создавший эту песню, узнаваемо тот же, что и в переложении поэтического цикла Мюллера Die Winterreise в собственный Winterreise Шуберта.

Отметим прежде всего принципиальное сокращение названий. Шуберт преспокойно пользовался литературным материалом для собственных надобностей, и пример тому – отказ от названия по первой строке «Покоя нет, душа скорбит» и замена ее на краткое «Гретхен за прялкой». Удалив определенный артикль die из названия поэтического цикла Мюллера, он достиг двух целей. Во‐первых, сделал стихи чем-то принадлежащим ему самому, отличным от исходного материала, и потом он снял с себя обязанность точно следовать им без нужды, таким образом композитор мог приспособлять их к своим целям. Во‐вторых, убрав определенный артикль, Шуберт вывел цикл на другой уровень абстракции, сделал его более широким по смыслу и более открытым, а с нашей точки зрения – и более современным. Winterreise обладает обнаженной простотой и завершенностью, что в высшей степени соответствует произведению – Die Winterreise не могло бы так ему соответствовать. Кто угодно может совершить это путешествие.

Стихотворения Мюллера привлекли Шуберта по разным причинам, некоторые из них – сугубо личные, специфические (например, цикл заканчивается стихотворением о музыканте), другие – более общие (тема изгоя, несущего проклятье неразделенной любви, была созвучна Шуберту, страдавшему от первых проявлений сифилиса). Моя книга отчасти и посвящена исследованию причин, побудивших Шуберта выбрать мюллеровский цикл. Однако перевешивающая все эстетическая, формальная привлекательность наверняка была в том, что «Зимний путь» просто требовал переложения на музыку, что признавал и сам Мюллер. То, что Гете сопротивлялся музыкальной трансформации своих стихов, не помешало Шуберту написать песни на слова многих его произведений – больше, чем на чьи бы то ни было еще. И сопротивление Гете не помешало Шуберту успешно переложить на музыку его стихи. Примечательно, что лирика Гете куда легче поддается таким экспериментам, чем стихи его друга и современника Шиллера, на которые Шуберт написал почти столько же песен, но часто – с менее впечатляющей удачей. Загадочная субъективность мюллеровского «Зимнего пути», наоборот, прямо взывала к тому, чтобы быть положенной на музыку Шубертом. Благодаря мелодии психология скитальца предстает перед нами более отчетливо. То же происходит и с обстоятельствами, в которых пребывает скиталец, настолько изобилующей метафорами, что композитор использовал сложной метод аналогий между мотивами и физическими явлениями (уверенная походка Gute Nacht, к примеру; цикл содержит и очень много других), метод дальнейшего подчинения таких мотивов музыкальным требованиям меняющихся эмоций. Интенсивность внутренних переживаний обретает внешние черты, получает характерное выражение, даже инсценируется. Ведь песни пишутся для того, чтобы их пели, песня – это голос, данный стихам. Нельзя забывать, занимаясь анализом, что эти шубертовские песни созданы, чтобы исполняться – в кругу друзей, на публике.

За несколько лет до того, как Шуберт открыл для себя «Зимний путь», он единственный раз попробовал писать художественную прозу (он считается автором нескольких стихотворений и, конечно, немалого числа писем). Прозаический фрагмент называется «Мой сон» (MeinTraum), и из текста непонятно, то ли это запись сна, то ли выдумка, сказка. Зато можно с уверенностью утверждать, что здесь Шуберт воображает себя героем именно такого типа – хотя слово «герой» едва ли уместно, – как и странник «Зимнего путешествия» у Мюллера:

«С сердцем, полным бесконечной любви к тем, кто пренебрег мною, я… отправился в дальний путь. Много лет я пел песни. Когда бы ни пытался я петь о любви, любовь превращалась в боль. А когда я пытался петь о боли, она превращалась в любовь».

Неудивительно, что, наткнувшись на двенадцать стихотворений в альманахе «Урания» где-то в середине 1820‐х, Шуберт мгновенно ощутил их притягательность, они словно вынудили его создать песни на их слова. Позднее друзья композитора писали, что он обещал исполнить им новые песни, а когда, несмотря на договоренность, не смог этого сделать, объяснил, что все еще погружен в их сочинение. Шла ли речь о «Зимнем путешествии»? Когда он спел друзьям весь цикл, сам себе аккомпанируя, песни им не понравились. Шпаун вспоминал: «Шобер сказал, что только одна песня, «Липа», пришлась ему по душе. На это Шуберт ответил: ˝Мне эти песни нравятся больше, чем все остальное, и когда-нибудь они понравятся и вам˝». Он был занят тем, что сам считал революционным в области песенного жанра.

Выбрав стихотворный цикл Мюллера и работая над ним, Шуберт осознал возможности, которые предоставил ему поэт. Поэтический метод Мюллера близок к музыкальному шубертовскому. Использование Мюллером байроновской самоотрешенности было даже усугублено Шубертом, какой бы случайной ни казалась его встреча с этими стихотворениями. Сперва он нашел дюжину в «Урании» и сочинил цикл из двенадцати песен, начинавшийся и завершавшийся, как законченное целое, в одной и той же тональности D минор (я часто исполнял на концерте первый вариант «Зимнего путешествия» как полноправный цикл). Когда Мюллер впоследствии опубликовал полную версию из двадцати четырех текстов во втором томе «Стихотворений из бумаг, оставшихся от странствующего валторниста» (Gedichte aus den hinterlassenen Papieren eines reisenden Waldhornisten) с подзаголовком «Песни любви и жизни», он существенно изменил порядок, новые песни перемежались со старыми. Но Шуберт, когда ему в руки попала новая версия цикла, тут не последовал за поэтом. Он оставил двенадцать песен в прежней последовательности, как первую часть собственного песенного цикла, и, взяв новые стихотворения, расположил их в том порядке, в каком они следовали в книге Мюллера – можно сказать, наобум.

Композитор сделал эстетический выбор: он решил создать собственный цикл, перерабатывая поэтический материал для своих целей, как поступал и раньше, раз за разом. Он изменил тональность двенадцатой песни «Одиночество» (Einsamkeit), которой завершался опус в первой версии, но которая теперь оказалась в середине. Она уже не совпала по тональности с первой песней «Доброй ночи», благодаря чему первоначальный вариант цикла имел замкнутую структуру. Еще два текста из числа новых, добавленных Мюллером, он поменял местами, по всей видимости, чтобы создать особый эффект развития к финалу цикла, избежав трех медленных песен подряд: это «Путевой столб» (Der Wegweiser), «Постоялый двор» (Das Wirtshaus) и «Мнимые солнца» (Die Nebensonnen). Таким образом Шуберт ушел от мюллеровской темы отваги, как доминирующей эмоции, перед встречей с шарманщиком из последней песни. За счет этого композиционного приема во второй половине «Зимнего пути» Шуберт решительно устранил какой бы то ни было повествовательный порядок, призрачное присутствие которого было присуще мюллеровскому циклу: намеки на сюжет, временную и пространственную последовательность, логика последней привела некоторых исследователей к тому, что, говоря о шубертовском цикле, они ошибочно рассматривали последовательность текстов, которую задал Мюллер. Результатом шубертовской перестановки стала возросшая разрозненность целого, начиная с двенадцатой песни. Как все великие авторы, он извлек все, что только возможно, из случайности, интуитивно усугубив байроновскую стилистику внезапной перемены, поворота винта. «Зимний путь» одновременно интимное и загадочное произведение композитора, и в этом сочетании – один из секретов огромной силы, которой оно обладает.

24 ПЕСНИ МЮЛЛЕРА В ОКОНЧАТЕЛЬНОМ ВАРИАНТЕ ПОЭТА

Gute Nacht – Спокойно спи

Die Wetterfahne – Флюгер

Gefrorne Tränen – Застывшие слезы

Erstarrung – Оцепенение

Der Lindenbaum – Липа

Die Post – Почта

Wasserflut – Поток

Auf dem Flusse – У ручья

Rückblick – Воспоминание

Der greise Kopf – Седины

Die Krähe – Ворон

Letzte Hoffnung – Последняя надежда

Im Dorfe – В деревне

Der stürmische Morgen – Ненастное утро

Täuschung – Обман

Der Wegweiser – Путевой столб

Das Wirtshaus – Постоялый двор

Irrlicht – Блуждающий огонек

Rast – Отдых

Die Nebensonnen – Ложные солнца

Frühlingstraum – Весенний сон

Einsamkeit – Одиночество

Mut – Мужайся

Der Leiermann – Шарманщик

Цикл Шуберта. Первая часть – начальный вариант мюллеровского цикла

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

Gute Nacht – Спокойно спи

Die Wetterfahne – Флюгер

Gefrorne Thränen – Застывшие слёзы

Erstarrung – Оцепенение

Der Lindenbaum – Липа

Wasserflut – Поток

Auf dem Flusse – У ручья

Rückblick – Воспоминание

Irrlicht – Блуждающий огонёк

Rast – Отдых

Frühlingstraum – Весенний сон

Einsamkeit – Одиночество

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

Die Post – Почта

Der greise Kopf – Седины

Die Krähe – Ворон

Letzte Hoffnung – Последняя надежда

Im Dorfe – В деревне

Der stürmische Morgen – Ненастное утро

Täuschung – Обман

Der Wegweiser – Путевой столб

Das Wirtshaus – Постоялый двор

Muth – Мужайся

Die Nebensonnen – Ложные солнца

Der Leiermann – Шарманщик.

Есть, безусловно, что-то очень современное – модернистское или постмодернистское? – в устранении повествовательности из шубертовского «Зимнего пути». В книге «Жажда реальности», коллаже из анонимных цитат и автоцитат, американский автор Дэвид Шилдс, говоря о неадекватности классических литературных форм перед лицом современной фрагментированной реальности, пишет, что «отсутствие сюжета дает читателю возможность подумать о посторонних вещах». Шилдс утверждает: «Динамика возникает не из нарратива, а из тонкой надстройки резонансов от темы». Многие из литературных отрывков, которые он собрал, вполне могли бы стать эпиграфом к «Зимнему пути», книге о «Зимнем пути» или как-то связанной с ним:

«У меня есть сюжет, но вам придется его найти.

Мне неинтересен коллаж, как прибежище для тех, кому не дается композиция. Сказать по правде, мне интересен коллаж, как развитие помимо повествования.

Сюжет рушится, как воздвигнутый эшафот, на месте остается сама суть.

Сколько можно убрать, сохранив при этом ясную композицию? Знание и незнание ответа на этот вопрос отделяет тех, кто может писать, от тех, кто действительно может писать. Чехов убрал сюжет, Пинтер затем исключил сам рассказ, повествование; Беккет – характеристику персонажей. В любом случае отсутствие бросается в глаза. Изъятие – это форма творчества».

Беккет был поклонником Шуберта, в особенности – «Зимнего пути». И в этом произведении есть что-то глубоко беккетовское. То, что Шилдс берет отрывки из столь разных источников XX–XXI веков (модернистская романистка Джуна Барнс, драматург Дэвид Мэмет, сам Дэвид Шилдс) показывает, как актуален в новейшее время запрос на фрагментарность. Оглядываясь, в свою очередь, на «Зимний путь», мы вынуждены признать, что эта потребность нисколько не нова: она стара, как Мюллер и Байрон, как Шуберт и даже намного древнее. Реальность всегда была фрагментарной не в меньшей степени, чем сейчас. Соответственно, мы должны понимать, что «Зимний путь» ни в коем случае не старье.

Давайте вернемся к первому тексту, к его важнейшим компонентам, на которых держится вся драма. Мы слышим: Fremd bin ich eingezogen, – со словом Fremd, немецким прилагательным, которое чаще переводят как существительное: «Чужаком пришел я, чужаком ушел». Но это расхожее немецкое прилагательное несет на себе богатый спектр оттенков, историю, множество дополнительных смыслов – коннотаций. В современном английском словаре мы находим попытки охватить сложный смысл слова:

Кто-то другой

иной

отличающийся

иностранный

чужой

находящийся вне.

Оказывается, что это и английское слово, хотя нераспространенное. Мы обнаруживаем его у Чосера в значении «чужеземный», «странный», «неприязненный». Этимология, общая у английского и немецкого слова, а также у многих других слов в других языках, к примеру, шведском (främmande), голландском (vreemd), западнофризском (frjemd), восходит, считается, к праиндоевропейскому perəm-, prom («вперед», «впереди»), а оно к por- («вперед», «через»). Это удачная находка, если иметь в виду ощущение утомленного, затрудненного продвижения, которое передает шубертовская музыка в «Зимнем пути». Еще одно значение устаревшего английского слова – «враждебный», а, кроме того, «не состоящий в каком-либо отношении к кому-то», «другого рода», что родственно протогерманскому framaþiz, «не свой собственный», и эти смыслы удивительно созвучны разорванному на части рассказу о воспрещенном или разрушенном браке. Поиск по словарям – не просто праздный сбор фактов; такое изыскание дает нам поэтические указания на судьбу героя. Слово fremd стоит в самом начале поэтического цикла, как и песенного, оно повторяется. И является наиважнейшим.

Fremd может также отсылать к одной песне Шуберта, которая в XIX веке была не менее популярна, чем «Лесной царь» или «Гретхен за прялкой». Центральная мелодия этой песни стала у Шуберта основой мотивов титанической фортепьянной работы, так называемой Фантазии «Скиталец». Сама песня «Скиталец» на стихи Георга Филиппа Шмидта фон Любека (1766–1849) была написана в 1816 году и опубликована в 1821‐м. Эта основная мелодия в середине песни, исполненная меланхолии и тоски по дому, сопровождает картину мира, лишившегося смысла и чувств:

Die Sonne dünkt mich hier so kalt,

Die Blüte welk, das Leben alt,

Und was sie reden, leerer Schall,

Ich bin ein Fremdling überall.

Здесь кажется холодным солнце,

Увядшими цветы, жизнь – старой,

Все сказанное – звук пустой,

Повсюду я…

Повсюду кто? Поэт говорит – Fremdling. Изгой? Странник? Чужеземец?

Образ скитающегося изгнанника – общее место европейской романтической культуры, а скитания, что широко известно, характерная тема шубертовских песен. Другой цикл песен Шуберта на стихи Мюллера, «Прекрасная мельничиха» (Die schöne Müllerin,), начинается с песни «Скитания», Das Wandern; в ней с показной беспечностью и благодушным юмором говорится, что странствия – для мельника наслаждение. Путешественники, о которых идет речь, вынуждены скитаться, конечно, чтобы найти работу, поэтому они названы бродячими работниками. Ничего мрачно-экзистенциального здесь нет, по крайней мере – на поверхности. Скиталец Шмидта, наоборот, странствует, потому что опустошен или, в буквальном смысле, не находит себе места. Песня завершается словами dort wo du nicht bist, dort ist das Glück – счастье там, где нас нет. Похоже, у него депрессия, однако есть и особый исторический подтекст, который стоит раскрыть.

Fremdling – это чужак у себя на родине. Образ имел немалую значимость для таких людей, как Георг Шмидт, Вильгельм Мюллер или Франц Шуберт, – живших в государствах, ранее входивших в состав Священной Римской империи немецкой нации, упраздненной Наполеоном в 1806 году. Ее восстановили лишь наполовину по договорам о реставрации 1815 года, которые наложили суровые путы на немецкий национализм, поскольку предусматривали сохранение в ее территориальной целостности габсбургской империи – многонационального объединения земель со столицей в Вене, отчасти лишь маскарадно игравшего роль современного государства. Немецкой нации не существовало. За пределами габсбургских наследных владений германские государства включали в себя и маленькие монархии (как Ангальт-Дессау, где жил и работал герцогским библиотекарем Мюллер), и свободные города (как ганзейский Любек Шмидта), и крупные европейские державы, как Пруссия.

Юрисдикции правителей были запутаны и пересекались, накладываясь друг на друга. Для немцев в этих государствах и в Австрии наступил период, известный как «бидермейер» (Biedermeier), художественный стиль, распространенный в промежутке между национальным подъемом во время войны с Наполеоном в 1814–1815 годах, в которой Мюллер участвовал, как солдат, а Шуберт откликался на нее в песенном творчестве, – и национальными буржуазными революциями 1848 года. Хотя в 1848 году революции потерпели неудачу, через двадцать три года в Версале была провозглашена новая Германская империя во главе с Пруссией, созданная железом и кровью. Благодаря усилиям великого прусского политика Отто фон Бисмарка Габсбурги не играли никакой роли в формировании немецкого национального государства. Важно помнить, что все эти события не были предопределены, и решение вопроса о немецкой нации вполне могло зависеть от Австрии, как и надеялись многие немецкие ораторы.

Быть немцем в Дессау, Вене или Любеке в 1820‐е годы означало вести жизнь Fremdling’а – с ощущением государственных границ, не совпадающих с лингвистическими реалиями или культурными ожиданиями. Жить с ощущением того, что быть немецким националистом – значит быть в оппозиции к установленному порядку и не в ладу с властями. Это было опытом отчуждения (Entfremdung). Либерализм и национализм шли рука об руку, габсбургское правительство Меттерниха и его союзники в Германской конфедерации преследовали и тот, и другой. В эпоху бидермейер подавлялась восторженность революционных и наполеоновских лет. В ход шли те же метафоры, что и сейчас. Если в памяти еще оставалась весна – реформы императора Иосифа в габсбургских землях в 1780‐е годы, национальный подъем в 1814–15 годах по всей Германии, то теперь настала зима. Для Шуберта, родившегося в 1787 году, и Мюллера, родившегося в 1794‐м, «Зимний путь» стал метафорой их эпохи. Публикуя в 1844 году поэму-сатиру на немецкую политическую ситуацию, Генрих Гейне, поклонник творчества Вильгельма Мюллера, назвал ее «Германия. Зимняя сказка» (Deutschland, ein Wintermärchen). Так он высветил политический подтекст, скрытый под внешними признаками стиля бидермейер в «Зимнем пути». А в работах Карла Маркса, почитателя и корреспондента Гейне, центральноевропейское политическое отчуждение разрослось в картину судьбы всего человечества в период экономических перемен, тот период, который продолжается и поныне. Мы вернемся к этим темам позднее, когда будем говорить о песне Im Dorfe («В деревне»).

Ощущение отчужденности пронизывает все песни «Зимнего пути». У «отчуждения» есть простой личный смысл – с отрешенности, которая следует за любовными переживаниями, начинается цикл. Но есть тут также отчуждение и такого рода, что «Зимний путь» стал предвестником многих явлений в философии и литературе XX века. Уже в самом первом слове – Fremd – проступает связь с абсурдизмом, экзистенциализмом и потоком других «измов» двадцатого века, с персонажами Беккета, Камю и Пола Остера. В шубертовскую эпоху человек, как таковой, ощущал – возможно, впервые, – своё одиночество в метафизическом отношении. Пустая вселенная, лишенная смысла, первые намеки зарождающейся геологии (Джеймс Хаттон опубликовал «Теорию Земли» в 1795 г.) на то, что история Земли и ее огромная протяженность во времени не умещаются в рамки воображения обычного человека. Природа уже не казалась дружелюбный, она не была даже враждебной: предстояло примириться с тем, что она, по всей вероятности, попросту равнодушна. Schöne Welt, wo bist du? («Где ты, мир прекрасный?») – написал Фридрих Шиллер в стихотворении, которое в 1819 году Шуберт положил на музыку пронзительной силы: стихотворение – это плач по миру, потерявшему смысл и значение, по утерянной целостности, мистически воплощенной в античной культуре. «Зимний путь» Шиллера ведет от этой новообретенной, расколотой современности к ещё более мрачным дальнейшим временам. Динамическое единство слов и музыки создает образ самой первой поры эпохи модерна, в момент ее исторического начала, образ странной красоты.

Летом 2012 года я исполнял «Зимний путь» на Международном Беккетовском фестивале в Эннискиллене. Стоя в маленькой церкви перед рядами скамей – обстановку нетрудно вообразить, – я пел перед английской аудиторией без перевода текста, публика была смешанная, одни знали произведение, другие, и их было больше, были совершенно не знакомы с самим жанром песенной передачи стихов. Все это казалось немного театральным, Theaterstück, как говорят немцы, беккетовской пьесой в духе «Счастливых дней», «Не я» или «Последней записи Краппа». «Чужим сюда пришёл я, чужим и ухожу», рождение и смерть, «между могилой и трудным рождением». Исполнению предшествовало чтение беккетовской прозы – «Тексты ни для чего, № 12» – в исполнении актера Лена Фентона. Оно началось со слов:

«Это зимняя ночь, там, где я был, там, куда я иду, вспоминал, представлял себе, неважно, веря в себя, веря, что это я, нет, не нужно…»

Что делает герой, тихонько выходя из дому ночью? Проявляя некоторую беспечность, я не раздумывал над этим вопросом, пока не взялся за эту книгу. Полагаю, мало кто из нас задумывается об этом, когда поет, исполняет или слушает «Зимний путь». Байроновская тайна – законная составляющая произведения, но я считаю, что нелишне иметь в виду то, как реально проходила жизнь людей в Европе 1820‐х. С чего это вдруг молодой человек без средств проживает в одном доме с молодой девушкой и её семьёй? Как вышло, что он там оказался?

Самым влиятельным из европейских авторов середины XVIII века был вне всякой конкуренции Жан-Жак Руссо. Его политические трактаты, особенно «Общественный договор» (1762), послужили источником вдохновения Французской революции, а его социальные и педагогические теории определили повестку дня на несколько поколений вперёд. «Исповедь», напечатанная посмертно в 1782 году, в равной мере шокировала и искушала. Он больше всех повлиял на дух времени, и часто писатели и мыслители, пришедшие ему на смену, в дальнейшем сознательно или бессознательно соглашались с мудрецом из Женевы либо возражали ему.

Одним из самых влиятельных последователей Руссо в области образовании был Бернхард Базедов, почерпнув педагогические теории из его «Эмиля» (1762), он опубликовал «Идею благотворителей для школ наряду с планом элементарной книги человеческого знания» в 1766. В 1774 году за этой работой последовало изложение практической системы начального образования – «Элементарная книга». В том же году при поддержке принца Ангальт-Дессау он основал новую школу «Филантропинум» в Дессау. В этом городе родился и вырос Вильгельм Мюллер, хотя и не был учеником «Филантропинума», который закрылся в 1793 году. Мюллер был женат на внучке Базедова. Но в «Зимнем пути» он намекал не на педагогический роман-трактат Руссо, а на профессию Базедова, который начинал как домашний учитель в дворянской семье (1749–53 годы).

А кроме того – и на центральную сюжетную линию романа Руссо, вышедшего за год до «Эмиля» и «Общественного договора», «Юлия», больше известного по подзаголовку «Новая Элоиза». Мысль о преподавании в аристократической или просто состоятельной семье часто возникала в умах немецкой интеллигенции конца XVIII – начала XIX века. Август Вильгельм Шлегель, Фихте, Гегель, Шеллинг и Гельдерлин и многие другие – все служили домашними учителями, что нередко приводило к сложностям в области чувств. «Новая Элоиза» была руководством для гувернеров и их подопечных в любовных перипетиях. Этот роман в письмах, занимающий три тома, мало читают сегодня, но в то время и еще долго потом, он был сенсацией. Роберт Дарнтон, выдающийся исследователь эпохи Просвещения и конкретно этого романа, назвал его «вероятно, величайшим бестселлером столетия», выдержавшим по меньшей мере 70 изданий до 1800 года, – «кажется, больше, чем любая другая книга до него». Спрос настолько превышал предложение, что издатели предоставляли книгу за плату на день или даже на час. Она вывела Руссо в ряд первых знаменитостей. Читатели, захваченные интенсивностью чувств, описанных в романе, засыпали его письмами: «Я не могу выразить, как он подействовал на меня. Нет, я не плакала. Я содрогалась от острой боли. Мое сердце разрывалось. Умирающая Юлия уже не была для меня незнакомкой. Мне казалось, что я ее сестра, ее друг, ее Клэр. Потрясение было настолько велико, что, не отложи я книгу, я бы заболела от горя так же, как те, кто был рядом с этой добродетельной женщиной в ее последние минуты».

Сюжет «Юлии» довольно сложен, но, что касается нашей темы, все предельно просто. Сен-Пре, молодой человек скромного происхождения, – домашний учитель девушки из благородного швейцарского семейства. Он пытается бороться с растущей привязанностью, но в итоге сдается. Социальные условности требуют, чтобы любовники хранили свои отношения в секрете. Сен-Пре бежит от неразрешимой проблемы в Париж, потом в Лондон, поддерживая переписку, которая и составляет большую часть книги. Семья девушки узнает тайну и вынуждает ее к браку с другим, более приемлемым с точки зрения общественного положения, но уже немолодым человеком. Сен-Пре пишет Юлии: «…семья, чьим украшением вы являетесь, весь город, почитающий за честь, что вы в нем родились, – все это занимает место в вашем сердце, всему вы должны уделить что-то из ваших чувств. Любви достается лишь меньшая часть, остальное похищают кровное родство и дружба. У меня же, Юлия, – увы! скитальца, лишенного семьи и чуть ли даже не родины, – нет никого в мире, кроме вас, и любовь мне заменяет все»[3].

«Новая Элоиза»: первый поцелуй

Скиталец, лишенный семьи и чуть ли даже не родины… Если мы хотим чуть лучше представить культурный фон «Зимнего пути», вот актёр, готовящийся к исполнению непростой роли, а если мы хотим окружить стихи Мюллера бытовой обстановкой, дополнить их отсутствующими действующими лицами, вот, к примеру, сцена из «Новой Элоизы», которая поможет представить себе отца девушки: «Сначала он обрушился в общих словах на тех матерей, которые легкомысленно приглашают к себе в дом юнцов без роду и племени, знакомство с коими лишь позорит и бесчестит». Он обвинял жену в том, что она ввела в дом «этого лжеученого, этого болтуна, способного лишь повредить благонравию девицы, а не внушить ей что-либо полезное».

Разумеется, мы не можем продолжать в том же духе, разбирая другие литературные тексты, чтобы выстроить детализированный сюжет для «Зимнего пути». И это обернулось бы против нас, если вспомнить, что мы говорили о тайне, созданной недосказанностью истории, увеличивающей художественный эффект шубертовского цикла. Но если мы хотим поместить персонажа, этого человека в чужом доме, в достоверный социально-исторический контекст, лучше всего начать с «Новой Элоизы». И в следующей главе мы обсудим некоторые эпизоды собственной карьеры Шуберта, что сделает предложенные детали инсценировки более содержательными.

Флюгер

Die Wetterfahne

Der Wind spielt mit der Wetterfahne

С флюгером играет ветер

Auf meines schönen Liebchens Haus.

На доме моей прекрасной любимой,

Da dacht’ ich schon in meinem Wahne,

И кажется мне в бреду,

Sie pfiff’ den armen Flüchtling aus.

Что он гонит свистом беглеца прочь.

Er hätt’ es eher bemerken sollen,

Он раньше должен бы был заметить

Des Hauses aufgestecktes Schild,

Щит, водружённый на дом,

So hätt’ er nimmer suchen wollen

Тогда бы он не стал искать

Im Haus ein treues Frauenbild.

Верной женщины в этом доме.

Der Wind spielt drinnen mit den Herzen,

Ветер играет с сердцем в груди,

Wie auf dem Dach, nur nicht so laut.

Как на крыше, но не так громко.

Was fragen sie nach meinen Schmerzen?

Что им спрашивать меня о горестях?

Ihr Kind ist eine reiche Braut.

Их дочь богатая невеста.

На доме милой флюгер вьется,

Вертится по ветру кругом.

А я уж думал, что смеется,

Свистя, она над беглецом.

О, если б раньше я заметил

Тот флюгер лёгкий на трубе,

Не заблуждался б я, что встретил

В нем верность и любовь к себе.

Играет ветер так же смело

Сердцами в нас, но лишь больней.

До мук моих им нет и дела,

Ведь есть приданое у ней.

Большинство опубликованных песен зрелого Шуберта начинается с фортепьянного вступления. На то есть важная эстетическая причина, которая возвращает нас к обсуждению «Гретхен за прялкой» в предыдущей главе. Во вступлении дается мелодический образ, который здесь воспринимается пока только как музыка. Затем начинает звучать голос, и слова объясняют, как расшифровывается этот образ, концентрируют наше внимание на предметном и эмоциональном значении. Так и во «Флюгере» сперва мы слышим вихрь фортепьянного арпеджио (слово «арпеджио» происходит от «арфа» и означает, что струны звучат одна за другой, а не все вместе сразу). Вихрь поднимается и стихает, но не обрывается, а тем временем музыка продолжается с повтором нот и трелью. Кажется, что песня началась с прилива энергии, за которым следует отлив, нервное, дрожащее ослабление импульса. Такова структура начала песни, она возобновляется на всем ее протяжении, а также в финале, когда пение уже закончено.

Мое описание, конечно, не чисто музыкальное, оно даже не вполне честное, поскольку продиктовано моей осведомленностью о том, какова песня в дальнейшем. Но часть описанной эмоциональной траектории схватывается и при первом прослушивании, особенно после возвратно-поступательного движения в Gute Nacht. И разумеется, нам известен предметный аналог музыкальной фразы, поскольку у песни есть название – «Флюгер». Мы слышим его скрип и дребезжание, порывы ветра. В оркестровой версии «Зимнего пути» (1993) немецкий композитор Ханс Цендер дает еще более буквальное толкование аналогии с высоким свистом флейты пикколо, низким звуком медных духовых инструментов, звоном тарелок и элиофоном – ветряной машиной. Стихи, которые следуют за вступлением, ясно говорят о том, что в фортепьянной прелюдии мы имели дело с типично шубертовским приемом, не просто изображением чего-то во внешнем мире, но одновременно и передачей внутреннего состояния сердца и ума героя – возможно, также и слушателя. Таким образом, слова предвосхищаются музыкой. Ветер играет с флюгером на доме возлюбленной, и герой в безумии воображает, что его насмешливо освистывают, что бы это ни значило. Эти образы не оставляют нас, соревнуясь за первенство: стук флюгера – и сумасшедшая мысль об освистывающей семье, которая гонит героя прочь: в конце концов, ЕМУ ТУТ НЕ МЕСТО.

Первое и главное: флюгер – символ семейных амбиций, это установленный на крыше щит, Schild, часть герба, знак высокого статуса обитающей здесь семьи. Подобная семья слишком хороша для нашего поэта-беглеца. Но, если не считать его мучительных переживаний, здесь, как и в первой песне, остается неясным, что же именно случилось. Они выгоняют его вон, или он сам добровольно покидает их? У нас нет ответа.

Скрежещущее металлическое устройство, само по себе мало достойное внимания, превращается в образ семьи, которая свистом гонит героя прочь. Возможно, тут намек на какой-то обряд или фольклорное действо – на народную «грубую музыку», Katzenmusik, кошачий концерт, который устраивают изгою или нарушителю законов и обычаев, как бывало в старину в европейских деревнях. Или он слышит скверную игру на дудках и сковородках? Или – подобной мысли не избежать певцу, выступающему за плату, – персонажа песни свистом сгоняют со сцены? Предложение публике такого цикла, как «Зимний путь», часто кажется чем-то неприличным, вызывает смущение: тут чувства исполнителя и чувства, заложенные в исполняемых песнях, могут продуктивно совпасть.

Но тогда на что в действительности указывает материальный символ? Wetterfahne – буквально «флаг погоды», обычно – металлический петушок, например, на кровле церкви, петух, чей крик напоминает о непостоянстве апостола Петра, который успел трижды отречься от Христа, прежде чем раздался крик этой птицы. Сама непредсказуемость флюгера, вращающегося по прихоти ветра, уже достаточно ясно дает понять, что ничего постоянного, никакой верной женщины, Frauenbild, в этом доме нет. Использование архаичного слова Frauenbild – буквально: «изображение женщины» – вносит оттенок иронии и ощущение оторванности от жизни, как если бы персонаж ожидал, что в доме с флюгером обитает прекрасная дама. Музыка Шуберта в этой песне передает непредсказуемость – и много лет исполняя «Зимний путь», я старался решить эту задачу. Очень часто я предлагал аккомпанирующему мне пианисту играть вступление к «Флюгеру» в беспорядочном ритме, что казалось мне наилучшим способом подчеркнуть смысл песни. Но композитор уже сделал работу за меня, как мы увидим, разбирая «Последнюю надежду» – песню, венчающую развитие темы непредсказуемости в цикле. Чрезмерная игра с ритмикой только портит ощущение непостоянства, созданное мозаикой коротких и долгих нот в сочетании с последовательностью нот высоких и низких, мелодическим узором, построенном на чередовании нарастания и спада, – и этого как раз достаточно.

В последних четырёх строках Шуберт видит главный содержательный момент и повторяет их, чтобы подчеркнуть смысл – мы должны обратить на него внимание, – и придать музыке нарастающую напряженность, выражающую уверенность скитальца, что ему нет места в уютной обстановке дома. Сам того не ведая, Вильгельм Мюллер описал в одной строфе метод, который Шуберт использовал в стилистике «Лесного царя» или «Гретхен за прялкой»: ветер дует в сердце так же, как играет с флюгером на кровле, но только тише. Так он открыто говорит нам, что музыка может одновременно указывать и на физическую реальность, и на субъективный опыт. Неудивительно, что Шуберту захотелось повторить строфу, во второй раз с небольшим усилением, с тем же музыкальным контуром, но столь же спокойно (в партитуре написано leise – «мягко»), для контраста с неистовством последних двух строк, обозначенных laut, «жёстко» или «громко». Последние строки – важнейшие для понимания мыслей скитальца, его переживаний и для понимания самого путешествия. «Зачем меня спрашивать о печалях? Их дитя – богатая невеста». Строчка «Зачем меня спрашивать о печалях?» звучит требовательно, а «Их дитя – богатая невеста» – триумф сарказма. Первая фраза повторяется уже как резкое утверждение, с пронзительной настойчивостью и повышением тона, а следующий, последний стих – срывающимся голосом, истерически, и все это завершается блистательным мелодическим завитком, когда мы словно слышим звук монет, рассыпающихся из фортепьяно. Подъем из двенадцати искрящихся шестнадцатых долей возвращает нас к вступительным аккордам, чтобы замереть в финальном, затихающем содрогании. Движение флюгера прекратилось, семья внутри дома пребывает в покое, изгнанник дрожит от холода.

Упоминание о свадьбе встречалось нам в первой песне: девушка говорила о любви, а мать – даже о свадьбе. Конечно, подразумевается, что отец возражал против этого. Мы слышим указание на возможный, идеализированный союз в переплетающихся звуковых рядах верхнего и среднего фортепьянных регистров, которые сопровождают эти слова о девушке и матери: звуковые ряды нежно отвечают один другому. К концу же второй песни, напротив, очевидно неистовство чувств отвергнутого или разочарованного влюбленного, мирный ход первой песни оборван.

В Вене 1820‐х годов женитьба была непростым делом. Вот собственная дневниковая запись Шуберта от 8 сентября 1816 года:

«Человек напоминает мяч, которым играют судьба и страсть.

Это высказывание кажется мне необыкновенно верным…

Счастлив, кто обрел истинного друга-мужчину. Счастливее тот, кто обрёл истинного друга в своей жене.

Для свободного человека брак – пугающая мысль в наши дни. Он заменяет его либо меланхолией, либо грубой чувственностью. Нынешние монархи, вы видите это и молчите. Да и видите ли?»

В предыдущем году 12 января репрессивный режим эпохи после наполеоновских войн, возглавляемый князем Меттернихом, ввёл в действие новый закон о браке, он был опубликован 18 марта: Акт о согласии на брак (Ehe-Consens Gesetz). Шуберт, в то время помощник преподавателя в венской высшей школе, где работал его отец, оказался среди австрийских подданных, которым по новому закону требовалось разрешение на брак. Разрешение давалось, только «если человек, желающий жениться, мог доказать, что он располагает достаточными средствами, чтобы содержать семью». Когда старший брат Шуберта Фердинанд женился в январе 1816 года, он не подлежал действию этого закона, потому что он был штатный учитель в имперском образовательном учреждении. Чтобы жениться в ноябре 1823 года, его младшему брату-художнику Карлу пришлось добиваться разрешения властей, и от него потребовали представить свидетельства о профессиональной занятости и доходах, или о его Erwerbsfähigkeit (буквально «способности к заработку»).

В апреле 1816 года Шуберт подал прошение о поступлении на должность учителя музыки в Лайбахе, подкрепленное свидетельством его учителя Сальери, легендарного соперника Моцарта. Возможно, он пытался улучшить свое материальное положение или стать капельмейстером в училище для преподавателей, чтобы не подпадать под действие габсбургских законов о браке. Какова бы ни была причина, 7 сентября, за день до приведенной выше записи в дневнике, он получил известие об отказе.

Шуберта явно беспокоило, что он может не получить права заключить брак, быть приговоренным к «меланхолии или грубой чувственности». То, что, оставшись холостяком, он в итоге заразился сифилисом, вероятно, в ноябре 1822 года, печальное, но логичное следствие. Холостая жизнь была характерна для Австрии эпохи бидермейер. Если взять круг знакомых Шиллера, пятеро вели холостую жизнь (Шуберт, Йенгер, Бауэрнфельд, Кастелли и Грильпарцер), большинство вступило в брак после тридцати – художник Купельвизер, певец Фогль, поэт-дилетант Шобер (в тридцать, пятьдесят восемь и шестьдесят, соответственно). Старший брат Шуберта Игнац не женился до пятидесяти одного года – до того, как в 1836 году унаследовал от отца пост директора школы и перестал подпадать под действие ограничительных габсбургских законов. Имел ли Шуберт в виду конкретную женщину, на которой он, возможно, хотел жениться в 1816 году? Он переписал набело семнадцать песен в тот год, чтобы подарить соседке, обладательнице прекрасного голоса, некой Терезе Гроб, дочери умеренно преуспевающих буржуа, владевших фабрикой по изготовлению шелка в венском лихтентальском приходе. Последние изыскания показали, что на самом деле альбом был подарен ее брату Хейнриху, но предположительно для того, чтобы он передал его ей. Однако беловики в итоге оказались у его наследников. Три из семнадцати песен Шуберт, вероятно, написал с мыслью о Терезе. Последнюю из них он переписал набело в ноябре или декабре 1816 года. Тереза пела сольную партию сопрано в шубертовской Мессе в фа-мажор, когда та исполнялась в приходской церкви Лихтенталя в сентябре 1814 года. Друг Шуберта Артур Хюттенбреннер рассказывал Францу Листу в 1854 году:

«Во время нашей с Шубертом прогулки за городом я спросил его, был ли он когда-нибудь влюблен. Поскольку он вел себя холодно и замкнуто по отношению к прекрасному полу на званых вечерах, я склонялся к тому, чтобы думать, что он испытывает отвращение к женщинам. «О да! – сказал он. – Я очень сильно любил однажды. Она была дочерью школьного учителя, несколько младше меня и в мессе, которую я сочинил, она прекрасно и с большим чувством пела сольные партии сопрано. Она не была, в строгом смысле слова, красавицей, у неё на лице остались следы оспы. Но у нее было сердце, золотое сердце. На протяжении трёх лет она надеялась, что я женюсь на ней. Но я не мог найти должности, которая обеспечивала бы нас обоих. Тогда она подчинилась желаниям родителей и вышла за другого, из-за чего я терпел жестокие мучения, терзавшие меня каждую ночь, я продолжал любить её, и с тех пор я не встречал никого, кто бы привлекал меня так же или больше, чем она. Она просто не была предназначена мне»».

В 1810‐е годы дело не столь ясно для молодого богемного композитора Франца Шуберта, чей отец (учитель, в отличие от отца Терезы, тут небольшое смещение у Хюттенбреннера) успешно руководил школой. Если бы в приоритете у сына были буржуазные обеспеченность и стабильность, он, конечно, мог бы на долгий срок связать себя с той же школой. Мог бы дождаться Терезы, или его планы могли бы измениться. Но у Шуберта в этом отношении, как и в музыке, было сознание аутсайдера, изгоя. Жизненные разочарования он перевоплощал в искусство. В «Прекрасной мельничихе», Die schöne Müllerin, более раннем цикле Шуберта на стихи Мюллера, композитор идентифицировал себя с подмастерьем мельника, несчастным в любви. Существует семейное предание, что на Франце было бледно-голубое пальто, когда в сентябре 1808 года он прибыл на первое прослушивание в школу-пансион, где было вакантное место хориста, поэтому другие мальчики дразнили его: «Это сын мельника, его точно возьмут». И странствующий подмастерье в Die schöne Müllerin отвергнут девушкой, чей социальный статус выше его собственного: она богатая невеста, дочь хозяина-мельника. Продолжая брачную тему, добавим, что Тереза Гроб вышла замуж за владельца пекарни. Акт о согласии на брак в этом случае не стал препятствием, и документ о помолвке с подписями и печатями, хранящийся в местной приходской церкви, это доказывает. Отказала ли Тереза Шуберту ради более обеспеченного человека, или Шуберт не потрудился соответствовать буржуазным стандартам, чтобы добиться её, – столь же неясно, сколь и начальная ситуация «Зимнего пути». Возможно, как часто бывает, это было неясно и самим Шуберту и Терезе. Поразительно, что среди песен в альбоме для Терезы нет несравненной «Гретхен за прялкой», которая была написана в то время. Может, она была для Терезы чересчур сексуально опасной? И необузданная чувственность песни её пугала? Или Шуберт даже не показал ей «Гретхен»? Вполне можно допустить, что Тереза была одним из источников вдохновения при создании этой песни, как вокалистка, а, может быть, и в более личном смысле.

У Шуберта была ещё одна сердечная привязанность, опять же не встретившая взаимности, что может помочь нам в понимании «Зимнего пути». В 1868 году друг композитора Мориц фон Швинд сделал рисунок сепией «Шубертовский вечер у Йозефа фон Шпауна». «Среди прочих проектов, – писал он Фердинанду фон Майерхоферу, который принадлежал к шубертовскому кругу и которого не следует путать с Иоганном Майрхофером, близким другом композитора, – я взялся за шубертиану, изобразив всю компанию вместе. Выглядит не так прекрасно, как было на самом деле, скорее что-то в духе болтовни старика о событиях, свидетелем которых он был в молодости и которые всё ещё дороги его сердцу».

Над этой вымышленной, идеализированный сценой в центре задней стены гостиной Шпауна, прямо над фортепьяно, на котором играет Шуберт, аккомпанируя певцу Иоганну Михаэлю Фоглю, помещен портрет дамы в овальной раме. Эта дама – графиня Каролина фон Эстерхази фон Галанта (1805–1851), портрет написан по несохранившейся акварели, выполненной еще одним знакомым Шуберта, Йозефом Тельтшером. Отец Каролины, граф Иоанн Карл Эстерхази фон Галанта, в 1818 году нанял Шуберта давать уроки музыки Каролине и её сестре Марии в летней родовой резиденции в Желизе (Венгрия). Обе девушки были превосходными пианистками. Они продолжали брать уроки у Шуберта и после возвращения в Вену. Он посвятил графу песни, составившие опус 8.

Похоже, у Шуберта возникло сильное чувство к молодой графине Каролине, чувство, которое тоже питало его музыку. Он вновь приехал в Желиз в 1825 году и провёл там четыре с половиной месяца. Тем летом он писал Швинду из Зелица: «Я часто испытываю проклятую тоску по Вене, несмотря на одну влекущую звезду». В феврале 1828‐го друг Шуберта, драматург Эдуард фон Бауэрнфельд, записал в дневнике: «Шуберт, кажется, и впрямь влюблен в Каролину Э. Мне это в нем нравится. Он даёт ей уроки». В воспоминаниях, написанных в 1863 году, Бауэрнфельд сообщает больше подробностей, сопровождая их тонким анализом:

«Он на самом деле был безумно влюблен в одну из своих учениц, молодую графиню Эстерхази, которой он посвятил одно из самых прекрасных своих произведений для фортепьяно, Фантазию F‐минор, фортепьянный дуэт. Помимо уроков здесь он посещал время от времени дом графа под эгидой своего покровителя, певца Фогля… В таких случаях Шуберту доставляло удовольствие сидеть позади и хранить молчание рядом с обожаемой ученицей, вонзая стрелу любви все глубже в своё сердце. Для лирического поэта, как и для композитора, несчастная любовь может иметь свои выгоды, поскольку усиливает личные чувства и окрашивает стихи и песни, порожденные ею, в цвета чистейшей реальности».

В другом дружеском отчёте, принадлежащем перу певца-любителя барона Карла Шенстейна, которому посвящена «Прекрасная мельничиха», рассказывается, как увлечение горничной в Желизе в 1818 году «впоследствии уступило место более поэтичному пламени в его сердце, любви к графине Каролине».

Пламя горело до самой смерти Шуберта. Каролина питала огромное уважение к Шуберту и его дару, но не отвечала взаимностью на его страсть, возможно, и не имела представления о степени увлечения композитора. Я говорю «о степени», потому что она наверняка знала о самом чувстве – по одной фразе Шуберта, его единственному признанию в словах. Однажды она в шутку укоряла его, что он не посвятил ей ни одного сочинения. Он ответил: «А какой в этом смысл? Все и так посвящено вам».

Вероятно, последующее посвящение Фантазии F‐минор говорит о многом – это даже не предположение, можно быть уверенным, что композитор играл «рядом со своей обожаемой ученицей» вещь, написанную для двух пианистов, сидящих за одним инструментом, так, что их руки должны соприкасаться. Фантазия и в самом деле полна томления и жажды, «личных чувств».

У Каролины было не меньше четырнадцати рукописей Шуберта, что напоминает об альбоме Терезы и намекает на почтительное ухаживание композитора. Среди них – копии 9‐й – 11‐й песен «Прекрасной мельничихи», помеченные 1824 годом, в переложении для контральто, голоса Каролины. Признание в любви: «Нетерпение» (Ungeduld), «Утреннее приветствие» (Morgengruß) и «Цветы мельника» (Des Müllers Blumen) – кто знает? Но представление о запретной любви к женщине, стоящей намного выше на социальной лестнице, женщине, в чьем доме Шуберт находился в качестве учителя, не могло не сделать «Зимний путь» Мюллера самым подходящим материалом для композитора, который сам – в традиции Фихте и Шлегеля, в традиции Сен-Пре из романа Руссо и, возможно, мюллеровского скитальца – был домашним учителем.

Во многих отношениях это возврат к такому взгляду на творчество Шуберта, который многие учёные отвергли как недостоверный. В начале XIX века несравненный специалист по Шуберту Отто Эрих Дойч (он составил объёмистый каталог работ композитора, отсюда буква D, обозначающая «Дойч», в номере, приданном каждому произведению – «Зимний путь», например, это D‐911), – так вот, Дойч писал о «Прекрасной мельничихе»: композитор, «конечно, не был вдохновлен ни какой-либо девушкой, ни какой-либо мельницей, а только стихами Мюллера». Такова была понятная реакция на мифического сентиментального Шуберта в начале XX века, описанного Рудольфом Барчем в книге 1912 года «Грибочек» (Schwammerl – одно из прозвищ композитора), вышедшей тиражом 200 000 экземпляров. Книга Барча легла в основу популярнейшей оперетты на мелодии Шуберта Das Dreimäderlhaus, переведенной на 22 языка. Она была экранизирована как «Время цветения» с Рихардом Таубером (1934). Это был апофеоз или, вернее, апокалипсис женщин, вина и песен. Но отказ от слащавой подделки под Шуберта не означает, что мы должны пропустить очевидные стадии в перипетиях его чувств. Реальная история отношений Шуберта с Терезой Гроб и Каролиной фон Эстерхази не является частью искусства и не оставила по себе письменных свидетельств. Но можно достаточно уверенно утверждать, что драматизация своих чувств в этих отношениях, как часто бывает в бесконечном взаимообмене между искусством и жизнью, направляла Шуберта в определённую сторону, сужала выбор тем, повышала интенсивность его ощущений.

Замечательное требование изобрести Шуберта заново, удалив налет сентиментальности, вальяжности, бидермейера в худшем смысле слова, развело исследователей по разным направлениям, в том числе и тупиковым. Холостяцкая жизнь Шуберта вызвала слухи, что он, возможно, гомосексуалист, и двадцать лет назад такое предположение дало толчок одной из великих полемик в истории музыки, полемике, которая, к счастью, затихла, но оставила по себе след, и по этой причине я хочу сейчас уделить ей внимание, хотя и рискую показаться человеком, которому наступили на больную мозоль. В 1989 году бывший продюсер музыкальных записей, один из основателей серии Vanguard, биограф Бетховена Майнард Соломон в научном журнале 19th Сentury Music напечатал статью под интригующим названием «Франц Шуберт и павлины Бенвенуто Челлини». Понадобилась бы, вероятно, целая книга, чтобы разобрать все тонкости доводов, которыми обменивались Соломон и его главный оппонент Рита Штеблин. Отчасти в то время, да и позднее дело было в том, что в эпоху общественной реабилитации гомосексуалистов вопрос имел политическую окраску. Будь статья опубликована сейчас, шумихи наверняка была бы куда меньше. Подробную и убедительную работу Штеблин (именно Штеблин привлекла внимание к Акту о согласии на брак и посвятила ему интересное объемное исследование) часто обходили стороной в понятном стремлении к новому, до того почти запретному взгляду на композитора. Прежде всего, однако, выяснилось, что нет ничего нового под луной: Шуман уже описывал музыку Шуберта, метафорически, надо признать, как женственную, а бетховенскую – как мужественную, непосредственно после смерти Шуберта. Когда тела обоих композиторов в 1880 году эксгумировали для перезахоронения на новом венском кладбище, один обозреватель отмечал мужественную массивность бетховенского черепа и женское изящество шубертовского. Есть также элементы того, что позднее получило известность как «квир-теория», которые помогают лучше понять кое-что в музыке Шуберта: переложение в песни стихотворений на гомоэротическую тему, как «Ганимед» Гете, или стихотворений о гомосексуальной любви, как «Любовь солгала» (Die Liebe hat gelogen) и «Ты не любишь меня» (Du liebst mich nicht). Может быть полезен даже анализ сексуальной лабильности в цикле «Прекрасная мельничиха». Это была культура, очарованная Грецией, в которой даже авторы, чье творчество в целом отражало гетеросексуальную ориентацию, заигрывали с гомоэротической образностью. И Гете – лучший тому пример с его Ганимедом и широко известной венецианской эпиграммой, которую я помню со школьных лет: мол, он предпочитает секс с женщиной, потому что, попользовав её как женщину, он может затем попользовать её как мальчика. Вообразите, каков. Но попытки Соломона исследовать Шуберта совершенно противоположным образом, изменив представление о «базовой сексуальной ориентации» композитора, кажутся по большому счёту беспомощными и анахроничными. Шуберт мог испытывать некоторые гомоэротические переживания, у него мог быть какой-то гомосексуальный опыт. Мы ничего об этом не знаем. Но он не был и не мог быть «геем» в современном смысле слова. Представление о гей-идентичности ещё только предстояло изобрести. И есть масса свидетельств, что Шуберт любил женщин и испытывал сексуальное влечение к ним – гораздо больше, чем указаний на его гомоэротические склонности. Все доказательства Соломона строятся на загадочной лаконичной записи в дневнике Бауэрнфельда в августе 1826 г.: «Лечение Шуберта (ему нужны «молодые павлины» Бенвенуто Челлини)». До гипотезы Соломона общепринятым объяснением служил сифилис. Челлини, мемуары которого Гете перевёл в 1806 году, был известен как дебошир и сифилитик. Мясо павлинов, похоже, считалось полезным при этом заболевании. Соломон вполне справедливо отмечает, что, хотя павлины упомянуты в мемуарах Челлини, их мясо никогда не было лекарственным средством при сифилисе. Он доказывает, что Челлини, известный также как гомосексуалист, использует охоту на птиц как метафору поиска молодых людей, средства поднять настроение. Отсюда следует, что Бауэрнфельд зашифрованно писал о потребности Шуберта в связях с молодыми людьми. Соломон делает из записи Бауэрнфельда символ нового подхода к пониманию жизни Шуберта.

Проблема в том, что Соломон делает столько очевидных ошибок, продиктованных пристрастностью, где бы он ни пытался применить свой подход. У него изобилуют ошибочные переводы, ошибочные расшифровки почерка, тенденциозное цитирование, что достигает верха комизма при прочтении приглашения в 1827 году Шуберта и Шобера на вечеринку от некой Нины, безусловно, девушки для утех (или юноши-трансвестита, поскольку пол «соловьев», которые должны быть на этой вечеринке, подозрительным образом не уточнён). «Осыпанные снегом соловьи будут, несмотря на холодные оковы, дуть в флейты изо всех сил», – так написано в приглашении. Поскольку «холодные оковы», несомненно, примитивные презервативы эпохи бидермейер («С какой охотой я бы сбросил эту холодную кору», – писал Швинд Шоберу 6 мая 1824 года), сущность упомянутой игры на флейтах, как скромно добавляет Соломон, «достаточно прозрачна».

Ответ на эту путаницу можно начать с «Зимнего пути», и ответ ясен для всякого, кто когда-либо слушал или пел восьмую песню цикла «У ручья» (Auf dem Flusse). Река покрыта твердой, жёсткой коркой – harter, starrer Rinde. Никаких презервативов в ней, заметим, не плавает. Игра на флейте подразумевает пение, а соловьи – это певцы. Швинд писал о «разбивании льда» в социальном контексте. А Нина вовсе не хозяйка раннего варианта Kander and Ebb’s Kit Kat Klub, в женского наряде или без него, это Мина, с M в начале слова, сокращенное от Вильгельмина, «вероятно, – как заключает Рита Штеблин в сухом, но разгромном разборе гипотезы Соломона, – Вильгельмина Виттечек, которая часто приглашала Шуберта на званые вечера». Глухота Соломона к шутливому тону приглашения не внушает доверия к его стилистической сути, когда он, например, обнаруживает иронию в отчетах современников об отношениях Шуберта с Терезой Гроб или графиней Эстерхази.

Возвращаясь к нашим павлинам, скажем: они могут означать то, о чем пишет Соломон, а могут и не означать. Прочитав развернутое обсуждение этой короткой фразы у Соломона, у Риты Штеблин, у Кристины Муксфельдт и Мари-Элизабет Телленбах, я так ничего и не узнал. Если нет полной уверенности, что слово означало у самого Челлини, ещё меньше её может быть относительно Бауэрнфельда или шубертовского круга в целом, где читали мемуары Челлини, напомню, в сглаженном переводе Гете 1806 года. Бауэрнфельд мог подразумевать мифическое лекарство, или и в самом деле юношей-нимфеток, или же верны оба варианта. Все аргументы зависят от прочтения этой фразы, и Соломон или его сторонница Муксфельдт не добавляют к ней никаких иных решающих доказательств.

Однако в конце концов главное недоразумение – в самой мысли, что нужно точно установить, как обстоит дело с сексуальностью Шуберта, и что мы знаем это или можем раз и навсегда определить. В ту эпоху действительно существовали люди, про которых можно сказать, что они были гомосексуалистами (хотя само слово звучит анахронизмом, как если бы мы назвали Микеланджело геем). Среди них Август фон Платен, чья личность вдохновила Томаса Манна на создание новеллы «Смерть в Венеции». И то, что Шуберт положил на музыку два его стихотворения, имеет некоторое значение, хотя и не решающее. Правда, при этом следует иметь в виду, что он сочинил 74 песни на стихи Гете и 44 – на стихи Шиллера, а также то, что Брамс написал песни на несколько стихотворений Платена. Если взять самого знаменитого поэта той эпохи, суперзвезду, чья слава озаряла всю Европу, Байрона, показательна тщетность попыток строго определить его сексуальную ориентацию. У него были сексуальные связи и с молодыми людьми, и с женщинами, даже с собственной сестрой, а его стихи отражают как гомосексуальные, так и гетеросексуальные склонности. То же можно сказать и о Бенвенуто Челлини: весьма примечательно, что одно-единственное упоминание «павлина» в значении «хорошенький мальчик» в его мемуарах касается юноши, крайне правдоподобно переодетого в женщину, которого Челлини приводит на праздник, чтобы огорчить любовницу, показав, будто у него есть другая женщина.

Я не оспариваю сильных эмоциональных привязанностей между мужчинами шубертовского круга. Историк Илия Дюрхаммер – последний по времени методичный хроникёр этих отношений. Мы никогда не узнаем, передавал их тогдашний эмоционально-нагруженный язык сексуальные чувства. То, что такие отношения были им не чужды, кажется правдоподобным и даже достоверным. Но легко показать, что эти же мужчины были одновременно вовлечены в сложные отношения с женщинами, и совсем нетрудно допустить, что сексуальные связи, пусть мимолетные, с женщинами были и у Шуберта – и что он подцепил сифилис, допустим, посетив заурядный бордель со своим другом, распутным, ветреным бабником Францом фон Шобером. Были два случая, про которые многие упоминают, платонических отношений, которые нельзя назвать настоящей любовной связью, – роман с дочерью соседской буржуазной четы и – с высокородной поклонницей музыки, в обоих случаях эти отношения, как мы видим, могут многое прояснить относительно «Зимнего пути» и импульса, который подвиг композитора на создание песенного цикла.

ПОСТСКРИПТУМ

Фридрих Гёльдерлин (родился в 1770) был одним из крупнейших немецких поэтов поколения между Гете, родившимся в 1749‐м, и Вильгельмом Мюллером, родившимся в 1794‐м. С конца 1790‐х годов до первых лет XIX века он работал домашним учителем во Франкфурте, в Бордо и в Швейцарии. Во Франкфурте он влюбился в Сюзетту Гонтар, жену нанявшего его банкира, и получил расчёт. Он не расстался с чувством и увековечил Сюзетту под именем Диотима в романе в письмах «Гиперион, или Отшельник в Греции», опубликованном в 1797 и 1799 годах, – действие происходит в 1770‐х, и центральный персонаж, Гиперион, посвящает жизнь борьбе за освобождение Греции. Поклонник эллинизма Гёльдерлин вполне мог привлечь внимание Мюллера к его творчеству, мог даже вдохновлять его, как и Байрон. Обстоятельства жизни Гёльдерлина – ещё одно напоминание о характерной ситуации, которая могла лечь в основу «Зимнего пути». В 1806 году у Гёльдерлина началось неумолимое сползание в душевную болезнь. Проведя некоторое время в больнице для умалишенных в Тюбингене, директор которой изобрёл маску, блокировавшую крики безумных, Гёльдерлин до конца дней жил в доме своего почитателя плотника Эрнста Циммера – в башне старой городской стены. Он создавал в эти годы отрывочные стихи, отражающие визионерское напряжение. Непризнанной при жизни, он стал этаким символом немецкого романтического поэта – грезящий ясновидец, психическое расстройство которого дало ему ключ к подсознательному и иррациональному. За год до помешательства он опубликовал стихотворение, поэтическую перекличку с которым мы можем усмотреть в образе флюгера в поэзии Мюллера:

Mit gelben Birnen hänget

Und voll mit wilden Rosen

Das Land in den See,

Ihr holden Schwäne,

Und trunken von Küssen

Tunkt ihr das Haupt

Ins heilignüchterne Wasser.

Weh mir, wo nehm’ ich, wenn

Es Winter ist, die Blumen, und wo

Den Sonnenschein,

Und Schatten der Erde?

Die Mauern stehn

Sprachlos und kalt, im Winde

Klirren die Fahnen.

В диких розах,

С желтыми грушами никнет

Земля в зеркало зыби,

О лебеди, стройно:

И вы, устав от лобзаний,

В священную трезвость вод

Клоните главы.

А ныне: где я найду

В зимней юдоли цветы – о, где

Свет, и тепло,

И тени земли?

Стынет в молчанье

Крепость. В ветре

Скрежещет флюгер[4]

Бенджамин Бриттен положил на музыку это странное темное стихотворение, так напоминающее «Зимний путь», хотя и превосходящее Мюллера чистой поэтической силой. Оно стало пятым из «Гельдерлиновских фрагментов» Бриттена, а вскоре Ханс Вернер Хенце использовал более позднее, длинное нерифмованное стихотворение Гёльдерлина «В любимой лазури» – In lieblicher Bläue – (1808), как текст для своей Kammermusik 1958, написанной для Питера Пирса:

In lieblicher Bläue blühet

mit dem metallenen Dache der Kirchthurm.

Den umschwebet

Geschrey der Schwalben, den umgiebt die

rührendste Bläue.

Die Sonne gehet hoch darüber und färbet das Blech,

im Winde aber oben stille krähet die Fahne.

В любимой лазури цветет

Металлической кровлей церковная башня.

Её облетают

Возгласы ласточек, ее обтекает

Тихая лазурь.

Высоко поднимается солнце над ней и крышу пестрит,

На ветру же вверху беззвучно гаркает флюгер.

Застывшие слёзы

Gefrorne Tränen

– Вы правы – мне не надо было встречать вас сегодня, – проговорил он, понижая голос, чтобы не расслышал кучер. Она наклонилась вперед, словно хотела что-то сказать, но он уже велел кучеру трогать. И, стоя на углу, смотрел вслед удалявшейся карете. Снег перестал, и резкий ветер дул ему в лицо. Вдруг он ощутил на своих ресницах что-то холодное и твердое и понял, что плачет и что от ветра его слезы превратились в льдинки.

Эдит Уортон «Век наивности». 1920[5]

Gefrorne Tropfen fallen

Падают замерзшие капли

Von meinen Wangen ab;

С моих щек,

Ob es mir denn entgangen

Неужели я не заметил,

Daß ich geweinet hab’?

Что плакал?

Ei Tränen, meine Tränen,

Ах, слёзы, мои слёзы,

Und seid ihr gar so lau

Вы так прохладны,

Daß ihr erstarrt zu Eise,

Что превращаетесь в лёд,

Wie kühler Morgentau.

Как холодная утренняя роса?

Und dringt doch aus der Quelle

Но бьете вы из источника

Der Brust so glühend heiß,

В груди, такого жаркого,

Als wolltet ihr zerschmelzen

Что могли бы растопить

Des ganzen Winters Eis.

Весь зимний лед кругом.

Cо щек моих катится

Холодная струя,

Что же со мной случилось?

Ужели плакал я?

О, слёзы, эти слёзы,

Иль ваш огонь угас?

Вы стынете, как иней

Зимой в рассветный час.

Ведь жгучее страданье,

Что сердце мне гнетет,

Легко бы растопило

Весь этот снег и лёд.

Некоторые исполнения «Зимнего пути», а я пел его, должно быть, не меньше сотни раз, прочно сохраняются в памяти. Одно из таких было зимой 2010 года в Москве, в Пушкинском музее изобразительных искусств, на фестивале «Декабрьские вечера». По всем возможным причинам выступление стало для меня незабываемым. «Декабрьские вечера» основаны Святославом Рихтером, ныне покойным, одним из величайших пианистов XX века, чьё монументальное, но при этом очень живое исполнение «Зимнего пути» в концертной записи с немецким тенором Петером Шрейером помогло мне, подростку, открыть для себя «Зимний путь». Пушкинский музей – чудесный, и до фестивального вечера у нас была возможность походить по залам и познакомиться с потрясающим директором Ириной Антоновой, занимавшей этот пост с 1961 года. Она твердо отстаивала право Советского Союза присвоить немецкие художественные коллекции в конце Второй мировой войны, уже работая в Пушкинском в 1945 году, когда в Москву перевезли почти полностью собрание Дрезденской галереи. «Зимний путь» Рихтера и Шрейера по совпадению исполнялся именно в Дрездене с начала 1980‐х. Антонова играла немалую роль в организации «Декабрьских вечеров». Сам Пушкинский музей был основан отцом русской поэтессы Марины Цветаевой, которая написала стихотворение по мотивам одного из текстов «Зимнего пути» – «Ложные солнца» (Die Nebensonnen). Как и Вильгельм Мюллер, Пушкин внёс лепту в общеевропейский культ Байрона: его Онегин, так же, как и лермонтовский Печорин, центральный персонаж романа «Герой нашего времени», состоят в родстве со скитальцем Мюллера.

Все эти культурные пересечения могут показаться маловажными и не по существу, но они напоминают о том, что «Зимний путь» имеет историческую привязку, он создан в рамках исторического процесса и передавался от поколения к поколению благодаря этому процессу. Мюллер писал стихи о скитальце, к примеру, после того зимнего пути, который положил конец любым путешествиям такого рода – после отступления наполеоновской армии из Москвы. Мюллер был немецким патриотом, сражавшимся против Наполеона в 1814 году, однако в период, непосредственно этому предшествовавший, вопрос о верности своему знамени был гораздо более запутанным. Наполеоновская великая армия, вторгшаяся в Россию в сентябре 1812 года в составе 600 тысяч человек, объединяла представителей разных национальностей, в том числе и целый корпус австрийских солдат. В числе тех 120 тысяч, которые остались от армии, когда она покинула Россию в декабре 1812 года, были австрийцы, прусские подданные и другие немцы, и немцев было больше, чем французов.

Картина Франца Крюгера. «Прусский кавалерийский дозор в снегу» датируется более поздним сроком – 1821 годом, однако замерзший, занесенный снегом отряд, едва различимый для зрителя, ставит нас в иной визуальный контекст, подсказывающий иное толкование «Зимнего пути» и того, что мог означать снежный пейзаж, описанный в этих стихах, в эпоху, последовавшую за страшными годами войн и смятения.

Судя по всему, Шуберт и сам был человеком, внимательным к политике, если не сказать политически активным, хотя свидетельства из Австрии времён репрессивного послевоенного режима и скудны на этот счёт. Представляется, что в 1820‐е он был молодым радикалом, который подвергся аресту по подозрению в неблагонадежности – в это время с ним был его близкий друг Иоганн Шенн, вероятно, лидер кружка, закончивший крушением карьеры и изгнанием. Ранее, в мае 1814 года, ещё подростком, Шуберт наоборот сочинил патриотическую песню в честь победы союзников над Наполеоном, «Освободители Европы в Париже» (Die Befreier Europas in Paris) – через несколько недель после вступления во французскую столицу русских и прусских войск. Обстрел и оккупация Вены французами за несколько лет до этого, в 1809 году, должно быть, врезались в память юного Шуберта, родившегося в 1797 г. Йозеф фон Шпаун описал сцену в интернате в мае 1809 года, где жил и он сам, тогда двадцатиоднолетний студент-юрист, и Шуберт, мальчик-певчий: «Пылающие ядра, пролетающие под куполом ночного неба, которое краснело от пожаров, – все это было великолепным зрелищем… Вдруг раздался грохот в самом доме: ховитцеровская бомба попала в здание училища. Она пробила несколько этажей и взорвалась на нижнем».

Дипломатический конгресс, который привел к европейским договорам после окончательного поражения Наполеона, происходил в родном городе Шуберта, так что там кишели высокопоставленные иностранные особы и бурлила общественная жизнь. После торжеств и восторгов результатом стало, особенно после ввода в действие реакционных Карлсбадских декретов, то, что германский мир оказался под заклятьем вроде того, который налагает Белая Колдунья в книге «Лев, колдунья и платяной шкаф»: всегда зима, но без Рождества. Свирепствовала цензура, подозрение влекло обвинение в неблагонадежности. Шуберт и его друзья существовали в условиях бидермейеровской эпохи, когда на первый план вышли местные преследования, искусство отрекалось от героизма прошлых лет, а любой оппозиционности по отношению к существующим порядкам приходилось быть осторожной и прикрываться шифром. Австрийская система, по словами драматурга Бауэрнфельда, друга Шуберта, была «чисто негативной, страхом перед духовностью, отрицанием духа, полной статичностью, застоем и отуплением» (rein negatives: die Furcht vor dem Geiste, die Negation des Geistes, der absolute Stillstand, die Versumpfung, die Verdummung»). «Зимний путь», возможно, напоминает о прежних войнах, но ещё и о «холодной войне» после них.

Толстой в «Войне и мире» рассуждает об историческом смысле кампании 1812 года и трёх последующих лет: «Основной, существенный факт европейских событий начала нынешнего столетия есть воинственное движение масс европейских народов с запада на восток и потом с востока на запад. Первым зачинщиком этого движения было движение с запада на восток» (Эпилог, I, III). Вторжение Германии в Россию в 1941 году во многом перекликалось с этими событиями, но было более масштабным, более бессмысленным и намного, гораздо более свирепым. Когда Антонова начала работать в московском музее, примерно за месяц до битвы за Берлин, немецкий тенор Петер Андерс настоял на записи «Зимнего пути» в студии, находившейся в городе, который непрерывно бомбили. Запись должна была стать частью полного собрания немецких песен, знакового события немецкой культуры, которое задумал фаворит Гитлера и Геббельса пианист Михаэль Раухайзен – считается, что он первый стал исполнять песни немецких композиторов, Lieder, в унисон с полностью открытым роялем.

Отношения между нацистским режимом и классической музыкой более, чем непростые. Марксистский философ-аутсайдер Славой Жижек, что весьма характерно, провокативно интерпретирует «Зимний путь», описывая специфическую проблематику высокой немецкой культуры, беспокоившую Джорджа Стейнера и других, он усматривает здесь «парадокс, заключающийся в том, что современное варварство вырывается наружу интуитивным, может быть – необходимым образом из самого сосредоточия гуманистической цивилизации». С кинематографическим блеском этот парадокс наглядно и прямолинейно выражен в «Списке Шиндлера» Стивена Спилберга: во время уничтожения гетто в Лодзе немецкий солдат играет изящную фугу на пианино в еврейской квартире, где идет погром. Двое его товарищей, менее «цивилизованных», обмениваются репликами: «Бах или Моцарт?» Вот что пишет Жижек о культурном значении «Зимнего пути» примерно в 1942 году, когда бас-баритон Ханс Хоттер делает знаменитую запись цикла с уже упомянутым Раухайзеном:

«Легко представить немецких офицеров и солдат, слушающих трансляцию этой записи в окопах Сталинграда зимой 1943 года. Разве не возникает уникального созвучия между темой «Зимнего пути» и этим историческим моментом? Не была ли вся сталинградская кампания огромным «зимнем путём», когда каждый немецкий солдат мог сказать о себе самыми первыми строками цикла: «Чужим сюда пришёл я, чужим и ухожу?» Не выражают ли следующие строки их базового опыта: «А ныне мир так темен, путь снегом занесен. Нельзя мне медлить доле, я должен в путь идти, дорогу в тёмном поле я должен сам найти»».

Жижек продолжает с той же точки зрения разбирать песни цикла, демонстрируя «уникальное созвучие с историческим моментом». «Бесконечная бессмысленная дорога» из «Воспоминаний» (Rückblick) подхватывает созвучие:

По льду и по снегу ступая,

Пылают ноги как в огне,

Но я пойду, не отдыхая,

Покуда город виден мне.

Солдат может лишь грезить о том, что весной вернется домой, это его «Весенние грезы», Frühlingstraum, он нервничает, ожидая письма (13‐я песня «Почта»), а штормовое утро песни 18‐й подобно «потрясениям утреннего артобстрела»: ветер «темных туч лохмотья трепать свирепо стал. Вся даль в огне кровавом, и тучи все в огне». Донельзя изнуренным солдатам нельзя искать успокоения даже в смерти, это тема 21‐й песни, «Постоялый двор». Единственный путь – вперед: «Я давно уж к сердцу глух, плач меня не тронет» («Мужайся!»)

Если снег в лицо мне бьёт,

Я его сметаю.

…

Только глупый стонет.

Анализ цикла, предложенный Жижеком, возможно, выглядит натянутым, но в нем есть глубокий исторический смысл: цикл песен обладает долговременной, даже если и ненамеренной, связью с мировыми событиями, что, на первый взгляд, не согласуется с её локальной основой, её эстетикой внутреннего мира. По Жижеку же, именно благодаря такому «замещению», или подмене, «Зимний путь» сумел стать утешением во время другого зимнего путешествия 1942 года: его абстрактные переживания предоставляли возможность «бегства от конкретного». Получается, искусство существует для того, чтобы скрывать чудовищную правду?

В истории развития немецкого национализма в 1894 году случилось следующее событие: Антон фон Вернер написал помпезную картину «На постое в окрестностях Парижа, 24 октября 1870 года». Вернер был проправительственным художником, директором Королевской академии искусств в Берлине, славу ему принесла картина, изображающая провозглашение новой Германской империи в Версале 1871 года, репродукции которой где только ни публиковали. Он сопровождал начальника Прусского генерального штаба Хельмута фон Мольтке во время предшествовавшей этому франко-прусской войны. Анекдотические детали на этой хорошо известной картине намекают, что писал он по памяти, вероятно, приукрашивая реальное событие. Художник застает растрепанных прусских солдат в роскошном французском салоне рококо (в Шато-де-Брюнуа). Бросаются в глаза грязные сапоги, разбросанные дрова у растапливаемого камина. Грубость, которую солдаты внесли с собой в обстановку несколько женственной изнеженности, создаёт визуальный контраст, знаменующий конфликт между французской цивилизацией и немецкой культурой, между вырождением разгромленного народа и устойчивыми мужскими ценностями. Но мы также замечаем, что суровые мужчины не разгромили элегантный интерьер, ведут они себя чрезвычайно прилично. Роскошная мебель не разграблена, ветеран в шлеме сдержанно беседует с пожилой горничной, перед ними стоит девочка, чьё внимание приковано к тому, что происходит в центре живописного пространства. Крышка рояля открыта, и под аккомпанемент одного из товарищей поёт офицер, держащийся с привычным изяществом, положив одну руку на талию, а другую на панель рояля, как если бы он находился в Уигмор-холле.

Ноты на пюпитре можно разглядеть, да и сам Вернер упоминал их в заметках о картине – это песня Шуберта на стихи Гейне «У моря» – Am Meer («Das Meer er-glänzte weit hinaus» – «Над морем позднею порой»). Согласно опять-таки заметкам Вернера, эта была излюбленная среди военных песня, что достаточно неожиданно, учитывая ее мрачный психологический колорит.

Таким образом, шубертовские песни участвовали в военных триумфах и поражениях Германии на протяжении всего беспокойного периода с 1813 года, когда родился современный немецкий национализм, по 1945‐й – год его крушения и позора. Шуберт вводил новый песенный стиль, когда в Центральной Европе наступил период политического спада. В кругу композитора высоко ценилась идея самовоспитания, Bildung, как работы над собой и своими возможностями. Образование включало Anbildung, расширение культурных горизонтов благодаря погружению в разные культурные контексты, чтению и тому подобному, и Ausbildung, развитие природных дарований. Песни Шуберта многим обязаны этим устремлениям. Коллизия перенесена и в картину Вернера поверх и помимо послания о германской силе и французской слабости, который она передаёт открыто. С одной стороны, грязные сапоги и униформа, прусский милитаризм в самом центре представлений о немецкой национальной миссии, сначала на правах средства, но затем, в итоге, как ценность. С другой стороны, Bildung, самосовершенствование, самовыражение в спокойной мирной музыке, которая является апофеозом чувственности. Так возникает конфликт, придающий картине нервную напряженность. Способны ли Bildung и прусский милитаризм сосуществовать вместе?

В наши дни исполнители немецких классических песен, Lieder, преемники этого исторического наследия – и в хорошем и в дурном. Мы не можем уйти от коллизии, которая заложена в нем, не стоит и пытаться. Наоборот, мы можем постараться её понять. Сразу после 1945 года произошло возрождение песни, Lied в союзе с новыми техническими средствами, высокой точностью и длительностью звуковых записей. Среди нового поколения песенных исполнителей царил сын прусского школьного учителя, Дитрих Фишер-Дискау, с его исключительной эмоциональностью и блистательной фантазией. Дар вокальной интерпретации Фишера-Дискау в записях и на концертах на протяжении почти полувека способствовал тому, что мировая публика познакомилась с шубертовским лирическим гением в полном объёме. Певец с миссионерским рвением подчеркивал сторону Bildung, «культурности», в творчестве композитора. В некотором смысле новое исполнительское искусство немецкой песни было порождено войной, но приспособлено для мирной жизни. Фишер-Дискау рассказывал, как впервые исполнял «Зимний путь»: «Идя навстречу моему – и моей матери – горячему желанию, чтобы я спел «Зимний путь» перед большой аудиторией, в моей школе готовили концерт, на котором я должен был его исполнить. Среди публики был профессор Вальтер. От большого усердия я просчитался и не выучил в достаточной степени двух песен (у меня выпало из памяти, каких). Поэтому я просто их пропустил. Как раз ровно на середине концерта, завыли сирены, предупреждавшие о воздушном налете. Было 30 января 1943 года, десятилетняя годовщина захвата власти нацистами, и британцы отмечали её сильной бомбардировкой. Я вместе примерно с двумя сотнями слушателей в городском зале Целендорфа побежал в подвал. Где-то через два часа, во время которых за стенами творился настоящий ад, по счастью – не в самом Целендорфе, мы поднялись наверх, и я исполнил вторую часть цикла. Дебют оказался необычным, и он показал мне, что я могу столкнуться с серьезными трудностями и мне предстоит справляться с ними до конца».

Легенда гласит, что на первом лондонском выступлении с Winterreise в начале 1950‐х годов молодой Фишер-Дискау так волновался, что, закончив, спустился со сцены не с той стороны.

Так мы описали полный круг от одного образования и культурного самосовершенствования, Bildung, до другого. Новая манера исполнения песен, которая, как буря, пронеслась по всему миру в 1950–60‐е и перед которой все мы сейчас испытываем священный трепет, стала визитной карточкой новой Германии и наследием её либерального движения, переданным из 1820‐х годов.

И вот что еще стоило добавить о запутанных исторических пересечениях или даже иронии по поводу двух английских музыкантов, исполнявших «Зимний путь» в Пушкинском музее в Москве в 2010 году. Именно песня «Застывшие слёзы» вызывает в памяти московское выступление по двум взаимосвязанным причинам. Мы приехали в Москву и уезжали оттуда, окруженные невероятным зрелищам физической и эстетической мощи зимы, морозной бури, которая превратила деревья в ледяные скульптуры, усыпанные кристаллами, создав причудливый застывший пейзаж, подходящий для «Зимнего пути». И в самом деле застывшие слёзы: сосульки покрывали ветви, сами деревья плакали. Нам подумалось, что мы часто исполняем «Зимний путь» летом, и это кажется странным, иногда неуместным. Странно, возможно, и то, что мы всегда выступаем с шубертовским циклом в теплом зале, не чувствуя холода заснеженного пейзажа, не слыша его тишины. А как часто публика представляет себе действительные ландшафты шубертовских песен? Не следует ли порекомендовать это слушателям?

Перед выступлением очень вежливый российский журналист брал у меня по-английски интервью для радио. При исполнении песен, в отличие от оперы, где огни рампы отделяют певца от зала, публика обычно хорошо видна, она часть самого выступления, которую можно обыгрывать. Под конец концерта, глянув в зал, я увидел в задних рядах интервьюировавшего меня журналиста, и на глазах у него были слёзы. Я ещё никогда не встречался с таким при исполнении «Зимнего пути». Возможно, у него была особая причина для слез, возможно, в тот день, на той неделе, в тот месяц произошло что-то печальное для него. Но я не мог не приписать его слезы мифической русской душе, литературному образу, подразумевающему, что у этих людей эмоциональная жизнь не скрыта от чужих глаз.

«Зимний путь» написан в эпоху, когда слёзы считались предосудительными. С середины до конца XVIII века, в так называемый период сентиментализма, слёзы лили в три ручья. Обильные рыдания переместились из сферы религиозности пиетистского толка (запечатленные, например, в кантате Баха Weinen, Klagen, Sorgen, Zagen – «Слезы, стенанья, печали, страхи») в центр жизни почти обнаженных чувств. Плач означал сочувствие, но также, по меньшей мере, в воображении, и обмен телесными флюидами. Популярнейшая книга 1770‐х, привлекавшая множество читателей до взятия Бастилии и изобретения оптического телеграфа – «Страдания юного Вертера» Гете. Поначалу бывшая обязательным чтением для амбициозных молодых немцев, книга произвела фурор, распространившийся со временем по всей Европе. У Вертера были подражатели в одежде, что вызвало моду на синее верхнее платье и широкие панталоны, и в жизни. Более зрелые, искушенные люди беспокоились, что книга вызовет не только романтическое волокитство (Вернер любит Шарлотту, она замужем, он страдает), но и волну самоубийств (такова судьба Вертера). То, что приобрело известность под именем «сентиментализма», было в порядке вещей для большей части книг на английском и немецком языках, но Гете довел тему слёз до экстатического, эротического предела. Читая Клопштока, Шарлотта и Вертер касаются друг друга и плачут. Ролан Барт писал о Вертере: «Без помех давая волю слезам, он следует приказам влюбленного тела, то есть тела, омываемого излиянием чувств: вместе плакать – вместе излиться; сладостными слезами завершается чтение Клопштока, которому сообща предаются Шарлотта и Вертер»[6].

К 1820‐м годам культ чувствительности и слез оказывается устаревшим хламом. Сэм Уэллер Диккенса, персонаж, созданный в 1836 году, но передающий манеры и мнения предшествующего десятилетия, заявляет: что до чувств мужчины, то «лучше бы он их припрятал в своей груди и не давал им превращаться в горячую воду, особливо если нет от них никакого толку. Слезы никогда еще часов не заводили и паровой машины не двигали»[7]. Отчасти дело в капризах моды, но чувствительность расценивалась и как одна из сторон опасного образа мыслей, ассоциировавшегося с эпохой революций.

Поэтому мюллеровский скиталец, в духе стильной байронической иронии предвосхищая снижение романтической патетики у Гейне, даже позабавлен и несомненно удивлён собственными слезами. На первый взгляд, это не поток смягчающих, одурманивающих слёз от сантиментов, нет, они просто скатываются, замерзшие, с его щёк. Стихотворение, однако, строится на противоречии между тем, как скиталец высмеивает себя за слёзы, которые столь холодны, что превращаются в лёд, как утренняя роса, и тем, что они горячи, когда возникают в груди. Они появляются изнутри, а внутри пылающая печь эмоций. Песня говорит о подавлении, об овеществлении чувства, и Шуберт в музыкальном переложении следует за каждым поворотом мысли стихотворения, от полунасмешливого мотива реплик и ответов в начальной фортепьянной прелюдии до выкрика des ganzen Winters Eis – «весь зимний лёд».

Плач, естественно, подразумевает два момента: звук и истечение слез. У него много вариантов и комбинаций, целый калейдоскоп печали: безмолвные слёзы; острая боль с сухими глазами; всхлипы, подавленные или менее сдержанные; захватывающее всего человека рыдание, терзающее тело, ужасное, но очистительное. Дети плачут постоянно, взрослые гораздо реже, и хотя плач – физиологическое явление, ведь слёзы от эмоционального возбуждения содержат протеина на 20–25 процентов больше, чем при резке лука, и особые, связанные со стрессом гормоны выделяются именно с эмоциональным плачем – он также культурно и исторически опосредован. Согласно Сенеке, «слезы облегчают душу», Овидий писал, что «с плачем рассеивается наш гнев… плакать – облегчение, скорбь удовлетворяется и уносится слезами». Однако мы живём в обществе, где слёзы подозрительны или вызывают смущение. Мужчины здесь плачут гораздо меньше, чем женщины, хотя так было не всегда. Музыка – один из могущественных способов возбуждать чувства, ведущие к слезам, но, когда бы ни случалось мне плакать от музыки, я испытывал два противоречивых, накладывающихся друг на друга ощущения: удовлетворение (не знаю, уместно ли именно это слово) подлинностью и интенсивностью моего отклика на неё в чем-то было постыдным – в глубине души. Не следует безудержно предаваться слезам, которые оправданы влиянием на нас музыки: они подступают, но при этом мы стараемся их сдержать. Люди в концертных залах, в отличие от людей на похоронах, не плачут навзрыд, прилюдно, несмотря на огромное эмоциональное воздействие того, что они слышат. И вот лишь однажды, в Москве, я увидел среди публики человека, который плакал.

Оцепенение

Erstarrung

Ich such’ im Schnee vergebens

Я ищу в снегу напрасно

Nach ihrer Tritte Spur,

Следы её шагов

Wo sie an meinem Arme

Там, где под руку со мною

Durchstrich die grüne Flur.

Она шла по зелёному полю.

Ich will den Boden küssen

Землю буду целовать,

Durchdringen Eis und Schnee

Пронзают снег и лед

Mit meinen heißen Tränen,

Мои горячие слёзы,

Bis ich die Erde seh’.

Чтобы я увидел землю.

Wo find’ ich eine Blüte,

Где найду я цветок?

Wo find’ ich grünes Gras?

Где найду я зеленую траву?

Die Blumen sind erstorben,

Погибли цветы,

Der Rasen sieht so blaß.

Травинки пожухли.

Напрасно я по снегу

Ищу её следов,

Когда со мной гуляла

Она среди лугов.

Растопит снег глубокий

Насквозь слеза моя,

И милой след знакомый

Опять увижу я.

Куда цветы исчезли?

Зачем их больше нет?

Увы, они замерзли,

Поблек их нежный цвет.

Soll denn kein Angedenken

И я не могу на память

Ich nehmen mit von hier?

Взять ничего отсюда?

Wenn meine Schmerzen schweigen,

Когда мили страдания умолкнут,

Wer sagt mir dann von ihr?

Кто же мне скажет о ней?

Mein Herz ist wie erfroren,

Моё сердце как замершее,

Kalt starrt ihr Bild darin:

В нем холодный образ её застыл,

Schmilzt je das Herz mir wieder,

Когда сердце опять отстаёт,

Fließt auch ihr Bild dahin.

Образ этот унесёт вода.

И ничего на память

Уж не осталось мне,

Чтоб вспомнить на чужбине

О счастье, о весне?

В застывшем сердце образ

Стоит один, как лед,

Когда ж оно оттает,

Растает образ тот.

Erstarrung – коварное слово для перевода: обычно его передают как «оцепенение», что представляется неадекватным, поскольку вызывает ассоциации с онемением и потерей чувствительности. А это имеет мало отношения к песне, как можно понять уже по первым аккордами. Тут же ощущение торопливости, навязчивой одержимости, напряжения, возникающее ещё до того, как слова стихотворной строки сообщат больше. Существительное Erstarrung происходит от глагола erstarren – затвердеть, застыть, стать жёстким. Глагол, в свою очередь, производный от прилагательного starr – жесткий, твёрдый. «Окоченение», «скованный морозом», «застывший, как лёд»? Ведь, кроме прочего, erstarren можно просто обозначать как «заморозить». «Замороженный», буквально «затвердение от мороза» – смысл стихотворения явно в том, что земля замерзла и герой пытается каким-то образом разбить ледяную и снежную корку и отыскать то, что находится под ней, – воспоминания, прошлое, утраченную любовь?

Я ищу в снегу напрасно

Следы её шагов,

Там, где под руку со мною

Она шла по зеленому полю.

В слове vergebens (напрасно), с его стонущей апподжиатурой, нотами, поддерживающими одна другую, слышится безнадежность потери. Весна, надежда на взаимность – лишь воспоминание, зелёные некогда поля занесены снегом. Это первая песня в быстром, оживленном темпе, встретившаяся нам на зимнем пути, поиск следов на снегу энергичен, они напоминают о других следах – звериных, которые должны помочь скитальцу найти дорогу во тьме. Девушка чем-то напоминает добычу, и мне приходит на память стихотворение Томаса Уайета:

Охотники, я знаю лань в лесах,

Её выслеживаю много лет,

Но вожделений ловчего предмет

Мои усилья обращает в прах.

В погоне тягостной мой ум зачах,

Но лань бежит, а я за ней вослед

И задыхаюсь. Мне надежды нет,

И ветра мне не удержать в сетях.

Кто думает поймать её, сперва

Да внемлет горькой жалобе моей…[8]

«И задыхаюсь» (fainting I follow, буквально «преследую, изнемогая»). Наш протагонист вполне современный человек, преследователь, но разве представление о такой погоне не зиждется на идее романтической любви, нашем базовом мифе, нашем сентиментальной утешении, которое легко может обернуться патологией и агрессией?

Шуберт ещё раньше положил на музыку немало стихотворений Эрнста Шульце, который вел жизнь романтического охотника, чей «Поэтический дневник» (Poetisches Tagebuch) рассказывает о безудержном влечении к семнадцатилетней Цецилии Тюксен. В числе песен на стихи Шульце, такие известные, как Im Frühling («Весной») и Auf der Bruck («На Бруке», другое название Auf der Brücke – «На мосту»).

И вот маниакальная одержимость разворачивается в полную силу – в словах и в музыке. Вторая строфа звучит так: «Я буду целовать дорогу, пронизывая снег и лёд горячими слезами, пока не увижу землю». Вокальная партия поднимается до ля-бемоль, который слышится как резкий вскрик. Однако несмотря на драматический эффект, ля-бемоль – лишь мимолетная нота внутри фразы, в которой следует интонационно выделить либо сами слёзы – mit meinen heissen Tränen («моими горячими слезами»), либо температуру этих слёз – mit meinen heissen Tränen («моими горячими слезами»). Певцу нужно самому сделать маленький эстетический выбор, и обычно этот выбор делается уже во время концерта. Эти «обжигающие» строки знаменуют перемену настроения после предыдущего стихотворения, где слёзы лирического героя были так холодны, что замерзли, как утренняя роса.

Здесь один из моментов безумия в этом цикле – знаменательных моментов. Мелодия развивается от торопливого темпа к пронзительным вскрикам и наводит на мысль о сексуальном подтексте, об оргазматической буре подавленного жгучего желания, жаждущего вырваться на свободу. Это отличает «Оцепенение» от других песен «Зимнего пути». Безусловно, «Оцепенение» относится к числу песен, имеющих сильную психоаналитическую окраску.

Психоаналитическую потому, что она метафорически говорит о чувстве, которое погребено, подавлено и стремится вырваться наружу. Явное присутствие этой темы в песне, которое мы ощущаем, реализовано через конфликт между бурными волнами эмоций в фортепьянной партии (бессознательное? Фрейдистское «Оно»?) и контролем и отпором им в голосовой. Мы ещё вернёмся к этой теме.

Не так-то легко установить связи между обычной сексуальностью и музыкой Шуберта. На сложность этого указывают те, кто стремится приписать Шуберту гомосексуальную ориентацию, как основную (см. во второй главе). Гомоэротика и вправду представлена в шубертовских песнях довольно явно, самый известный случай – «Ганимед» на слова Гёте, аллегорический рассказ о мальчике, похищенном Зевсом на небо, где он стал виночерпием богов. «Гретхен за прялкой» – одна из самых сексуально насыщенных песен всех времен, но там чувство показано с женской точки зрения, голосом, который Шуберт, как композитор, очень хорошо освоил. В «Прекрасной мельничихе», этом сборнике мотивов безответной любви, нет ни одной песни, которую можно было бы безоговорочно назвать эротической или чувственной. Весь цикл, кажется, основан на избегании зрелой мужской сексуальности, угрожающе воплощённой в заросшем волосами охотнике, заполучающем девушку. Знаменательно отсутствие эротической нагрузки в словах подмастерья мельника. Не слишком-то сексуальна музыка на слова прямолинейно и мощно эротизированного стихотворения – гетевского Versunken (ещё одно коварное слово, вероятно, лучше всего переводить его как «погружение», – это стихи о наслаждении поэта или его персонажа, погружающего пальцы в волосы своей подруги, играющего с ними, целующего, ласкающего их). Исследователь творчества Шуберта Джон Рид сетовал, что «продолжительная дробь шестнадцатых долей, смена тональностей и даже хроматизмы передают нетерпение, взволнованность, восторг, но не эротическое наслаждение». Тут и кроется корень проблемы. Томный, задыхающийся эротизм прекрасно подходит для музыкального выражения, а вот активное желание – куда меньше. Если «Тристан и Изольда» Вагнера – образец музыкальной эротики с приливами желания и бесконечно откладывающейся кульминацией, то Шуберт, вне всяких сомнений, смог выразить такую страсть в более человечном, возможно, менее безнадежном и опустошительном аспекте.

Я часто пою на концертах песню Sei mir gegrüsst («Приветствую тебя»). Исполняемая медленно, согласно указанию Шуберта, она блестяще передаёт такое состояние – эта песня с приостановленным воодушевлением, приближающаяся к чрезмерному экстазу, но одновременно с утонченной чувствительностью уклоняющаяся от него.

Возможно, вагнеровский эрос так довлеет над нами, что мы недооцениваем бодрое ощущение удовольствия, вплетенное в музыку песен вроде Versunken. Если бы наше сознание, наше сердце и само наше тело были чуть более открыты, мы смогли бы обнаружить кое-что неожиданное у предшественника Вагнера Франца Шуберта. Может быть, не совсем так, как комически показывает Джон Кутзее в сцене из мемуарного романа «Летнее время». Это собрание воспоминаний о наполовину воображаемом Джоне Кутзее; одна из бывших подружек рассказывает интервьюеру, собирающему эти воспоминания, чтобы составить биографию автора, о взаимоотношениях с этим странным человеком: «Однажды ночью Джон появился в необычно возбужденном состоянии. Он принес маленький плеер, в который была вставлена кассета: струнный квинтет Шуберта. Я бы не назвала это сексуальной музыкой, к тому же была не в том настроении, но он хотел заниматься любовью и горел желанием – извините за подробности, – чтобы мы координировали наши движения с музыкой, с ее медленным темпом».

Откровенная эксцентричность заключается в том, чтобы использовать таким образом медленную часть струнного квинтета. Адажио квинтета – несравненный образец серьёзного, глубокого и трансцендентального классицизма, его часто используют в программах BBC Radio 4 «Диски на пустынном острове», как возвышенный символ главных вопросов бытия. То, что адажио становится средством соблазнения или аккомпанементом для секса, показательно для мнения Кутзее о Джоне Кутзее, его альтер эго, двойнике, как о человеке странноватом в эмоциональном плане.

«Ну что же, медленный темп может быть очень красивым, но меня он совсем не заводил. К тому же я не могла отделаться от картинки на коробке от кассеты: там был изображен Франц Шуберт, похожий не на бога музыки, а на измученного венского клерка с насморком.

Не знаю, помните ли вы эту медленную часть, но там есть длинное соло на скрипке на фоне вибрирующего альта, и я чувствовала, что Джон старается двигаться в том же ритме. Все это показалось мне искусственным и комичным. Так или иначе моя отстраненность передалась Джону»[9].

Объяснения этого «эротического эксперимента», которые даёт Кутзее-персонаж, новое свидетельство его странностей: композитор был аутсайдером, в духе героя «Зимнего пути», и аутсайдером, способным напугать. Объяснения кажутся чем-то средним между увлечённостью идеями новой истории культуры и исторической реконструкцией в перформансе – и лукавым сатирическим выпадом в их адрес. Кутзее начинает весьма разумным и интригующим образом, с прекрасной нюансировкой и убедительностью:

«Позже он попытался объясниться. Мол, хотел продемонстрировать что-то на предмет истории чувств, сказал он. Чувства имеют свою собственную историю. Они зарождаются во временных рамках, какое-то время живут, а потом умирают. Те чувства, которые существовали во времена Шуберта, теперь в основном умерли. Единственная возможность для нас их испытать – через музыку того времени, потому что музыка – это след, запись чувств».

Тут в общих чертах красноречиво передается наше устойчивое восприятие музыки, ощущение её способности вызывать к жизни, сохранять настроения и субъективные установки прошлого, будь то история конкретного человека или отдаленная в культурном отношении эпоха. Эти пробужденные музыкой чувства могут быть самообманом, и все же, если бы большая часть чувств шубертовских времён отмерла, наверняка нас мало волновало бы такое произведение как «Зимний путь». Есть, вероятно, иные пути для исследования истории эмоций, но, очевидно, ни одного, который сулил бы подобный внутренний опыт, подобную силу ощущений. Кутзее-автор устремляется к комическому завершению сцены:

«О’кей, – сказала я, – но почему мы должны трахаться в то время, как слушаем музыку?

– Потому что медленный темп квинтета – как раз о траханье, ответил он. Если бы, вместо того чтобы сопротивляться, я позволил музыке войти в меня и вдохновить, то испытал бы проблески чего-то совершенно необычного и познал, как это было – заниматься любовью в постбонапартистской Австрии».

«Музыка – не о траханье, – следует резонный ответ на западную ролевую игру. – Музыка – о прелюдии. Она – об ухаживании. Ты поешь девушке прежде, чем она пустит тебя в свою постель, а не в то время, когда ты с ней уже в постели». Разумеется, любовница Кутзее противопоставляет обычный здравый смысл эксцентричным экспериментам партнера. Есть, однако, по крайней мере один пример в шубертовской песенной музыке, представляющий собой эксперимент с мыслью о «траханье» или с более явным олицетворением мужской сексуальности. Это «Разгневанной Диане» (Der zürnenden Diana, не слишком известная песня на стихи Иоганна Майрхофера, друга Шуберта и его соседа по комнате. С точки зрения поэзии, «Разгневанной Диане» – чистейший пример обработки Шубертом стихотворения на отчётливо гетеросексуальную тему, который можно противопоставить гомоэротике, к примеру, стихотворение «Ганимед». Оба текста на античный сюжет. Майрхофер говорит от лица молодого охотника Актеона, увидевшего, как Диана купается со своими спутницами. Когда богиня краснеет от гнева, язык стихотворения переполняет чувственность, ощущается задыхающийся восторг вокальной партии и нарастание фортепьянной, когда песня доходит до строк «у поросшего кустами берега стоят купающиеся нимфы» (am buschigen Gestade/Die Nymphen überragen in dem Bade), «искры красоты мелькают в чаще» (der Schönheit Funken in die Wildnis streuen). Актеон, разумеется, должен умереть, но он никогда не пожалеет, nie bereuen, о том, что он увидел то, что увидел. И он умрет от руки Дианы, от её стрелы. Последняя строфа напряженно эротична, подчеркивая вечную связь между оргазмом и смертью:

Dein Pfeil, er traf, doch linde rinnen

Die warmen Wellen aus der Wunde;

Noch zittert vor den matten Sinnen

Des Schauens-süsse letzte Stunde.

Твоя стрела попадает в цель, но бегут

Тёплые волны из раны,

Ещё трепещут меркнущие чувства

От сладкого зрелища в последний час.

Заметно, что отношения полов в стихотворении не стандартные, не традиционные. Смерть от стрелы, выпущенной женщиной, напоминает перверсию символики шекспировской «Венеры и Адониса». Сцена убийства кабаном совершенного по красоте мужчины в этой поэме исполнена сексуальной дрожи: «уперев голову ему в бок, охваченный любовью кабан нечаянно вонзил клык ему в пах». Диана Майрхофера похожа на Венеру Шекспира, которая, опрокидывая стандарты гендерных отношений древности, обладает силой и властью:

…она стараться стала

Связать и всадника, что с ног уж сбит…

Он – силы раб, не страсти, век несытой[10].

Но в стреле Дианы есть и что-то фаллическое, и если её гнев на вожделение Актеона в начале, кажется, тонет в настойчивой дроби фортепьянной партии, неистовой и решительной, все равно верно, что стихи и музыка к ним рисуют картину мужского желания, которая начинается с натиска и завершается волнами обессиленной дрожи. Такая музыкальная эякуляция далека от медленной части шубертовского квинтета.

Уходя от вопроса о сексуальной ориентации Шуберта или о его личной жизни, скажем, что песня «Разгневанной Диане» подсказывает, что не стоит упускать из вида гетеросексуальную сторону шубертовского творчества и считать вслед за Майнардом Соломоном и его последователями, что рассмотрение произведений Шуберта в этой перспективе непременно возвращает к китчевому апокалипсису – женщины, вино и песни. «Разгневанной Диане» песня тревожная, а при исполнении, по крайней мере – для самого композитора и его публики, и довольно скандальная. С биографической точки зрения интересно, что она посвящена самой необычной женщине шубертовского круга, певице и куртизанке Катарине фон Ласни (Грэм Джонсон называет её «Дамой с камелиями» бидермейеровской Вены). «Что за женщина!» – восклицал Мориц фон Швинд. Она пользовалась «дурной репутацией» во всем городе, если верить обуреваемому чувствами Швинду. Шуберт и его друзья, несомненно, обожали её и восхищались в ней сочетанием живости, ума и дара беседы. От песни об Актеоне неотделима мощная эротическая притягательность Катарины.

Движущая сила в «Оцепенении», прорывающаяся к изможденным содроганьям последней пары аккордов, очень далекая от цветущей пышным цветом в «Разгневанной Диане», но тесно связанная с ней подавленная сексуальность. Половая навязчивость и неудовлетворенная жажда либидо придают энергию этой песне. Эротический импульс здесь – проникновение вглубь до самой земли, Матери Земли, и слово, которое использует Мюллер, durchdringen (проникать), имеет синоним imprägnieren (зачинать, оплодотворять). В середине песни навязчивый ритм музыки слегка нарушается, и здесь герою, что важно отметить, отказано в плодородии природы:

Где найду я цветок?

Где найду я зеленую траву?

Погибли цветы,

Травинки пожухли.

Тон и повторы каждой строфы выразительно говорят о навязчивости.

Центральная часть завершается пассажем о памяти, который перебрасывает мостик от этой песни к следующей – «Липа» (Der Lindenbaum):

И я не могу на память

Взять ничего отсюда?

Когда мили страдания умолкнут,

Кто же мне скажет о ней?

Когда прежний музыкальный ритм восстанавливается, тема памяти сливается с темой зимы:

Моё сердце как замершее,

В нем холодный образ её застыл,

Когда сердце опять оттает,

Образ этот унесёт вода.

Тут образ чрезвычайно сложный, его трудно расшифровать: он сохраняет двусмысленность, восходящую к началу цикла: ведь мы не знаем, почему скиталец покинул дом и кто кого отверг. Его сердце оледенело, что подразумевает неспособность к эмоциональному отклику, такое состояние принято называть клинической депрессией. В то же время холоден её образ, ihr Bild, и это передано через игру двух значений слова starrt – ее образ «замёрзший» и в то же время он «пристально смотрит» (от starren – пристально смотреть). Кто же из двоих холоден в этом сюжете?

В оледенении сердца наш скиталец находит и успокоение, и ужас. Оно стабильно и непроницаемо, в чем так нуждается переживающий потерю: он не хочет забыть ушедшую, мертвую «ее» и поэтому – парадокс – вынужден цепляться за саму боль утраты. Возвращаясь к неизбывному сексуальному порыву в песне, можно сказать: он хочет быть холодным, потому что холодность служит защитой от разочарования, которое принесло бы ему удовлетворение желания, которое на последних тактах угасает. При этом образ холодной возлюбленной смотрит на скитальца изнутри, пугающий и обладающий побудительной силой. Что можно вынести из финала «Оцепенения», так это мощное переживание былых чувств, подавленных, но не изжитых.

Липа

Der Lindenbaum

Am Brunnen vor dem Tore,

У колодца, у ворот

Da steht ein Lindenbaum:

Липовое дерево стоит,

Ich träumt’ in seinem Schatten

Я видел в его тени

So manchen süßen Traum.

Так много сладких грёз.

Ich schnitt in seine Rinde

Так много слов любви

So manches liebe Wort;

Я вырезал на его коре,

Es zog in Freud’ und Leide

Оно влекло и в радости, и в грусти

Zu ihm mich immer fort.

Меня всегда к себе.

Ich mußt’ auch heute wandern

Я и сегодня должен был брести

Vorbei in tiefer Nacht,

Глубокой ночью мимо него

Da hab’ ich noch im Dunkel

И в темноте

Die Augen zugemacht.

Я закрыл глаза.

Стоит большая липа

У городских валов.

В тени её мне снилось

Так много сладких снов.

Как много слов заветных

В кору ей врезал я!

И в радости, и в горе

Тянуло к ней меня.

В свой путь печальный ночью

Идти я должен был

И, липу ту завидев,

Глаза во тьме закрыл.

Und seine Zweige rauschten,

И ветви липы шелестели,

Als riefen sie mir zu:

Как бы меня окликая:

Komm’ her zu mir, Geselle,

«Приди ко мне, приятель,

Hier findst du deine Ruh’!

Ты здесь найдёшь покой».

Die kalten Winde bliesen

Холодный ветер дунул

Mir grad’ ins Angesicht,

Мне прямо в лицо

Der Hut flog mir vom Kopfe,

С меня слетела шляпа,

Ich wendete mich nicht.

Я не обернулся.

Nun bin ich manche Stunde

Уже на много часов пути

Entfernt von jenem Ort,

Я отдалился от липы,

Und immer hör’ ich’s rauschen:

Но все ещё слышу шелест:

Du fändest Ruhe dort!

«Ты бы нашел там покой».

И как бы мне шептала

Она, шумя листвой:

«Иди ко мне, бедняга,

Ты здесь найдёшь покой».

Холодный, резкий ветер

В лицо мне прямо дул.

Сорвал с меня он шляпу,

Я глазом не моргнул.

Давно уже расстался

Я с липой дорогой,

Но все мне слышен шепот:

«Там ждал тебя покой».

Колодец, ворота (на фотографии не видны), липа в Бад Зооден-Аллендорфе, воображаемое место действия «Липы» Мюллера. Старое дерево упало в 1912 году.

Объединение Германии было бы невозможно без немецкого искусства, немецкой науки и немецкой музыки – в особенности, песен.

Отто фон Бисмарк (1892)

Пусть никто не преуменьшает силу немецкой песни как союзника во время войны.

Отто фон Бисмарк (1893)

Но мы не можем скрыть и того, что нечаянно попали в гавань философии Шопенгауэра, для которого смерть есть «собственный результат» и, следовательно, цель жизни.

З. Фрейд «По ту сторону принципа удовольствия»

Настойчивая пульсация «Оцепенения» переходит в шелест самой знаменитой песни Шуберта «Липа» (Der Linderbaum). Пианист может подчеркнуть преображение бега триолей в этой песне, не сделав ни паузы, ни разрыва между ней и «Оцепенением». Другим инструментом для соединения мотивов служит простая мелодия, перебитая триолями в начале «Липы», мажорная версия энергичной мелодии, приводящей в движение «Оцепенение».

Начала обеих песен тесно связаны. Настоящее время превращается в прошедшее, «ищу напрасно» – в «мне снилось». До-минор становится ми-мажором, «Липа» первая в цикле начинается с мажора. То, что он на полутон выше соответствующей до-минору мажорной тональности ми-бемоль, приподнимает настрой песни, переносит нас в другое место, другое время, и такой переход лучше всего при исполнении осуществлять не посредством паузы, а, напротив, наложением двух песен, как можно более плотным. Перекличка тональностей в «Зимнем пути» создаёт мощный эмоциональный и драматический эффект, которому может помешать нарушение их последовательности, заложенной в оригинале, замена на бас или баритон. Этот вопрос мы обсудим в следующей главе.

Мягкий шелест поздней летней листвы, а не шорох ветвей зимой, о котором в стихотворении пойдёт речь дальше, осторожно прерывается звуком валторны, романтическим звуком par excellence[11]. Это зов прошлого, воспоминания, чувства, переживаемые на отдалении, «расстояние, отсутствие и сожаление», как пишет Чарльз Розен в книге «Поколение романтиков». Запомним этот зов валторны, потому что он опять появится в песне и потому что валторна играет далее важную роль в цикле – ее отзвук в середине и похоронный духовой ансамбль ближе к концу.

Липа, Lindenbaum – магическое, мифологическое дерево, богатое аллегорическими значениями, что чутко подметил Майкл Баксендолл в своей классической книге «Резчики по липовому дереву в ренессансной Германии»: «Существует много сообщений о священных липах, увешанных табличками с обетами, данными во время чумы, о липовых рощах, посещаемых паломниками, о поедании семян липы верхнебаварскими женщинами, о листьях, коре этого дерева и липовом цвете, которые прикладывали к телу для обретения силы и красоты… Липа вызывала праздничные ассоциации в широком смысле слова. Как сказал Иероним Босх, это дерево, под которым танцуют».

Начиная ещё с Гомера, это волшебное дерево. Превращение пожилой четы, Филемона и Бавкиды, в дуб и липу в «Метаморфозах» Овидия сделало это дерево символом женской супружеской верности. Значение липы устойчиво в европейской и особенно немецкой традиции. Вальтер фон дер Фогельвейде, один из величайших немецких поэтов высокого Средневековья, где-то в конце XII или начале XIII веков написал песню, в которой кристаллизуется связь липы с любовью:

Липа в гербарии Бока Kreuter Buch, 1546

Under der linden

an der heide,

dâ unser zweier bette was,

dâ mugt ir vinden

schône beide

gebrochen bluomen unde gras.

vor dem wald in einem tal,

tandaradei,

schône sanc diu nahtegal.

Под липой свежей,

У дубравы,

Где мы лежали с ним вдвоём,

Найдёте вы те же

Цветы и травы:

Лежат, примятые, ничком.

Подле опушки соловей –

Тандарадей!

Заливался все нежней! [12]

У Фогельвейде куртуазная песня о любви между девушкой низкого происхождения и знатным мужчиной, в «Зимнем пути» все наоборот.

Мы уже говорили о «Вертере» Гете – не менее знаменитой книге в немецкой литературе, чем «Юлия, или Новая Элоиза» во французской, – и помним, как Вертер лил слезы о своей возлюбленной, недоступной Шарлотте. Липы упоминаются у Гете в ключевые моменты. Вот Вертер расстался с Шарлоттой и её женихом Альбертом, с которым подружился, и, может быть, расстался навеки. Боль от того, что он видел ее с Альбертом, слишком сильна: «…я стоял и смотрел им вслед, потом бросился на траву, наплакался вволю, вскочил, выбежал на край террасы и увидел еще, как внизу в тени высоких лип мелькнуло у калитки ее белое платье; я протянул руки, и оно исчезло».

В отчаянии из-за неразделенной любви Вертер выстрелил себе в голову, но прошло ещё два часа, прежде чем он умер. Я еще ребёнком играл в постановке оперы Массне «Вертер» в Английском национальном оперном театре в 1977 году, и помню, как с детской жестокостью смеялся над кутерьмой, которую герой устраивает из своей смерти, продолжая петь до последнего. Он говорит Шарлотте, где желает быть погребённым: там, где «на дальнем краю кладбища со стороны поля растут две липы»[13].

Если связь липы с романтической любовью ярким, очевидным образом присутствует и в песне Шуберта, то не следует забывать и о политическом подтексте, учитывая, что выше уже было сказано, что «Зимний путь» играл роль тайной, зашифрованной жалобы на реакционную обстановку в Германии и Австрии 1820‐х годов. Липы чрезвычайно долговечны. Сегодня самая старая липа в Германии стоит на рыночной площади деревни Шенкленгсфельд на востоке Гессена. Говорят, она была посажена в IX веке. Такие деревья сажали во многих селениях немецкой земли по обычаю ещё дохристианской эпохи. Исходно посвящённые богине Фрейе и известные как Tanzlinde – «плясовые липы», что отсылает к их ритуально-праздничному значению, на которое указывает Баксендолл, липы впоследствии часто посвящались Деве Марии или апостолам. Отмечая места деревенских сходок, эти Dorflinden (буквально «деревенские липы») служили символом сообщества и германизма, эта аура усиливалась тем, что под сенью их ветвей проходили совещания и вершился суд. Словосочетания Thing Linde и Gerichts-linde относятся, соответственно, к учреждению германского народного самоуправления, восходящему к незапамятным временам, тингу (или Ding), и к народному же правосудию (Gericht), которое вершилось в тени этих деревьев. Во время общественно-политической зимы 1820‐х грезы, в которых витает мечтатель в песне, вполне могли относиться к идеализированному прошлому, когда германцы разных племён собирались под липовыми деревьями ради задач самоуправления, свободные как от иноземного вмешательства, так и бюрократического гнета. Несомненно, именно национальная фольклорная символика сделала «Липу» самой популярной из шубертовских песен. Её популярность совсем иная, чем песен «К музыке» или «Форель», она принадлежит концертным залам, а когда-то – гостиным, хотя «Липу» более, чем любую другую из песен шубертовских циклов, изымали для концертного исполнения из контекста. «Липа» пользовалась успехом как песня, которую пели во время прогулок, в компании или у костра, как бойскауты. Основная тема даже по своей простоте похожа на фольклорную – она твёрдо держится одной мажорной тональности и построена на простых трезвучиях и гаммах. Мюллеровское стихотворение сродни мелодии «Липы». То, что великий немецкий поэт Генрих Гейне написал в 1826 году в письме к Мюллеру: «Как чисты, как прозрачны ваши песни, они совсем как народные» – верно, в особенности, о «Липе». Это настоящая Kunstlied im Volkston (композиторская песня в фольклорном стиле).

Помнится, приехав в Берлин году примерно в 2005, я сказал таксисту, что буду петь «Зимний путь» Шуберта завтра вечером в Филармонии (родном доме Берлинского филармонического оркестра). «А!», точнее, «Ах!» – услышал я в ответ, и он пропел что-то «в народном стиле», прозвучавшее очень похоже на «Липу», а в сущности, это ей и было. Одно упоминание «Зимнего пути» вызвало у водителя эти звуки. Но это была не настоящая «Липа», какую написал Шуберт, и лишь одна варьируемая нота, поднимающаяся в конце первой фразы, а не понижающаяся, выдавала в ней народную песню, написанную композитором Фридрихом Зильхером (1789–1860) на мотив шубертовской.

Зильхеру пришлось выпотрошить произведение Шуберта, чтобы, применив собственную сомнительную магию, ввести «Липу» в анонимный поток народной музыки, где не все исполнители песни знают, подобно моему таксисту, происхождение того, что они поют, его родословную. Зильхер не мог оставить минорную тональность странствия в темноте с закрытыми глазами, как и волнующую музыку, передающую порыв ветра, бьющий скитальцу в лицо и срывающий с него шляпу. Все должно было стать проще.

В сольной версии Зильхера для голоса и фортепьяно или гитары это стало разделенной на куплеты песней с базовым струнным аккомпанементом. Сказочным шелестом ветвей фортепьянной партии пришлось пожертвовать. Развитие мелодии было изменено в сторону большего психологического подъёма. Мы можем услышать великие немецкие песни, Моцарта и опереточного тенора Рихарда Таубера, который поет версию Зильхера, в фильме 1930 года «Конец радуги» (Das lockende Ziel, он есть на ютьюбе). Песня, которая стала называться в народном стиле Am Brunnen vor dem Tore («У колодца, у ворот») вошла во все антологии немецких песен, стала исполняться без музыки, несколькими голосами в унисон или смешанным хором, возможно – под гитару у костра. В песенник для «средней школы и семи-восьми летнего возраста начальной школы» включена адаптация зильхеровской версии. Книга была обязательным пособием для Volksschulen, «народных школ» кантона Цюрих (3‐е издание, 1931 год). Чаще, однако, песня передавалась из уст в уста с небольшими вариациями мелодии по прихоти певца и, без сомнений, со значительными отступлениями от текста Мюллера, написанного в простонародной манере (völkisch), но, тем не менее, ценного с точки зрения поэзии. Вот начало варианта, записанного в начале 1900‐х годов в Силезии:

Am Brunnen vor dem Tore

Da steht mein Liebchens Haus.

Sie hat mir Treu geschworen,

Ging mit ihr ein und aus.

У колодца, у ворот

Дом стоит любимой,

Верной быть она клялась,

Мы сюда входили.

Самое странное в этом варианте то, что легендарная липа тут вообще не упоминается.

Общая музыкальная культура такого рода к концу XX века почти исчезла, ее место занял иной стандартный товар – рок- и поп- музыка. Но даже в новой массовой культуре «Липа» и её производные смогли оставить след. Греческая певица Нана Мускури, участница Евровидения с 1960‐х до 1980‐х годов, исполняла невероятную версию, отголосок зильхеровской переработки, которую можно увидеть на ютьюбе: древнегреческие развалины, белая жреческая туника, чириканье птиц, легко запоминающийся ритм и, конечно, сама исполнительница в фирменных очках, как у самого Шуберта, но побольше. Есть даже немецкоязычный эпизод в знаменитом американском сатирическом мультсериале про Симпсонов. Барт исполняет там рэп-версию песни в школьном автобусе у местной атомной станции, где работает его отец:

Am Brunnen vor dem großen Tor, uff,

da steht so ein affengeiler Lindenbaum oh yea,

ich träumte in seinem Schatten, so manchen süßen Traum,

so manchen süßen Traum

unter diesem affengeilen Lindenbaum,

oh yea, oh yea.

У колодца перед здоровыми воротами, уфф,

Стоит охрененная липа, о даа.

В тени её я видел так много сладких грез,

Так много сладких грез

Под этой охрененной липой,

О даа, о даа.

Тут Der Lindenbaum замещает фольклорную песню про героя американских легенд Джона Генри, бывшего раба, одиночку, который умирает, надорвавшись в состязании с новеньким паровым молотом, потому что хочет сохранить рабочие места для себя и других. Слишком разные культуры…

Когда в самом начале 1990‐х я готовил телевизионную программу о немецкой песне XIX века и новой Германии после холодной войны и надеялся продать документальный фильм о Фишере-Дискау шоу South Bank на волне интереса к культурным корням и ассоциациям с грядущим воссоединением западных и восточных немцев, мне попалась книга «Немцы» выдающегося американского историка, занимавшегося Германией, Гордона А. Крэга, вышедшая в 1982 году. Было приятно обнаружить в главе о романтизме лыко в строку моей работы о песнях. Крэг проделал долгий и достойный внимания научный путь, чтобы объяснить, как представители столь значимой для западной цивилизации культуры, как немецкая, оказались втянуты в разлагающую тьму нацизма. Какие культурные условия привели к тому, что Германия ступила на «особый путь», Sonderweg, как говорят историки, который увел ее в сторону от основного направления политической эволюции Запада? В частности, по мнению Крэга, в этом был виноват романтизм, особенно, по его словам, «очарованность смертью, которая так заметна у поколения романтиков».

Для доказательства Крэг берет широкий круг явлений, от заметок Людвига Тика по поводу замыслов Новалиса о завершении его романа «Генрих фон Офтердинген»: «Человеческие существа должны научиться убивать друг друга… они ищут смерти» – до Вагнера, который в 1854 году, за пять лет до гибели героев в финале «Тристана и Изольды», написал: «Мы должны научиться умирать, и умирать в самом полном смысле слова». Крэг связывет эту зачарованность смертью с немецким стремлением к войне в первой половине XX века. Уже в 1815 году Йозеф фон Эйхендорф смог описать, как «из магического фимиама нашего изготовления материализуется призрак войны, влюбленный в побелевшее лицо Смерти». Шуман положил стихи Эйхендорфа на музыку в возвышенном опусе 39, Liederkreis 1840 года, Wolken ziehn wie schwere Träume («Облака собираются, как тяжелые грезы»). Так написал Эйхендорф и так поется у Шумана, и Крэгу чудится нечто зловещее в этом пасмурном небе. Если в 1914 году германский канцлер Теобальд фон Бертманн-Хольвег назвал собственную политику накануне войны «рывком во исполнение тяжкого и тёмного долга», то для Крэга это не расхожая метафора вроде «света, льющегося на всю Европу», как у Эдуарда Грея, а апофеоз целого века сомнительных философствований немцев.

Навязчивые, неотвязные мысли романтиков о смерти принесли страшный плод, она была «вездесущей в романтической поэзии и прозе», не удивительно, что Крэг обнаруживает её болезнетворную тень в самых драгоценных моментах шубертовской музыки: в нашептываниях Лесного царя, в журчании ручья в «Прекрасной мельничихе», в обольщающем пении Смерти в «Девушке и Смерти». Однако во главе списка шёпот липовой листвы:

Komm her zu mir, Geselle,

Приди ко мне, приятель,

Hier findst du deine Ruh.

Здесь ты найдешь покой.

Когда я впервые прочел книгу американского историка, его анализ меня потряс. Вряд ли до этого я связывал песни, которые любил, с катастрофой нацизма, как бы хорошо я ни отдавал себе отчёт в деградации вагнеровского культа. Конечно, предложенная концепция тенденциозна: в 1914 году военного энтузиазма и страха перед деградацией мирного времени в Англии было не меньше, чем в Германии. Английская поэзия давно закрутила собственный роман со смертью, и призрак смерти, который обнаруживают в музыке Шуберта, обязан своим появлением христианской архаике, без разницы – католичеству или Реформации пиетистского толка, – а вовсе не новаторству романтиков.

Рассуждения Крэга о романтизме покоятся на плечах двух немецких литературных титанов, предромантика и постромантика. Сам Иоганн Вольфганг Гете, обеспокоенный культурными веяниями, за которые сам же отчасти и несет ответственность, в 1829 году, под конец долгой жизни, сказал: «Я называю классическим здоровое и романтическим больное». Однако то, что Крэг обращается к «Липе», раскрывает его зависимость от другого ученика Гете, Томаса Манна. Знаменательно, что эта песня присутствует в кульминации его романа «Волшебная гора» (1924), хотя при этом и непонятно, какое именно значение несет «Липа». Тут дело обстоит иначе, чем с радикальными высказываниями Гете и Крэга. Отчасти неясность возникает из-за экспансивной творческой манеры Манна, его способности заметить и охватить, часто с большой дистанции, все аспекты каждой проблемы. Отчасти неопределенность – производное от обстоятельств, в которых создавалась эта книга. Задуманная в 1913 году как комическая новелла, парная к «Смерти в Венеции» (1912): тема второй – холера на лагуне, тема первой – туберкулез в швейцарском горном санатории. Потребовалось десять лет, чтобы «Волшебная гора» приняла окончательный вид. В это десятилетие все внимание отнимала мировая война, её прелюдия и её последствия. Когда Манн начинал писать книгу, его приверженность немецкому национализму, как реакция на угрозу войны и начало вооруженного противостояния, только росла. Как и многим другим, война казалась Манну панацеей от упадка немецкого общества, избавлением от политических страхов, но ему она позволила еще и отвлечься от личного кризиса, выйти из творческого тупика. Со времён успеха его первого романа «Будденброки», семейной саги, вышедшего в 1902 году, ставшего настоящим прорывом, он не опубликовал ни одной толстой книги, лишь произведения меньшего объёма. В «Смерти в Венеции», по существу – повести о психопатологии иссякшего гения – Манн намеренно приписал главному герою, Густаву фон Ашенбаху, все большие книги, которые сам пытался написать, но так и не смог закончить. В вымышленной истории Ашенбаха они стали завершенными шедеврами и потому уже не могли оставаться проектами писателя из плоти и крови, Томаса Манна. За этим почти самоубийственным авторским жестом последовало ободряющее воодушевление войны. Хоть сам Манн и не воевал, он был пропагандистом германских культурных ценностей, которые он противопоставлял французской пошлости и английскому меркантилизму: глубокая культура против поверхностной цивилизации.

К концу войны Манн не сильно продвинулся в написании «Волшебной горы», зато создал монументальные реакционные «Размышления аполитичного» и ввязался в известную перепалку со своим братом-либералом Генрихом. Роман все разрастался и разрастался, но к его завершению Манн уже превратился в республиканца и сторонника Веймарского договора. Чем дальше, тем больше писатель отказывался от убеждений, которые высказывал во время и сразу после войны. Теперь он смотрел на эти убеждения, как на опасный романтизм – завороженность смертью, презрение к демократии. Но полностью он так никогда и не отрекался от симпатий к романтизму, и, хотя политическая траектория Манна очевидна: от национализма к республиканству и далее к антинацистским взглядам, близким к социалистическим, – творческое мировоззрение писателя осталось многогранным. Это видно из отношения к архиромантику Вагнеру: Манн восхищался композитором, любил его, даже формально заимствовал его метод, основанный на принципе лейтмотива и одновременно боролся с его влиянием и старался выйти из-под него. Говоря про Ницше, Томас Манн говорил о себе: любовь Ницше к Вагнеру «не знала пределов», но «его могучий дух должен был преодолеть» её. И на выходе возник «парадоксальный и бесконечно интересный феномен всепоглощающей интоксикации смертью».

Повествование «Волшебной горы», то рефлективное, то комическое, развивается отнюдь не благодаря перипетиям сюжета как такового; это и утомительная и увлекательная книга – наполовину аллегория, наполовину роман воспитания. Главный герой, юноша Ганс Касторп, приезжает навестить больного кузена-офицера Йоахима в санаторий неподалёку от Давоса и остаётся там на протяжении почти всего повествования. Он влюбляется в тамошнюю пациентку Клавдию Шоша, напоминающую ему об однополой влюбленности в одноклассника. Одной из вех в их отношениях становится приобретение Гансом рентгеновского снимка недоступной возлюбленной. Ганс философствует, донельзя увлеченный теорией Китса о счастливой смерти (в конце концов этим бредили не только немецкие романтики), по большей части вместе с парой странных менторов – добродушным рационалистом Сеттембрини (один из прототипов которого – брат Томаса Манна, Генрих) и мистиком, фашиствующим иезуитом Нафтой (шелк, благовония, кровь и жертвенность, создающие этот образ, – вагнеровские отголоски). Парадоксально, но в финале романа только начало войны вынуждает Ганса уехать. Постоянно обыгрывается отношение Ганса к болезни и смерти, но оно так и не приходит к какому-то результату, вроде предположенного Гордоном Крэгом. Крэг пишет: «Власть смерти над романтическим темпераментом, вероятно, основная тема… и кульминация воспитания, Bildung, героя – его освобождение от этого владычества». В середине книги мы знаем, что на самом деле Ганс вовсе не болен туберкулёзом, но, как романтик, он беспрестанно размышляет о больных и умирающих. Он совершает побег на лыжах, из-за метели теряется, но выдерживает искушение – сильное искушение – сдаться и умереть, погребённым под «шестиугольной симметрией» снежинок. Он уезжает и отправляется на войну, которая, как кажется, воплощает любовь к смерти. В финале романа мы видим его в грязи на фоне сражения, он напевает строки о шелесте листвы из «Липы», идя навстречу, вероятно, неизбежной гибели. Представляется, что Манн в «Волшебной горе» высказывает следующую идею: в любви и в искусстве человек имеет дело со смертью, но «симпатия к смерти» может при этом легко стать патологической. Касторп понимает, что должен «в сердце своем сохранить верность смерти, но в памяти хранить убеждение, что верность смерти, верность прошлому – злоба, темное сладострастие и человеконенавистничество, коль скоро она определяет наши мысли»[14].

Необычайная популярность «Липы», о которой говорилось выше, была, вероятно, одной из причин, почему Манн доверил этой песне столь важную, хотя и таинственную, символическую роль в романе. Он рассчитывал, что большинство читателей узнает песню, и она одновременно напомнит и о высоком искусстве, и о фольклоре. Сам автор размышляет на эту тему в главе «Избыток благозвучий». Администрация санатория, «которая неустанно пеклась о благе больных», приобретает некий предмет, чье «таинственное очарование» спасает Касторпа от «пристрастия к картам» и увлекает даже рассказчика: это граммофон. Говоря о нем, директор санатория лирически воодушевляется: «Не аппарат и не машина… Это музыкальный инструмент, Страдивариус, Гварнери… Верность музыкальному началу в современной механизированной форме. Немецкая душа up to date».

Музыка на чёрных пластинках, которую слушают, самая разная. Итальянские арии, французские вариации горна на тему народной мелодии и, конечно, Lieder, немецкие песни, Гансу больше всех из них нравится «Липа», которую он знает с детства и которая теперь вызывает у него «безумную» и сложную страсть. Автор описывает песню как «произведение явно и подчеркнуто немецкое», как одну из тех Lieder, которые одновременно и композиторские шедевры, и фольклор, «благодаря чему мы в них и находим особую одухотворенную и обобщенную картину мира».

С этой картиной мира Манн бережно обращается в «Волшебной горе»: «необходимо соблюдать величайшую сдержанность в интонации», – но она оказывается романтической, полной очарования смерти:

«Песня о липе значила для него очень многое, целый мир… Его судьба сложился бы совсем иначе, если бы он не был столь бесконечно восприимчив к очарованию той сферы чувств, того общего духовного строя, которым с такой интимной таинственностью проникнута эта песня… В чем же заключались сомнения, тревожившие Ганса Касторпа и ставившие под вопрос дозволенность его любви к волшебной песне и связанным с нею миром? И что это за мир, который, как подсказывали ему предчувствия совести, должен быть миром запретной любви?

То была смерть».

Сеттембрини, рассудочно мыслящий наставник и друг Ганса, уже предупреждал его об опасностях музыки, и связь между смертью и музыкой то и дело возникает на всем протяжении романа. Когда Ганс смотрел на рентгеновский снимок своей руки, впервые задумавшись о собственной смертности, «лицо у него сделалось таким, каким оно бывало, когда он слышал музыку – глуповатым, сонливым и благоговейным, а голова с полуоткрытым ртом склонилась на плечо».

Появившись в главе о граммофоне, где великолепно совмещаются ультраромантизм и нарочитая медицина, любимая песня Ганса снова возникает в самом конце книги:

«Где мы? Что это? Куда забросили нас сновидения?» – спрашивает рассказчик. Перед нами пейзаж прямо из «Зимнего пути», будь то, например, «угрюмое небо, которое непрестанно ревет глухими раскатами грома» («Ненастное утро») или щербатый, полуразрушенный дорожный указатель («Дорожный столб»). Грязь вместо снега и три тысячи «лихорадочно возбужденных мальчиков», которые «кричат срывающимися голосами». Один из них – центральный персонаж книги, который на протяжении примерно тысячи страниц был затворником санатория в снежных горах, «А вот и наш знакомый, вот Ганс Касторп! Мы уже издали узнали его по бородке, которую он отпустил, сидя за «плохим» русским столом. Он, как и все, пылает, как и все, промок. Он бежит, его ноги отяжелели от черноземной грязи, рука сжимает на весу винтовку с примкнутым штыком. Смотрите, выбывшему из строя товарищу он наступил на руку подбитым гвоздями сапогом, он глубоко затаптывает эту руку в покрытую обломками ветвей вязкую землю. И все-таки это он. Что? Он поет? Так поют иногда, ничего не замечая вокруг, так пел вполголоса и он, оцепенев, в волнении, без мыслей, пользуясь своим отрывистым дыханием». И поёт он «Липу»: «… Как много слов заветных/В кору ей врезал я!.. И как бы мне шептала/Она, шумя листвой…» Так, в сумятице, в дожде, в сумерках он исчезает из виду.

Полкниги назад Ганс уже сделал безуспешную попытку бежать с Волшебной горы. Пейзаж был снежным. Зная теперь, что «Липа» в романе венчает кульминацию, где она упоминается, легко считать аллюзии «Зимнего пути» и в описании этого прерванного путешествия.

Глава называется «Снег», и в ней создан или подсказан параллелизм судьбы, тяготеющей над скитальцем «Зимнего пути», которого сама его натура заставляет странствовать среди зимних пейзажей, и рока Касторпа, манновского главного героя, страдающего туберкулезом, попавшего в уютный, но гибельный мирок заваленного снегом санатория, где проходит основная часть действия. В «Снеге» Ганс бежит из заточения, отважившись покинуть зачарованные пределы, и теряет дорогу. В этой ситуации он задаёт себе главные вопросы бытия. Чтение «Снега» – это по меньшей мере хорошая подготовка воображения и сознания, чтобы исполнить или прослушать «Зимний путь».

Тут много сходства в деталях. Для начала связь между зимним пейзажем и экзистенциальными вопросами, встающими перед героем: снежная пелена, «ничто, белый круговорот пустоты», «белый мрак» служит экраном, на который экзистенциальное может быть спроецировано и на котором оно может быть рассмотрено с некоторой долей иронии, даже шутливости в интонации, и эта ирония тоже объединяет два произведения. «Он заметил, – говорит Манн, – что разговаривает сам с собой и вдобавок несколько странно», – и это же происходит с нашим скитальцем. Как и герою Мюллера и Шуберта, Касторпу, похоже, хочется сбиться с пути. Манн пишет: «Он невольно делал все возможное, чтобы потерять ориентировку». То же самое, по-видимому, на уме и у героя «Зимнего пути», на что есть указание в другом месте цикла. Подобно шубертовскому скитальцу, Ганс испытывает искушение сдаться: «Собственное его естество склонялось к тому, чтобы отдаться во власть неясности, которая все больше завладевала им по мере того, как росла усталость. Но в итоге он не уступает, отказываясь сдаться перед метелью, «шестиугольной симметрией»: «я отнюдь не намерен, всем бьющимся сердцем своим не намерен позволить дурацки-равномерной кристаллометрии меня засыпать».

Эта мысль о глупости грубой природы – чистая казуистика. Природа – романтическая тема par excellence, и она – ядро романтической традиции, к которой принадлежали Мюллер и Шуберт. Очень многие шубертовские песни соответствуют типичным романтическим образам, которые можно найти, скажем, в великом стихотворении Кольриджа о липе «Эта липовая беседка – моя тюрьма». Вот как беседка стала тюрьмой: поэт, на тот момент нездоровый, оказывается в заточении, когда друзья уходят на прогулку, но природа – дарит восторг и исцеление. Кольридж представляет в своих фантазиях восторг и исцеление, которое переживают его друзья, но природа не утрачивает этих качеств и когда он размышляет о самом себе:

Восторг

Вдруг находит на сердце, и я радуюсь,

Как если бы я был там! И в этой беседке,

Маленьком липовом шатре, я отыскал

Многое, что утешало меня. Бледная с исподу

Свесилась прозрачная листва, и я смотрел

На широкий солнечный листок, мне нравились

Тень его и ствол над ним,

Испещренный светом!

Эта липа, однако, мало похожа на мюллеровскую и шубертовскую искусительницу, а вывод Кольриджа безусловно позитивен: «ни один звук, говорящий о Жизни, не звучит диссонансом».

Иначе воспринимается природа в «Зимнем пути». Только в начале цикла мы слышим присущий ранним романтикам: Der Mai war mir gewogen/mit manchem Blumenstrauß («Из роз венки сплетая, Был весел щедрый май») – но там образ достаточно формальный, на грани сарказма. В последующих песнях мы встречаемся с враждебной природой, иногда – грубой и бессмысленной, именно такой противостоит у Манна Касторп, иногда ее олицетворения зловещи и коварны. Ветви липы в Der Lindenbaum соблазняют скитальца прилечь и замерзнуть насмерть, блуждающий огонёк заманивает его в опасные места (Irrlicht), изморозь дразнит его, рисуя призрачную листву на оконных стеклах (Frühlingstraum). Сами олицетворения доведены, однако, до предела и поэтому неизбежно сатиричны – возьмём, к примеру, птиц, которые сбрасывают снег с крыши на голову скитальца, в стихотворении иронически преображенных в ворон, кидающих снежки в его шляпу с каждого дома (Rückblick). Наконец, мы находим зиму вполне в духе Касторпа, «сказочный мир, ребячливый и забавный», «шаловливый и фантастический», но в итоге «просто безразличный и смертоносный», «чудовищно безразличный». Это урок, который усваивает шубертовский скиталец на своем «зимнем пути». В написанной ранее, в 1819 году, песне на стихи Шиллера «Боги Греции» (Die Götter Griechenlands), Шуберт оплакивал конец «прекрасного мира», где природа сливалась с божеством, с миром греческой мифологии. Ближе к финалу «Зимнего пути», в 22‐й песне «Мужество» (Mut), он, наоборот, бросает вызов «скрытому богу», deus absconditus: «Если в мире нет богов, мы богами станем» (Will kein Gott auf Erden sein,/sind wir selber Götter).

Тематическая перекличка между двумя путешествиями в снегу, шубертовским и манновским, закрепляется образом убежища, которое оба скитальца находят в уединённой хижине среди морозного пейзажа (песня Rast – «Отдых»). Обоих посещают грезы (Frühlingstraum – «Весенние мечты»). У Шуберта это весенняя мечта о любви и счастье, которую прогоняют кричащие птицы и жгучий холод. У Манна это один из наиболее часто комментируемых в немецкой литературе снов, видение, в котором образы культурного «солнечного» народа скрывают ужас в святая святых: «Две седые старухи, полуголые, косматые… мерзостно возились среди пылающих жаровен… Над большой чашей они разрывали младенца… и пожирали куски».

Тут целая паутина реминисценций – оргиастическое видение Ашенбаха в «Смерти в Венеции», ведьмы в «Фаусте» Гете, даже элои и морлоки Герберта Уэллса в «Машине времени» (1895, Уэллсу и Манну случалось вместе обедать) и «Сердце тьмы» Джозефа Конрада (1899). Этический парадокс очевиден: смертный ужас в сердце цивилизации.

Касторп идёт навстречу неизбежной гибели с песней «Липа» на устах, будучи участником того, что Манн называет «всемирным пиром смерти», – Великой войны. И в этом «пиру», в этой кровавой оргии, «отвратительном похотливом жаре» Германия нашла опаснейший выход из предвоенного творческого застоя, болота уныния, которое в романе представлено бесконечными полукомическими диспутами Сеттембрини и Нафты и нежеланием здорового Ганса покинуть бедлам, где живет болезнь. Германия – это сам Томас Манн, только в большем масштабе. Мифологизируя свою жизнь, он нашёл выход из своего писательского кризиса, блестяще показанного в «Смерти в Венеции», в разразившейся войне. Он обвинил романтизм в неспособности противостоять симпатии к смерти, в то же время будучи совершенно не в силах отвергнуть эстетический и гуманистический потенциал романтизма. «Липу» можно считать реквиемом по обреченному юноше, но сохраняется и возможность любви. И роман заканчивается так: «Бывали минуты, когда из смерти и телесного распутства перед тобой… возникала грёза любви. А из этого всемирного пира смерти, из грозного пожарища войны, родится ли из них когда-нибудь любовь?»

В 1930 году Манн писал: «Война вынудила нас покинуть метафизическую и индивидуальную сферу ради социальной». Для гражданина Веймарской республики Манна шубертовская песня стала обычным символом реакционности, нездоровых симпатий немцев к смерти и сосредоточению на прошлом. Вскоре после публикации «Волшебной горы», в апреле 1925 года, он резко высказался в письме драматургу и критику Юлиусу Бабу в адрес предложенного кандидатом в президенты Германской республики реакционного генерала Пауля фон Гинденбурга. Попытка схватиться за здоровый гетевский классицизм, противостоящий болезненности романтизма, читается в следующей метафоре: избрание Гинденбурга президентом будет «чистейшей «Липой»».

Когда я впервые, еще подростком, познакомился с песнями «Зимнего пути», «Липа» привела меня в некоторое замешательство. Мне подумалось, что листья шепчут страннику, зовя его прилечь под сень ветвей, не потому что он тогда замерзнет и умрёт, а потому что они осыплют его ядовитыми наркотическими цветками. Я, вероятно, путал вид липы Tulia с пригородным Laburnum, который я знал с детства, пожив в южном Лондоне, у последнего вида ядовиты все части, и поэтому он тревожил и завораживал. Пусть и ошибочная в буквальном понимании текста, эта мысль о каком-то сильнодействующем веществе, таящемся в дереве, кажется мне плодотворной. Она уводит от идеи смерти и манновского использования песни к теме памяти.

«Но в то самое мгновение, когда глоток чаю с крошками пирожного коснулся моего нёба, я вздрогнул, пораженный необыкновенностью происходящего во мне. Сладостное ощущение широкой волной разлилось по мне, казалось бы, без всякой причины. Оно тотчас же наполнило меня равнодушием к превратностям жизни, сделало безобидным её невзгоды, призрачной её скоротечность, вроде того, как это делает любовь, наполняя меня некоей драгоценной сущностью; или, вернее, сущность эта была не во мне, она была мною. Я перестал чувствовать себя посредственным, случайным, смертным. Откуда могла прийти ко мне эта могучая радость?»[15]

Это знаменитый фрагмент о пирожном мадлен из книги Пруста «В поисках утраченного времени» о том, как герой восстанавливает воспоминания, целый каскад ассоциаций, который вызван вкусом мадлен. Пирожное имеет тайную связь с липой, потому что его макают в чай с липовым цветом, tilleul. Пруст был не единственным автором Прекрасной эпохи на рубеже XIX–XX веков, писавшим о связи между липовым цветом и непроизвольными воспоминаниями. В работе 1904 года «Функция памяти и аффективное воспоминание» французский психолог Фредерик Полан рассказывает о собственном откровении, менее поэтично передавая то же, что и Пруст: «Так мы вновь открываем там и сям в нашей памяти следы давних впечатлений, которые как будто бы не имеют никакого отношения к настоящему, но которые возникают в нашем сознании в подходящий момент… Так я помню впечатление, которое произвел на меня нежный запах падающего липового цвета (fleurs de tilleul) во дворе школы, где ребёнком я учился читать».

Как и большинство великих стихотворений и песен, «Липа» отличается сложностью, которая пресекает всякую попытку излишней назидательности. Слишком легко принять точку зрения Манна и согласиться, что содержание песни – смерть, тонкое искушение, нашептываемое скитальцу: ты обретешь покой, только если ляжешь и уснешь в снегу под этим деревом смертным сном. И действительно тему песни – смерть, так же как и фигуру шарманщика из последней песни цикла многие поняли в духе средневековых и раннеренессансных плясок смерти, Totentanz. Komm her zu mir, Geselle, «Приди ко мне, приятель», шепот ветвей, само слово Geselle говорят об этом. Оно происходит от древневерхненемецкого gisello, сожитель, человек, с которым вместе живёшь, и стало означать странствующего работника, подмастерье. Здесь оно значит «спутник», «товарищ» – и это фамильярное обращение, даже панибратское. В более раннем цикле Шуберта «Прекрасная мельничиха», где на музыку положены стихи Мюллера, поэт использует то же самое слово, когда подмастерье смотрит в мельничный ручей и испытывает тягу погрузиться в его воды – туда, где он утопится в конце цикла. Тяга гипнотизирующая, влекущая и, вероятно, зловещая:

Und in den Bach versunken

Der ganze Himmel schien

Und wollte mich mit hinunter

In seine Tiefe ziehn.

И, погруженное в поток,

Видно все небо,

И он хочет затащить меня вниз

В свои глубины.

Und über den Wolken und Sternen,

Da rieselte munter der Bach

Und rief mit Singen und Klingen:

Geselle, Geselle, mir nach!

И над облаками и звездами

Раздается резвый лепет ручья,

Он зовет меня пеньем своим

И звоном: «Geselle, Geselle».

В то же время шубертовская липа, в точности как чай из цветков этого дерева у Пруста, пришпоривает память. Ещё один аспект образа, и совсем иной, чем соблазн смерти, – это любовь и память о ней. Дерево напоминает скитальцу о счастье, которое он некогда испытывал, и манит его испытать это счастье вновь. На возможность возврата к прошлому указывает открытость первой песни для толкований, неясность ответа на вопрос, покинул скиталец кого-то или был изгнан. Ключ к ответу в самой музыке. Уже в первых аккордах песни сливаются память и влечение, что тонко напоминает нам о страстном томлении в предыдущей песне «Оцепенение». К звучанию этих первых аккордов возвращает и конец фортепьянной партии, когда пение уже окончено. Что бы ни призывало скитальца назад – любовь или смерть, – он продолжает путь.

ПОСТСКРИПТУМ

Я много раз, хотя и не столь часто, как «Зимний путь», исполнял «Песни странствующего подмастерья» Малера (Lieder eines fahrenden Gesellen), первая редакция которых была закончена в 1885 году. Самая известная версия «Песен» создана для оркестра и баритона или меццо-сопрано (ее легендарными исполнителями были Дитрих Фишер-Дискау и Дженет Бейкер), но в первоначальной редакции для фортепьяно и тенора нет позднеромантической оркестровой инструментовки. Эта первая версия обладает собственным обаянием, более того, она родственна двум циклам Шуберта на стихи Мюллера. Не только потому, что Gesell’ в названии, «путник» или «подмастерье» – двоюродный брат подмастерья из «Прекрасной мельничихи» и скитальца из «Зимнего пути». В первой песне Малера обрывающаяся мелодическая фигура фортепьянной партии в начале – явный отголосок неловкости окоченевших пальцев шарманщика из последней песни Шуберта. Для Sommerreise (летнего пути) Малера, соответствующего шубертовскому «Зимнему пути», источником вдохновения послужил «Волшебный рог мальчика» (Des Knaben Wunderhorn, 1805 и 1808 годы), знаменитое собрание народных песенных текстов: возможно, у Малера – даже отчасти переложение книги. Это искусный и столь же хорошо, как и стихи Мюллера, продуманный музыкальный цикл, о котором Малер сам писал одному другу в 1885 году: «Общая идея песен в том, что перенёсший удар судьбы странник отправляется скитаться по свету куда глаза глядят». Многие элементы шубертовского путешествия появляются и здесь: одинокое прощание, ночной уход, девушка, которая выйдет замуж за другого и, в самом конце, липа. Странник Малера гораздо ближе к романтизму в манновском понимании, как симпатии к смерти, или к тому, что подходит под понятие Фрейда «влечение к смерти». Липа появляется в финале цикла, но, в отличие от скитальца Мюллера и Шуберта, малеровский герой уступает ее чарам:

Auf der Straße steht ein Lindenbaum,

На улице липа стоит,

Da hab’ ich zum ersten Mal

И там в первый раз

im Schlaf geruht!

Я отдых нашёл во сне!

Unter dem Lindenbaum,

Под липой,

Der hat seine Blüten

Чьи соцветья

über mich geschneit,

Падали на меня как снег.

Da wußt’ ich nicht, wie das Leben tut,

Там я не знал, что сотворила жизнь,

War alles, alles wieder gut!

Все было опять хорошо,

Alles! Alles, Lieb und Leid

Все – любовь и страдание,

Und Welt und Traum!

Мир и грёза.

Поток

Wasserfluth

Manche Trän’ aus meinen Augen

Много слез из глаз моих

Ist gefallen in den Schnee;

Упало в снег,

Seine kalten Flocken saugen

Его холодные хлопья впитали

Durstig ein das heiße Weh.

Жадно горячую скорбь.

Wenn die Gräser sprossen wollen,

Когда хочет пропасти трава

Weht daher ein lauer Wind,

И веёт тёплый ветер

Und das Eis zerspringt in Schollen,

Лёд раскалывается на куски

Und der weiche Schnee zerrinnt.

И мягкий снег стаивает.

Schnee, du weißt von meinem Sehnen:

Снег, ты знаешь мою тоску,

Sag’, wohin doch geht dein Lauf?

Скажи, куда ведёт твоя стезя?

Folge nach nur meinen Tränen,

Последуй за моими слезами,

Nimmt dich bald das Bächlein auf.

И скоро поток поглотит тебя.

Wirst mit ihm die Stadt durchziehen,

Ты пробежишь через город вместе с ним,

Muntre Straßen ein und aus:

По оживлённым улицам и прочь,

Fühlst du meine Tränen glühen,

И где ты по чувствуешь, что мои слёзы пытают,

Da ist meiner Liebsten Haus.

Там моей любимой дом.

Много слез в тоске глубокой

Я из глаз на снег ронял.

Муки страсти одинокой

Жадно он в себя вбирал.

Ветер теплом повеет,

И весна за ним придёт.

Треснет лёд и посинеет,

Таять снег в полях начнёт.

Не страшны теперь морозы!

Снег, куда ж ты потечешь?

Путь мои укажут слёзы,

С ними ты ручей найдёшь.

Будешь в городе ты стоком

Мимо улиц протекать,

Если ж слёзы вспыхнут жаром,

Знай, то здесь её искать.

«Поток» подхватывает мелодию «Липы» там, где заканчивается эта песня:

Музыкальная фраза последней строфы (возникает после второй строфы, вводя ночную тему) повторяется в «Липе» двенадцать раз и в конце, уже слегка поднадоевшая, несколько заезженная, слишком резвая, как будто скиталец высмеивает сентиментальный призыв липы, – преображается, растягивается в резковатые первые такты следующей песни. Сама фигура, при этом, предмет оживленных споров.

Присутствие на концерте камерной музыки может быть довольно затруднительным для неподготовленного слушателя. Чаще всего исполнитель – часть компактной группы слушателей в хорошо освещённом зале, где тексты можно легко читать и понимать благодаря переводу. Если певец или певица хотят выразить свои эмоции, публика это сразу же заметит. Иногда говорят, что великий певец поет так, что вам, сидящему в зале, кажется, что он поёт только для вас. Где-нибудь в лондонском Уигмор-холле, например, так часто и случается: обращение к каждому отдельному слушателю, так же, как и к залу в целом – важная часть эстетического взаимодействия.

Нам, певцам, удивительно, что важность такого контакта не осознают музыканты-инструменталисты, особенно сольные пианисты, – исполнители, которые не смотрят на аудиторию и не слишком хорошо знакомы с певцами. Часто меня спрашивают: «Неужели вы узнаете людей в зале?» Конечно, узнаю, и психологическое состояние, в которое возникает в момент узнавания («Ага, там мама»), и одновременное пребывание «в образе», трудно контролировать. Оно должно поддаваться последовательному узнаванию-распознаванию. Особенно важно помнить, что, если вы известный исполнитель и пришли на концерт в Уигмор-холл, после концерта вам следует подойти к коллеге выразить восхищение или хотя бы вступить в беседу и, если надо – притвориться. Это часть этикета, потому что, если вы не подойдете (или не передадите, по крайней мере, записки), всякий мало-мальски похожий на человека певец будет уверен, что его исполнение вам внушило отвращение.

Как-то в самом начале 2000‐х я выступал со всеми тремя циклами шубертовских песен дважды подряд в Уигмор-холле с пианистом Джулиусом Дрейком (это не было экстравагантным тестом на выносливость, исполнение растянулось на пару недель). Во время одного из исполнений «Зимнего пути» я заметил, что обладающий огромным признанием пианист, к тому же – большой знаток Шуберта, сидит среди слушателей. Я сразу узнал его, глядя в зал в момент, предшествующий началу исполнения, устанавливая первоначальную визуальную связь с публикой, что стало для меня почти ритуалом. Немного погодя я увидел, что он следит за звучащей музыкой по нотам, а это всегда тревожит, когда поёшь по памяти, и что рядом с ним сидит более молодой, но тоже знаменитый музыкант. Когда Джулиус играл первые такты «Потока», пианист, назовём его A, начал недоверчиво поглядывать на партитуру. Качая головой, он повернулся к своему спутнику, скажем, B, и постучал пальцем по нотам. Я не помню реакцию B, но последним ударом было то, что A всем телом повернулся вправо, выражая артистический протест, и тем самым позволил увидеть, что в ряду сразу за ним сидит другой известный пианист, C, который, кажется, пребывал в замешательстве и раздражении.

Что происходило? Почему наше традиционное выступление с безобидной короткой песней вызывало такое волнение?

Все это было вызвано необычным исполнением триоли. В первом такте песни Шуберт написал триоль: три четные ноты в скрипичном, верхнем ключе, которые должны играться правой рукой; и в том же такте в басовом, нижнем ключе, который играется левой рукой, синкопированный ритм, восьмая с точкой и шестнадцатая доли. Это выглядит так:

Чтобы было понятнее: размер песни 3/4, в такте три четверти, но первая доля такта разделена для правой руки троично, на три равных восьмых, – а для левой руки на четыре части, – на восьмую с точкой, что равно трём шеснадцатым, и шестнадцатую. Как играть эту триоль из трёх равнодлящихся нот и одновременно дуоль из восьмой с точкой и шестнадцатой? Ассимиляция здесь означает «превращение в триоль» синкопированного ритма в нижнем регистре, так что шестнадцатая звучит одновременно с последним звуком триоли в верхнем регистре. Альтернативное, строго логическое исполнение подразумевает, что эта шестнадцатая доля звучит после триоли, образуя более сложную, менее гладкую музыкальную ткань: «голоса» рук в разных регистрах становятся более независимыми друг от друга.

На уигморском выступлении мы с Джулиусом избрали второй вариант, чем и спровоцировали явное несогласие музыкантов в зале. Тот же рисунок интервалов опять и опять возникает в песне. В первых двух тактах, где вокальная партия присоединяется к фортепьянной, певец исполняет триоль, а пианист синкопированный ритм, восьмую с точкой (Manche Trän’ aus meinen Augen), затем певец тоже переходит на синкопированный ритм фортепьяно в третьем такте (ist gefallen in den Schnee).

Ассимиляция триоли – предмет музыковедческих дискуссий, которые могут показаться внутренним и мелочным спором профессионалов, но в действительности, воздействует на общий стиль исполнения и восприятия музыки. Музыковеды, в основном, соблюдают правила, по которым, прежде всего, должно быть передано написанное на странице партитуры и лишь при этом условии исполнителю позволительно включить интуицию, чтобы нотные знаки на бумаге звучали так, как задумал композитор. Так понимается идеальное исполнение. Поэтому для подобающего исполнения песни необходимо разобраться в том, чего требовали правила нотной записи в 1827 году, когда Шуберт писал «Поток».

В 1972 году Йозеф Дихлер опубликовал в австрийском музыковедческом журнале статью на тему интерпретации фортепьянной музыки Шуберта. Он описывал отказ от превращения синкопированного ритма в триоль как «полиритмическое безумие», и эту же позицию занял один из величайших знатоков Шуберта, Альфред Брендель. Он написал программную заметку в том же году, которая была также опубликована в его широко известном сборнике эссе «О музыке». Мнение Бренделя весьма авторитетно, как мнение пианиста, чье исполнение шубертовских сонат необыкновенным образом трактует эстетику композитора: в нем блистательно сосуществуют интимное, резкое и непривычное. Не может быть «ни малейшего сомнения, – писал Брендель, – что брамсовская полиритмия, применяемая обычно, это ошибка: синкопированный ритм должен подстраиваться под ритм триолей, когда оба появляются вместе, а также когда, я бы добавил, у нас имеется синкопированный ритм сам по себе».

Первый довод Бренделя – технического и негативного характера: если Шуберт хотел слышать гладкое исполнение таких тактов, подобное бренделевскому, у него не было возможности оставить письменное указание: «Некоторые привычки нотной записи у Шуберта удивительно старомодны». Он не располагал нотными средствами для передачи превращённого в триоль синкопированного ритма, то есть того, что Брендель предлагает для левой руки. «Когда Шуберт хотел использовать триоли в четверичной схеме размера, он писал не , а ».

В 1969 году другой знаменитый пианист Пауль Бадура-Скода написал, что никогда не видел , или того, что он назвал «разбитой триолью», в партитурах Шуберта. Однако более тщательное изучение нотных записей Шуберта, проведенное музыковедом Дэвидом Монтгомери, показало, что, по меньшей мере, 360 примеров таких триолей содержатся в 23‐х разных сочинениях Шуберта, созданных на протяжении четырнадцати лет. Счёт идёт на тысячи, если посмотреть и на другие виды разбитых триолей. Значит, если Шуберту нужно было то, что Брендель назвал «мягким» звучанием ассимилированного синкопированного ритма одновременно с триолью, исполняемою другой рукой, он мог ясно обозначить свою волю в партитуре и написать . Нам необязательно отдавать предпочтение «мягким» ритмам в трактовке произведений Шуберта для фортепьяно, как полагает Брендель. Опасность тут в возврате к противопоставлению XIX века, идущему от Роберта Шумана: мужественный Бетховен и женственный Шуберт.

Ассимиляция триоли и синкопированного ритма могла применяться и применялась, но даже в XVIII веке она была не более чем практическим решением, зависевшим от темпа произведения – от нее легче было отказаться, если музыка была медленной, – или от способности исполнителя сыграть одновременно три ноты в одной руке и две в другой. Она не была тем, что композитор «имел в виду». Вот, например, мнение замечательного флейтиста и педагога, обучавшего самого Фридриха Великого, Иоганна Иоахима Кванца, высказанное в 1752 году: «Если пытаешься ассимилировать фразу с синкопированным ритмом до триоли, звучание, получившееся за счёт этого, будет не изящным и не великолепным, а хромым и монотонным». Это же, согласно теоретику и музыканту, игравшему на клавишных инструментах, Иоганну Фридриху Агриколе, Иоганн Себастьян Бах повторял своим ученикам. Д. Г. Тюрк в 1789 году советует быть осторожным: «Обособление удлиненных в полтора раза нот при триолях создаёт сложности и поэтому его точности нельзя ожидать от новичков».

Действительно, как и говорит Брендель, обсуждаемый фрагмент «Потока» в печатной партитуре выглядит так, что первая и третяя из триолей в правой руке находятся строго над двумя аккордами в левой руке. Музыковед Монтгомери утверждает, что это условность печатной передачи партитуры, а оригинал Шуберта написан для типографии. В доказательство тому он указывает на замечания Бетховена на экземпляре «Фортепианных этюдов» Крамера, в них композитор настаивает на ритмической независимости триолей и синкопированных ритмов в пассаже, где встречаются эти «смешанные ритмы», точно соответствующие друг другу на печатной странице.

Тут уже я готов кричать – как, полагаю, и мой читатель: «Хватит уже музыковедения!» Каковы бы ни были посылы и выводы аргументации, вопрос об ассимиляции триоли кажется достаточно открытым, чтобы допускались разные решения. И я, и мой пианист Джулиус выросли на грамзаписях, и нашим кумиром в исполнении «Зимнего пути», как и в большей части репертуара немецких песен, был и, возможно, остаётся Джеральд Мур, который начал играть цикл в 30‐е годы и является автором, как минимум, четырёх классических записей, трёх с Дитрихом Фишер-Дискау и одной с Хансом Хоттером.

Мур, принадлежавший к старшему поколению, до возникновения всего этого ажиотажа, играл любимую нами шероховатую версию и описывал её воздействие так: «Шестнадцатая доля звучит после триоли… не просто потому что движение медленное, а потому что оно волочащееся, передающее образ утомленного путника, наполовину ослепленного слезами».

Арнольд Файль, знаменитый музыковед, ратовал, пускай и не так красочно, за то же впечатление усталости в песне, но все же считал, что оно требует как раз той самой ассимиляции триоли, которой Мур избегал.

Я бы хотел сделать акцент даже не на усталости и не на очень специфической и ограничивающей возможности изобразительности в словах Мура, а скорее на дроблении и сложности как достоинствах неассимилированной версии – на странности, если угодно. Пианистам, поколением младше Мура, это казалось слишком современным, но, думая, что они хранят верность классической венской практике игры, они сами были оставлены позади тем поколением, которое настаивало на аутентичности. После проведения исчерпывающих исследований источников, мы получили больше сведений, но все равно остались при необходимости выбирать. Каким же образом мы, исполнители, делаем выбор?

Если бы меня спросили, каковы причины того, что я предпочитаю для выступлений ту, а не иную версию ритмической фигуры в «Потоке», то я, подозреваю, должен был бы ответить, что истинная причина – давнее знакомство с потрясающим исполнением Джеральда Мура и данный им импульс. Кроме того, я вообще не слишком много раздумываю над этим: в конце концов, речь идёт о нотной сложности, а у меня нет подготовки музыканта-инструменталиста, и я, на самом деле, занялся пением, заучивая музыку на слух. После нескольких лет профессионального исполнения «Потока», у меня было некоторое сопротивление мнению экспертов о предпочтительности ассимиляции, и я решил, что нужно придерживаться своей интерпретации и мы, исполнители, вольны так поступать. Да и не так уж неприятно мне было увидеть в Уигмор-холле, как вздыбилась шерсть у коллег-музыкантов в зале. Сейчас я рад, конечно, что нашлись доводы в защиту нашей трактовки мелодии.

Много лет назад, когда мы исполняли «Зимний путь» во время турне, Лейф Ове Андснес первым поведал мне, что его друг-скрипач, весьма подкованный в барочной музыке, считает, что в вопросе ассимиляции далеко не все так ясно, как некоторые, видимо, думают. Я полагаю, что имеют право на существование три последовательных позиции: следование старой традиции исполнения, утверждение своей свободы, архивные разыскания.

Центральный момент – свобода исполнения. Статус партитуры в классической музыке – предмет бесконечных философских придирок и провертываний через мясорубку логики. Но даже если именно партитура и отличает нас от других, от большинства, если не всех музыкальных традиций (от джаза, например, или индийской классической музыки), все равно на практике самостоятельное исполнение по нотам для большого числа любителей музыки – идеал, оставшийся в отдаленном прошлом. Ноты, конечно, не просто рецепт, они служат средством необходимой и содержательной дисциплины для исполнителей, иногда для того, чтобы отталкиваться от неё. Эта дисциплина придаёт силу и значительность таким эксцентричным музыкантам, как Гленн Гульд.

В то же время, очень многое, что мы – люди, заставляющие звучать ноты, – делаем, не записано в партитуре. Для заполнения этой пустоты необходима интерпретация. Само слово «интерпретация» вводит в заблуждение, потому что это намного больше, чем тембр, длительность пауз между частями, абсолютная (а не относительная) динамика и так далее, и тому подобное. Исполнение – это встреча композитора, музыканта и слушателя, лишь вместе они создают произведение искусства.

Вопрос о том, как превратить нотную запись ритма в звук простирается дальше вопроса об ассимиляции триолей, даже если ограничиваешь себя ритмическим соотношением голосов в партии фортепьяно. Музыковед Джулиан Хук собрал и проанализировал целый ряд подобных загадок в блестящей работе о «невозможных ритмах», как он их назвал. Певцы, в частности, должны все время справляться с неточностями нотной записи. Ведь они поют не ноты, а слова, словосочетания и предложения. Связь между гласными, согласными и синтаксическим ударением пребывает в постоянном контрасте с восьмыми, четвертными, половинными и целыми нотами, записанными на листе. Об этом, как и о важности дыхания, должен помнить любой пианист, аккомпанирующий исполнителю песен. Если на выступлении с «Зимним путём» пианист играет музыку, а не просто ноты, то, при очевидной двусмысленности нотного текста, которую мы обсудили, для аккомпаниатора возможны и, более того, необходимы различные решения в трактовке первых тактов «Потока».

Этот технический экскурс показывает то, как скрупулезно музыканты работают с нотным материалом при подготовке к исполнению. Закончу я его одним воспоминанием. Первая услышанная мной запись «Зимнего пути» была сделана Фишер-Дискау не с Джеральдом Муром, а с Даниэлем Баренбоймом. Я вспомнил об этом, когда начал писать главу, и – о, чудо века информации! – тут же нашёл ее в Интернете, чтобы восстановить в памяти, как трактует первые такты Баренбойм. В самом первом такте он ассимилирует ритм нижнего регистра, во втором, где повторяется тот же нотный рисунок, – нет. Интуитивное решение вопроса. Для контраста, касательно версии Бренделя с тем же певцом, а я не меньше других восхищаюсь Бренделем как исполнителем Шуберта: только мне кажется, что в очень чётко сыгранной ассимиляции третьего такта немного выпячивается осознанность исполнительского решения?

Когда я пою цикл «Зимний путь», на разных выступлениях бывает по-разному, при каждом исполнении песни цикла группируются сообразно логике момента, и я следую разным эмоциональным траекториям. Но у «Потока» есть весьма своеобразное качество, которое я замечаю каждый раз: необыкновенное сочетание музыкальной игривости и предельной экспрессивности, – и это сочетание повторяется вновь и вновь в цикле. Это важнейший этап в шубертовском зимнем путешествии, ведущий к опустошенности, обнаженности музыкального каркаса в конце, и в то же время – предвосхищающий тот эффект, которого достигнет Стравинский в «Царе Эдипе», конечно, более радикально – я, работая над книгой, как раз готовлюсь к исполнению этой вещи.

Если нужен итоговый довод в защиту исполнения триолей в сочетании с синкопированным ритмом, он может быть таков. Первые восемь тактов вокальной партии дают уйму возможностей для ритмического выбора, которые ощущаются поначалу как игра. В первом и втором тактах (Manche Trän’ aus meinen Augen) клавишная и голосовая партия разделены, и что важнее, они и должны быть разделены, вопреки Бренделю. В начале третьего такта (ist gefallen) они, напротив, точно отражают друг друга в дробном синкопированном ритме. И затем – возврат к триоли при синкопированном ритме на словах in den Schnee. Тут отчасти дело в тонком обращении Шуберта со словами, которые он кладет на музыку, стараясь добиться, чтобы ноты вторили естественной языковой интонации. А отчасти дело в поддержании слов ритмом, в изображении падающих слез порывистыми нотами. Но так создаётся ощущение объективной реальности и эмоциональной дистанции, раздвоенности, ощущение, которое будет внезапно нарушено страстным выкликом восходящего такта и слова Weh – «скорбь». Отмеченное в фортепьянном аккомпанементе, слово усиливается по звучанию и медлит на удлиненной четверти фа-диез, которая создаёт диссонанс с соль: на фортепьяно эта последняя берётся раньше, чем голос добирается до неё. Ритм восьмых производит впечатление рыдания, исторгнутого стона, и это первый ритм собственно восьмых в голосовой партии, у него нет бойкости и живости предшествующих триолей.

К концу песни вокальная линия достигает пределов. Песня заканчивается фразой da ist meiner Liebsten Haus («Там моей любимой дом»), в которой повторяется нотный рисунок первого стиха, поднимаясь до верхнего ля первый раз в цикле, но на более открытых гласных (сравните а – ай – ау в da ist meiner Liebsten Haus и und der weiche Schnee zerrinnt). Чувство отчаяния возрастает. Строка начинается с piano, теперь pianissimo, триоль и одновременно синкопированный ритм, и всё завершается мрачной, одинокой шестнадцатой долей, которая предшествует финальному аккорду, развязке.

«Поток» значим в вокальном отношении, потому что здесь певцу нужно иметь дело с этими верхними ля, первыми из небольшого числа подобных в цикле, и высота выходит за грань домашнего исполнения удобной Hausmusik, в которой песня берет начало. В других случаях, в других песнях цикла («Отдых», «Одиночество», «Мужайся») кажется, что над волей Шуберта возобладало желание издателя, захотевшего опубликовать запись в более низкой тональности, легче исполняемой без трудной высокой ноты, чтобы партитура покупалась для игры и пения дома.

При сочинении «Зимнего пути» тесситура, по-видимому, не составляла главного предмета забот для Шуберта. Тесситура буквально значит «ткань, сплетение», а в вокальной музыке слово относится к диапазону, который охватывает голос певца. Например, тесситура тенора Евангелиста в баховских «Страстях» высокая, хотя высокая си звучит только раз, а высокий си-бемоль не встречается. Даже на барочной шкале (ля = 415 герц, полутоном ниже, чем на современной шкале) голосовая роль Евангелиста размещена высоко. С другой стороны, многие оперные роли теноров могут обладать тесситурой более низкой, чем партия Евангелиста, в понятиях вокального центра тяжести, но подниматься гораздо выше на отдельных нотах, этих си, этих до, даже на до-диез и ре, которые у оперных теноров называются «денежными нотами».

Исполняя «Зимний путь» в большом зале для широкой публики, замечаешь, что тональности, обозначенные в партитурах, и те, что Шуберт первоначально использовал, как в случае с «Потоком», на самом деле не совпадают для одного типа голоса. Многие песни, включая почти все первые рукописные версии Шуберта, слишком высоки для обычного баритона, хотя в записи 1948 года Фишер-Дискау и Клаус Биллинг начинают в оригинальной тональности. Но и рукописные, и печатные варианты последовательности тональностей, несомненно, заслуживают внимания, несмотря на то, что некоторые из моих любимых исполнителей «Зимнего пути» – баритоны, меццо-сопрано или сопрано, и они время от времени исполняют фразу в низкой тональности, соревнуясь со звуками семифутового стейнвеевского рояля в современном концертном зале.

В подобных случаях следует помнить, что первым исполнителем песен был сам Шуберт, сидевший за хрупким инструментом Графа или Бродвуда в венской квартире, аккомпанируя себе.

Вероятно, я чересчур настойчив в отношении тональностей, представленных в рукописях или печатных версиях, но это лишь потому, что «Зимний путь» всегда описывается как «темный» цикл, который лучше всего исполнять низким голосом. Я, может быть, слишком щепетилен, если мне кажется, что моё право петь «Зимний путь» ставится под вопрос. Подобное искаженное прочтение имеет, главным образом, исторические причины. Двумя наиболее известными исполнителями шубертовского цикла были ушедший на покой «звездный» оперный певец Иоганн Михаэль Фогль и обеспеченный дворянин-любитель барон Карл фон Шёнстейн, оба баритоны. Первый певец, выступивший с полным циклом на публичном концерте в 1860 году, Юлиус Штокхаузен, – баритон. Певцы, которым принадлежит исполнение песен на самых знаменитых записях цикла в современности, Дитрих Фишер-Дискау и Ханс Хоттер, – баритон и бас-баритон. Все хотели подчеркнуть контраст между «Зимнем путём» и «Прекрасной мельничихой» которую лучше всего исполнять свежим теноровым голосом. Там тесситура более высокая. Но нет причин оставлять «Зимний путь» в собственности пожилых певцов (два знаменитых тенора Петер Шрайер и Питер Пирс отказывались петь цикл, пока им не исполнилось пятьдесят, что кажется мне сумасбродным), также не принадлежит он исключительно низким голосам. Об этом напоминает резкий звук высоких фраз в оригинальной версии «Потока», звук, который относится к компетенции тенора.

У ручья

Auf dem Flusse

der du so lustig rauschtest,

Ты, что так радостно шумела,

Du heller, wilder Fluß,

Ты, светлая, дикая река,

Wie still bist du geworden,

Как тиха ты стала,

Gibst keinen Scheidegruß.

Не попрощалась ты.

Mit harter, starrer Rinde

Твёрдой, жёсткой коркой

Hast du dich überdeckt,

Покрылась ты,

Liegst kalt und unbeweglich

Лежишь холодной, неподвижной,

Im Sande ausgestreckt.

Распростершись среди песков.

In deine Decke grab’ ich

На твоем покрове вырезаю

Mit einem spitzen Stein

Острым камнем,

Den Namen meiner Liebsten

Имя моей любимой,

Und Stund’ und Tag hinein:

Тот час и день –

Светлый ручей мой бедный,

Что сделалось с тобой?

Не можешь и ответить

На зов прощальный мой!

Холодным, беспощадным

Ты весь окован льдом

И тихо так, покорно

Лежишь в гробу своём.

Я врежу камнем острым

В прозрачный, хрупкий лед

Её, жестокой, имя,

Число, и день, и год.

Den Tag des ersten Grußes,

День нашего первого приветствия,

Den Tag, an dem ich ging,

День, когда я ушёл,

Um Nam’ und Zahlen windet

Вокруг имени и цифр

Sich ein zerbrochner Ring.

Изливается разбитое кольцо.

Mein Herz, in diesem Bache

Сердце моё, в этой реке

Erkennst du nun dein Bild?

Узнаешь ли образ свой?

Ob’s unter seiner Rinde

Под коркой своей она

Wohl auch so reißend schwillt?

Вздувается так же бурно.

Сперва день встречи нашей,

Разлуки день потом

И надпись окружу я

Надломленным кольцом.

Душа, в ручье я этом

Узнал твои черты.

Кипит ли только так же

Ручей на дне, как ты?

Ледник Франца-Иосифа, Новая Зеландия

В начале XIX века ледяные реки на вершинах альпийских ледников возбуждали огромный интерес у европейских интеллектуалов. В 1816 году английский поэт Перси Биши Шелли посетил Шамони вместе со своей женой Мэри и её сводной сестрой Клэр Клермонт. Шелли был устрашен «потоком прочного льда», который он увидел, ледниками, «вечно текущими в долины, захватывая в медленном, но непреодолимом движении пастбища и леса вокруг и осуществляя работу опустошения, которую река лавы совершила бы за час».

Ледяные ландшафты прекрасны своими стеклянными формами и извивами, кажутся почти живыми, «замерзшая кровь вечно обращается по каменным венам». В эпоху, когда был создан «Зимний путь», понятие времени изменилось. Геологические открытия вели к неизбежному заключению, что Земля гораздо древнее, чем думали раньше, и что процессы, придавшие ей очертания, происходили очень медленно на протяжении невообразимо долгого времени с незапамятных времён. Лёд начал играть важнейшую роль в новых умонастроениях, и ледники Англии, Германии, Швейцарии и где бы то ни было еще становились свидетельством геологической теории, которой современники Шуберта и Мюллера были очень увлечены.

Представление о том, что на Земле случались ледниковые периоды, возникло в результате изучения льдов в альпийском регионе и расположения принесенных льдами глыб в неожиданных местах. Ландшафт: его пики, котловины и рассыпанные скалистые обломки – был сформирован медленно действующей мощью льда не в меньшей степени, чем катастрофическими событиями – извержениями вулканов и землетрясениями. Именно ледники в давние времена донесли гигантские тяжелые камни, почти скалы, до их изолированного местонахождения на северно-немецких равнинах.

Теория впервые достигла завершенного вида в 1830–40‐х годах у Жана де Шарпантье и Луи Агассиса, но оба они отдавали должное роли, сыгранной Гёте, поэтом, романистом, веймарским министром горного дела, натурфилософом, в разрешении загадки. «Лишь Гёте, – писал Агассис в 1837 году, – самостоятельно соединил все разрозненные наблюдения в очерченную теорию». Шарпантье начал свой «Опыт о ледниках» с цитаты из Гёте. Она взята из отрывка, добавленного Гете в марте 1828 года к своему роману «Годы странствий Вильгельма Мейстера» (Wilhelm Meisters Wanderjahre, продолжению романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», из которого Шуберт положил на музыку многие стихи): он подготавливал второе издание романа, вышедшее в следующем году. Девятая глава второй части – рассказ о празднике горнорабочих, на котором присутствует главный герой и на котором происходит спор о «создании и возникновении мира». Бегло набросаны различные теории: нептунизм и постепенное отступление вод всеобъемлющего океана, вулканизм и «деятельный огонь», даже фантастическая – мнение о том, что геологические формы необъяснимого происхождения упали с небес. Наконец, «двое-трое гостей потише»[16] предлагают теорию, которую обдумывал сам Гете в 1820‐х годах, о «веках жестокого холода», когда росли ледники и «с высочайших хребтов по спустившимся глубоко в долину ледникам… тяжелые глыбы камня скользят все дальше и дальше».

Визит четы Шелли в Шамони и зрелище устрашающих ледяных рек имели продолжение. Шелли опубликовали в 1817 году «Историю шестинедельной поездки по некоторым областям Франции, Швейцарии, Германии и Голландии», включавшую стихотворение П. Б. Шелли «Монблан». А в следующем году Мэри Шелли напечатала роман «Франкенштейн, или Новый Прометей», изобилующий образами отчаянных и чуждых миру скитаний среди ледяных пейзажей и неодолимо напоминающий о «Зимнем пути». В морозных горах находит прибежище Виктор Франкенштейн, создав своё чудовище, и оно следует за создателем вниз по огромному леднику. Чудовище – двойник Франкенштейна, также отчуждено от людей вокруг, чувствует себя странником в мире. Подобно тому, как Виктор избавляется от создания женского пола, сотворенного им в спутницы чудовищу, монстр убивает невесту Франкенштейна Элизабет. Оба лишены спутниц. Место действия в начале романа и в развязке – Арктика. Виктор выслеживает свою жертву посреди бескрайних льдов, а монстр прячется на замерзших равнинах, чтобы умереть вслед за своим создателем.

Замерзшие реки должны были быть чем-то более привычным в дни Шуберта, чем теперь. Не так давно я приезжал в Нидерланды для ряда выступлений с циклом «Зимний путь» в исключительно холодную погоду. Жители Амстердама, Гааги, Эйндховена катались на коньках по глади каналов, озёр и речек, как на какой-нибудь картине Давида Тенирса или Брейгеля Младшего. Впервые ударил такой мороз за последние пятнадцать лет. А во времена Тенирса или Шуберта он бывал обычным делом. «Зимний путь» написан в эпоху, когда суровые зимы занимали большее место в сознании и воображении европейцев, чем в нашем, поскольку мы, в этом отношении, избалованы центральным отоплением и глобальным потеплением. Типичные зимние явления природы – замерзшие реки, ледяные бури, снегопады – часто случались в Европе. Более полная картина климатических изменений, конечно, сложнее. Климат – это не погода. Глобальное потепление может означать даже более холодные зимы для тех из нас, кто обязан Гольфстриму умеренными погодными условиями. Мой собственный обрывочный опыт, обладающий воздействием на впечатления, если и не достойный доверия фактически, возможно – преображенный памятью, говорит, что раньше все же бывало холоднее. В Оксфордском университете в 1980‐х, когда я впервые исполнял «Зимний путь», присутствие зимы ощущалось гораздо сильнее. Огромные сосульки, похожие на кинжалы, свешивались с водостоков за окнами третьего этажа в январе и феврале. Однажды в мае шёл снег. И я помню, что неоднократно падал с велосипеда во время какой-то бесплодной поездки (на самом деле, в поисках музыканта, играющего на банджо, для постановки «Трехгрошовой оперы»), не потому что я был пьян или досадно неловок, а потому, что улицы покрывала толстая и скользкая наледь.

Теперь мы распрощались с шубертовскими зимами, а заодно и с зимами нашего подправленного фантазией прошлого.

Возникновение понятия ледникового периода в начале XIX века подтолкнуло дальнейшие исследования и было уточнено. В истории Земли таких периодов насчитывается пять, а между ними лед не лежал на поверхности Земли даже на высоких широтах. И сейчас, конечно, есть оледенения, хотя и они потихоньку тают из-за глобального потепления. Отсюда следует несколько смущающий вывод, что мы тоже живём в ледниковый период, но в эпоху промежуточного потепления, из тех что известны как межледниковья. Эпохи сильного холода называются оледенением, их-то обычно и называют ошибочно «ледниковыми периодами». Нынешнее межледниковье началось 11 400 лет назад и можно предположить, что оно стало климатической предпосылкой зарождения и расцвета человеческой цивилизации. В пределах самого межледниковья, как цикл внутри большого цикла, происходят колебания климата. Примерно с 800 по 1200 год в Северной Европе был период необычно мягкой и стабильной погоды, возможно, этот время, которое называют Средневековым теплым периодом, – может быть, наиболее теплые четыре века за последние 8 тысяч лет. За ними последовал Малый ледниковый период. Около середины XIII века ледовые отложения в Северной Атлантике начали движение на юг, как, например, ледники в Гренландии. Углеродный анализ показывает, что начиная приблизительно с 1300 года тёплое лето перестало быть обычным делом в Европе. Реки и моря начали замерзать зимой.

Есть описания Малого ледникового периода в терминах продвижения ледников. В середине XVII столетия страшные картины разрушений, произведенных швейцарским Гриндельвальдским ледником, были включены Мартином Цайлером в Topographia Helvetia: церковь разнесена натиском льда, земля поднята его наползающей массой, пастбище превратилось в горную пустошь, большие ледяные глыбы, камни и целые куски скал, принесенные ледяным потоком, оставили позади себя руины домов и обломки деревьев.

Другой способ описания Малого Ледникового периода возможен в терминах климата. Мы, по всей видимости, можем утверждать, что с 1350 до 1850 года в Европе было холоднее, чем в предшествующие столетия и чем полтора столетия спустя.

Вот очень неточный график, на котором для сравнения приведены десять разных реконструкций изменения средней температуры за последние две тысячи лет.

«Зимний путь» был сочинен, когда в Европе зимы сильнее воздействовали на воображение, чем в наши дни, но при этом еще и в культурном контексте, завороженном дикой мощью и символикой льда.

Песня «У ручья», или «У реки», начинается с холодной безучастности, звучащей в фортепьянной партии, с отстраненного, безэмоционального движения мелодии, вызывающего одновременно мысли о замерзшей реке и о скованной морозом душе. Темп обозначен как langsam, «медленный», первоначальным обозначением было mässig, «сдержанный». Наибольшего внимания заслуживает то, что восьмые доли рубленого ритма, стаккато, басовая нота, на которую откликается трехзвучие, сыгранное левой рукой, выглядят обособленными и лишенными живых контуров. В спокойном взгляде скитальца на замерзшую реку есть что-то от забавы, музыка на современный слух звучит почти во вкусе кабаре. Абсурдное и комическое никогда не отбрасываются полностью в «Зимнем пути».

Отрешенность сохраняется на протяжении двух первых строф, где музыка повторяется в минорном ключе, однако не окрашивается меланхолией. Небольшое изменение происходит на словах «Не попрощалась ты»: это изящный прощальный жест, слегка поднимающаяся в партии вокалиста волна, противоречащая смыслу слов, которые поются. Вокальные фразы, передающие тишину и неподвижность замерзшей реки (Wie still bist du geworden, «Как тиха ты стала», и Liegst kalt und unbeweglich, «Лежишь холодной, неподвижной»), сопровождения пометкой sehr leise, «очень мягко». С моей точки зрения, тут требуется обращение к внутренней жизни и гладкость, pianissimo, контрастирующие с резкостью первых фраз двух строф, Der du so lustig rauschtest, «Ты, что так радостно шумела», и Mit harter, starrer Rinde, «Твёрдой, жёсткой коркой». Обращение к внутренней жизни, но по-прежнему отрешенность, отстраненность. Следующие две строфы, со сменой ключа на мажор, создают ощущение почти уюта, музыкальной теплоты, опять противоречащей смыслу слов, которые рисуют образ ледяной могильной плиты. Слова, бесплодно написанные на воде, – расхожая поэтическая метафора. В английском контексте самый известный пример – эпитафия Китса: «Здесь лежит тот, чьё имя было написано на воде». Гете использует тот же образ в стихотворении «К реке». Его следует процитировать целиком, потому что весьма вероятно, что Мюллер читал его, и, несомненно, его знал Шуберт, поскольку он переложил его в песню в 1822 году:

Verfließet, vielgeliebte Lieder,

О, лейтесь, милые напевы,

Zum Meere der Vergessenheit!

Забвенья море примет вас.

Kein Knabe sing’ entzückt euch wieder,

Весной да не споют девы,

Kein Mädchen in der Blütenzeit.

Ни юноши в восторга час.

Ihr sanget nur von meiner Lieben;

О милой пели вы, которой

Nun spricht sie meiner Treue Hohn.

В насмешку преданность моя.

Ihr wart ins Wasser ingeschrieben;

Возникли вы на влаге скорой –

So fließt denn auch mit ihm davon.

Так пусть же вас умчит струя [17].

Слова, написанные на льду, – амбивалентный образ: они подобны словам на воде, но не уплывают, забвение, неизбежная потеря оказываются отложенными, они как бы заморожены. Заморозить чувство означает одновременно сохранить его и лишить силы воздействия. Скиталец выцарапывает на льду не слова песни и не любовное стихотворение, а лаконичную запись о случившемся с ним, имя возлюбленной, которого мы так и не узнаем, дату первого приветствия, дату расставания и огибающий их разорванный круг. Опять-таки музыка противостоит словам, поскольку извивистая, непрерывная вокальная партия говорит о разбитом кольце.

Последняя строфа повторяется дважды и вносит непредвиденный сильный прилив чувства в доселе отстранённый с эмоциональной точки зрения пейзаж. Подо всем этим льдом все ещё вздымается волна переживания. Музыка даёт ответ, поднимаясь в страстной градации. Последняя фраза достигает верхнего ля, и в этом случае (в отличие от «Потока» или следующего дальше в цикле «Отдыха») Шуберт в рукописи не меняет тональность, чтобы приспособить песню для исполнения певцом с ограниченными вокальными данными. Ему нужна эта тональность, и он воплощает замысел, подразумевающий восхождение к верхней ноте, хотя альтернативно он создаёт, как подачку публикатору, очевидно неадекватную вокальную фразу, так называемую ossia, которую ни один певец и не подумает исполнять.

Песня заканчивается с такой же небрежностью, как началась, ниспадая в pianissimo с разбитыми октавами, которые подхватываются в следующей песне, и завершаясь аккордом, занимающим более двух тактов. Это потрясающий пример того, как нечто банальное может звучать необыкновенно в контексте, созданном для него у Шуберта: промежуток прозрачной, изумляющей статики после всех рассогласованных чёрных нот на предыдущих страницах цикла.

Воспоминание

Rückblick

Es brennt mir unter beiden Sohlen,

Под моими ступнями огонь,

Tret’ ich auch schon auf Eis und Schnee.

Даже если я иду по льду и снегу.

Ich möcht’ nicht wieder Atem holen,

Я не хочу переводить дыханья,

Bis ich nicht mehr die Türme seh’.

Пока мне ещё видны башни.

Hab’ mich an jeden Stein gestoßen,

Я спотыкался о каждый камень,

So eilt’ ich zu der Stadt hinaus;

Спеша покинуть город,

Die Krähen warfen Bäll’ und Schloßen

Вороны кидались снежками и градом

Auf meinen Hut von jedem Haus.

В мою шляпу с каждого дома.

Wie anders hast du mich empfangen,

Иначе ты приветствовал меня,

Du Stadt der Unbeständigkeit!

Город непостоянства!

An deinen blanken Fenstern sangen

У твоих блестящих окон пели

Die Lerch’ und Nachtigall im Streit.

Жаворонок и соловей, состязаясь.

Все виден город мне! Оттуда

Уйти спешу, ускорив ход.

На миг не отдохнуть, покуда

Из вида он не пропадёт.

Там все мне сердце раздражало,

Гнело меня со всех сторон;

И в путь далекий провожало

Одно лишь карканье ворон.

А помнишь, город, как недавно

Меня встречал, коварный, ты?

Как птички в окнах пели славно!

Как улыбались мне цветы!

Die runden Lindenbäume blühten,

Цвели округлые липы,

Die klaren Rinnen rauschten hell,

Светлые фонтаны звонко журчали,

Und ach, zwei Mädchenaugen glühten!

И, ах! вспыхивали глаза девушки,

Da war’s geschehn um dich, Gesell!

И ты пропал, приятель!

Kömmt mir der Tag in die Gedanken,

Думая об этом дне,

Möcht’ ich noch einmal rückwärts sehn,

Я хочу еще раз оглянуться,

Möcht’ ich zurücke wieder wanken,

Я ещё хочу помедлить,

Vor ihrem Hause stille stehn.

Постоять перед её домом.

Весной сады благоухали,

В её душе был солнца свет,

И очи ласкою сияли

На взор мой пламенный в ответ.

Когда я день тот вспоминаю,

Назад мне хочется бежать,

И снова страстно я желаю

Знакомый домик увидеть.

Орфей и Эвридика. 1806. Христиан Готлиб Кратценштейн (1783–1816)

Представление о влюбленном певце, оглядывающемся назад, восходит к древнегреческому Орфею. В мифе такой взгляд – ужасная ошибка. Для Орфея все кончается плохо. И наш скиталец знает, что, если он обернётся, его былая возлюбленная окажется недостижимой, как Эвридика, угаснет, как блуждающий огонёк следующей песни цикла.

Чувство, высвобожденное из-под спуда в песне «У ручья», кажется, возникает вновь в «Воспоминании», его бурная пульсация связана с музыкальным мотивом скатывающихся восьмых долей на спаде каждой поднявшейся волны в фортепьянной партии.

В первом такте басовая линия неуклонно движется вперёд, подчёркнутая бегом шестнадцатых, сыгранных правой рукой, по направлению к forte piano, особому музыкальному ударению, на гребне волны. Темп песни обозначен словами «не слишком быстро», Nicht zu geschwind, но это значит, что все же быстро, однако с достаточной весомостью, чтобы на втором такте четверти, состоящие из восьмых долей, в нижнем регистре достигли предельной резкости, и с достаточным простором для звучания слов, чтобы они, когда вступает певец, не становились невнятной скороговоркой. Однако трудность произнесения этих слов, задыхающееся выражение тут имеют большое значение, а смысл негромкого звучания восьмых в нижнем регистре – погоня за отбиваемыми правой рукой шестнадцатыми долями.

Когда вступает голос, фортепьяно подражает пению, отставая от него и создавая иллюзию погони. Возникает очень необычный эффект. За полумифологическим величием пылающих шагов по льду следует комический поэтический образ почти мультипликационной абсурдности: недружелюбные вороны, кидающиеся снегом и льдом с крыш.

Название Rückblick может также означать флешбэк, возврат в прошлое, и в середине песни так и получается. Можно прочитать стихотворение и как простое сладостное воспоминание об утраченных радостях, но два момента указывают на другое. Во‐первых, вторжение негативности с самого начала – упоминание о непостоянстве и то, что соловей и жаворонок плохо уживаются друг с другом, и маленькая вокальная пауза перед словами im Streit, «состязаясь», «в споре» может подчеркнуть это. Во‐вторых, примитивность образов прошлого и банальность музыки, на которую Шуберт кладет слова о нем, с настойчиво повторяющимся ре в регистре правой руки и сдвоенным ритмом левой. Романтическая бутафория достигает предела в фортепьянной партии, тогда как с последним стихом происходит новое погружение в дикость, возвращается мотив погони. Но он быстро иссякает, что хорошо ощутимо в тянущихся звуках вокальной партии на словах Möcht ich zurücke wieder wanken («Я ещё хочу помедлить») – как если бы делалось усилие продолжить путь, но в то же время что-то толкало назад.

К концу песни вся энергия голоса исчерпана, и после финального трепета фортепьяно, первая большая дуга цикла завершается гармонией церковного, старинного напева, которая еще встретится позднее. Следующая песня перенесёт нас в совсем новый мир.

Блуждающий огонёк

Irrlicht

In die tiefsten Felsengründe

В глубочайшие ущелья

Lockte mich ein Irrlicht hin:

Завлек меня блуждающий огонь,

Wie ich einen Ausgang finde,

Как мне выбраться оттуда,

Liegt nicht schwer mir in dem Sinn.

Не тяготит мой ум.

Bin gewohnt das Irregehen,

Я привык блуждать,

‘S führt ja jeder Weg zum Ziel:

Каждая дорога ведёт к цели,

Unsre Freuden, Unsre Wehen,

Наши радости, наши печали –

Alles eines Irrlichts Spiel!

Лишь игра блуждающих огней.

Durch des Bergstroms trockne Rinnen

По сухому руслу горного потока

Wind’ ich ruhig mich hinab –

Я, повернув, мирно спускаюсь,

Jeder Strom wird’s Meer gewinnen,

Каждый поток достигнет моря,

Jedes Leiden auch sein Grab.

И каждое страдание найдёт себе могилу.

В глубину ущелий горных

Огонёк завлек меня.

Вкруг громады камней чёрных.

Как отсюда выйду я?

Огоньком я сам блуждаю

По безвестному пути.

Хоть измучен, хоть страдаю,

Должен я вперёд идти.

И, с судьбой своей не споря,

Я бреду, бреду во мгле.

Реки все достигнут моря,

Все найдём покой в земле.

В глубочайшие ущелья

Завлек меня блуждающий огонь,

Как мне выбраться оттуда,

Не тяготит мой ум.

Я привык блуждать,

Каждая дорога ведёт к цели,

Наши радости, наши печали –

Лишь игра блуждающих огней.

По сухому руслу горного потока

Я, повернув, мирно спускаюсь,

Каждый поток достигнет моря,

И каждое страдание найдёт себе могилу.

В 1832 году в статьях для эдинбургского «Нового философского журнала» Людвиг Блессон, инженер из Берлина, описал свои упорные исследования феномена блуждающих огоньков, ignis fatuus, по-немецки Irrlicht. Блессон, родившийся в 1790 году, современник авторов стихотворения и песни «Блуждающий огонёк» Мюллера и Шуберта, был военным, свои естественно-философские изыскания проводил во время маневров, в которых участвовал в молодости за год или около того, как Вильгельм Мюллер добровольцем пошёл в армию, чтобы сражаться с французами.

Блессон впервые увидел блуждающий огонёк «в долине в лесу Горбиц, в Ноймарке». Эта долина была болотиста в нижней части, и днём можно было увидеть пузыри, поднимавшиеся из болотной воды. Тщательно отметив такие места и вернувшись туда ночью, он наблюдал за «синевато-фиолетовыми» огнями, удалявшимися, когда он пытался подойти и рассмотреть их. «Я предположил, – пишет он, – что движение воздуха при моём приближении отталкивало прочь от меня горящий газ… Я сделал вывод о том, что постоянный тонкий поток воспламеняющегося газа формируется этими пузырями, и он, однажды вспыхнув, продолжает гореть, но в силу бледности пламени этого не видно днём»

Ему удалось разглядеть огни с более близкого расстояния и сначала дать пропитаться испарениями бумаге («которая покрылась липкой влагой»), а затем поджечь её. «Газ был, очевидно, воспламеняющимся, а не фосфоресцирующим, как некоторые утверждали».

Таково было новое объяснение таинственного феномена, известного с незапамятных времен и вызвавшего к жизни бесчисленное количество мистических и темных поверий. Современный авторитетный учёный в 2001 году написал в журнале Bioresource Technology: «Это любопытное явление природы, известное как Ignis fatuus или блуждающий огонёк: мерцающие огни, которые видят в темноте над кладбищами, торфяниками и трясинами, – приписывается спонтанному возгоранию фосфина, в который превращаются другие газы (метан), выделяющиеся при разложение органических тканей в безвоздушной среде»

Библия просвещения – французская «Энциклопедия» где-то за полстолетия до исследований Блессона предлагала другое объяснение, согласно которому блуждающие огни могли быть в прямом смысле пойманы, «они ничто иное как светящаяся материя, липкая и вязкая, наподобие лягушачьей икры. Эта материя, – полагал автор статьи, – не горящая и не горячая». Делая чисто фантазийный скачок к одной из навязчивых идей физики XVIII века, он заключает, что вещество блуждающего огня тождественно с тем, которое лежит в основе электричества. Другие тогдашние теории были ближе к истине – Алессандро Вольта, изобретателей электрической батареи, как и Джозеф Пристли, один из первооткрывателей кислорода, считали, что блуждающий огонь – результат воздействия молнии на метан. Это наполовину так, однако Блессон был уверен, что «их природа химическая, они воспламеняются от контакта с атмосферой, благодаря собственному составу». Они не имеют отношения к «светящимся атмосферным явлениям», вроде молнии.

В 1795 году Гёте опубликовал «Сказку» (Märchen), в английском переводе известную как «Зеленая змея и прекрасная лилия», в журнале своего друга Фридриха Шиллера Die Horen. В первой сцене лодочник разбужен двумя шумными блуждающими огнями, которые «шушукались и шептались на незнакомом ему языке»[18]. Чтобы заплатить лодочнику за перевозку через реку они отряхнулись и «в сырую лодку посыпались золотые монеты». Это золото угрожает устойчивости судна, но они не берут его назад. Перевозчик поднимает золото и прячет его в расщелине скалы. Красивая зеленая змея, «проснувшись от звука падающих монет», проглотила их «с жадностью, а затем… с великой приятностью почувствовала, что они тают у неё внутри… и, к вящей своей радости, заметила, что сама стала прозрачной и вся светится». Подобным образом сказка продолжается на протяжении нескольких страниц, представляя собой, похоже, притчу о человеческой свободе.

Нет ясной связи между сказкой Гёте и «Зимним путём» Мюллера, но, слушая «Блуждающий огонёк», я не могу удержаться от мыслей о звоне золотых монет, который мы слышим во «Флюгере», о tiefsten Felsengründe («глубочайших ущельях») в этой песне и светящихся Nebensonnen, «ложных солнцах» из одноименной песни во второй части цикла. Более того, насмешливый тон Гёте в сказке подсказывает, как играть начало «Блуждающего огонька», изображающее приближение скитальца к огню и робкое бегство последнего. В самом деле, игра болотных огней.

Первые такты звучат необычно, они не «классические», не слегка меланхоличные, не серьёзные, не возвышенные. Первые два такта – что-то вроде пожимания плечами, знака притворного равнодушия или чего-то ещё, но с отчётливо обыденным ощущением. Тогда третий такт может быть игривым, чуть капризным с этими триолями фа-диез и последующим ускорением темпа, в котором есть нечто внезапное, поражающее или дразнящее, как будто блуждающий огонёк или что-нибудь ещё, что мы пытаемся отыскать и что увиливает, оставляя нас с носом. Весь трюк повторяется, когда голос вступает со словами In die tiefsten Felsengründe… («В глубочайшие ущелья…») с тем же пожиманием плечами и комически изобразительным спадом к нижнему си на Lockte mich ein Irrlicht hin («Завлек меня блуждающий огонь»). Затем фортепьянная мелодия быстро поднимается к беспечно звучащей четверти.

Следом Шуберт изобретает изумительнейшую вариацию на этот начальный колеблющийся, неуверенный, идущий ощупью третий такт – настоящую арабеску, диво и удивление, воплощенные в нарочитой сбивчивости фортепьянной партии:

Скиталец ослеплен, у него галлюцинация. Тот же мелодический круг повторяется во второй строфе, а потом суровая реальность вторгается в музыку, уверенная, прочная по сравнению с тем, что мы только что слышали. «По сухому руслу горного потока» (des Bergstroms trockne Rinnen) – это сухость русла также сухость глаз героя, застылость его печали. Но усилие ослабевает, когда дело доходит до следующей строки, «Я, повернув, мирно спускаюсь». Мысль об изгибистом пути, подсказанная словами, отражена пронзительным повышением голоса на двух последних стихах. Состояние скитальца на протяжении всего цикла до сих пор двигалось, как на качелях, между выражением подлинного чувства и некоторым ироническим дистанцированием от него, даже смущением, вызываемым этим чувством. Здесь первый из двух последних стихов, с его почти рычащим началом, настолько оно низко, кажется если не сентенциозным, то, во всяком случае, до некоторой степени отстранённым:

А самый последний стих, со странной длительной паузой, как если бы взгляд охватывал кругозор, на болезненных дифтонгах «ау», «ай» в auch sein, становится настоящим стоном страдания.

А затем в партии фортепьяно происходит возврат к началу, с задумчивой паузой в самом конце.

Те – что тогда умирали –

Знали, куда уходили –

Одесную Бога садились –

Десница отрезана нынче,

И Бога не сыщешь –

Отреченье от Веры

Умаляет Дела –

Блуждающий огонек

Лучше, чем полная мгла.

Эмили Дикинсон

Отдых

Rast

Nun merk’ ich erst, wie müd’ ich bin,

Лишь сейчас заметил я, как устал,

Da ich zur Ruh’ mich lege;

Когда я лег отдохнуть,

Das Wandern hielt mich munter hin

Скитания веселили меня

Auf unwirtbarem Wege.

На неприветливом пути.

Die Füße frugen nicht nach Rast,

Ноги не просили покоя,

Es war zu kalt zum stehen,

Было слишком холодно стоять,

Der Rücken fühlte keine Last,

Спина не ощущала ноши,

Der Sturm half fort mich wehen.

Буря толкала меня вперёд.

In eines Köhlers engem Haus

В тесном доме угольщика

Hab’ Obdach ich gefunden;

Я нашёл прибежище.

Doch meine Glieder ruhn nicht aus:

Но моё тело не отдохнет,

So brennen ihre Wunden.

Сильно горят его раны.

Auch du, mein Herz, in Kampf und Sturm

И ты, моё сердце, в борьбе и буре

So wild und so verwegen,

Дикое и отважное,

Fühlst in der Still’ erst deinen Wurm

В покое чувствуешь впервые, как твой червь

Mit heißem Stich sich regen!

Вонзает жгучее жало.

Теперь лишь только вижу я,

Как я устал с дороги,

А шёл, не помнил я себя

Шли точно сами ноги.

Шагал вперёд, что было сил,

И нашагался вволю

Мой груз меня не тяготил,

А ветер гнал по полю.

Нашёл ночлег, хоть беден он,

Но всё ж меня укроет,

Как я ослаб, как утомлён,

Всё тело моё ноет!

И ты, тупая боль души,

Под шум ночной стихаешь

Но, пробудясь в ночной тиши,

Сильней меня терзаешь.

«Отдых» относится к числу шубертовских песен, чьи рукописи отличаются от первого печатного варианта: возможно, издатель попросил композитора убрать сложные высокие ля, завершающие каждую строфу. Не исключено, что отказ от тональности «Одиночества», песни, которая замыкала первый вариант цикла, состоявшего из двенадцати песен, тоже результат пересмотра: Шуберт хотел избежать возвращения к тональности первой песни цикла «Спокойно спи». Поэтому ре-минор стал до-минором, и рисунок финальной фразы каждой части с первоначальной высокой нотой тоже слегка изменился. Сначала скачок от низкого ля к высокому на восьмых долях происходил на односложном слове – fort (вперед) во второй строфе, Stich (буквально «жало» или «клык») в четвертой. При пересмотре более низкая тесситура – основной диапазон – позволила Шуберту сделать высокие ноты более агрессивными, менее вписанными в мелодическую линию, высота тона придаёт словам fort и Stich дополнительную пронзительность, совпадающую с обозначением темпа как stark (сильный), добавленным Шубертом над записью вокальной партии.

Стихотворение начинается с парадокса – парадокса обсессивно-компульсивного состояния скитальца: «только когда я лёг отдохнуть, я почувствовал усталость». Неприветливость пути подстегивала его, было слишком холодно, чтобы останавливаться, ветер его подгонял. Темп здесь обозначен словом mässig (сдержанный), поэтому для ощущения усталости не используются ни замедленность, ни статика. Напротив, фортепьянное вступление воплощает стремление продолжить борьбу. Есть, вероятно, более корректные с технической точки зрения и более исчерпывающие способы описать, что происходит в этих шести тактах. Но что до меня, я каждый раз слышу музыку, передающую попытку подняться, болезненное усилие, – за счёт интервалов, сыгранных правой рукой: увеличенная пятая (он тянется вверх), четверть (опять ложится), еще одна более высокая увеличенная пятая доля (опять тянется), мажорная треть (опять сдается) и затем лишь восьмая, устанавливающая иллюзорную мажорную тональность (ля-мажор), пока песня не вернётся в основной ключ – в ре-минор. В этом тягостном борении каждый пик имеет свой характер и свое значение. Крутое вокальное завершение каждой части – строк «Буря толкала меня вперёд» и «Вонзает жгучее жало» – дает представление о скитальце, пусть утомленном, но ещё способном выказать силу, в атлетичном, ободряющем подъеме голоса. В двух последних строфах – второй части песни – этот вокальный образ сочетается с другим: поэтическим образом червя, жалящего в неподвижности отдыха. Я всегда принимал этого червя как должное. Возможно, где-то у меня в подсознании он оправдывается английской пословицей о «черве, который ужалит», хотя это и не совсем сюда подходит, или невидимым червем, подтачивающим больную розу у Блейка.

39-й рисунок из «Песен невинности и опыта, показывающих два противоположных состояния человеческой души» Уильяма Блейка. Гравюра, около 1825–26 гг.

Здесь Wurm, однако, не совсем червь в современном смысле слова, скорее некое создание вроде тех, что упомянуты в «Беовульфе». Это змея или даже дракон, Lindwurm, германской мифологии, который коварно извивается на скользящем pianissimo музыки, подготовляющем восходящую градацию голоса на словах о его «жале».

Если вначале музыка играет с нами, звучит довольно тихо, piano, как бы теряя силу от повторения, то финальный аккорд фортепьянной партии с пометкой о паузе над ним, может внушить мысль о переутомленном спутнике, который наконец засыпает в хижине, где он нашёл приют, и просыпается от весенних грез в следующей песне.

У Мюллера есть интригующая подробность в строках о хижине, где засыпает скиталец. Это «тесный дом угольщика», и угольщик – первый прозаический персонаж среди мрачных и странных действующих лиц цикла, с тех пор как мы встретились с отцом девушки во второй песне. Стоит зима, и дом или, скорее, хижина, пустует, но неслучившаяся встреча с отсутствующим работником усиливает ощущение изоляции, в которой находится герой. Угольщики часто бывали одиночками, жившими и работавшими сами по себе, поэтому хозяин хижины – двойник скитальца, как и шарманщик, который появится в последней песне. О таком человеке рассказывает басня Эзопа: «Угольщик работал в одном доме; подошел к нему сукновал, и, увидев его, угольщик предложил ему поселиться тут же: друг к другу они привыкнут, а жить под одной крышей им будет дешевле. Но возразил на это сукновал: “Нет, никак это для меня невозможно: что я выбелю, ты сразу выпачкаешь сажею“»[19].

Басня Эзопа напоминает о визуальном контрасте, который чернота угольщика вносит в ослепительную галлюцинаторную белизну зимнего странствия, предвещая цвет ещё одного будущего спутника – вороны, и такой контраст без слов всегда налицо во время концерта: белые и черные клавиши фортепьяно, чёрный цвет самого инструмента, чёрный и белый цвета строгого костюма певца.

Почему Мюллер вводит призрак угольщика в малонаселенный мир своего поэтического цикла? Мы можем воспринять персонаж буквально: это изготовитель чрезвычайно важного материала в доиндустриальную эпоху, без которого были бы невозможны плавка металлов и производство железа. Дерево горит при значительно более низкой температуре, чем уголь. На протяжении тысячелетий угольщики жили в лесах, занимаясь своим ремеслом там, где под рукой было сырье, складывая большие конические поленницы вокруг столба, покрывая их торфом или глиной, поджигая снизу и затем следя за гореньем и подправляя сооружение. Дерево перегорало в уголь, выделяя влагу и втрое теряя в объёме. Процесс мог занимать недели, ремесло требовало особых познаний и навыков. Иногда угольщики обзаводились семьей и вместе с ней кочевали с места на место. Члены семьи работали где придется и приносили угольщику еду. Работа носила сезонный характер, поэтому хижина угольщика в «Зимнем пути» пуста. Такие хижины – что-то вроде шалаша, очень примитивное жилище – были разбросаны в пространстве и времени по разными областям континента и разным тысячелетиям, это архетипический доисторический вид жилья самой элементарной формы, сохранявшейся непрерывно с каменного века. Простейшую коническую постройку вроде той угольной кучи, складывать которую и было ремеслом угольщика, образовывали примерно двенадцать шестов, поставленных в круг. Наклоненные к центру и скрещенные наверху, как в вигваме, они образовывали каркас, который покрывался торфом, шкурами, тростником или тканью. Как раз именно «тесное» обиталище, с грубой кроватью из досок и сена, едва ли что-то большее. Для обогрева у входа разводили небольшой костёр из углей. К хижине могли пристраиваться маленькие сени с деревянной дверью или завесой из мешковины, чтобы помещение не продувалось.

В 1820‐е годы пережигание дерева на уголь стало архаичным занятием, угольщики оказались на предельном общественно-историческом рубеже. Многие из них были одиночками, большинство, по крайней мере, держалось на отдалении от социума. Глядя с нынешних позиций, можно сказать, что их промысел уже пришел в упадок. Вытеснение древесного угля коксом было одной из черт индустриальной революции, темпы которой в середине XVIII столетия в Европе возросли, и в конце концов, по словам историка-экономиста Тони Ригли, она привела к освобождению человека от каторги органической экономики. Разработка залежей таких веществ, как каменный уголь, а затем нефть и газ, покончила с традиционной ограниченностью ресурсов в эпоху, когда начал возникать современный мир, каким мы знаем его теперь. К 1788 году две трети доменных печей в Британии работали на коксе.

В Англии и Уэльсе перемены в использовании источников энергии с 1560 по 1860 год выглядят потрясающими:

На вертикальной оси количество потребляемой энергии на человека в мегаджоулях. Единицей обозначен каменный уголь, двойкой – вода, тройкой – ветер, четверкой – древесина, пятеркой – тягловый скот, шестеркой – человеческий труд.

Немецкоязычная Центральная Европа, конечно, сильно отставала от передовой Великобритании в плане подобных изменений, но уже в 1810 году Фридрих Крупп строит первый сталелитейный завод в Эссене и к 1816 году закладывает основы того, что в течение XIX века превратится в крупнейшую мировую промышленную компанию.

Все это придаёт нашему не появляющемуся на сцене угольщику символическое значение в культуре, где создавался «Зимний путь», вне зависимости от того, думали Мюллер и Шуберт о ремесле и судьбе таких рабочих или нет. Рабочий-угольщик – воплощение традиционного хозяйствования. Живший в глубине древнего леса, он вызывает щемящее чувство: вспомним, как важен был лес для самосознания германцев со времён Римской империи. Наш угольщик стоит на границе современного индустриализма и исчезновения своего промысла.

Вживаясь в столь сложное и богатое перекличками произведение, как «Зимний путь», подходишь к нему с самых разных сторон, в том числе – и задаваясь вопросом, что значит «Зимний путь» для нас, какое послание он несёт – точно письмо в бутылке из 1828 года. Как связан цикл Шуберта с сегодняшними заботами и тревогами? Какие отношения возникают между ним и нами, пускай и самые неожиданные? Угольщик Мюллера в этом отношении особенно интересен. Для чего бы он ни предназначался у Мюллера или Шуберта, на что бы ни указывал, нельзя отрицать, что его присутствие в стихотворении требует объяснения. Почему хижина угольщика, а не шалаш пастуха или просто любой домишко? Отчасти этот образ воздействует на нас из-за мысли об уже утраченном образе жизни и изменениях в экономике. Может быть, другой, глубже запрятанный, неожиданный смысл образа – зашифрованное политическое послание, исходящее от Мюллера, которое перенял Шуберт.

В зимнюю пору посленаполеоновской реакции, направдляемой Меттернихом, в немецких государствах – например, в подчиненном Пруссии Дессау, родном городе Мюллера, так же, как в столице Габсбургов, Вене, городе Шуберта, политические узы – на межличностном и общенациональном уровне – были непостоянны, сложны и держались в тайне. Континентальные державы, отразившие натиск Наполеона на монархии традиционного типа, – Пруссия, Австрия, Россия – в сентябре 1815 года договорились составить пресловутый Священный союз, призванный к «увековечиванию светских установлений» и исправлению их «недостатков» посредством «справедливости, любви и мира». Альянс четырёх в ноябре 1815 года и Альянс пятерых, сформированный на Ахенском конгрессе осенью 1818 года, ввёли в игру Британию и реставрированную французскую монархию Бурбонов, хотя несогласие англичан в Ахене с предложенным императором Александром I «всеобщем соглашении о гарантиях» показало хрупкость международных попыток противостоять демократии, революции и светскому духу. В 1819 году произошли студенческие бунты в Германии, убийство плодовитого консервативного драматурга Августа фон Коцебу студентом, исключённым из университетского братства, Burschenschaften, попытка убийства президента правительства Нассау Карла Фридриха фон Ибеля. В итоге повсюду в Германской конфедерации, включая Австрию и Пруссию, были оглашены Карлсбадские декреты. Они усиливали цензуру, запрещали студенческие братства, лишали кафедр свободомыслящую профессуру, учреждали следственные комитеты для раскрытия революционных заговоров. Карлсбадские декреты и вслед за ними Венские окончательные акты ограничивали конституционный строй и требовали монархического правления во всех государствах конфедерации – таков был краеугольный камень политического режима, при котором Вильгельм Мюллер и Франц Шуберт вели жизнь в стиле бидермейер. О компромиссе с либералами тогдашние власти и мысли не допускали. Сатирик Людвиг Бёрне (1786–1837) описал убийство Коцебу, как «точку, в которой новая немецкая история кристаллизуется».

Заседание в Клубе мыслителей: «До какого времени нам пока можно думать?»

Художественный мир шубертовской Вены – поэты, драматурги, художники – жили в путах этой системы и пытались приспособиться к ней. На внешнюю торговлю были наложены ограничения, дабы гарантировать порядок во внутренних делах, но также и для того, чтобы изолировать себя от иноземных нововведений. Одно из подразделений полицейской системы, Polizeihofstelle, занималось политическими преступлениями и преступлениями против нравственности. Элис Хэнсон, историк венского музыкального мира в эпоху бидермейер, говорит так: «Polizeihofstelle управляло цензурой и собирало информацию об иностранцах или местных жителях, вовлеченных в революционную, преступную или морально предосудительную деятельность. Тайные расследования и жестокие кары усиливали атмосферу напряженности и недоверия в венской публичной жизни». Цензурный надзор не был тщательным и не имел четких принципов, но служил причиной отлагательств, изматывал и портил жизнь. К 1826 году трёхлетняя борьба из-за пьесы «Слава и закат короля Оттокара» (König Ottakars Glück und Ende), которую не терпелось посмотреть самому императору, довела Франца фон Грильпарцера до отчаяния, он признавался Бетховену, что цензура убила его. Австро-американский журналист и писатель Карл Зильсфильд, бежавшей от репрессивной системы Меттерниха, в 1828 году написал книгу «Австрия как она есть, или Очерки очевидца о европейских дворах». Он подвел итог обстановке идиотизма, навязанной государством австрийским писателям: «Никогда не было более мучительно окованного существа, чем австрийский писатель. Он не должен оскорблять какое-либо правительство или какого-либо министра, или выступать против какого-либо учреждения, если его представители влиятельны, и против аристократии. Он не должен быть либеральным, философским, юмористическим – вкратце, он не должен быть ничем. Под оскорблениями и нападками понимаются не только сатира и остроумие, нет, австрийскому писателю возбраняется давать какие-либо объяснения, потому что это может привести к серьёзным мыслям».

Столкновения самого Шуберта с миром ограничений, педантизма и двоемыслия тоже заслуживают внимания. У него были неприятности с несколькими песнями и Немецкой мессой, где использован несанкционированный перевод богослужебных текстов. Во всех его латинских мессах опущены слова Et unam sanctam catholicam et apostolicam Ecclesiam – «(верую) и в единую святую вселенскую апостольскую церковь» – весьма многозначительное отсутствие, которого цензор не заметил или которым пренебрег. Более серьезными были цензурные мытарства с операми. Можно предположить, что выбор Шубертом либретто всегда был бунтарским, имея в виду тогдашние обстоятельства. Если «Фьеррабрас» прошёл цензуру в 1823 году с небольшими изменениями текста, то опера с опасным названием «Заговорщики» (Die Verschworenen) оказалась переименованной в «Домашнюю войну» (Der häusliche Krieg). «Граф фон Гляйхен», история об аристократе-двоеженце, была, что неудивительно, прямо запрещена. Из этого складывается представление о молодом человеке, дразнящем власти, мечтающем бросить им вызов. «Завидую тебе, Нерон! – говорит эмоциональная запись в дневнике Шуберта за 1824 год, с пометкой «два часа ночи». – Ты был достаточно могуществен, чтобы губить развращенный народ звуком струнных инструментов и пения».

Больше всего правительства Германской конфедерации беспокоились из-за волнений студентов и их политической деятельности. Одним из прежних шубертовских приятелей по школе, которого композитор в 1828 году причислял к своим «лучшим, дражайшим друзьям», был поэт Иоганн Зенн. Общий друг Шуберта и Зенна Йозеф Кернер описывал последнего как «добродушного… сердечного с друзьями, сдержанного с прочими, стремительного, пылкого, ненавистника всяких ограничений», то есть определённо как тот тип молодого человека, к которому тайная полиция должна была проявить особый интерес. И Зенн действительно не позднее 1813 года попал в полицейские списки, как радикально настроенный студент. В марте 1820 года рано утром полицейские пришли с обыском в его квартиру и составили отчёт: «Относительно строптивого и оскорбительного поведения Иоганна Зенна, уроженца Пфундса в Тироле, задержанного как участника Ассоциации студентов младшего курса, насчет осмотра и конфискации его бумаг при обыске в его комнатах, во время которого он использовал, в частности, такие выражения, как “Мне наплевать на полицию” и “Правительство слишком глупо, чтобы проникнуть в мои секреты”». Некоторые из друзей Зенна – Шуберт, Иоганн фон Штейнберг, Иоганн Цехентер и Франц фон Брухманн – присутствовали и тоже «употребляли в отношении уполномоченных служащих оскорбительные и непристойные слова». Зенна продержали под арестом четырнадцать месяцев прежде чем выслать в родной Тироль, разрушив его карьеру. Шуберта отпустили с недобрым предупреждением и суровым выговором. В шубертовском дружеском кругу Зенн не был забыт, на него смотрели как на героя и мученика, в его честь поднимали бокалы на многих пирушках.

Через несколько лет после инцидента с Зенном некоторые его друзья совершили поездку в Тироль, чтобы навестить поэта-изгнанника. Тогда Шуберт положил два стихотворения Зенна на музыку, выражавшую горькие переживания эпохи бидермейер – «Счастливый мир» (Selige Welt) и «Лебединая песнь» (Schwanengesang).

Любые публичные собрания, даже очевидно невиннейшие в меттерниховской Вене вызывали подозрения. Молодежная вольница возбуждали недоверие режима, позже охарактеризованного как «абсолютизм, ограниченный разгильдяйством» (ein durch Schlamperei gemilderter Absolutismus). В Вене издавна изобиловали общества для обсуждения литературы, живописи и так далее, и они тоже попали под пристальное наблюдение в эпоху князя Меттерниха. В группу молодых единомышленников из Линца, известную как Кружок самовоспитания (Bildung), входило много поэтов, на чьи стихи Шуберт писал песни, и несколько его ближайших друзей: Йозеф фон Шпаун, Франц фон Брухманн, Йозеф Кеннер, Иоганн Майрхофер, Франц фон Шобер и сам Иоганн Зенн. Они регулярно встречались, вдохновленные гетевской идеей самосовершенствования посредством образования. Кружок привлек внимание полиции уже в 1815 году, а ежегодник «Статьи о воспитании юношества», который группа начала издавать в 1817 году, просматривался с большой подозрительностью. Деятельность кружка затухла, но стремление к кругу единомышленников, изучающих литературные произведения, оставалось частью жизни Шуберта до его болезни. Зенна также приютило на короткое время Общество бессмыслицы (Unsinngesellschaft), члены которого встречались в 1817–18 годах. Шуберт входил в него как музыкант. У Общества был собственный еженедельный бюллетень «Архив человеческой глупости». Нельзя с уверенностью сказать, скрывали ли под собой шутки и веселье, которые главенствовали в жизни «Общества», политическую неблагонадежность, было ли само обращение к бессмыслице зашифрованным протестом против новой системы правления. Собрание более известного общества «Пещера Лудлама» (Ludlamshöhle) с самым избранным обществом среди его членов (среди них – Грильпарцер, великий Карл Мария фон Вебер, автор оперы «Вольный стрелок», актёр Генрих Аншюц) тоже, на первый взгляд, было посвящено глупостям и бессмыслице с выпивкой, хулиганством и неприличными шутками, но власти в итоге начали подозревать зловещие замыслы. Однажды ночью в апреле 1826 года полиция вломилась в помещение «Общества», конфискуя бумаги и производя аресты. Сыску не удалось преодолеть барьер фантазий и шутливости, а бумаги, изъятые полицейскими, полные загадок и намеков на заговор, выглядели не более, чем бравадой. Полицейские сами ставили себя в глупое положение, требуя серьёзной расшифровки лудламских дурачеств. Однако дело имело немалые последствия – Грильпарцер угодил под домашний арест, а клуб, по-видимому, закрылся (членство Шуберта в нем закончилось). 1826 год в габсбургских владения прошел беспокойно, активизировались итальянские карбонарии, а пароль Лудлама – «Красное это черное, а черное – красное» – и его цвета слишком напоминали об этих внушавших страх итальянских революционерах, боровшихся за освобождение своей страны от австрийцев.

Шуберту, которого почитали за совершенное переложение стихов в песни, случалось и самому сочинять стихи. Последнее из его сохранившихся стихотворений, написанное в 1824 году, по-своему рассказывает о разбитых идеалистических надеждах юности. Поставленный ему в 1823 году диагноз сифилис сказался на душевном состоянии композитора. В июле 1824 года Шуберт пишет брату Фердинанду о «жалкой действительности», которую он «пытается расцветить воображением». В сентябре – Шоберу о «приступах угнетенности», когда в него «вселяется бесплодность и незначительность современной жизни». Такие мысли подтолкнули Шуберта написать стихотворение, где на первый план выступают политическое разочарование и типично бидермейеровское понимание искусства как утешения. Это «Плач по народу» (Klage an das Volk), прекрасно переведенный на английский язык австралийским поэтом Питером Портером.

Юность наших Дней – ушла, как нашей Юности Дни!

Мощь нации – неисчислимое бессилье,

Грубый толп напор без всякого плода,

Только в Незначительном на миг находим Правду!

Сил всех моих один источник – Боль,

След сверхъестественного напряженья.

Я бездеятелен, а равнодушное время

С безграничным презреньем смотрит на наши дела.

Народ себя состарить дал Болезни,

Труды и грезы Юности рассеяны зарей, –

Столь скоро позабытые святые строки,

Что золотом однажды Вера начертала.

Искусство лишь, отрада благородная, свободно

От свинцовых пут, сковавших Дело,

И даёт утешенье во время Раздора

Всем, кого Судьба стеснила в стенах.

Отношения между искусством и властью всегда были непростыми. Человек искусства, художник ищет свободы самовыражения и, вероятно, всегда ее искал, насколько бы это вековое желание творческой независимости ни было интенсифицировано романтизмом с его культом поэта-бунтаря. Но «искусство» и «художник» – под этими словами мы понимаем живущую по своим законам область творчества и профессионала, занимающегося музыкой, живописью, литературой и подобным, – исторический продукт разделения труда и наличия излишков производства внутри общества. В обществах, чья экономика работает только на выживание, могут быть люди, которые рассказывают истории, рисуют, поют, но там нет художников в нашем смысле слова. С конца XVIII века ситуация стала сложнее благодаря возникновению рынка произведений искусства. Гений, прежде восстававший против запросов привилегированного заказчика, теперь должен был опасаться последовательного подчинения запросам публики. Настоящий творец создаёт новые потребности публики и направляет свой путь туда, где до него ещё никто не бывал. В результате появляется понятие авангарда.

У того, что в наши дни называется «классической музыкой», свои тревоги в период экономических преобразований и капиталистического кризиса. В наибольшей степени ориентированная на рынок часть нашей деятельности – звукозапись – переживает спад. Технологии позволяют большему, чем когда-либо, числу людей слушать классическую музыку прошлого или новую, создатели которой надеются, что она их переживёт. Однако механизмы превращения записей в деньги работают все хуже. Сейчас люди хотят получать воспроизводимую в электронном виде музыку бесплатно или за ничтожную сумму. Конечно, нет никакого свободного рынка, рынки в любой сфере производства или обслуживания регулируются государством, обычаями, законами, запросами потребителей, чем угодно. Но бизнес, занимающийся записью классической музыки, всегда был особенно гибок, потому что статус и предпочтения владельцев и руководителей компаний создавали возможности субсидировать и осуществлять такие проекты, про которые заранее можно было сказать, что они не принесут ни гроша. В XX–XXI веках концертная жизнь ещё более отдалилась от схемы рыночной практики. Классическая музыка, которую мы хотим услышать на концерте или в опере, создавалась в период, когда оплата труда была значительно ниже, чем теперь. Трудоемкие формы исполнения, которых требует классика: симфонический оркестр, состоящий из сотни высокообразованных профессионалов, – подразумевают, что выступления, где исполняют классическую музыку, сейчас обходятся дороже, чем в девятнадцатом столетии. Классика не поддается сокращению затрат за счёт роста эффективности труда, инноваций, конкуренции и массового производства, которые были введены в других отраслях в XIX–XX веках. Большинство других элементов роскоши стали доступнее. А классическая музыка не стала, и это определённо часть её привлекательности как искусства, свободного от тенденции к модернизации. Но когда в либеральных демократиях товары, прежде предназначенные для избранного круга, превратились в насущные для каждого, искусством во всем его дорогостоящем великолепии уже не владеют одни лишь богатые и могущественные или даже буржуа, право наслаждаться им получил любой гражданин. Это в конечном итоге оправдывает субсидии, прямые или в виде налоговых послаблений, которые поддерживают жизнь традиционного искусства в капиталистическом обществе. Музыкальная традиция, ориентированная на двор или аристократический салон, нашла, таким образом, себе место в современности. Парадоксы неизбежны. Очень легко представить поддержку классической музыки не общественной необходимостью, а делом финансирования со стороны среднего класса. Как на идеальную модель продолжают смотреть на частное или корпоративное спонсорство, на деле не менее надежное, чем государственное субсидирование, в вопросах выделения средств на нужды меньшинства.

Эти темы, кажется, отделены двумя сотнями лет и многокилометровой дистанцией от Франца Шуберта в бидермейеровской Вене. Шуберт пытался добиться независимости в рамках системы, отказывавшей ему в свободе и достоинстве и затруднявшей для него честный заработок, который он мог бы иметь, преследуя собственные эстетические цели. Однако музыканты – исполнители не меньше, чем композиторы, – и сейчас борются со сложностью, заключающейся в том, чтобы утвердить свою независимость от денег или правительства. Тут нет простых решений. Как раз накануне финансового краха 2008 года меня попросили произнести речь, посвященную вкладу лондонского Сити в развитие искусств. Как певец, постоянно выступавший в культурном центре Барбикан и пользовавшийся благами от его творческих программ и теми возможностями, которые центр мне предоставлял, я был рад такому случаю. Не подозревая о том, что должно было вот-вот нагрянуть (теперь это меня смущает), я расточал хвалы инновационному подходу и открытости, царившим в финансовом отделе, благодаря чему возник простор для параллельных новшеств и рухнули барьеры в творческой деятельности. Правительство, озабоченное тем, чтобы деньги расходовалось целесообразно и чтобы интересы местных жителей были в приоритете, не могло долго попустительствовать подобным радужным мыслям. Легко говорить, когда огромный мыльный пузырь лопнул, а тогда я был охвачен той же лихорадкой, что и биржевые спекулянты в пылу ажиотажа или ослеплённые сотрудники рейтинговых агентств. В похмелье, которое мы теперь испытываем, одни больше, другие меньше, внушает тревогу то, что мы настолько зависели от махинаций, теперь вызывающих у нас мало одобрения. Но никто, даже самый суровый художник, не может уйти от своего времени, от его социальных, политических, экономических реалий. Подлинная независимость – это утопия, но мы должны стараться представлять себе её осуществимой благодаря взаимному равновесию интересов и поощрению разнообразия. Утопическая надежда необходима. Осознание этого помогает лучше разобраться, чего стоило восхитительное искусство такого композитора, как Шуберт, понять масштаб сил, затраченной на многие его произведения, и то, как его музыка связана с нами. Его досада, его повседневные заботы, его отчуждение – они также и наши.

А что насчёт Вильгельма Мюллера? Это классический пример благоустроенного немецкого интеллектуала в духе Гете в Веймаре. Родившись в Дессау в семье портного, после военной службы во время войны против французов и путешествий в Берлин и Италию, он стал герцогским библиотекарем в 1820 году, тайным советником в 1824‐м. Мюллер быстро возвысился, как протеже герцога Ангальт-Дессау, который сам пользовался покровительством прусского королевского дома. И при этом Мюллер был убежденным либералом в те времена, когда либералы были преданы проклятию Пруссией и всем Священным союзом. Пользуясь патриархальной благосклонностью своего государя, Мюллеру удавалось сохранять интеллектуальную независимость и время от времени добиваться её признания, что было типичным поведением для эпохи бидермейер.

В 1816 году Мюллер, тогда берлинский студент, и его друзья опубликовали поэтическую антологию под названием «Цветы союза» (Die Bundesblüthen) – это был провокационный кивок в сторону тайных обществ, опасного поля деятельности. Отсылка к недавним сражениям в словах одного из стихотворений Мюллера «Ради Господа, свободы, женской любви и песни» (Für Gott, die Freyheit, Frauenlieb und Sang), была вырезана цензором. В ответ на деланно наивное напоминание Мюллера, что ведь это прусский король призвал своих подданных сражаться за свободу, цензор ответил лаконично: «Ja, damals» («Да, тогда»).

В 1817–18 годах Мюллер путешествует по Италии – сначала как компаньон барона фон Зака, затем самостоятельно. Литературным итогом стала книга «Рим, римляне и римлянки» (Rom, Römer und Römerinnen), напечатанная в 1820 году, не путеводитель, а серия мимолетных очерков о простых итальянцах, их обычаях и скрытых сторонах жизни. Мюллер изобразил своё погружение в чарующую итальянскую сказку, как бегство от тревог в остальной Европе. Однако в этом ощущается некоторая фальшь. В Италии бурлили антиавстрийские настроения, проводниками которых были революционеры-карбонарии. Уже в 1817 году произошли бунты в Папской области, а в 1820 году, как раз, когда вышла книги Мюллера о Риме, началось восстание в Неаполе, подавленное австрийскими войсками в 1821‐м. Мюллер увлекался итальянской народной культурой и пропагандировал её: посмертно, в 1829 году, было опубликовано его новаторское собрание итальянских народных песен. Этот интерес шёл в ногу с филэллинизмом, который он перенял у своего кумира лорда Байрона и за который получил дружеское прозвище Грек Мюллер. Способствуя национальным интересам других, немец, неспособный бороться за свой политический идеал, несомненно, совершал политический жест. В 1823 году цензура запретила публикацию мюллеровского гимна на смерть ещё одного радикального национального деятеля Рафаэля дель Риэго, испанского генерала, который защищал недолгое конституционное правление в Испании от Альянса четырёх держав и был казнен. «Но кто может убить свободу?» – писал Мюллер.

Предисловием ко второму тому «Рима, римлян и римлянок» стало письмо Мюллера к былому спутнику в Вечном городе, шведскому поэту Перу Даниэлю Аттербому. Это один из наиболее откровенных текстов Мюллера на политические темы; выраженные в письме чувства лишь подтверждают, что состояние Мюллера было подобно эмоциональным качелям между унылым смирением и жаждой действия, что испытывали и многие его современники в политический Eiszeit – ледниковый период:

«И вот я приветствую тебя в твоём древнем и святом отечестве уже не в стиле этой книги, автор которой стал для меня незнакомцем, шутливый, предающийся игре; нет, серьёзно и кратко. Ибо Великий пост европейского мира, его Пасхальная неделя страстей, предвосхищающих спасение, не терпит равнодушного пожимания плечами или извинений мимоходом. Тот, кто не в силах действовать в наши дни, может лишь молчать и скорбеть».

В последующие годы у Мюллера было больше столкновений с цензурой в Австрии и германских государствах. Во вторую часть «Песен валторниста» (Waldhornistenlieder), где напечатана и окончательная редакция «Зимнего пути», Мюллер включил некоторые из «Товарищеских и застольных песен» (Gesellschafts– und Trinklieder) с политическими намеками. Некоторые из них были запрещены в Дессау. Восхищение Байроном увенчалось у Мюллера переводом с английского языка биографии этого поэта-радикала, напечатанной в Taschenbuch Urania в 1822 году. Именно из-за этого текста «Уранию» 1822 года запретили венские цензоры. Первые 12 стихотворений «Зимнего пути» входили в состав следующего выпуска этого журнала – за 1823 год. Так что зимний цикл Мюллера попался на глаза Шуберту в сильно политизированном контексте.

Теперь, наконец, вернёмся к угольщику. Нам становится понятно, почему он упомянут в «Отдыхе», мы можем расшифровать его значение. Он не просто рабочий-кустарь, живущий на свирепом ветру социально-экономических перемен, он еще и карбонарий, что по-итальянски буквально значит «угольщик», член тайного общества, чьи красный и чёрный цвета внушали страх габсбургскому правительству и были частью итальянского пейзажа 1820‐х годов, к которому отсылал читателя Мюллер. Его «тесный дом» – это baracca, «хижина», в каких собирались члены этого тайного общества для совершения таинственных обрядов, связывавших их между собой. Изгнанник Байрон вступил в ложу карбонариев в Равенне в 1820 году. Для Мюллера и Шуберта карбонарии были олицетворением приверженности конституционному правлению и сопротивления реакционным целям, которые преследовал Священный союз и его сторонники по всей Европе. Они-то и были те, кто, по словам Мюллера в письме к Аттербому, могли действовать, могли сражаться. «Зимний путь» Мюллера и Шуберта был тихой скорбью, уделом тех, кто не мог действовать.

Когда перечитываешь «Отдых», поёшь эту песню, ощущаешь мятежную ярость, прежде не замеченную, свидетельство подавленной энергии и боли тех, кто не отваживался на действие:

Auch du, mein Herz, im Kampf und Sturm

И ты, моё сердце, в борьбе и буре

So wild und so verwegen

Дикое и отважное,

Fühlst in der Still erst deinen Wurm

В покое чувствуешь впервые, как твой червь

Mit heißem Stich sich regen.

Вонзает жгучее жало.

Весенний сон

Frühlingstraum

Ich träumte von bunten Blumen,

Мне снилось яркие цветы,

So wie sie wohl blühen im Mai,

Цветущие в мае,

Ich träumte von grünen Wiesen,

Мне снилось зелёные луг

Von lustigem Vogelgeschrei.

И радостный птичий крик.

Und als die Hähne krähten,

И когда прокричали петухи,

Da ward mein Auge wach;

Я открыл глаза:

Da war es kalt und finster,

Было холодное и темно,

Es schrieen die Raben vom Dach.

Вóроны каркали на крыше.

Doch an den Fensterscheiben

Но там, на оконном стекле,

Wer malte die Blätter da?

Кто нарисовал те листья?

Ihr lacht wohl über den Träumer,

Вы смеетесь над мечтателем,

Der Blumen im Winter sah?

Который видит цветы зимой!

Мне майское снилось утро,

Мне снились цветы на полях.

Мне ясное снилось небо

И песенки птичек в лесах.

Пропел петух полночный,

И я очнулся вмиг.

Кругом и мрак, и холод,

Да воронов слышится крик.

Кто окна ледяными

Листочками разубрал?

В насмешку, что ль, надо мною,

Что я всё цветы видал?

Ich träumte von Lieb’ um Liebe,

Мне снилось, что вернулась любовь,

Von einer schönen Maid,

Снилась прекрасная девушка,

Von Herzen und von Küssen,

Объятья и поцелуи,

Von Wonne und Seligkeit.

Радость и блаженство.

Und als die Hähne krähten,

И когда прокричали петухи,

Da ward mein Herze wach;

Сердце моё пробудились,

Nun sitz’ ich hier alleine

И вот я сижу один

Und denke dem Traume nach.

И думаю о своих грехах.

И новый мне сон приснился:

Пришла ко мне она.

Жмёт к сердцу и целует,

Любви и красы полна.

Пропел петух вторично

И вновь разбудил меня.

Сижу и вспоминаю

Свой сон улетевший я.

Смотрю в окно на листья,

А мысль твердит своё:

Когда же вы оживете,

Когда обниму я её?

Многие узоры мороза обладают невыразимой нежностью и хрупкой прелестью[20].

Генри Дэвид Торо. «Уолден, или Жизнь в лесу», 1854

Для исполнения этой песни нужно сперва решить, как играть фортепьянное вступление. Мы опять слышим призрачный мажор, тональность сладкой грезы и памяти о былом, как в начале «Липы» («В её тени я видел так много сладких снов») или как тогда, когда она возникает в связи с безудержным порывом освобождения в «Воспоминании» («Иначе ты приветствовал меня, Город непостоянства!»). Эта навязчиво повторяющаяся нежная ритмическая фигура фортепьянной партии на последней строфе «Липы» («Теперь я во многих часах пути от того места»), звучит двенадцать раз, наводя на мысль о музыкальной шкатулке, о машинальных, словно в трансе, игре и пении. Конечно, этот ритм становится основой для триоля в следующей песне «Поток». Сладостное, даже приторное начало «Весеннего сна» написано совсем иначе, однако здесь опять возникает искушение уцепиться за сходство с музыкальной шкатулкой, музыкальной конфетной коробкой – особенно для контраста с мрачностью предыдущей песни: отрывистые удары первой ноты, танцевальное обозначение размера как 6/8, изящный прыжок шестой доли, повторы кружащегося движения и вздох апподжиатуры – опора ноты на ноту в начале второго такта. Все это наталкивает на пародийную трактовку, и если цикл исполняется в экспрессионистском духе, может показаться, что правильнее утрировать, давая тем самым понять публике и напоминая самому себе, что тут нет ничего реального. В конце концов на это есть намёк в самих стихах: можно сколько угодно мечтать о мае, полях, цветах и птицах, но выбор слова, характеризующего птичье пение, нарушает гармонию – что согласуется с «борьбой» между жаворонком и соловьем в «Воспоминании». Geschrei – это крик, вопль, визг, слово не самого спокойного и мирного характера. С другой стороны, не излишне ли подчеркивать пародию, которую Шуберт и так уже написал? Или, идя дальше, можно даже сохранить более наивное, тёплое, трогательное настроение мечты, и это позволит указать на символы любви из прежних песен: цветущий май в «Спокойно спи», отрадные луга, о которых помнит персонаж «Оцепенения». Разные исполнители или один и тот же исполнитель на разных выступлениях выбирают различные решения, различные пути.

В песни три музыкальных сегмента, три темпа, которые, повторяясь, сопровождают все шесть строф: etwas bewegt (нечто движущееся), piano и pianissimo – для мечты, schnell (быстро), движение от piano к forte – для пробуждения, langsam (медленно) и pianissimo для ощущений после пробуждения. «Весенний сон» – одна из тех песен, где повторение одной и той же мелодии на разных словах создаёт как затруднения, так и возможности. В первой строфе музыка уже довольно нежная, при её возвращении в четвёртой строфе усиливается это качество, эта чувственность: любовь взаимна, девушка прекрасна, говорится о поцелуях, сердце (Herzen), радости (Wonne), блаженстве (Seligkeit). На последнем слове мне всегда хочется задержаться, протянуть его в арпеджио, под перебор струн, чтобы подчеркнуть последний слог. У Шуберта это не совсем самоцитация, не тот случай, когда, например, Моцарт переносит немного из «Фигаро» в своего рода оперное попурри – сцену пиршества в «Дон Жуане». Однако само слово Seligkeit приводит на память шубертовскую песню с таким названием – «Блаженство» – и пританцовывающую, вроде бы одухотворенную, но на грани пародии, восторженность, которая воплощена в этой песне:

Freuden sonder Zahl

Радость без забот

Blühn im Himmelssaal,

В райских кущах живёт,

Engeln und Verklärten,

Шум священных крылий

Wie die Väter lehrten.

Словно шорох лилий.

O da möcht’ ich sein

Я мечту таю

Und mich ewig freun!

Быть скорей в раю.

Jedem lächelt traut

Горная страна

Eine Himmelsbraut;

Сладких нег полна,

Harf und Psalter klinget,

Арфы там играют,

Und man tanzt und singet.

Ангелы летают.

O da möcht’ ich sein,

Я мечту таю

Und mich ewig freun!

Быть скорей в раю.

Lieber bleib’ ich hier,

Здесь забот не счесть,

Lächelt Laura mir

Но останусь здесь,

Einen Blick, der saget,

Коль хоть раз Лаура

Daß ich ausgeklaget.

Не посмотрит хмуро.

Selig dann mit ihr,

Здесь любовь моя,

Bleib’ ich ewig hier!

С ней останусь я!

Тем более мучительно пробуждение от сна в аду действительности. Поддельное утешение третьей и шестой строфы – цветы изморози на стекле, уход в себя с закрытыми глазами – блистательно повторяется в мажорной тональности. Как часто бывает у Шуберта и в фортепьянной и другой инструментальной музыке, и в песнях, мажор оказывается еще более душераздирающим, чем минор.

Резкая музыка второй строфы с её диссонансами и яростной выразительностью точно соответствует словам: крик петуха, карканье воронов, отмеченное словом fortissimo, а для Шуберта это наивысшая громкость. Когда та же музыка звучит в пятой строфе, поэтический рассказ движется от внешнего мира к внутреннему, от глаз к сердцу, к осознанию того, что скиталец одинок. При чтении стихотворения эпизод с пробуждением, когда проснувшийся обнаруживает, что он один, и размышляет о канувшем сне, может показаться чем-то вроде элегии, в интонациях Мюллера явно нет никакой агрессивности. А Шуберт сохраняет неистовство прежней песни, повторяются те же ноты и обозначения громкости. Шумное пробуждение, вторжение реалий внешнего мира возникают дважды, но ужас и напряженность перенесены во внутреннюю жизнь. Осознание скитальцем своего одиночества и утрата прошлого оглушают так же, как крики и вопли птиц во внешнем мире.

Последняя строфа песни – один из самых тихих моментов в цикле: скиталец закрывает глаза, лелея в сердце отголосок восторга. Слова: «Когда же вы оживете, листья на окне?» – полуслышны, едва пропеты. Голос пронзительно поднимается до фа во фразе: «Когда обниму я её?». Возобновление мотива фортепьянной партии заканчивается отчаянным, истощенным, протяжным, но и немного жёстким ля-аккордом. За счёт этого следующая песня Einsamkeit («Одиночество») кажется в начале унылой и тусклой.

Вода – и самая заурядная и самая необычная вещь на свете. Жизнь возникла в воде, как уверяют и миф, и наука. Мы не можем жить без воды, и мы на большую часть состоим из неё. На Земле вода встречается во всех агрегатных состояниях: твердом, жидком, газообразном – это лед, вода как таковая и пар. Горячая вода особенно интересна: у воды, как жидкости, высокая теплоемкость и очень высокая температура испарения, позволяющие ей играть важнейшую роль в климате планеты. Но и холодная вода не пустяк. В отличие от других веществ, при замерзании вода увеличивается в объёме, а не сжимается, становится менее, а не более плотной. Айсберги плавают. Разнообразие живописных кристаллических форм, в которых существует замерзшая вода, казалось многим доказательством присутствия божия в мире. Великий астроном XVII века Иоганн Кеплер, прославившийся открытием эллиптических орбит, по которым вращаются планеты, считал, что снежинки творит душа воды. В книге о наблюдении в микроскоп – Micrographia (1665) – первопроходец науки Роберт Хук объясняет сложные, многообразные структуры снежинок, которые он рассматривал под микроскопом, вмешательством руки божией в ход дел на земле.

Снежинки. Фотографии Уилсона Бентли, около 1902 года

В XX веке американец Уилсон Бентли в сарае на своей вермонтской ферме первым начал фотографировать снежинки и сделал за всю жизнь более 5 000 снимков. Он писал: «Благодаря микроскопу я обнаружил, что снежинки – чудо красоты, и мне подумалось, что будет жалко, если эту красоту не увидят и не оценят другие. Каждая снежинка – шедевр рисунка, и рисунка неповторимого. Она растает – и рисунок утрачен навеки. Столько красоты ушло, не оставив по себе никакого следа!» Бентли умер в 1931 году, пройдя шесть миль по метели.

Многообразное великолепие кристаллических форм воды, видное под микроскопом в каждой снежинке, доступно невооружённому глазу, когда изморозь и лед создают причудливые подражания органическим формам. Существуют морозные «цветы» всякого вида и размера. Самые безумные ботанические творения, возможно, те, что образуются из тонких слоёв льда, свешиваясь с высоких растений, и уходят в завитки, напоминающие лепестки и цветы. За полярным кругом встречаются целые луга ледяных цветов – все чаще с наступлением глобального потепления: это хрупкие кристаллы из воды, содержащей соль, которые поднимаются на 2–3 сантиметра над поверхностью свежезамерзшего льда.

В литературе самой большой известностью пользуются морозные узоры, покрывающие стекла зимой, когда воздух снаружи очень холоден, а внутри – довольно влажен. В романе Шарлотты Бронте много снега, мороза и льда. «Я горячая, – говорит Джейн Эйр Рочестеру, – а огонь растапливает лёд». До этого в книге рассказывается, как Джейн, еще маленькой, «стала дышать на морозные цветы, которыми было разукрашено окно, и, очистив таким образом маленькое местечко, заглянула в окованный суровым морозом сад, где все казалось недвижным и мертвым»[21]. В окно, когда ей «удалось расчистить достаточно широкий кружок среди затянувшей стекло серебристо-белой листвы», она следит за прибытием своего будущего ужасного врага, учителя Брокльхерста, человека с ледяным сердцем.

Ледяные узоры на стекле

Немало ледяных цветов, Eisblumen, появляется в книгах и стихах столь разных авторов, как Людвиг Тик, Томас Манн, Роберт Вальзер и Райнер Мария Рильке. В «Докторе Фаустусе» Манна антигерой – композитор Адриан Леверкюн – увлечен этими странными образованиями, его очаровывают их двусмысленность, то, что они находятся на грани живого и мертвого, они – минералогическая имитация живой жизни.

Завороженность имеет философские корни, это часть естественной теологии, которая внушила Хуку и Кеплеру интерес к снежинкам и продолжила свое существование в XVIII и даже XIX веках. В 1732 году сатирик Христиан Людвиг Лисков, высмеивая предрассудки хорошо образованного любекского теолога и натуралиста Генриха Якоба Зиверса, ректора школы «Катаринеум», куда потом ходил Томас Манн, опубликовал памфлет в духе Свифта «Vitrea fracta, или письма сэра Роберта Клифтона просвещенному самоеду касательно странных и наводящих на размышления фигур, которые были начертаны на замерзшем окне 13 января 1732 года». Vitrea fracta, на латыни «битое стекло», – сленговое обозначение мусора. Обрушивая сатиру на сведенборговский мистицизм и тогдашнюю условную метафизику, Иммануил Кант в «Грезах духовидца» (1766) тоже отсылал читателя к былым умствованиям о морозных узорах на зимнем стекле и высмеивал удивительную игру воображения, которую демонстрировали коллекционеры диковинок, когда, к примеру, в пятнах мрамора различали Святую Троицу, или видели в сталактитах монахов, купель и церковный орган, или, как в шутку Лисков, обнаруживали в узорах изморози число Зверя и тройной венец. Всего этого не видит, разумеется, никто, кроме «духовидца», в чьей голове заранее присутствует то, что он находит в природном явлении.

Одна из самых интересных дискуссий о значении и метафизическом смысле ледяных цветов имела место между Гете и его близким другом, поэтом и переводчиком Карлом Людвигом фон Кнебелем. В 1788 году Гете путешествовал по Италии, наслаждаясь тёплым климатом «края лимонных рощ в цвету» (das Land wo die Citronen blühn), как он назвал её в одной из песен Миньоны в романе воспитания «Годы учения Вильгельма Мейстера». Кнебель в письме к нему шутливо напомнил, что если юг прельщает чарами, то и холодный север имеет свои преимущества. На оконном стекле, к примеру, он может увидеть цветы (Eisblumen), которые могут сравниться с настоящими растениями, с листьями, ветвями, лозами винограда и даже розами. Он восхваляет их красоту, посылая другу зарисовки изморози, показывающие восхитительное изящество ее растительных форм.

Но был период, когда заботы о литературной славе значили для Гете куда меньше борьбы за признание как серьёзного учёного: ему приходилось много публиковать по вопросам так называемой «натурфилософии» – о геологии и минералогии, о морфологии растений и древних, первоначальных растениях, Urpflanze, даже выступить против Ньютона с известным учением о цвете – Farbenlehre. Тогда Гете воспользовался случаем и бурно отреагировал на высказывания Кнебеля, высмеивая само допущение, что может существовать связь между царствами органического и неорганического в природе. В литературном журнале Виланда «Немецкий Меркурий» (Der Teutsche Merkur) он в 1789 году писал, что рад, что его «друг на Севере мог по крайней мере получить маленькое безобидное удовольствие от других природных явлений», пока сам он вкушал наслаждения Юга с его пышной растительностью. При этом его беспокоит возможное недопонимание: «Вы, похоже, придаете слишком большое значение этим явлениям природы, вы, похоже, переносите эту кристаллизацию в царство растений». Удовольствие от чувственно ощутимой прогулки по апельсиновой роще, заключает Гете, нечто совсем иное, чем мгновенное восхищение чем-то столь эфемерным, как эти ледяные «призраки».

Это может показаться тривиальным, и Кнебель чувствовал некоторую обиду за жёсткий ответ Гете на его письмо. Однако Гете позаботился о том, чтобы отделить область поэтического, родную для него область метафор, от научной и объективной сферы, где внимательное наблюдение за различиями между явлениями противопоставлено наивному и случайному нагромождению поверхностных сходств, поражающих воображение. Живое это живое, неодушевлённое это неодушевлённое, и причудливое сходство ледяных цветов с настоящими должно, по Гете, оставаться в сфере поэтического. Иначе произойдёт сползание в «уютный мистицизм» (bequemen Mystizismus) и к старой ренессансной идее о гармоничной Вселенной, устроенной по законам сходства и метафоры, о единой цепи всего сущего. Что, часто преувеличенное, очарование переходных качеств изморози на оконном стекле не прекратилось во времена Вильгельма Мюллера и Франца Шуберта ясно по отрывку из «Мира как воли и представления» философа Артура Шопенгауэра, труда, впервые опубликованного в 1819 году:

«Лед на оконном стекле осаждается по законам кристаллизации, которые раскрывают сущность проявляющейся здесь силы природы, выражают идею; но деревья и цветы, которые он при этом образует, несущественны и существуют только для нас. То, что проявляется в облаках, ручье и кристалле, это – самый слабый отзвук той воли, которая полнее выступает в растении, еще полнее в животном и наиболее полно в человеке»[22].

Подход Шопенгауэра, как легко предположить – метафизический, и он не отбрасывает мысль, что кристаллическая имитация органики может быть отзвуком воли, которая лежит в основе всех явлений, согласно его философской доктрине. Однако он ясно говорит, что «морозные узоры несущественны и существуют только для нас», метафоры еще не реальность. Совершенно в ином духе в 1840‐х годах писал американец Генри Дэвид Торо, который мог позволить себе более лирическое рассуждение. Для Торо, разглядывавшего «тающую изморозь на окне», когда видишь «игольчатые частицы… соединённые вместе как бы для того, чтобы они напоминали колышущиеся поля злаков», является «фактом то, что растительность это лишь подвид кристаллизации».

За мимолетным упоминанием в «Весеннем сне» морозных узоров на окне в хижине, где нашёл приют скиталец, лежит целый набор культурных ассоциаций. Если раскрыть некоторые из них, отсылки в «Зимнем пути» окажутся сложными, пересекающимися, и нет нужды писать о каждой. В цикле один из главных вопросов – о месте человека в природе, о том, часть ли он ее или сторонний наблюдатель, нечто ценное в бессмысленном космосе. Здесь ледяные цветы – причудливые символы зыбкой границы между живым и неживым, они относятся к тому же списку, что и вороны, опавшие листья, блуждающие огни. У Томаса Манна в «Докторе Фаустусе» они выступают доказательством единства живой и неживой природы, образом жизни в смерти. Но также это рудимент мистического взгляда на вещи, когда их воспринимают как знак, что божество или дух присутствует в мире. Поэтически значима эфемерность этих «листьев» на стекле и понимание, что они всего лишь изображение естественной жизни, которыми подпитывается опустошительная ирония последнего упоминания морозных узоров: «Когда вы зазеленеете, листья на стекле?» (Wann grünt ihr Blätter am Fenster?) Они вскоре растают, им никогда не зазеленеть.

Мы больше не видим ледяных цветов – с нашими двойными стеклами и центральным отоплением. И если им уделялось большее внимание в немецкой литературе и философии, чем в английской, это, возможно, произошло не только по интеллектуальным, но и по чисто материальным причинам: на рубеже XVIII–XIX веков жестокие континентальные морозы были чертой центральноевропейской зимы.

Ирония этих споров в том, что беспокойство Гёте о научности и о различении живого и неживого, о границе между ними (соль не дерево, дерево не животное – ein Salz ist kein Baum, ein Baum kein Tier) обернулось интеллектуальным тупиком. Витализм, учение о том, что все живое есть своего рода искра или «жизненный порыв», отличающий его от грубой материи, держался до конца XIX века, но влияние эволюционной теории, начиная с дарвиновского «Происхождения видов», разрушало барьеры между формами жизни, а затем между живым, органическим – и неорганическим. Сейчас мы вынуждены задаваться вопросом, какие материальные факторы привели к возникновению жизни из мёртвой материи? Говоря современным языком, это значит спрашивать: как появились первые самовоспроизводящиеся неорганические соединения, как бы просты они ни были, и запустили весь процесс естественного отбора, который в итоге привел к ДНК, РНК и первым настоящим организмам?

Одна из наиболее захватывающих теорий этого «абиогенезиса» предложена специалистом по органической химии и молекулярной биологии Грэмом Кернс-Смитом в 1980‐х. Его теория построена на способности минеральных структур кодировать информацию для примитивных протоорганизмов, как, например, это происходит в ДНК, но на гораздо более сложном уровне организмов, от простейших бактерий до человека. Речь идёт о кристаллах, не кристаллах льда, а маленьких силикатных частицах в глине. Кернс-Смит считал их первыми способными к воспроизведению соединениями. В царстве минералов до возникновения органических молекул лишь у этих кристаллов есть сложная, несущая информацию структура, к которой может восходить жизнь. В замечательном популярном изложении своих научных работ он пишет: «У первых организмов уже были гены. И эти гены, по всей вероятности, имели микрокристаллическую, неорганическую, минеральную форму. Они непрерывно кристаллизовались в слегка перенасыщенных растворах на протяжении больших отрезков времени где-то вблизи от поверхности земли».

Затем органические соединения и все множество РНК и ДНК переняли эстафету у минералов. Так что вызвавшее столько насмешек утверждение, что кристаллы обладают своего рода жизнью, оказывается, не такая уж нелепость.

Одиночество

Einsamkeit

Wie eine trübe Wolke

Как хмурое облако

Durch heitre Lüfte geht,

Плывет по ясному небу,

Wenn in der Tanne Wipfel

Когда в еловых вершинах

Ein mattes Lüftchen weht:

Дует слабый ветерок,

So zieh’ ich meine Straße

Так иду я своей дорогой,

Dahin mit trägem Fuß,

Волоча ноги,

Durch helles, frohes Leben,

По светлой, весёлой жизни

Einsam und ohne Gruß.

Один и без чьего-либо привета.

Ach, daß die Luft so ruhig!

Ах, как спокоен воздух!

Ach, daß die Welt so licht!

Как светел мир!

Als noch die Stürme tobten,

Когда бури еще гремели,

War ich so elend nicht.

Я не был так несчастен.

Как туча, одиноко

Запутанная в тень,

Плывет на небе ясном

В весёлый, светлый день,

Так я теперь по свету

Брожу среди равнин,

Без ласки, без привета,

Один, один, один!

Зачем теперь все стихло

В спокойном блеске дня?

Когда гремели бури,

Так не был беден и жалок я!

Эдвард Мунк. «Двое, и одиноки», 1899

Никто не чувствует печали другого, никто не понимает радости другого! Люди воображают, будто они соприкасаются друг с другом, но на деле они лишь проходят мимо. О, горе тому, кто это знает!

Шуберт, дневниковая запись от 27 марта 1824 года

Песней «Одиночество» завершался первоначальный вариант шубертовского «Зимнего пути», состоявший из 12 песен. Этот пра-«Зимний путь» обладает собственной эстетической ценностью. Я исполнял его много раз, очень часто в связке с зимним циклом Бенджамина Бриттена «Зимние слова». Это выигрышное сочетание. Между циклами есть переклички. Оба начинаются в одной тональности – ре-минор, сходно поэтическое настроение: соединение уюта и гнетущего космического ощущения в стихах Томаса Харди имеет прецеденты в бидермейеровской эпохе. Схож и музыкальный метод: как автор песен, Бриттен был шубертианцем. Выступая с двенадцатью песнями первого «Зимнего пути» как с независимым единством, учитывая маленькие различия в тональностях и мелодическом рисунке, которые нужно искать по рукописям, отказываешься от мощи всего колосса из 24 песен, пропускаешь некоторые самые знаменитые из них, прежде всего заключительную в конечной редакции – «Шарманщика», – и теряешь общее впечатление возвышенности, граничащей с безумием, которое производит завершенный цикл. Однако это интересный эксперимент. В обоих вариантах, коротком и длинном, будь то в середине цикла или в конце, «Одиночество» сохраняет значение итога. Шуберт изменил тональность этой песни и, очевидно, не ради тесситуры, основного диапазона. В рукописи первоначального варианта ре-минор в «Одиночестве» был возвратом к тональности первой песни и своего рода закольцовыванием. В конечной, опубликованной версии тональность си-минор на треть ниже и формально размыкает это кольцо. Это позволило изменить звучание последней вокальной фразы. В первоначальном варианте слова «Я не был так несчастен, так несчастен» (War ich so elend, so elend nicht) повторялись на одну и ту же музыку, производя впечатление депрессивного спада после бравурных фортепьянных трелей, создающих почти оркестровый эффект. Во втором варианте при повторе so elend nicht тональность повышается на минорную третью долю, восходя к положительному фа-диезу. И в то же время с большей решимостью, парадоксальной убедительностью и большим отчаянием звучит интонация финала, завершения.

Поэтому следующая песня «Почта», первая во второй части цикла, выглядит как новое начало, передаёт взбодренный, хотя и неустойчивый настрой, благодаря указанию темпа etwas geschwind (достаточно быстро), мажорным триолям и резким почтовым рожкам. Ощущение усталости, превалирующее в «Отдыхе», перенимается «Одиночеством», в фортепьянной партии тянется медленный, дрожащий ритм мрачных пятых долей. Они не прозвучат вновь до конца второй части и до появления на сцене шарманщика. По-видимому, они всегда входили в композиторский замысел финала всего цикла, включай он двенадцать песен или двадцать четыре, – музыкальный жест, выражающий опустошенность.

Что должно предстать перед мысленным взором в «Одиночестве»? На этой стадии от и без того скупого рассказа остаются лишь обрывки. Две предшествующие песни – бессобытийные сцены на пути скитальца, которые легко восстановить перед глазами. В «Отдыхе» он находит прибежище в хижине угольщика и засыпает. В «Весеннем сне» он пробуждается от сна и видит морозные узоры на стекле, но понимает, что, подобно листьям на окнах, его грёза ирреальна и что он потерял возлюбленную. Если следующая песня должна быть завершающей, мы можем думать лишь о его возвращении в город – с началом весны или по крайней мере с некоторой переменой погоды. Мир уже не темен, ветер стих, скиталец идёт «по светлой, весёлой жизни один и без чьего-либо приветствия» (durch helles, frohes Leben,/Einsam und ohne Gruß). Болезненное отчуждение от мира, человечества, социального взаимодействия, городской жизни, возможности счастья подчеркнуто самой этимологией немецкого слова einsam (одинокий). Ein означает «один», а суффикс -sam происходит от древневерхненемецкого слова для «тот же самый», аналога английского same. Einsam это слово, которое обозначает одинокое размышление изолированного индивида, его равенство самому себе. Шуберт определенно обыгрывает значение слова в особенностях акцентировки мелодии, на которую положен текст. Он изменяет естественное фразовое ударение в первой строке «Как хмурое облако» (Wie eine trübe Wolke), делая музыкальный акцент на артикле eine, совпадающим со словом «один», и облако тоже становится одиноким. А когда через несколько строк возникает то самое einsam, мелодический контур и музыкальное ударение принимают странную форму, форму отчужденности, привлекая внимание к этому слову и делая его само странным.

Если «Одиночество» конец цикла, мы приходим к печальному заключению. Только любовь, оставленная позади в самом начале сюжета и возвращающаяся во сне в одиннадцатой песне, даёт возможность (иллюзорную?) преодолеть изоляцию. «На островах в море жизни… Мы, смертных миллионы, – одиноки, – скажет четверть столетья спустя Мэтью Арнольд в стихотворении «К Маргарет», – мы – миллионы смертных – одиноки!»[23]. Это явная полемика с известным утверждением в «Поклонениях» Джона Донна: «Нет человека, который был бы как Остров»[24]. Что было утеряно для Арнольда и что утрачивалось в эпоху Мюллера и Шуберта, так это духовная, метафизическая, божественная основа, которая для людей, подобных Донну, могла обеспечить реальную человеческую общность. Надежды скитальца на любовь рухнули, а вместе с ними и его связь с миром, в котором он обитает.

Если «Одиночество» не конец рассказа, тогда мы можем понять состояние, которое передает песня, как субъективное, существующее главным образом в сознании скитальца. Он еще не вернулся в город, однако помнит, что чувствовал, когда был городским жителем. Он не из тех людей, которые ощущают себя в обществе как рыба в воде. Скиталец – отчужденный, обособленный индивид и всегда был таким. Это подталкивает нас интерпретировать ситуацию в «Спокойно спи» так: герой не отвергнут возлюбленной, он скорее не в состоянии справиться с последствиями любви. Однако остаются и некоторые сомнения на этот счёт, и для продолжения цикла важно, что такое развитие темы позволяет Шуберту, достигнув тупика в «Одиночестве», заставив героя прийти к состоянию радикальной обособленности, двигаться дальше, от раны, вызывающей весь цикл к жизни и поддерживающей его напряженность – то есть от потерянной любви, – к более экзистенциальным вопросам. Последние резонируют с брошенными мимоходом в первой песне заявлениями: «Чужим сюда пришёл я, чужим и ухожу», «Я не выбираю время для своего отбытия». Если это была простая любовная история, то она постепенно углубляется, обретает нюансы, усложняется, как на уровне социальных отношений, так и на метафизическом. Каково наше положение в мире и каковы связи с другими? Где бог? Что мы можем знать о божестве?

Одиночество, также как и скитания, – постоянный мотив в стихах, которые Шуберт выбирает для создания песен. Наиболее полная трактовка темы дана у него в необычной, разделенной на части песне, возможно, даже кантате для голоса и фортепьяно, которая тоже называется Einsamkeit («Одиночество»). Шесть строф этой песни ведут от уединения молодого человека в стенах готического аббатства («Дайте мне полноту уединения») к внешнему миру. Герой последовательно встречается с активной деятельностью, товариществом, блаженством любви и пылом сражения, наконец, возвращаясь к предначертанному одиночеству старика на склоне дней. Текст принадлежит близкому другу Шуберта Майрхоферу, но лишен насыщенности его более коротких стихов, из которых Шуберт положил на музыку более сорока. Существует мнение, что «Одиночество» написано Майрхофером специально для того, чтобы его переложил в песню Шуберт, пытавшийся найти новые пути создания песен, задействовав форму короткого, ужимистого цикла, который мог бы соперничать с бетховенским «К далёкой возлюбленной» (An die ferne Geliebte). Единственный песенный цикл Бетховена появился незадолго до того, как Шуберт летом 1818 года в Желизе начал работу над «Одиночеством» на слова Майрхофера, будучи домашним учителем в семье Эстерхази. Тогда в письме к другому своему близкому другу Шоберу Шуберт утверждал, что «сочиняет музыку как бог». Песня «Одиночество» на текст Майрхофера, писал он, «закончена, и я думаю, это лучшее из всего, что я сделал, поскольку никакие заботы не обременяли меня». Замысел был амбициозный, дававший музыкальной фантазии композитора развернуться на основе разных сюжетных ситуаций и переживаний, представленных в тексте. Сама сила подобного метода может быть и слабостью, поскольку песня лишена эмоционального центра. Как ни толкуй личные обстоятельства, а это все же был счастливый период в жизни Шуберта; так что из получившегося видно: парадоксы уединения и одиночества для творческих людей его поколения представляли культурный интерес.

Der Einsame (одиночка, одинокий, сам по себе) – одна из самых популярных песен Шуберта, чаще других входящих в собрания его работ и чаще всего исполняемая: она лаконичная, но спокойная, почти беспечная в отношении к обособленности, отрешенности. Основная интонация – и в тексте Карла Лаппе и в музыке – проникнута ощущением уюта. Уединиться – не значит быть одиноким, это значит обособиться от глупой суеты мира, от его праздных и пустых забот. Герой песни, сидя у огня и слушая стрекотание сверчка, прекрасно изображенного в фортепьянной партии, которая подражает его треску, в конце говорит: «Я не вполне один» (bin ich nicht ganz allein). Другое крайнее решение темы – одна из трёх песен гонимого судьбой слепого арфиста в гетевского романе воспитания «Годы учения Вильгельма Мейстера». Шуберт написал музыку на эти стихи, «Песни арфиста» (Gesänge des Harfners), опубликованные им как опус 12 в 1822 году, хотя первая и третья песни были созданы не позднее 1816‐го. Музыковед Альфред Эйнштейн тонко описал их как первый песенный цикл композитора. Часто «Песни арфиста» рассматривают как предвестие «Зимнего пути». Стоит процитировать стихотворение Гете целиком:

Wer sich der Einsamkeit ergibt,

Ach! der ist bald allein;

Ein jeder lebt, ein jeder liebt

Und läßt ihn seiner Pein.

Ja! Laßt mich meiner Qual!

Und kann ich nur einmal

Recht einsam sein,

Dann bin ich nicht allein.

Es schleicht ein Liebender lauschend sacht,

Ob seine Freundin allein?

So überschleicht bei Tag und Nacht

Mich Einsamen die Pein,

Mich Einsamen die Qual.

Ach, werd ich erst einmal

Einsam in Grabe sein,

Da läßt sie mich allein!

Кто одинок, того звезда

Горит особняком.

Все любят жизнь, кому нужда

Общаться с чудаком?

Оставьте боль мучений мне.

С тоской наедине

Я одинок, но не один

В кругу своих кручин.

Как любящий исподтишка

Как любящий исподтишка

К любимой входит в дом,

Так крадется ко мне тоска

Днём и при свете ночника,

При свете ночника и днём,

На цыпочках, тайком.

И лишь в могиле, под землей

Она мне даст покой.

Стихи переложены Шубертом в песню с огромной силой, меланхоличная инструментальная прелюдия похожа на импровизацию, как того и требует гетевский текст. Перевод этого незабываемого стихотворения сложен из-за поэтической игры со способами выразить уединение, изолированность, внешнее и внутреннее одиночество, обособленность. Гёте передразнивает все романтические парадоксы, которые к 1816 году стали широко известны, впитанные байроническим культом героя-одиночки, который мы унаследовали и сами (такая слава и, тем не менее, такое одиночество!). Поэт и композитор, разрабатывая тему глубин человеческого одиночества, изоляции подлинного «я», тем не менее, обращаются к публике, сочувственное понимание которой надеются завоевать. Арфист хочет остаться наедине с самим собой и одновременно жалуется на одиночество, которого жаждет и от которого страдает. Слово «один», ein, пронизывает все стихотворение как рефрен, образуя рифмы на концах и внутри строк: Einsamkeit, allein, ein, ein, Pein, meiner, einmal, einsam, sein, allein, ein, seine, allein, Einsamen, Pein, Einsamen, einmal, einsam, sein, allein – эти непрерывные отголоски покоряют сознание и подчиняют его невысказанному представлению о необходимости обособления, его неизбежности.

Песня «Одиночество» в «Зимнем пути» демонстрирует то же сложное отношение к уединенности. Она далеко отходит от стихотворения Майрхофера, где полный круг жизни счастливо завершается уходом старика в одинокие размышления о былом. Скиталец драпируется в одежды романтического героя, его одиночество и обособленность подчеркнуты в своём величии «оркестровыми» трелями фортепьяно на словах о том, что он был менее несчастен, когда неистовствовала буря.

Здесь есть родство с тем чувством возвышенного, что передано на картинах Каспара Давида Фридриха – часто не без намека на тему «суеты сует и томления духа» из Книги Экклезиаста, а это напоминает об «Одиночестве» Майрхофера. Но возвышенное у Фридриха обладает и мрачностью, более близкой к «Зимнему пути» Шуберта. Возьмём, к примеру, «Монаха у моря» (не авторское название), картину, на которой, как считают многие, художник изобразил себя самого и которая первоначально составляла диптих с другой, где Фридрих написал собственную погребальную процессию.

Еще более прямая перекличка существует между «Зимнем путём» и диптихом 1807–08 годов – «Лето» (находится в Мюнхене) и «Зима» (утрачена). На первой на фоне мягкой зелени пейзажа – обнимающаяся пара в роще. Природа принимает любовников в своё лоно, два голубя на вьющемся плюще и два подсолнуха у входа в беседку соответствуют парности персонажей, чьи тела слились в мирной уютной обстановке. Как поется в «Спокойно спи», «Был весел ясный май» (Der Mai war mir gewogen).

На картине «Зима», наоборот, все выщербленное, разрушенное, пасмурное, изломанное ветром, в основном одноцветное, насколько можно судить по черно-белой фотографии. На переднем плане карликовая по сравнению с полуобвалившейся стеной, одинокая согнутая фигура пересекает снежную поляну, опираясь на палку:

И этот воображаемый нищий бродяга – репрезентация самого художника. В 1810 году Фридрих нарисовал мелом автопортрет в образе монаха-отшельника с демоническим взглядом: он – человек, работающий в монашеском уединении мастерской, похожей на келью, нигде не дома – даже в своём жилище, «погруженный в себя, замкнутый, трагический эксцентрик, скиталец Чистилища», по словам историка искусства Йозефа Кернера.

Счастливая чета влюблённых на картине «Лето» – персонажи жанровой сценки, они возникают из пейзажа, к которому принадлежат, а общая композиция передает представление о райском блаженстве. Это утраченный мир былого, утраченный для скитальца у Шуберта так же, как для скитальца у Фридриха. Художник, подобно своему персонажу, одиноко ищет что-то среди руин.

Скитальцы Фридриха – не жители пейзажей, в которых изображены, они проходят мимо, вбирая в себя окружающее, но не растворяясь в нем: «Чужим сюда пришёл я, чужим и ухожу».

Люди в пейзаже, по мысли философа Фридриха Вильгельма Йозефа фон Шеллинга, высказанной в «Философии искусства» (1802), должны быть либо «исконными жителями» – подобно нашей паре влюбленных в «Лете», либо «изображаться в качестве чужестранцев, путников»[25], опознаваемых по внешности и даже одежде, чуждым самому ландшафту. Поэтому у Каспара Фридриха появляются бродячие монахи или, тоже часто, до странности хорошо одетые путники, явно занесенные в окружающий пейзаж из какой-то другой, более подходящей им сферы. Самый знаменитый из них, прямо-таки готовый постер для романтических подвижников байроновского или ницшеанского типа, – персонаж «Скитальца над морем тумана» (1818), картины, которая находится в гамбургском Кюнстхалле. Композиция весьма возвышенная, фигура многозначительно героична, но меня всегда занимало, во что скиталец одет. Его наряд, как полагают искусствоведы, это униформа «вольных егерей» (Freiwillige Jäger), призванных на службу, как был призван и Вильгельм Мюллер, прусским королём Фридрихом Вильгельмом III во время освободительной войны с Наполеоном. Есть даже предание, что скиталец Фридриха (впрочем, не совсем его, поскольку художник не оставил пояснений на данный счет) – реальная личность, некий полковник Фридрих Готтхард фон Бринкен из саксонской пехоты, хотя неясно, продолжил ли Бринкен службу как егерский офицер или погиб на поле боя в 1813‐м. Отсылка к героям 1813–14 годов придаёт полотну полемическую заостренность. К 1818 году общественное мнение в Германии уже было расколото между теми, кто, как Вильгельм Мюллер, считал, что они принимали участие в борьбе за свободу и национальное единство, и теми, кто следовал официальной линии, суммированной в формуле: «Король призвал, и пришли все» (Der König rief und alle, alle kamen). Настаивать на народном характере антинаполеоновских кампаний означало идти на конфликт с властью. Знаменитое студенческое празднование годовщины битвы под Лейпцигом в октябре 1817 года стало одним из тех событий послевоенных лет, что привели к обнародованию Карлсбадских декретов в 1819‐м и подавлению либеральной и радикальной деятельности.

Каспар Фридрих. «Скиталец над морем тумана», 1818

Подростком Шуберт встретил самого известного из мятежных патриотов, поэта Теодора Кёрнера, который в 1812 году находился в Вене – за год до зачисления на военную службу. Кёрнер работал в Бургтеатре и был помолвлен с Антониной Адамбергер, дочерью Иоганна Валентина Адамбергера, для которого Моцарт написал роль Бельмонте в «Похищении из сераля». Пара присутствовала на представлении «Ифигении в Тавриде» Глюка вместе с Шубертом и его добрым другом Йозефом фон Шпауном, затем они вместе обедали, обмениваясь словами неприязни по адресу нескольких профессоров, сидевших неподалёку и высмеивавших исполнителей. А уже в августе следующего года Кёрнер был убит, когда ему исполнился всего двадцать один год. Погребённый под тевтонским дубом, он превратился в мощный символ стремления немцев к национальному единению, и оставался таким еще в XX веке. Его образ вдохновлял целое поколение – образ смутьяна, выражавший идею, что война это не «дело корон», что это – «крестовый поход» и «священная война». Широко известно изображение Кернера на картине, написанной в 1815 году в память о нем его товарищем по добровольческой службе художником Георгом Фридрихом Керстингом «На караульном посту». Керстинг также изобразил Каспара Давида Фридриха в его мастерской в 1812 году, а Фридрих, который был недостаточно молод, чтобы идти добровольцем, но хотел внести свой вклад в вооруженную борьбу, частично оплатил обмундирование и экипировку Керстинга. Таким образом, между Шубертом и Фридрихом три степени отчуждения: Шуберт – Кернер – Керстинг – Фридрих.

Георг Фридрих Керстинг. «На караульном посту», 1815

На следующий год после смерти Кернера его скорбящий отец, Христиан Готфрид Кернер, опубликовал сборник из 36 патриотических стихотворений сына, написанных за период с 1811 года до его гибели. Он назвал книгу «Лира и меч» – Leyer und Schwert. Там есть стихи: «Когда звучала опьяненная лира, исполнилось вольное дело меча» (Denn was berauscht die Leyer vorgesungen,/Das hat des Schwertes freie Tat errungen). Самое известное стихотворение сборника «Дикая охота Лютцова» (Lützows wilde Jagd), яростный гимн знаменитейшему добровольческому егерскому отряду, в котором состоял сам Кернер, «лютцовцам». Шуберт положил на музыку 20 стихотворений Кернера, большую часть в 1815‐м, в год немецкой победы. Полдюжины текстов композитор взял из «Лиры и меча». Многие песни – любовные, но и в них возникают воинственные ритмы и чувства. Это не тот Шуберт, которого мы хорошо знаем, чья единственная, получившая большую известность военная песня Kriegers Ahnung («Предчувствие воина»), из последнего собрания «Лебединая песнь», полна тревожных переживаний. Песни 1815 года отражают наивный энтузиазм юного патриота, мысленно отождествлявшего себя с той борьбою за освобождение, которую вел молодой герой, его действительный сотрапезник в прошлом. Среди песен на стихи Кернера есть один несомненный шедевр – смелая в гармоническом отношении «На Ризенкоппе» (Auf der Riesenkoppe), но на ней лежит печать послевоенного разочарования, и написана она в том же 1818 году, что и «Скиталец над морем тумана» Фридриха. Стихотворение, разумеется, проникнуто патриотическим воодушевлением, которому соответствует и музыка. Но здесь Шуберт уже далеко от полей сражений, он смотрит с вершины Ризенкоппе на цветущие луга и сияющие города. Поэт и композитор вместе благословляют край, родной для тех, кого они любят. Название стихотворения нетрудно перепутать с названием одного холста Фридриха – «Восход на Ризенкоппе» (Sonnenaufgang auf der Riesenkoppe). Песня начинается с подъёма, восходящего движения в фортепьянной партии, затем в ре-миноре передаётся впечатление открывшихся видов; вводится решительный речитатив, посвящённый горному пику, «штурмующему небо» (Himmelanstürmerin). Музыка хорошо подходит к монументальным композициям Фридриха.

Если «На Ризенкоппе» – это уход от любительского воинственного энтузиазма 1815 года, возврат к поэзии Кернера в более рефлективном ключе, то своему прощанию с героизмом Шуберт придаёт прекрасные и отчетливые черты в переложении на музыку перевода из Анакреона, песне, созданной зимой с 1822‐го на 1823 год, «К лире» (An die Leier). Поэт берет лиру, но, к собственному огорчению, может петь лишь о любви, а не о военной доблести. Легко представить, что он думал о Теодоре Кернере на словах «Прощайте, герои» (So lebt denn wohl, Heroen).

Глядя на картины Фридриха с мыслью о Шуберте, понимаешь политические и социальные корни даже самого метафизичного, штурмующего небо искусства той эпохи. Тут речь не о том, чтобы лишить скитальцев Фридриха и Шуберта эстетической самодостаточности, отрицать их метафизическую значимость или даже саму способность обладать таковой. Речь о том, чтобы признать, что эти персонажи возникли в конкретных исторических обстоятельствах, а не в совершенно нейтральной среде. Стремление к одиночеству, к уходу в себя имеет индивидуально-психологический характер, но если оно систематически выражается в искусстве или философии, то, значит, оно укоренено и в социально-политической реальности.

Картина Фридриха, находящаяся в Дрездене, написана в 1819–20 гг. и называется «Двое мужчин, смотрящих на луну»

Она порождает мистические ощущения, овевает таинственной поэзией. Картина могла бы быть иллюстрацией к возвышенным стихам Гете «К месяцу»:

Selig, wer sich vor der Welt

Счастлив, кто бежал людей,

Ohne Haß verschließt,

Злобы не тая,

Einen Freund am Busen hält

Кто обрел в кругу друзей

Und mit dem genießt,

Радость бытия!

Was, von Menschen nicht gewußt

Все, о чем мы в вихре дум

Oder nicht bedacht,

И не вспомним днем,

Durch das Labyrinth der Brust

Наполняет праздный ум

Wandelt in der Nacht.

В сумраке ночном. [26]

Но картину можно понять совершенно иначе. В 1820 году дрезденский поэт Карл Фёрстер привёл известного художника-«назарянина» Петера фон Корнелиуса в мастерскую Фридриха. Надменный, принадлежащий к новомодному направлению в живописи Корнелиус был неумолим к пережившему пик своей славы мастеру среднего возраста, а вот Фёрстер пришел в восхищение от того, как Фридрих умеет расположить фигуры в пейзаже, добиваясь эффекта, который Фёрстер назвал «созерцанием бесконечного». Фридрих показал гостям полотно, где были изображены «двое мужчин в пальто, обнявшихся, как будто они потрясены зрелищем лунного пейзажа». Определенно, это был лучшей образец того, что Фёрстер столь высоко оценил. Толкование же картины самим автором направляло мысль в совсем иную колею: «С дразнящей иронией Фридрих сказал, как бы поясняя: “Они замышляют демагогические козни“». В точности это же выражение – «демагогические козни» (demagogische Umtriebe) – употреблено в Карлсбадских декретах относительно студенческих и либеральных волнений, пресечение которых и составляло цель этих законов. Художник выражал словами и образами недовольство политическим застоем, который он наблюдал после побед 1815 года. Вернувшись из Италии в июне 1816‐го, он сравнивал жизнь в Германии с «погребением заживо», с чем-то, «против чего восстает все существо». Картины указывали, на чьей стороне симпатии художника – и все более открыто. На полотне 1824 года «Могила Ульриха фон Гуттена» на каменной кладке различимы имена инакомыслящих: Ян, Штейн, Горрес, Шарнхорст, Арндт.

Эрнст Мориц Арндт, старый друг Фридриха, его земляк из Померании, призывал к ношению «традиционного немецкого костюма» (altdeutsche Tracht). У мужчин он состоял из долгополого узкого кафтана с открытым воротом, широких брюк и, часто, большого бархатного берета. Сначала наряд был символом сопротивления тирании французского правления и французской моды, но вскоре стал ассоциироваться с либерализмом и реформами и стал своеобразной униформой для студенческих товариществ – Burschenschaften. Именно такие общества запрещались Карлсбадскими декретами 1819 года: в этом году Карл Людвиг Занд надел «немецкий костюм» перед убийством Августа фон Коцебу, которое стало поводом для репрессий Меттерниха. На очень многих картинах Каспара Фридриха и до, и после 1819 года появляется altdeutsche Tracht: это и «Двое мужчин, смотрящих на луну», к примеру (см. иллюстрацию), и «Восход луны над морем» (1822), и «Вечер» (1820–21), и множество других.

Возвращаясь к скитальцу на горном утесе, скажем, что зелёный бархатный сюртук и довольно щегольская обувь придают ему некоторую элегантность, и они явно, как и рекомендовал Шеллинг, не на своём месте среди величия окружающей природы. Персонаж не местный житель, если подобные фантастические пейзажи вообще могут быть населены, он и не альпинист-первопроходец. Мизансцена достаточно необычная, гибридная: денди каким-то чудом перенесен в горы или на туманные вершины – лишь плод его воображения? Он как будто только что вышел из гостиной, а если так, то одомашенная возвышенность Фридриха под стать песням «Зимнего пути», столь же патетическому путешествию по замерзшим дорогам, о котором поют в укромной обстановке бидермейеровского салона. Я уверен, что изображённый на картине человек – не военный. Эполеты, мундиры, контрастные цвета, оружие, сапоги – узнаваемые приметы на тогдашних изображениях военных, добровольцев и людей такого рода, тут достаточно взглянуть на картину Керстинга «На караульном посту», на то, во что одеты там Кернер и его сослуживцы. Наряд скитальца Фридриха – «униформа» либеральной и радикальной оппозиции, вариант «немецкого костюма». Он стоит один, возвышаясь над затуманенным ландшафтом, и указания на одиночество тут многочисленны и неоднозначны. Как визионер, он, возможно, тоже принадлежит к «ледниковому периоду» бидермейера, он пребывает в уединённом и обособленном состоянии, потому что политические связи для него под запретом и потому что он должен скрывать свои взгляды, он не дома в родной стране.

Одиночество – извечная составляющая человеческой жизни, это универсальная тема во всех видах искусства во всех культурах. Однако в романтическом искусстве, которое делает акцент на личностной субъективности, эта тема обретает дополнительную рельефность. Еще одна книга Жан-Жака Руссо, автора «Юлии, или Новой Элоизы», о которой мы говорили в связи с первой песней, оказала особое влияние на развитие романтического мировоззрения. Неоконченные из-за смерти автора «Прогулки одинокого мечтателя» были опубликованы посмертно в 1782 году. Руссо пишет:

«И вот я один на земле, без брата, без ближнего, без друга – без иного собеседника, кроме самого себя… Все кончено для меня на земле. Тут мне не могут причинить ни добра, ни зла. Мне не на что больше надеяться и нечего бояться в этом мире, и вот я спокоен в глубине пропасти, бедный смертный, – обездоленный, но бесстрастный, как сам бог».[27]

С последней характерной нотой безрассудного, патологического самовозвеличивания – «как сам бог» – Руссо завещал последующим поколениям безумную романтическую идею уединения, его мук и его наслаждений, его униженности и героического благородства (скиталец в горах и как бы оркестровые трели в фортепьянной партии у Шуберта). Мы находим те же представления в столь разных художественных формах, как шубертовская песня, поэмы Байрона, живопись Фридриха. Ценя уединение, Руссо утверждает:

«Эти часы одиночества и размышленья – единственные за весь день, когда я бываю вполне самим собой, принадлежу себе безраздельно, без помех и могу на самом деле сказать, что я таков, каким природа пожелала меня сделать».

В постнаполеоновскую эпоху, как мы видели, ход романтических суждений об одиночестве принимает другой оборот, политический, и обращенное внутрь себя самого буржуазное «я» страдает от неспособности преобразовать общество перед лицом авторитаризма и подавления. Поэзия Мюллера, сочинения Шуберта нагружены зашифрованными оппозиционными посланиями. То, что выбор Шуберта пал на стихи Мюллера при реализации глубочайших замыслов в песенном жанре, отражает гражданские склонности композитора не меньше, чем иные – эстетические – предпочтения. Одиночество, всегдашняя тема для Шуберта, как автора песен, погруженного в поэтическую среду завораживающих опасностей и возможностей, особенно притягивало композитора после 1822 года, когда его жизнь омрачил недуг. Именно тогда он стал необычайно плодовит на удивительные шедевры – под гнетом приближающихся потери дееспособности и разрушения. «Страдания обостряют понимание и увеличивают силу мысли», – пишет он в 1824 году. В 1823–24 годах Шуберт спешит позаботиться о своем музыкальном наследии, но в то же время переживает ужасы изоляции, на которую его обрек сифилис. «Сильно хвалят Шуберта, – записывает племянник Бетховена Карл в книге разговоров с великим дядей в августе 1823 года, – но говорят, что сам он прячется». В марте 1824 года страх изоляции, усиленный стыдом и сожаленьями, обрушивается на него с новой силой, и он посылает в Рим полное терзаний письмо своему другу художнику Леопольду Купельвизеру: «Я чувствую себя самым несчастным и загнанным существом на свете. Представь себе человека, чьё здоровье никогда уже не поправится, который в отчаянии из-за этого поступает только все хуже и хуже, а не лучше. Представь, я повторяю, человека, чьи самые блистательные надежды погибли и для которого блаженство любви и дружбы лишь мука, и то в лучшем случае, человека, чей энтузиазм (по меньшей мере, побуждающий к чему-то) по отношению ко всему прекрасному вот-вот иссякнет, и я спрошу тебя, не есть ли он жалкое, несчастное существо?»

Социализация была едва ли не стержнем большой части шубертовских произведений – танцев, многих песен. В 1828 году, в тот самый день, когда первая часть «Зимнего пути» вышла у Хаслингера в Вене, Грайнер опубликовал в Граце Grätzer Galoppe для четырёх рук и Grätzer Walzer для сольного фортепьяно. На протяжении пяти последних лет Шуберт продолжал работать и стремиться к обществу. Временами он жил в доме своего друга Франца фон Шобера, присутствовал на вечерах чтения, на ночных сборищах в тавернах и некоторых публичных собраниях, известных как «шубертиады», где исполнялась его музыка. Однако в эти годы его друзья и товарищи часто бывали разочарованы: «Мы только попусту прождали Шуберта». Иногда он находился на карантине, иногда был слишком разбит болезнью, чтобы выйти из дому. Если Шуберт обладал переменчивым эмоциональным характером, недуг мог только усугубить эту черту, когда симптомы болезни усиливались (или он страдал от последствий лечения ртутью, лысея и испытывая жуткие головные боли), и когда хорошо известное разрушительное воздействие сифилиса сказывалось на его сознании. Подъемы и спады как в музыке, как в фортепьянных сонатах с присущими им вспышками ярости или самом «Зимнем пути», где перемешаны радостные воспоминания, резкий сарказм, танцевальные ритмы и глубокая мизантропия. «Он был очень любезен и разговорчив, – писала Софи фон Клейле Фердинанду Вальхеру в июне 1827 года, – но внезапно сбежал, прежде чем кто-либо успел что-нибудь заметить».

Почта

Die Post

Von der Straße her ein Posthorn klingt.

С дороги слышен почтовый рожок,

Was hat es, daß es so hoch aufspringt,

Отчего ты так подскочило,

Mein Herz?

Сердце моё?

Die Post bringt keinen Brief für dich:

Почта не везёт письма тебе,

Was drängst du denn so wunderlich,

Почему же ты странно трепещешь,

Mein Herz?

Сердце моё?

Nun ja, die Post kommt aus der Stadt,

Да, почта приходит из города,

Wo ich ein liebes Liebchen hatt’,

Где у меня есть любимая,

Mein Herz!

Сердце моё?

Willst wohl einmal hinübersehn,

Хочешь ли разок взглянуть,

Und fragen, wie es dort mag gehn,

Расспросить, как она живет,

Mein Herz?

Сердце моё?

Почтальон промчал, в рожок трубя.

Но чем он так взволновал тебя, бедняк?

Для нас с тобой письма ведь нет,

Зачем ему глядишь ты вслед, зачем?

То правда, почту он везет

Оттуда, где она живёт, бедняк!

Иль ты хотел остановить,

Хотел о ней его спросить, о ней?

Логотип (частной) Почтовой службы Германии

Почтовые службы по всему миру переживают те же изменения: приспособляются к тому, чтобы доставлять максимальное количество невостребованной корреспонденции с минимальными потерями для бизнеса. В эру интернета частные клиенты отправляют меньше бумажных писем, чем бывало раньше. Но картина упадка в почтовом деле шире! Понижение себестоимости доставки небольшому числу организаций огромной кипы корреспонденции достигнуто ценой увольнения почтальонов с постоянной занятостью и приличной заработной платой, ценой сбоев в ежедневном почтовом обслуживании.

Джеймс Мик, Лондонское книжное обозрение (2011)

«Зимний путь» – длинный цикл, исполняемый без перерыва. Когда я пел его несколько лет назад с пианистом Лейфом Ове Андснесом во время гастролей, Андснес сказал, что непрерывно сидеть за клавишами ему приходится дольше, чем при исполнении любого другого сольного или оркестрового произведения из его репертуара – по меньшей мере, семьдесят минут. Есть разные способы разделить выступление с этим циклом на части. Песни можно объединить в отдельные группы. Можно придумать разные варианты структуры для исполнения одного и того же музыкального материала. На большинстве песенных концертов программа включает меньшие единства исполняемых произведений: группы песен разных композиторов, например, или более короткие циклы одного и того же, Dichterliebe («Любовь поэта») Шумана или «Зимние слова» Бриттена на стихи Харди. Идёшь на риск, готовя целый вечер из песен одного композитора, Шуберта, скажем, Брамса или Гуго Вольфа. Песенный концерт состоит примерно из дюжины песен в каждой части, и они образуют группы, по настроению, по автору стихов или с общей темой. Очень часто одна песня без швов перетекает в другую, иногда получается некоторая пауза, более или менее длительная. Появляется ритм, то стремительный, то статичный, который расширяет восприимчивость публики к каждой песне, создавая при этом музыкальное действо большего охвата, как по интенсивности, так и по времени. Драматизм рассказа или поэтического переживания усиливается за счёт наложения музыки на слова и за счёт вовлечённости физически присутствующих пианиста и певца. Когда песни, как волны, бегут одна за другой, введение паузы может произвести немалый эффект, создаются новые смыслы.

Альтернативное решение – исполнять каждую песню как независимое, самодостаточное произведение. Некоторые музыканты действительно считают, что при новых пересечениях между песнями, при слиянии их музыкальных качеств теряется уникальность каждой конкретной песни. Но я смотрю на концертное выступление иначе и призываю на помощь «Зимний путь», в качестве правила. Если нужно составить программу вечера шубертовских песен, то «Зимний путь» служит побуждающим примером. В нем используется варьирование тональности, от близких друг к другу звучаний до отдаленных, мажора и минора, в зависимости от соседства или разнесенности песен в последовательности цикла. Короткая песня в быстром темпе оказывается мостиком между двумя более длинными и медленными (что-то от такого метода взял на вооружение Франсис Пуленк, еще один великий автор песен). Состыковки мотивов, как мы убедились, могут формировать избирательное сродство между некоторыми отдельными песнями, как, например, за лихорадочными триолями «Оцепенения» следуют шелестящие триоли «Липы», или как повтор удлиненных, полуторных нот на последнем стихе «Липы» преображается в начале «Потока». Способы перехода меняются у разных исполнителей и в разных случаях исполнения, для различных аудиторий, с разными пианистами, в зависимости от качеств зала и неповторимого опыта дня, когда певец выступает. Такая способность к множеству вариаций составляет часть очарования «Зимнего пути».

Можно привести в пример другой великий цикл, шумановскую «Любовь поэта»: известно, что первая песня не завершена в музыкальном отношении, звук как бы остаётся подвешенным, в промежутке между определенными тональностями, без заключительного аккорда. Я всегда следовал общей практике и использовал это отсутствие завершенности для перехода ко второй песне, которая и служит заключением предшествующей, без паузы. Недавно я исполнял «Любовь поэта» в Карнеги-холле с композитором Томасом Адесом, в рамках программы, куда входила транскрипция Листа вагнеровского оркестрового Liebestod. Том предложил сделать намеренную паузу перед второй песней. Это оказало ощутимое воздействие на остальные песни цикла, обновило для нас и публики первоначальное впечатление свежести и дерзкого новаторства.

Первая партитура «Зимнего пути» в моей жизни – доверовское воспроизведение издания Брайткопфа и Хертеля, в редакции Евсевия Мандычевского. Там цикл разбит надвое, на «первую часть» и «вторую часть». В знакомом мне (и немногим более раннем) издании Петерса, выпущенном Максом Фридлендером, такого разделения нет. Рукопись цикла опять-таки содержит две части, первую черновую, вторую в виде беловика. На её создании отразилось обнаружение Шубертом дополнительных двенадцати песен по завершении пра-«Зимнего пути», на первые двенадцать стихотворений, так что после «Одиночества» стоит слово FINIS, «конец», а «Почта» продолжает цикл. Тобиас Хаслингер опубликовал «Зимний путь» в двух книгах, первую часть в январе, вторую – в декабре 1828 года, после смерти Шуберта. На смертном одре, как известно, Шуберт еще вносил правку. Намеревался ли композитор сделать произведение двухчастным? Мы знаем из рукописи, что двенадцать песен второй части он обозначил как «продолжение». Мы также знаем, что он изменил тональность «Одиночества», двенадцатой песни первой части, не из соображений удобства исполнения, но, почти наверняка, чтобы избежать ощущения завершённости, которое бы подразумевало возврат к тональности первой песни. Нельзя утверждать, что нам известно, каким образом, по мысли Шуберта, должен был исполняться цикл, нельзя хотя бы потому, что мы даже не знаем, предназначался ли цикл для концертного исполнения как единое произведение. Он играл и пел песни своим друзьям, в узком кругу, но «Зимний путь» был в такой же степени, что и концертным гигантом, циклом для поэтической работы воображения, для того, чтобы его читали, играли и напевали себе дома. Тут возможно сравнение с драмой для чтения Байрона или Шелли, в отличие от шекспировской пьесы. Лишь гораздо позже, в XIX веке, шубертовский цикл начали исполнять целиком в концертных залах. Практика тех времён изумляет: какое потрясение, когда узнаешь, что Клара Шуман исполняла отрывки из «Любви поэта» на концертах после смерти самого Шумана, хотя совершенно ясно, что он придавал этому циклу значение единого целого! В этом смысле нет никакой «аутентичной» традиции исполнения.

И все же «Почта» воспринимается как новое начало – и она таковым и является, потому что Шуберт был так увлечен возможностями, которые открывались для него благодаря новым стихотворениям, включенным Мюллером в «Зимний путь», что почувствовал, что просто не может не положить их на музыку. Угнетенное настроение в «Одиночестве», мрачный финальный минорный аккорд – этому приходит на смену подъём, музыкальный образ в партии фортепьяно, который можно трактовать как вращающиеся колёса экипажа: повтор нисходящих арпеджио, – и резкий звук почтового рожка. Раньше я обычно делал паузу перед «Почтой», чтобы указать на двухчастность цикла в его опубликованной версии, чтобы позволить себе и публике заново сосредоточиться и чтобы выпить, если было нужно, глоток воды. Постепенно во мне росло понимание того, что такой перерыв избыточен. Подъём в «Почте», вводящий в новый и более фантастический музыкальный мир, сам по себе служит знаком перемены, если его не слишком отделять от всего предшествующего. Однако выбор все же остается за исполнителем.

Звук рожка, до этого возникавший в «Липе», настолько характерная черта творческого воображения романтиков, что неудивительно вновь услышать его в нашем путешествии. Чарльз Розен в книге «Поколение романтиков» цитирует знаменитую певучую строку из стихотворения Альфреда де Виньи Le Cor, «Рог», написанного примерно одновременно с «Зимним путём», в 1826 году: J’aime le son du cor, le soir, au fond des bois, «Люблю я гулкий рог во мгле густых лесов»[28]. Дальше в стихотворении Виньи говорится о «привете прощальном» охотника, который шлёт его, «эхо пробудив в листве темно-зеленой» (que l’écho faible accueille,/Et que le vent du nord porte de feuille en feuille). Связь с шубертовской «Липой» кажется почти сверхъестественной. Слова Виньи о том, что вдалеке «суровый рог поёт так горестно и нежно» (les airs lointains d’un cor mélancholique et tendre), – поэтическое соответствие тенденции в немецком романтизме, смешивавшем воедино эстетическое, отдаленно-историческое и философское.

Семнадцатилетний Роберт Шуман сделал красноречивую запись в дневнике в мае 1828 года, примерно за полгода до смерти Шуберта: «Шуберт это Жан-Поль, Новалис и Гофман в музыке». Для любимого Шуманом Жан-Поля (1763–1825), архиромантического автора романов и рассказов, звук и музыка в целом обладали особым значением, метафизическим свойством, недоступным для визуальных искусств или художественной прозы:

«Музыка… это романтическая поэзия для уха. У прекрасного без границ нет обмана зрения, очертания которого терялись бы столь смутно и неопределенно, как пределы затихающего звука. Ни один цвет не романтичен в той же мере, что звук, поскольку возможно затухание и исчезновение звука, а не цвета, и поскольку звук никогда не раздается один, но всегда в трехзвучии, которое как бы смешивает в настоящем романтическое качество будущего с прошлым».

Сама зыбкость звука, его начало, резонанс и затихание, даже прежде чем он стал частью музыкального произведения, связывают человеское чувственное восприятие с тайной времени. Или еще:

«Романтическое – это прекрасное без границ, или прекрасное бесконечное, как бывает бесконечное возвышенное… Не простое сравнение, а куда большее сходство – если назвать романтическое постепенно затихающим и затухающим колебанием струны или колокола, когда колышущиеся волны звучаний словно расплываются во все более широкой дали и наконец теряются в нас самих и тогда, умолкнув снаружи, еще продолжают звучать внутри нас. Точно так же и лунный свет – одновременно романтический образ и пример».[29]

В романтической песне, и в частности у Шуберта, выражается восторг, внушаемый лунным светом (в шубертовских переложениях возвышенных стихов Гете и Хелти, к примеру) и звуком колоколов (колокольный звон в песнях Das Zügenglöcklein и Abendbilder). Акустические особенности отдельных инструментов, согласно Жан-Полю, служат передаче определенного типа связи между движением и моментом. Музыковед Бертхольд Хекнер описал это так: «Распространение звучащего тона в идеальном пространстве, включение будущего и прошлого в настоящее ведут к бесконечному расширению времени в пределах одного конечного момента временнóй длительности». Колокол, например, «взывает к романтическим душам» благодаря долгой игре отголосков, а также благодаря большому расстоянию, на котором часто слышен его бой. Жан-Поль использует эту мысль и в своих рассказах: «Звон далеких деревенских колоколов был подобен прекрасным, уходящим временам и разносился, как тёмные крики пастухов в полях». Подобным образом и звук рожка раздается издалека.

К формированию романтической концепции расстояния приложил руку любимый Шубертом Новалис, философ и поэт, чьи «Гимны» композитор положил на музыку и чьей прозе он подражал во фрагменте «Моя мечта». «В отдалении все становится поэзией», – писал Новалис. Поэтому, когда в фортепьянной партии «Липы» мы слышим подражание звуку отдаленного рожка, мы имеем дело с романтическим лейтмотивом: воспоминанию и ощущению потери, о которых говорят стихи, придана выразительная символическая звуковая форма.

Не всегда голос рожка, реальный или изображаемый музыкой, слышен на расстоянии, но значения, которые он вбирает и продолжает вбирать на протяжении девятнадцатого и далее двадцатого столетий, сообщают ему примечательную способность выражать, по словам Чарльза Розена, «отдаленность, отсутствие сожаления». «Серенада для тенора, рожка и струнных» Бенджамина Бриттена, глубь романтическое произведение – а Бриттен был неузнанным романтиком – прекрасно обыгрывает эти смысловые компоненты, в прологе и эпилоге, исполняемых и впрямь на рожке, причём эпилог играется за пределами зала, так далеко, как только возможно. Также и во второй части «Серенады» рожок подражает затихающему звуку в «На стены замка лёг закат» Теннисона.

Немецкая романтическая литература, как и музыка, насыщена воздушным пением рогов. Вот, скажем, Йозеф фон Эйхендорф: «Я сидел со швейцаром на скамеечке перед домом и наслаждался теплым вечером, следя, как сгущаются сумерки и стихает веселый день. Но вот издалека зазвучали рога возвращающихся охотников, мелодично перекликаясь в ближних горах»[30] («Из жизни одного бездельника»). И там же, когда этот герой сидел на склоне холма, «издалека доносился почтовый рожок, то еле слышно, то звонче и явственнее». Звук вдохновил его на меланхолическую песню о тоске по дому: «Казалось, будто почтовый рожок издали вторит моей песне», – которая позднее будет положена на музыку Гуго Вольфом.

Имевший большое влияние эксцентричный и причудливый «роман воспитания» Клеменса Брентано «Годви, или Каменное изваяние матери – Взбесившийся роман» (Godwi, oder Das steinerne Bild der Mutter – Ein verwilderter Roman) содержит достойный внимания фрагмент с воздушным звуком рожка, напоминающий кислотный трип 1960‐х годов: «Тут Годам взял маленький серебряный охотничий рожок со стены и несколько раз слегко подул в него… “Звуки – изумительное живое дыхание тьмы, – сказал я, – как если бы все шептало, и шевелилось, и говорило с нами в этой потайной комнате, в которой пение кажется пылающими ударами пульса. Их тон – жизнь и форма Ночи“. Годви сказал: “Знак всего невидимого, побег желания“».

Для поклонника Lieder Брентано, прежде всего, – один из составителей (вместе с Ахимом фон Арнимом) «Волшебного рога мальчика» (Des Knaben Wunderhorn), собрания немецких народных песен и стихов. Тут имеется в виду, по-видимому, рог изобилия, поскольку сама книга – сокровищница, подобна этому мифическому предмету. «Какие чудесные богатства собраны здесь!» – как бы говорит название.

Но рог также, что достаточно очевидно, волшебный инструмент, чьё пение призывает нас из глубин тёмного леса, где обитают легенды и тайны. В первой книге есть всадник, высоко поднимающий рог, но если он и может напомнить нам о почтальоне и его рожка, на самом деле речь идёт о роге из первого стихотворения сборника, Das Wunderhorn, «Волшебный рог», который одновременно представляет собой и музыкальный инструмент, и вместилище, полное золота и драгоценных камней, с сотней золотых колокольчиков, выгравированным на нем. Когда императрица в своём замке касается рога, он «сладко звучит, как не звучала ни одна арфа, не пела ни одна дама».

«Волшебный рог мальчика», выпуск 2‐й, титульный лист, 1808 год

Колокольчики, арфа, голос, рог – все романтические метафоры составляют единый образ. Друг Шуберта Мориц фон Швинд показал «волшебный рог» с меньшей многозначностью, на картине 1848 года, ныне находящейся в Мюнхене, для которой он сделал прекрасный набросок и на которой рог приставлен к губам томного юноши, мечтающего посреди леса.

Можно многое сказать о рогах и рожках, но уже того, что мы упомянули, достаточно, чтобы понять: когда мы слышим звук рожка в «Зимнем пути», как, например, в «Липе», он несёт с собой большой культурный багаж. Рог имеет глубокие корни в немецкой романтической культуре, и поскольку традиция Lied, созданная, по всей вероятности, Шубертом, – то место, где встречаются поэзия и музыка, звуки рога здесь обладают огромным значением. Исторический контекст тоже весьма богат. Как в стихотворении де Винби, основная часть которого представляет собой изложение легенды о Роланде, охотничьи рожки приводят на ум былое, феодальное прошлое, потерянный мир. Они ассоциируются, конечно, с яростью и мужественностью, хотя дело обстоит таким образом в «Зимнем пути» в меньшей степени, нежели в «Прекрасной мельничихе», где Saus und Braus, «шум и спешка» охотника из одноименной песни Der Jäger, «Охотник» и текучий рог в Die böse Farbe («Плохой цвет») выражают угрозу жизни мельничьего подмастерья, приятные песни которого и танцы для детей, что он играет на тростниковой свирели, должны соперничать с диким бахвальством охотника. Но звуки рога рисуют также идеализированный образ прошлого, с валторнами, охотничьими рогами без клапанов, чей звук доносится из чащи древних германских лесов, родины германского мифа, германских ценностей и почти, можно сказать, самой немецкой нации. Добавим сюда и намёк на сопротивление римским легионам и происхождение готической архитектуры от лесных германских деревьев, воспроизведенных в камне и противопоставленных мрамору и рациональности классической архитектуры.

Непосредственно с «Зимнем путем» рог связан как эмблема, потому что стихотворный цикл Мюллера был впервые опубликован полностью во второй книге «Стихотворений из посмертных бумаг странствующего валторниста» (Gedichte aus den hinterlassenen Papieren eines reisenden Waldhornisten). Мюллер был другом и Брентано, и Ахима фон Арнима, выбранное им название сборника передает типично романтический дух, подразумеваемый звук рога Мюллер использует для своих целей, придерживаясь направления, многим обязанного Брентано. Однако тут есть и игра в тайну. Кто такой странствующий валторнист? Почему он скитается? Странствует ли он от одного аристократического двора к другому, как вольный музыкант-одиночка? Или он путешествует с труппой? Вероятно, он не из тех прославленных виртуозов восемнадцатого века, сделавших великолепную карьеру благодаря игре на усовершенствованном роге животного? Каким нам следует вообразить себе его? Он, возможно, принадлежит к минувшим временам?

К 1820‐м годам странствующие виртуозы уже вышли из моды. А рог природного происхождения, все еще господствующий инструмент среди себе подобных, постепенно вытеснялся входившим в употребление рогом с клапанами, начиная с 1820‐х: еще одна жертва промышленного прогресса.

Звуки рожка в «Почте» могут напоминать о рогах былых времён, о романтическом мифе, о грезах под липовым деревом… Однако сам по себе рожок – нечто совсем иное, у шубертовской почты деловой, торопливый, азартный характер слышен здесь и сейчас, а не в отдалении. Подобные сигналы были хорошо знакомы путешественникам начала XIX века, они означали прибытие на почтовую станцию и отправление с нею, а и попросту предупреждали пешеходов, чтобы те были осторожней на дороге. Если в «Липе» скитальца искушают образы прошлого или смертное томление, теперь он сталкивается с шумной, окликающей его современностью.

В какую бы старину ни появился сам почтовый рожок, почтовые экипажи 1820‐х годов, на которые указывает его звук, были деятельной силой модернизации, формой скорого, целевого, эффективного транспорта, умышленно, жестко противопоставленной бесцельным скитаниям пешком по «Зимнему пути». Возникает антитеза между скитальцем и оживленно-деловитым миром, к которому он не принадлежит.

Железная дорога Стоктона и Дарлингтона, первый пассажирский общественный транспорт такого рода, открылась в 1825 году, поздновато для того, чтобы это отразилось на творчестве Вильгельма Мюллера или Франца Шуберта. В Германии пассажирские паровые железные дороги появились во второй половине 1830‐х. Общераспространённое мнение гласит, что именно открытие железных дорог произвело революцию в сфере путей сообщения в XIX веке, как бы упразднив время и пространство. Быстрые и надёжные транспортные линии сократили расстояния. Железная дорога с её скоростями и расписанием поездов положила начало постепенному установлению единого часового измерения времени во всем мире, процессу, лишь убыстренному телеграфом, потом телефоном, радио и телевидением. Яркое зрелище прогресса, представляемое железной дорогой, иногда заставляет забыть, что первыми появились почтовые кареты. «На чисто математическом языке, прирост скорости с 1615 года по 1820 был больше, чем прирост с 1820 до наших дней», – с некоторой провокацией пишет историк Вольфганг Берингер. В первые десятилетия XIX века, когда взрослели Мюллер и Шуберт, почтовые службы, осуществлявшие доставку пассажиров, стали дорогой в будущее.

Процесс шел не слишком быстро. Сначала почту доставляли верхом, используя станции, где меняли лошадей, для увеличения скорости. Затем, в семнадцатом веке, почтовые кареты, ходившие по расписанию, дали доступ к транспортным средствам более широкой публике. В литературе всей Европы XVIII века мы встречаем упоминания о почтовых экипажах, но лишь в 1820‐е развитие системы достигло высшей точки. В кареты по-прежнему впрягали лошадей, но в пределах этих ограничительных условий было сделано все возможное, чтобы устранить прочие препятствия для быстрого и надежного обслуживания. Скоростная почта создаётся в Пруссии в 1821 году, в Австрии – в 1823‐м, в Саксонии – в 1824‐м, в Баварии в 1826‐м.

Современники говорили о «совершенно новом виде», который обрело «почтовое сообщение в Германии» (1825). Отзывы писались под сильным впечатлением: «Реформа почты – великое, восхитительное новшество этого века в Германии» (1826). Сеть дорог расширялась, их покрытия улучшались параллельно с усовершенствованиями в устройстве экипажей, так что пассажиры чувствовали, что карета «скользит» по пути. Уменьшилась продолжительность остановок на почтовых станциях., использование часов и регистрационных журналов кондукторами гарантировало соблюдение расписания, штрафы за опоздания начислялось уже не по часам, не по четвертям часа, а по минутам. Сокращалось время путешествия, например, от двух с половиной дней пути из Берлина в Магдебург до пятнадцати часов. Франкфурт теперь был отделен от Берлина лишь двумя с половиной днями пути, и в 1830‐х каждую неделю туда отправлялись девяносто три быстроходных экипажа. Координирование расписаний повлекло за собой новое восприятие времени, ставшего стандартизированным. В 1825 году главная прусская почтовая контора в Берлине установила «стандартные часы». Все экипажи этой службы были снабжены хронометрами, отсчитывавшими время согласно этим часам до пунктов назначения в самых глухих медвежьих углах.

По сравнению с нормами движения поездов, не говоря уже об автомобилях, по сравнению с достижениями последующих десятилетий это может показаться мелочью. Но на среду обитания тогдашних людей сильно воздействовало даже изменение скорости экипажа, запряженного лошадьми. Томас де Квинси в 1849 году вспоминал ушедшую славу английских почтовых экипажей в прочувствованной прозе: «Благодаря скорости, небывалой по тем временам… они первые прославили движение». Система путей сообщения, неутомимая в требованиях пунктуальности, скорости и эффективности, лишила путешествие досужей обстановки, которой не суждено было возвратиться уже никогда. Новый вид перемещений с места на место был «полон ужасов», писал один обозреватель в 1840 году: «Тираническая точность, выгодная, возможно, для всех в целом, – пытка для отдельного человека». Во время поездки в 1830 году из Берлина в Гамбург Тереза Девриент чувствовала себя транспортируемым товаром, «без зрения и слуха». Август фон Гете, нервический сын более отважного отца-поэта, путешествуя в Италию в 1820‐х годах, был столь обеспокоен скоростью, что в Базеле сменил почтовую карету на частный экипаж помедленнее, «передвигаясь быстро, но не слишком быстро, по этим прекрасным краям». Почтовая карета в Германии и Австрии в 1820‐х не была романтическим объектом ностальгии, более практичная, нежели поэтичная. Антитеза шубертовского отчужденного скитальца этому изобретению меркантильного общества несла с собой яркую драматическую напряженность, подчеркивающую изгойство героя: таковы два типа звуков рога, один раздавался в лесу старинных воспоминаний, другой – с большой проезжей дороги, где стремительно неслись экипажи.

Письма – важный прием в романтической литературе. У слова «романтический» целый веер значений и подтекстов, но, по крайней мере, одно значение связано с французским словом «роман». Быть романтиком – это, в некотором смысле, быть героем романа, создавая из хаоса посредством связей между событиями и их осмысления повествовательную форму. Многие знаковые романы восемнадцатого века и далее, в период романтизма, – эпистолярные, где история рассказывается благодаря обмену письмами. В эпоху технологических успехов почтового сообщения такая структура тем более оказывается оправданной: персонажи, субъективную сторону жизни которых призван раскрыть роман, связаны меж собой возможностью регулярной, надёжной эпистолярной коммуникации. Вот один из классических образцов письма как инструмента на вооружении романа:

«О, как я исстрадался, пока не получил желанного письма! Я ждал его на почте. Вот почта вскрыта, я сразу называю свою фамилию, становлюсь назойливым. Мне говорят, что письмо на моё имя есть. Я трепещу. Прошу поскорее дать его мне, обуреваемый смертельным нетерпением. Наконец получаю. Юлия! Я узнаю строки, начертанные дивной твоей рукою! Я протягиваю дрожащую руку за заветным сокровищем, готов осыпать поцелуями священные буквы! Но до чего осмотрительна боязливая любовь! Я не смею прильнуть губами к письму, не смею распечатать его перед толпой свидетелей. Спешу скрыться. Колени мои дрожат, волнение все растёт, и я едва различаю дорогу. За первым же поворотом я распечатываю письмо, читаю его, пожираю глазами… я заливаюсь слезами. Прохожие смотрят на меня; дабы скрыться от любопытных глаз, я сворачиваю в аллею»[31].

Так пишет своей Элоизе Сен-Пре в романе Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», обладавшем огромным влиянием. Любовная история, развертывающаяся в письмах, имеет особый сюжетный ритм ожиданий (когда придёт письмо?), разочарования (сегодня его нет), радостного исхода. У этого радостного исхода собственные эмоциональные составляющие: письмо как материальный предмет, конверт, который открывают с предвкушением; почерк, сразу узнаваемый, как в случае Сен-Пре, но также передающий в очертаниях букв чувства писавшего, взволнованность, мечтательную точность, решимость; наконец, само содержание, опять неожиданность, требующая, чтобы письмо перечитывали вновь и вновь, – и тому подобное. Вот настроение, передаваемое первой строфой «Почты». За ней следует разочарование: для скитальца нет никакого письма, – и все же почтовый рожок невольно напоминает обо всех навязчивых переживаниях, связанных с перепиской. Сердце скитальца подскакивает, потому что карета едет из города, где живёт любимая, как он и сообщает нам. Но его сердце и трепещет, потому что почтовый рожок все-таки означает и все те переживания, которые связаны с ними. Мы слышим волнение в вокальной партии, где голос поднимается до высокой ля-бемоль. Тут уже содержится та скоропалительность, которую современные исследователи отождествляют с социальными сетями и электронной почтой. Любовный сюжет зависит от мгновенного обмена цифровыми текстами, о которых уведомляют томительно ожидаемые жужжание или музыка звонка. У такого сюжета те же гормональные скачки, что у обмена бумажными письмами, хотя другие материальная основа и ритм.

Если чуть медлящее замешательство в градации первой строфы прочитывается как подлинное недоумение («Почта… не везёт письма тебе»), то «Да, почта…» в начале второй строфы – это момент осознания, но также и насмешки над собой: «Ну конечно, как я мог забыть – почту везут из того города…». Любимая в мыслях у героя, все больше и больше, с самого начала цикла: «Я думал о тебе» в «Спокойно спи», «Когда мои страдания умолкнут, кто скажет мне о ней?» в «Оцепенении». И теперь – внезапное упоминание. Вернётся ли он в город, чтобы украдкой увидеть её, побыть невдалеке еще немного? Интонация стихов и музыки показывает, что он отвернулся от подобных возможностей. Так приготовляется сцена для остальных песен цикла, где грезы визионера и экзистенциальные вопросы перекрывают собой эмоциональное и повседневное. С удивительной точностью штриха Шуберт использует последние такты фортепьянной партии, чтобы столкнуть романтическое томление с ложным пафосом и приготовить нас к чёрной иронии следующей песни.

Седины

Der greise Kopf

Der Reif hatt’ einen weißen Schein

Мороз покрыл мои волосы

Mir über’s Haar gestreuet.

Мнимой сединой,

Da glaubt’ ich schon ein Greis zu sein,

Мне показалось, что я старик,

Und hab’ mich sehr gefreuet.

И я обрадовался.

Doch bald ist er hinweggetaut,

Но вскоре иней стаял,

Hab’ wieder schwarze Haare,

Волосы опять почернели,

Daß mir’s vor meiner Jugend graut –

И я содрогнулся пред своей юностью:

Wie weit noch bis zur Bahre!

Как я ещё далек от могилы!

Vom Abendrot zum Morgenlicht

От алого восхода до закатного света

Ward mancher Kopf zum Greise.

Седеет много голов.

Wer glaubt’s? Und meiner ward es nicht

Кто бы поверил? Моя голова не поседела

Auf dieser ganzen Reise!

За весь этот путь.

Украсил волосы мои

Мне иней сединою.

Поверил я, что стар уж стал,

И рад был всей душою.

Но скоро весь растаял он,

И стал я снова молод,

Опять на жизнь я осужден,

Опять на мрак и холод.

Как часто люди, скорбя,

В одну лишь ночь седеют!

О, сколько я страдал ночей,

А муки не стареют.

В первый раз, когда я увидела Её Величество после злосчастной неудачи бегства в Варенн, она поднималась с постели, и в чертах её лица не было заметно особых перемен. Однако, сказав мне несколько добрых слов, она сняла чепец и пожелала, чтобы я посмотрела, какое воздействие оказала скорбь на её волосы. За одну ночь они поседели и стали как у семидесятилетней женщины… Её Величество показала мне кольцо, которое она только что смастерила для принцессы де Ламбаль из пряди своих увядших волос, надписью на кольце служила сама седина.

Мадам Кампан,

«Воспоминания о частной жизни Марии-Антуанетты»

(Филадельфия, 1823)

Мне трудно выразить сразу, почему эта песня так очаровывает в музыкальном отношении, так поражает новизной и необычностью. На мой слух она попросту звучит гораздо причудливее и загадочней, чем все предшествующие. В ней больше раздробленности, отчуждения, остранения. Песня начинается с большой дуги в фортепьянной партии, подъёма и спада болезненных раздумий. Эта дуга составляет сильный контраст с нервной пульсирующей энергией предыдущей песни «Почта». Однако в цикле уже были моменты статики и рефлексии. До сих пор напряжение возникало, в основном, между прошлым и настоящим, между возвращением в прошлое, куда влечет психологическая рана, и попыткой двигаться дальше во враждебной среде. Последняя мысль о возвращении в финале «Почты»: «Хочешь ли еще разок взглянуть, расспросить, как она живет?» – была явственно отвергнута глухими звуками, завершавшими фортепьянную партию. Теперь осталось только жестокое и мрачное противостояние пустоте жизни. И тревожный, пугающий взгляд на себя со стороны, возможный благодаря иллюзии.

Каждому из нас случалось неожиданно встречать себя в зеркале и видеть таким, каким другие видят нас: более старыми, более толстыми или худыми, расстроенными, радостными, грустными, но главное, просто Иными. Ситуация в песне близка к такой встрече с незнакомцем: скиталец, конечно, не принимает себя за другого, но совершает похожую ошибку. Он видит себя стариком, потому что мороз посеребрил ему волосы. И все погружено в иронию, которой Мюллер хорошо владеет и в которой весьма искушен и его скиталец. Центральный образ понятен: ведь мы видели фотографии полярных исследователей, которых кристаллики льда превратили в стариков.

Но одно из великих достоинств тематического развёртывания цикла ко все более мрачным картинам – то, что скиталец доводит свое несчастье до абсурда. Абсурд и придаёт циклу беккетовские черты. Все это не лишено доли шутки, однако музыка проникает в пропасти, разверзающиеся под покровом иронии.

Можно с помощью технических понятий описать эти начальные такты:

Вкратце, песня начинается в тональности до минор, с первой низкой нотой до в верхнем регистре (подъём дуги чёрных нот), опирающейся на доминорное трезвучие в нижнем регистре (горсть белых нот). По словам музыковеда Сюзан Юэнс, вступление содержит плотно замкнутый гармонический сегмент, который расширяется и затем стягивается». От первого такта к третьему интенсивность нарастает, и в итоге мы получаем то, что можно определить в нижнем регистре как доминирующую девятую долю одновременно с басовым тоном: это нижняя до на клавише, слышной в каждом такте, но все дальше от голоса в верхнем регистре. С точки зрения музыкального ремесла, это верх технического совершенства. Начало песни требует некой неожиданной гармонии, усиливает напряжение, позволяя ему разрешиться, исчерпав себя в четвёртом такте, с одиноким маленьким сдвигом в верхнем регистре там. А в нижнем регистре ноты соединяются, сначала три, потом четыре, потом пять, заполняя пространство звучания диссонансами. Возникает ощущение неуюта и даже подразумеваемого ужаса, – и группы звуков в фильмах ужасов многим обязаны этой мелодии.

Как певец, я часто стремлюсь на первых аккордах «Седин» вложить как можно больше в партию голоса, тем более что в ней повторяется один и тот же рисунок с некоторыми вариациями, когда певец или певица вступают на пятом такте. В плане гармонии он неинтересен сам по себе и мог, в действительности, гармонизироваться несколькими банальными способами, если песню исполнял кто-либо из не особенно одаренных современников Шуберта. Однако для певца эта «мелодия» выглядит потрясающе, она охватывает почти целую октаву и увеличенную четверть (двадцать полутонов). Более того, изнурительное восходящее движение здесь – от ре к ля-бемоль, «тритон». Гармонически это довольно заурядный ход. Но в том, что касается мелодии, он поразителен. Певец сталкивается тут не с естественной составляющей вокальной партии, а с неудобным интервалом – интервалом, со средних веков известным как «черт в музыке», diabolus in musica. Есть множество примеров того, как другие композиторы использовали этот интервал, чтобы передать беспокойство или пугающую странность. Сейчас, работая над книгой, я изучаю церковную оперу Бриттена «Река Керлью», где композитор вполне в своём духе применил нисходящий «тритон», подчеркивая слово «странный».

Как и большинство моих слушателей, я не слишком подкован в тонких вопросах гармонии и контрапункта, но если с самого начала песня «Седины» представляется новым витком отчуждения и отчаяния, то именно благодаря такой музыкальной разработке. Необычайный эффект вместе производят безумно протяжная, как бы требующая усилий фортепьянная мелодия для пения, за которой может проследить любой слушатель, и поддерживающая её тревожная гармония, менее заметная, воздействующая на бессознательное. Пианист и знаток Шуберта Грэм Джонсон назвал эту гармонию «скрытой тайной».

В начальных тактах, как говорит Юэнс, дана вся песня в миниатюре, те же мотивы, что и во вступлении, повторяются на протяжении песни в усеченной форме. Музыка открыта для многообразных толкований, и разные слушатели по-разному воспринимают одну и ту же последовательность звуков – с различными дополнительными значениями, смысловыми структурами и навеянными образами. По представлениям Юэнс, в первых четырех тактах «Седин» рассказывается история о «возрастающих надеждах… и разочаровании». Я не вижу, почему бы это должно быть так. Слушая сам фортепьянное вступление и подключаясь к нему эмоционально, поскольку оно прелюдия к моему пению, я не чувствую ни «восхождения к радости», ни «нисхождения до разочарования». Затрудненность на третьем такте, с мелодическим интервалом-«тритоном» и доминирующая девятая доля с басовым тоном в гармонии – все это встреча с ужасом. Фортепьянная фраза повторяется в вокальной партии, где не так растягивается на «тритоне»: она достигает по высоте фа вместо ля-бемоля. Следом за этим напевным, протяжным моментом становится более простой большая дуга, которую хорошо бы взять на одном дыхании, хотя это и тяжело. Возвышенный ужас вступления сменяется конечным впечатлением ложного пафоса. А далее – изощренная ирония. Внезапное превращение в старика напоминает кошмарный сон, и это мы слышим в начале песни, но скиталец принимает его как должное, как не слишком-то удивительный дар. Разве, в конце-то концов, не достаточно страдал он на своём пути, не заслужил ускоренного разрушения собственного тела, разве не желанно такое укорачивание мученической жизни? Триоли на словах «И я обрадовался» подражают смеху.

У меня нет уверенности, что «Седины» изображают связную эмоциональную ситуацию. Песня слишком необычная, рассогласованная, дробная для этого. Мысль скитальца колеблется между трагизмом и высмеиванием себя. Повседневность, обыденность интонации, впадающей в речитатив с характерными тихими арпеджио, противостоит гнетущему повествованию, однако и сама прерывается уколом боли в фортепьянной партии.

Смех триолей на словах «И я обрадовался», und hab mich sehr gefreuet, позже сопровождает слова auf dieser ganzen Reise, «за весь этот путь». В первый раз последняя строка «за весь этот путь» предварена захватывающей свежестью, «Кто бы поверил?» – и фраза, высокая по тембру, но не имеющая динамических указаний на то, что она должна быть выделена интонационно, лишается самоироничной веселости, которая была ей первоначально присуща. Тут же повторенная низким голосом и под аккомпанемент громких фортепьянных аккордов, она уже воздействует иначе, звучит с горьким отчаянием.

Даже слова «Как я далёк еще от могилы!» во время исполнения создают неожиданный эффект. Они выражают прямое значение, когда произносятся в первый раз, то есть: я бы хотел, чтобы смерть наступила скорей. Но при повторе они поются задумчивее, смотришь на слушателей перед собой, и второе, вопросительное значение выступает на передний план: смерть придёт, когда ей будет угодно, возможно – скорее, чем думаешь. «Когда, по-твоему, ты умрёшь?» – вот мысль, передаваемая слушателю в зале, в момент необычайной интимности, вопреки всем правилам этикета. Утомление по смерти у скитальца не такая уж простая штука, оно сосуществует в его душе, как и в душе любого из нас, со страхом перед уничтожением. Когда Шуберт писал эту песню, его будущее сифилитика наверняка придавало восклицанию двусмысленность вопроса.

Мюллер позволил себе небольшую игру слов в стихотворении, чтобы возвысить иронический тон. Слово Greis, «старик», этимологически связано с более древними словами, вполне древнегерманского или французского gris, «серый». Greis – это человек, волосы которого поседели, как в немецком фразеологизме, означающем «Я из-за этого нисколько не переживаю»: Ich lasse mir über das keine grauen Haare wachsen, буквально «У меня из-за этого не растёт ни одного седого волоса». Однако в стихотворении Мюллера процесс поседения подан даже более драматично, поскольку волосы скитальца побелели, а не стали серыми, поседевшими. Такая метаморфоза была романтической метафорой. Например в поэме «Мармион» Вальтера Скотта (1808):

…А страх, опередив года,

Приносит снег седин.

Скитанья, голод, тяжкий труд

Блеск беззаботных глаз сотрут,

Отчаянья жестокий кнут

Исхлещет до морщин…[32]

Кумир Мюллера Байрон в «Шильонском узнике» (1816) иронически обыгрывает романтический образ:

Взгляните на меня: я сед,

Но не от хилости и лет;

Не страх незапный в ночь одну

До срока дал мне седину.[33]

Есть тьма сообщений о подобном явлении, одно из самых ранних содержится в «Аррасской хронике» 1604 года:

«Благородный молодой человек, состоявший при дворе императора Карла V, влюбившись в некую красавицу, зашёл столь далеко, что сорвал, пользуясь и любовью, и силой, цветок её невинности. Когда это открылось, он был заключен в темницу, в особенности по той причине, что всё произошло в помещениях императора. Молодого дворянина приговорили к обезглавливанию. И затем, когда вечером ему сказали, что жизнь его окончится на следующий день, ночь была настолько ужасна для него, что утром никто не узнал приговоренного, приведенного из темницы перед лицо судьи, чтобы огласить приговор. Ибо страх так изменил его, что вместо прекрасного румянца, светлых волос, приятного взора и лица на загляденье он обрёл облик непогребенного трупа, и его волосы и борода поседели, как у семидесятилетнего. Император заподозрил, что его подменили другим преступником, и приказал провести расследование относительно того, как произошла столь внезапная чудесная перемена. Его желание воздать молодому человеку по справедливости сменилось жалостью, и он помиловал подсудимого, сказав, виновный уже понес достаточную кару».

Стюарт первого класса с «Титаника» Александр Литлджон до катастрофы и спустя шесть месяцев после неё

Авторитетный медик Пьер Франсуа Рейе в «Словаре медицинских наук» объяснял в 1812 году, что «пароксизмы ярости, неожиданные и неблагоприятные известия, частые головные боли, избыток сексуального возбуждения и тревога, как известно, вызывают преждевременное побеление волос». Скиталец в «Зимнем пути», как легко предположить, страдает от всех этих состояний. Споры о причинах внезапного поседения волос, этого засвидетельствованного во многих случаях явления, продолжаются по сей день. Наиболее правдоподобным объяснением сейчас кажется «острый эпизод рассеянной алопеции, при котором неожиданное побеление волос «за одну ночь» вызывается преимущественным выпадением пигментированных волос вследствие этого расстройства, предположительно, иммунного характера» (Трюб и Наварини в приложении к «Дерматологии»). Таким образом, неожиданное поседение больше не считается связанным со стрессом или беспокойствами. Человек с шевелюрой, в которой смешаны тёмные и седые волосы, в большей или меньшей степени стремительно теряет тёмные в результате аутоиммунной реакции и оказывается полностью седоголовым.

Но какой бы ни была физиологическая реальность, образ, использованный Мюллером, сообщает его стихотворению и песне Шуберта оттенок шутливого гротеска. Музыкальное присутствие ужаса здесь – не совсем то, чем оно кажется.

Ворон

Die Krähe

Eine Krähe war mit mir

Ворона летела за мной

Aus der Stadt gezogen,

От самого города,

Ist bis heute für und für

И до сих пор непрестанно

Um mein Haupt geflogen.

Кружит над моей головой.

Krähe, wunderliches Tier,

Ворона, удивительное животное,

Willst mich nicht verlassen?

Ты не покинешь меня?

Meinst wohl bald als Beute hier

Ты и в самом деле хочешь

Meinen Leib zu fassen?

Разорвать потом моё тело?

Nun, es wird nicht weit mehr gehn

Осталось немного идти,

An dem Wanderstabe.

Мне, опираясь на посох,

Krähe, lass mich endlich sehn

Ворона, покажи мне наконец

Treue bis zum Grabe!

Верность до гроба.

В путь меня печальный мой

Ворон провожает.

Все кружится надо мной,

Все вокруг летает.

Ворон, странный ты какой!

Ты о чем хлопочешь?

Или труп холодный мой

Поклевать ты хочешь?

Да, тебе недолго ждать,

Тают мои силы.

Дай хоть ты мне увидать

Верность до могилы!

Липпи Хедрен на рекламном снимке для «Птиц» Альфреда Хичкока (1963)

Шуберт, Франц, каркал в последний раз. 26 июля 1812 года.

Написано хористом Шубертом на его партитуре альта в До-Мессе Петера фон Винтера.

В музыке, соединяющей эту песню с предшествующей, «Сединами», происходит едва одолимое пространственное перемещение. «Седины» заканчиваются в самом низу фортепьянной дуги, описанной в предыдущей главе. Теперь в «Вороне» музыка взрывает вверх. Нас потрясающим образом дезориентирует высокий голос в фортепьянной партии, невесомой, галлюцинаторной. Мы поднимаем взгляд и видим птицу, но мы и сами в воздухе вместе с ней, вознесенные музыкой.

Когда мы с режиссером Дэвидом Олденом в 1997 году делали фильм об этом цикле, Олден придумал образ, усиливающий это ощущение. Скиталец вроде бы показан с птичьего полета, полёта ворона, но его чёрный плащ развевается как крылья, и головокружительной танец камеры смешивает объективное и субъективное, наблюдающего и предмет наблюдени. Скиталец становится вороной, и все зрители тоже.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что такой монтаж соответствует чему-то, что уже есть в стихотворении и чему музыка только придаёт более высокое звучание – а именно, смутной потере идентичности, ясного различения между собой и другим. Я не уверен, что вполне оценил находку режиссёра тогда, когда снимался фильм.

На человека падает тень птицы, кружащей над головой, ждущей падали. Однако если человек – добыча, был ли он охотником, преследующим цель: находящим путь в темноте по звериными следам («Спокойной спи»), ищущим «ее следы» («Оцепенение»)? Не указывает ли его близость к птице, с которой он запроста разговаривает, обращаясь: Wunderliches Tier, «удивительное животное», – на некоторое отождествление, на размыкание барьеров, подчеркнутое головокружением, передаваемым музыкой? Он оказывается вверху, там же, где и ворон, он смотрит вниз, как и мы вместе с ним.

Художник Люсьен Фрейд в раннем автопортрете с успехом пользуется тем же ощущением таинственного родства. Белому перу в руке служит изящной антитезой фигура человека в шляпе, видная в окне на заднем плане, антитезой чёрного и белого, и перо выглядит странно оптимистично, благодаря вертикальному положению и светлому цвету, а вот тёмная фигура слегка пугает. Есть автобиографический подтекст: Фрейд поведал, что это перо, данное ему возлюбленной. Но интереснее всего птица на заднем плане. Я не могу утверждать, что это ворона, хотя она и похожа на кого-то из вороновых. Черно-серый окрас напоминает серую ворону, и есть соответствия между изображением птицы и фигурой художника на переднем плане: те же чёрные и серые пятна и белое перо. Благодаря этому возникает множество сменяющихся значений: человек как птица, или человек противопоставлен птице, или это выражение уязвимости, жесткости, неловкости.

Монтаж в фильме Дэвида Олдена по «Зимнему пути», созданный в юбилейном, 1997 году

Ворон хорошо известен как дурной вестник в литературе и визуальных искусствах. Гравюра «Женщина на краю бездны» Каспара Давида Фридриха (1803) устрашает своей мрачностью. Возможно, гравюра сделана как фронтиспис книги собственных стихов Фридриха.

Персонаж гравюры – своеобразный женский двойник героя «Зимнего пути»: она одинока на фоне унылого ландшафта и окружена эмблемами бренности, изоляции и смерти. Только змея отмечает её судьбу как специфически женскую, судьбу Евы, Эвридики и Клеопатры. Героиня стоит на грани саморазрушения.

На первый взгляд, картина Фридриха «Егерь в лесу», начатая летом 1813 года и вывешенная в марте следующего на выставке патриотической живописи в Дрездене, кажется романтической работой, типичной для этого художника: скиталец посреди леса, спиной к зрителю. Такая обращенная спиной фигура, Rückenfigur, была излюбленным мотивом Фридриха. Однако на переднем плане изображена сидящей на пне ворона, зловещая, выжидающая. Ясно, что человек заблудился, он французский егерь, затерявшийся в немецком лесу, и если это 1813 год, то он принадлежит к отступавшей из России армии. Смерть солдата в снегах – вот чего ожидает ворона и что она предвещает. Первый владелец картины, принц Вильгельм Мальте Путбусский описал сцену так: «Это зимний пейзаж. Всадник, потерявший лошадь, идёт навстречу смерти, и ворон прокаркивает ему погребальную песнь». Вероятно, птица растерзает труп, поэтому между персонажем и ей устанавливается мрачная связь. Находясь под угрозой столь ужасной участи, солдат сам превращается в животное, чьи следы на снегу выдают в нем преследующего добычу. Принц Вильгельм Мальте был отпрыском древнего славянско-рюгенского рода и с 1815 года успешно правил Рюгеном под высшим суверенитетом Пруссии, будучи местным государем Каспара Давида Фридриха и его покровителем. Вильгельм Мюллер, что интересно, нанес продолжительный визит в Рюген в 1825 году, опубликовав пользовавшийся влиянием на современников поэтический цикл «Раковины с острова Рюген» (Muscheln von der Insel Rügen) в 1827 году. Однако непохоже, что он видел картину, хотя этого и нельзя узнать наверняка. Но тематическая перекличка между картиной и «Зимнем путём» Мюллера, конечно, весьма соблазнительна.

Каспар Давид Фридрих, «Егерь в лесу». Рисунок, 1814

Что можно сказать о воронах? Они принадлежат к семейству вороновых, к отряду воробьинообразных, Passeriformes, – певчим птицам, или, точнее, воробьиным. Большой подкласс вороновых, около трети, составляют так называемые настоящие вороны – грачи, вóроны, галки и вороны. Даже из формального наименования видно, что различия не так велики, особенно между воронами и вóронами. Последние принадлежат к семейству ворон, первые, наоборот, к виду Corvus, что буквально на латыни означает «вóрон». Большего или меньшего размера, более или менее склонные к стайной жизни, несходные по тону полёта и крику, «черноперые птицы вида Corvus населяют почти все обитаемые части суши», – писал в 1926 году американский натуралист Фрэнк Уорн. «Различаясь до некоторой степени размером и повадками в разных областях, климатах и в естественных средах разного рода, эти птицы, как правило, сохраняют один и тот же цвет, чёрный с лоском, и, зовись они воронами, вóронами, галками или грачами, их всюду отличают от других инстинктивная хитрость, осмотрительность, ум и находчивость». И современные исследователи признают за воронами замечательный ум: по соотношению объёма головного мозга и общего объёма тела они ближе к приматами, чем к другим птицам. Уже во времена Плиния Старшего отмечались вороньи хитрость, способность подражать человеческой речи и изобретательность в сложных ситуациях. История из Плиния о вороне, бросавшей камни в кувшин, чтобы уровень воды поднялся и можно было пить, встречается также у Эзопа. Вороны жили вблизи человеческих поселений с незапамятных времен, их упоминание в мифах отражает этот факт. Они появляются в Библии, где Ной выпускает ворона как вестника из ковчега, вóроны приносят пищу Илии в пустыне, и в норвежском фольклоре. Коренные жители Северной Америки называли племена по тотему ворона. Александр Великий неразумно пренебрег предостережениями прорицателей, когда наткнулся на стаю умиравших ворон у ворот Вавилона. Кажется, во всех культурах мы найдём багаж рассказов о воронах и их мудрости. Своей древностью впечатляют наскальные изображения мертвого охотника и, по всей вероятности, вороньей головы в пещере Ласко.

Два мифа о воронах наиболее прямо соотносятся с «Зимним путём». Две такие птицы были у Одина, Хугин и Мунин, они сидели на его плечах или летали по свету, чтобы принести вести отцу богов. Их имена означают «мысль» и «память». Еще ближе стоит Овидий с рассказом о вороне, которая рассказала Аполлону, богу-музыканту, о том, что его возлюбленная, Коронида, неверна ему. Аполлон убил её, но затем, полный раскаяния, «возненавидел… птицу – вестницу зла» и «ворону он воспретил… меж белых птиц оставаться»[34]. Ворон-падальщик, с лёгкой руки Овидия, назван теперь Corvus corone.

В особенности ассоциировались с воронами и вóронами поля сражений и виселицы, они – спутники смерти. В «Мальтийском еврее» Кристофера Марло, драматурга, чьего «Доктора Фауста» Вильгельм Мюллер перевёл на немецкий язык, говорится:

Как ворон, предвещающий несчастье,

Постукивающий голодным клювом,

Заразу стряхивая с черных крыльев,

Не видимый никем во мраке ночи…[35]

Стая воронов означала «злобу», скопище ворон – «убийство». В литературе XIX века наиболее прославился ворон из одноименного стихотворения Эдгара По (1845). Скорбящего влюбленного навещает ворон, чьё единственное слово «Никогда» доводит того до безумия. Стихотворение заканчивается словами:

И душа моя из тени, что волнуется всегда,

Не восстанет – никогда![36]

Неважно, проводили ли Мюллер или Шуберт строгое, правильное орнитологическое разграничение между воронами и вóронами (вóроны больше, их крик громче, они дольше парят в воздухе, они «степеннее», как выразился один автор на этот счет). Вороновые уже появлялись пару раз в «Зимнем пути»: это они комично сбрасывали снег на голову скитальцу в «Воспоминании» («Вороны кидались снежками и градом/В мою шляпу с каждого дома»), издавали недобрый хриплый крик утром в «Весеннем сне» («Было холодно и темно,/Вóроны каркали на крыше»). Теперь речь идет, как видно, о вороне-одиночке, птице-падальщике, Corvus corone. У неё много значений, и они углубляют наше понимание несчастий героя. Эта птица равна самой себе и представляет другого или другое: одинокого влюбленного и коварного предателя, вестника смерти и насмешку над верностью. Вороны птицы малоблагородные, и наша птица, прежде всего, отщепенец, как и сам герой. Наше внимание по мере развертывания цикла сосредотачивается на отчуждении почти до анонимности. В конце цикла двойник вернется: удивительное животное (wunderliches Tier) превратится в «удивительного старика» (wunderlicher Alter) в песне «Шарманщик». Можно не сомневаться, что игра шарманки не менее уродлива, чем вороний крик. Может быть, чего-то мы и слышим в трудном диссонансе, когда ля-бемоль в голосовой партии накладывается на ля в фортепьянной. Это место, где в конце стихотворения говорится о верности до гроба. Начиная отсюда, и голос, и инструмент спускаются на землю с высоты неземных тонов, начинавших песню. Связь между скитальцем и его спутницей рвётся, птица исчезает, и горькое лирическое заключение дублируется звуками фортепьяно. Даже верность вороны оказалась обманчивой.

Последняя надежда

Letzte Hoffnung

Hie und da ist an den Bäumen

Здесь и там на деревьях

Manches bunte Blatt zu sehn,

Много видно пестрых листьев,

Und ich bleibe vor den Bäumen

И я часто останавливаюсь у деревьев,

Oftmals in Gedanken stehn.

Задумчиво глядя на них.

Schaue nach dem einen Blatte,

Я смотрю на один лист,

Hänge meine Hoffnung dran;

Словно мои надежды висят на нем.

Spielt der Wind mit meinem Blatte,

Если ветер играет с моим листом,

Zittr’ ich, was ich zittern kann.

Дрожу так сильно, как только могу.

Ach, und fällt das Blatt zu Boden,

Ах, если падает лист на землю,

Fällt mit ihm die Hoffnung ab,

Падает надежда моя,

Fall’ ich selber mit zu Boden,

И падаю сам я на землю,

Wein’ auf meiner Hoffnung Grab.

Плачу над могилой своей надежды.

Увидал на голой ветке

Пожелтевший я листок.

Как и я, листок на ветке

И уныл, и одинок.

И судьбу мою с листочком

В мыслях связываю я,

Чуть качнется тот листочек,

Вся сожмется грудь моя.

Упадёт листок на землю,

И погиб я навсегда.

Лягу рядом с ним на землю:

Все я потерял тогда.

То, что любовь подчиняется психологическим законам, первой продемонстрировала статистика.

Вильгельм Вундт (1862)

l (a

le

af

fa

ll

s)

one

l

iness

Э. Э. Каммингс[37]

После стольких отступлений я бы хотел покончить с ними, предложив читателю простое сопоставление: стихотворение Э. Каммингса, шедевр графической поэзии. Слово «одиночество» разделено надвое ремаркой «падает лист». Колонка букв тоже движется сверху вниз по странице. И одиночество, loneliness, по первой букве становится l, числом один (читается one) и един-ственностью (one-liness). Каммингс подчёркивает это, выделяя l в слове «единственность» отдельной строкой под one. И далее в том же роде. Мы можем увидеть в тексте a и le, английский и французский артикли единственного числа, латинское soli («одни», «одному»). И это всего в четырёх словах стихотворения.

Если мне нужно было бы сделать еще одно отступление – чего я стараюсь избежать, – то я бы поговорил о вероятности. Странность, ощутимая особость, о которой я писал в связи с «Сединами», – вот что обладает для Шуберта ценностью в «Зимнем пути». Неудивительно, что его друзьям не понравился цикл, и как же непонятен и причудлив он был для современников композитора! Необычность вступления в «Последней надежде» достигается за счет смещения акцентов, и даже в нотной записи это выглядит странно. В классических рамках песни на двух листах, с наиболее обычным размером 3/4, возникает ощущение непредсказуемости. Значки акцентировки > все время выбиваются из этого размера:

Когда вступает голос, он рассогласован с подразумеваемым ритмом, и это сбивает с толку – ощущение, которое увеличивается благодаря зигзагам эмоционально прерывистого звучания фортепьянной партии. Эти зигзаги, понятно, передают движение падающих листьев. Когда я впервые услышал «Последнюю надежду» в исполнении Фишер-Дискау и Даниэля Баренбойма, я был довольно безграмотен в музыкальном отношении и не имел представления о том, как эта невероятная музыка поднимается со страниц партитуры. Теперь, после двадцати лет моей работы с песнями Шуберта, а также с произведениями Бриттена, Aдеса и Генце, песня кажется мне не столь уникальной, хотя и не менее необычной. Не слишком удовлетворительным аналогом в модернистской музыке будет ритмическая непредсказуемость для слушателя в шумной и экстравагантной «Весне священной» Игоря Стравинского. Восприятие искушенного оркестрового музыканта или дирижера, которые знают, что будет дальше, – конечно, совсем иное. Но публика, даже знакомая с этим произведнием, почти всегда испытывает ощущение сумбурности.

Отношения между музыкой и внезапностью, музыкой и вероятностью зашли дальше и углубились в XX столетии, дали ответвления музыки, сочиняемой следуя «вероятностному» методу случайности или исполняемой на условиях «вероятностности» – мастер и в том, и в другом архимодернист Джон Кейдж. Песня Шуберта, разумеется, классическая по форме и формально упорядоченная в своей структуре. Однако это переложение мюллеровского стихотворения кажется атмосферной игрой с вероятностью и предопределено остью. Выберете лист в кроне дерева, любой лист – он ли окажется тем, что упадёт? Один из них обязательно упадёт, но какой? Получается диалог между индивидуальностью и всеобщими нормами: вот моя жизнь, во всей её неповторимости, но она часть природного порядка, где конечный итог любого явления известен, лист упадёт, но его траектория и время гибели неизвестны. Какой же лист один из многих и когда он сорвется с ветки?

Традиционный взгляд на игру случая сводит её к суеверию. Мир кажется царством случайного, но под видимостью внешнего беспорядка скрыты непоколебимые законы, и падающие листья не меньше, чем яблоки, тоже подчинены закону тяготения, блистательно описанным Ньютоном. Французский астроном и математик Пьер-Симон Лаплас следовал Ньютону. Это тот самый Лаплас, который на вопрос Наполеона о том, какое место в небесной механике занимает бог, ответил знаменитыми словами: «Я не нуждаюсь в этой гипотезе». Так вот, Лаплас в 1814 году в работе по математической вероятности предложил классическое определение детерминизма:

«Разум, который в один определенный момент мог бы знать все силы, приводящие природу в движение, а также расположение всех частей, из которых она состоит, смог бы, если бы сумел, еще и подвергнуть все эти данные анализу, охватить единой формулой перемещения небесных тел и мельчайших атомов. Для такого разума не было бы ничего неопределенного, и будущее, подобно прошлому, могло бы предстать пред его взором».

Таково первое печатное заявление о гипотетическим разуме, известном как «демон» Лапласа. В начале XIX века развитие статистической науки, названное «лавиной статистики» философом Йэном Хэкингом, начало подкапывать фундамент детерминизма, господствовавшего в век Разума. Войны времен Французской революции вызвали к жизни не только всеобщую мобилизацию и народную армию, но и разрастание сведений о потенциальных солдатах этой армии. «Национальные государства, – говорит Хэкинг – заново классифицировали, считали и вносили в списки своих жителей». Возрастала убедительность статистических моделей, подсказанных собранными данными такого рода, а также все увеличивавшимися в объёме сведениями о ненормальных поведении и состояниях, подлежавших государственному контролю: о самоубийствах, преступлениях, бродяжничестве, сумасшествии, проституции и болезнях. События, которые на уровне индивида казались и были случайными, могли быть в целом подчинены статистическим закономерностям и предсказаны, с точки зрения их количественных приливов и отливов, уровня самоубийств или психических заболеваний в границах всего общества. Возникли понятие нормы и идея соответствия нормам. Вот слова Хэкинга:

«Социальные и личностные закономерности должны были стать вопросом вероятности, случайности. Статистические по своей природе, эти законы были, тем не менее, неумолимы. Они могли даже регулировать свой материал. Люди нормальны, если соответствуют основным, центральным тенденциям таких законов, а те, кто соответствует маргинальным, представляют собой патологические случаи. Поэтому «большинство из нас» стремится сделать «нас» нормальными, а это уже оказывает обратное воздействие на то, что формирует норму. У атомов не бывает подобных отклонений. Науки о человеке демонстрируют обратное воздействие, которого нет в физике».

Парадокс, таким образом, заключается в том, что сбор, регистрация и анализ данных о случайных происшествиях (хотя момент обратного воздействия и подтачивает их случайность) приводил к установлению общих правил и социальных закономерностей. Так обстояло дело в науке XIX века, и процесс увенчался применением статистических законов в термодинамике, изучением тепла, и даже в начале XX века, новым пониманием физических законов, достигнутым благодаря квантовой теории. При охвате единым взором большой исторической протяженности интересно отметить, что проблема обратного воздействия, на которую обращает внимание Хэкинг в связи с социологическими дисциплинами, находит параллель в физике: оказывается, наблюдение может быть внутренним компонентом самой физической реальности. Об этом писал Нильс Бор, давая свою интерпретацию квантовой механики.

Кажется, все это очень далеко, да так и есть, от Шуберта и Мюллера и от их падающего листа. Но исторический период, когда создавался «Зимний путь», был переломным при переходе от старого мира познания к новому. И я готов утверждать, что тут лежит одна из причин углубляющегося влияния «Зимнего пути» с момента его написания в 1827–28 годах до современности включительно. Дело не в том, что «Последняя надежда» или «Зимний путь» в целом задумывались Мюллером или Шубертом как вклад в кипящие дебаты о детерминизме и статистических доказательствах – такое предположение выглядело бы несерьёзно. Однако стихотворение и песня подпитываются интеллектуальным климатом эпохи, когда вероятность и провидение были предметом диспута. Что еще более важно, идея нормальности, родившаяся в 1820‐х, не может не влиять на исполнителя или слушателя «Зимнего пути». Скиталец возбуждает наш интерес потому, что он похож на любого человека – мужчину ли, женщину, – или потому что он образец патологии, отщепенец? Обдумывая «Зимний путь», я все время задаю себе этот вопрос. Отождествляем мы себя со скитальцем или стараемся отграничить себя от него? Вызывает ли сочувствие или отторжение? Даёт ли он нам заглянуть в человеческий внутренний мир или смущает нас? Он человек с отклонениями или нормальный? Беспокоящее требование ответов на эти вопросы придаёт «Зимнему пути» способность овладевать умом.

В песне главенствуют суровые и неопределенные в своём значении звуки. Не следует забывать небольшое шуточное пояснение, типичное для язвительного остроумия скитальца и дополненное музыкой Шуберта: «Дрожу так сильно, как только могу» – потому-то я на самом деле продрог от холода. Но песня заканчивается взрывом на самой грани подлинной печали и высмеивания себя, сознания того, как смешна ситуация. Над словами Wein’ auf meiner Hoffnung Grab – «Плачу над могилой своей надежды» нет указаний на смену темпа, а то, что в действительности речь идёт всего-навсего о листе, как бы ни был он нагружен символическим значением, оправдывает насмешливый тон. Но подлинная боль пронзает эти слова, их принципиальная двусмысленность сохраняется – их магическая абсурдность.

Постскриптум

Оставляя в стороне разговоры о случайности, можно дать научное объяснение тому, что листья вообще опадают. Лиственные деревья, чьё название (англ. deciduous) происходит от латинского глагола decidere (падать) – используют зеленую, богатую хлорофиллом листву, чтобы впитывать летом солнечный свет и производить фотосинтез, то есть главный процесс в своём метаболизме. Осенью хлорофилл выводится, и листья желтеют или даже краснеют, поскольку в них возникают химические соединения, отпугивающие насекомых. Зона опадения в основании каждого листа содержит клетки, которые осенью разбухают и пресекают приток питательных веществ от дерева к листу. Появляется линия отрыва, и в конце концов лист падает или срывается с ветки ветром. Защитный слой формируется на месте отпадения, он предохраняет растение от испарения воды и от жадности насекомых. Сложные генетические механизмы, отвечающие за опадение листьев, лишь в последние десять лет начали открываться науке.

В деревне

Im Dorfe

Es bellen die Hunde, es rasseln die Ketten.

Лают собаки, цепи звенят,

Es schlafen die Menschen in ihren Betten,

А люди спят в своих постелях.

Träumen sich Manches was sie nicht haben,

Им грезится то, чего у них нет,

Tun sich im Guten und Argen erlaben:

Радуя их и благами, и злом.

Und morgen früh ist Alles zerflossen.

Рано утром все исчезло,

Je nun, sie haben ihr Teil genossen,

Пусть так, они насладились желанным.

Und hoffen, was sie noch übrig ließen,

И они надеются, что осталось еще вдоволь

Doch wieder zu finden auf ihren Kissen.

Того, что они обретут на подушках.

Bellt mich nur fort, ihr wachen Hunde,

Лайте же на меня, бессонные собаки,

Laßt mich nicht ruhn in der Schlummerstunde!

Не давайте мне покоя в час сна.

Ich bin zu Ende mit allen Träumen –

Я покончил со всеми грехами –

Was will ich unter den Schläfern säumen?

Что делать мне среди спящих?

Затихла деревня, собаки лишь лают,

А люди в постелях своих почивают.

Снится им радость, снится им счастье,

Нежные ласки и дружбы участие.

Завтра же утром сон весь умчится.

Но все ж они могли хоть во сне насладиться,

И день их проходит в заманчивой надежде

Все снова увидеть во сне, как прежде.

Лайте ж, собаки, громче лайте,

Здесь оставаться вы мне не давайте.

Давно я кончил со всеми снами,

И нет уж места мне между вами.

Альбрехт Дюрер, Шесть этюдов подушек. Перо, чернила, 1493

Это одна из песен, в которых шубертовский дар перевоплощения в работе с музыкальными мотивами разыгрывается вовсю. Все начинается с фортепьянных раскатов, каждый завершается отчётливо ударной нотой с коротким предшествующим узором в басовом регистре. Фигура повторяется шесть раз, прежде чем вступает певец. Мелодия становится все более громкой, гармонически все в больше степени намекает на угрозу, а затем она – отдаленная и расслабленная. Определённо, мелодическая фигура обозначает собой какой-то образ, но какой? Тут, в словах вокальной партии, дан ответ – «лают собаки». Вы слышите рычание, вы ощущаете напряжение в гармоническом плане, вся прелюдия решена в несколько диснеевском вкусе по ясности целей. Однако этого мало, есть кое-что еще, «звенят их цепи», и действительно, фортепьянные восьмых в басовом регистре весьма наглядны. Нам даётся новый образ вместе с тем же звуком «спят люди». В этой строке Шуберт изменяет глагол у Мюллера, schnarchen, «храпят», на schlafen, «спят». Чтобы достичь желаемого эффекта повтора, он также изменил порядок слов: es bellen… es rasseln… es schnarchen/schlafen – «лают… звенят… спят/хранят». В глаголе schnarchen было многовато согласных, чтобы он подсказывал нужный образ сонных, зевающих людей, в том время как вокальная партия своим маятниковым движением делает этот образ более доступным.

Опять в сумерках, в экзистенциальном мраке «Зимнего пути» Шуберт высекает искры иронии, чтобы осветить нам дорогу. Интонация передает насмешливое отстранение от сугубо мещанской сцены, где во сне исполняются желания. Конечно, скиталец не в городе, в котором он оставил девушку, это поселение поменьше, деревня, однако в памяти возникает семья возлюбленной, желающая найти ей подходящего жениха – ведь она «богатая невеста», как мы знаем по «Флюгеру». Хотя бы тут и дразнила неясность, принесёт ли она богатство жениху или получит их от него. Сны – у многих, несомненно, сны о житейских благах – пропадают, как лопнувшие пузыри, на утро. Все, что кажется прочным, если перефразировать Карла Маркса, тает в воздухе, ночное благополучие оказывается миражом. Подобно дыму, оно развеивается на слове zerflossen («исчезли»). Замедление перед этим словом изображает неохотную уступку реальности, свист звука «ц» в zer- гонит грезы прочь.

Затем у Шуберта не без юмора следуют забегающие вперёд вводные слова мюллеровской строки Je nun, je nun («И что же, и что же?» или даже «Пускай так, пускай так» – с небольшим понижением тона) и слово hoffen (надеяться). Повторяется одна и та же нота в фортепьянной партии, ре. В первом песенном цикле Шуберта «Прекрасная мельничиха» повтор фа-диез на протяжении всей песни, «Любимый цвет» (Die liebe Farbe) – число раз достигает 532 – обозначает мучительное желание неудовлетворенной страсти. Здесь, в песне «В деревне» изводящая навязчивость повторяющейся ноты изящно до миниатюры рисует танец мещанской жизни, в котором сам скиталец не участвует. Тончайшие крещендо и декрещендо на этой ре подразумевают побуждение к движению вперёд и возврату, объяснимые тем, что скиталец извлекает некоторое веселье из банальности материальных чаяний. Весь пассаж завершается продолжительным извивом в фортепьянной мелодии, немного забавным. Кажется, что игла, наконец, воткнута, и в фокусе опять оказывается ситуация снаружи, вне деревни. Собаки предостерегают лаем скитальца, чтобы он не приближался к жилищам их хозяев, как и в тексте первой песни, «Спокойно спи». Вокальная партия достигает собственной, подлинной мечтательности, когда герой повторяет, что он готов покончить с мечтами. И затем покой, статика – и опять противоречие, поскольку герой заявляет, что он не будет мешкать (säumen), но на этом слове звучит долгая фортепьянная нота, хотя бы это и не значило, что он намерен задержаться. В это время подспудно, в фортепьянной партии, звучит в восьмых долях удлиненная, полуторная нота. Слышится отзвук древнего, церковного музыкального приёма – синкопированного указания на коленопреклонение, на иронический «Аминь». По тону он звучит иронически, и впрямь как эхо под сводами храма, только дразняще, что мы еще обнаружим в последующих песнях.

Часть неслабеющего очарования «Зимнего пути» и один из ключей к его тайнам – способность пробуждать экзистенциальную тревогу, обнажение абсурдности существования, беккетианское высмеивание политических и социальных запросов. Во многом, как вы видели, причина в намерениях соавторов, Мюллера и Шуберта, поэта и композитора. Оба они жили в послереволюционную эпоху, проникнутую страхом перед реформами, когда много значили недовольство среднего класса, ощущаемое им подавление и опыт жизни при реакционных режимах. Выразились эти приметы времени в творчестве Мюллера и Шуберта или нет, но, без сомнения, были моменты в их жизни, когда они чувствовали себя в путах и боролись с подавлением. В произведениях Мюллера содержались зашифрованные политические послания, несмотря на то, что поэт занимал официальную должность тайного советника и герцогского библиотекаря в Дессау. Выбор Шубертом текстов для переложения на песни выдаёт известную степень возмущения тогдашними порядками. Нет сомнений в его способности считывать тайные послания Мюллера, раз уж на это способны мы, спустя двести лет.

Поэтому «Зимний путь» Шуберта сталкивает нас с той зимой, которую видим мы, с холодом, который мы испытываем, – холодом самой жизни, но, помимо этого, еще и косвенно бросает вызов политическим и общественным порядкам, порождавшим такую холодность, тогда как он, парадоксально, сделал возможными сами эти порядки. Шуберт не был ни агитатором, ни революционером, но, оказавшись в жизненной ситуации, часто обрекавшей на бесплодие его надежды, он стучат по прутьям решётки. Подобно Мюллеру и подобно любому из нас, кто живёт в обществе, а не уединяется в лесу, композитор был принужден к компромиссам с социальной действительностью, однако иногда прекрасно сознавал и чувствовал возбужденной свою жажду отстраниться от общественно-политической и экономической среды. Специфические трудности, встреченные Шубертом, не те же самые, что превалируют в наши дни, и Вена под властью Меттерниха очень далека от забот XXI века. И все же было бы сложно петь «Зимний путь» в современных Лондоне, Нью-Йорке или Токио, и не изумляться тому, что подобный цикл исполняется в таких залах и перед такой публикой. Мы все, исполнители и слушатели, заключаем своего рода эстетический договор, согласно которому мы отвергаем на час или около того основные установления, на которых зиждется наш образ жизни. Экзистенциальный конфликт, воплощенный в «Зимнем пути», легко распознать, может быть, даже прочувствовать и осмыслить. А вот политические значения еще легче упустить, но их нельзя отбросить как нечто несущественное. На протяжении всего цикла мы слышим намеки на недовольство, мы слышим о богатой невесте и её семье, о бедствующем угольщике. Теперь в семнадцатой песне перед нами самодовольный мещанский мирок, живущий грезами об увеличении имущества, мирок, настолько же близкий нам – с нашими кредитами и долгами, с черепицей финансовых крахов, заложниками которых мы оказываемся – насколько близок он был современникам Шуберта. Есть нечто странно-ясновидческое в этой песне. И все же можно было бы обойти «В деревне» вниманием, если бы не сила тематически следующей за ней двадцать четвёртой песни, «Шарманщик». Я не хочу слишком забегать вперёд здесь, но в «Шарманщике» появляется бедный старик-изгой, и слушатель понимает, что этот согбенный персонаж, замёрзший, презираемый и выброшенный на обочину жизни, – жертва беспечности общества и, что еще страшнее, возможное будущее самого слушателя. Эстетическое совершенство последней песни придаёт энергии требованию социальной солидарности.

В «Зимнем пути» есть социально-политический подтекст, который не представляет большого интереса для текстуальных исследований и отточенного исторического анализа, но который глубоко ранит меня каждый раз, когда я исполняю эти песни перед рядами плюшевых кресел в залах классического антуража. Мне не уйти от вопроса об искренности. Исполнитель или слушатель переживает те же чувства, что и персонаж «Зимнего пути», а затем выходит из зала, садится в такси или в поезд, возвращается домой или в отель, направляется в аэропорт. Что же значат эти переживания? Мы встречаемся с нашими тревогами в «Зимнем пути», нашей целью может быть катарсис или даже приобщение к экзистенциальным переживаниям – но мы поем об абсурде, только чтобы опровергнуть их, настраивая себя на музыкально-поэтический лад. Но если мы слышим голос социального протеста, вложенный в песни цикла, мы что же, просто играем с мыслью об уходе в леса, об изгойстве? Людям прежних поколений было, возможно, легче поверить в силу того, что в 1960‐е называли «пробуждением сознания», а в 1820‐е – «сочувствием». Опасно, что «Зимний путь» становится частью подмостков нашего самодовольства. Если задача философии не только в том, чтобы объяснить мир, но и в том, чтобы изменить его, какова же задача искусства?

Ненастное утро

Der stürmische Morgen

Wie hat der Sturm zerrissen

Как изорвала буря

Des Himmels graues Kleid!

Серые одежды неба!

Die Wolkenfetzen flattern

Клочья облаков пляшут

Umher im mattem Streit.

В тусклом споре.

Und rote Feuerflammen

И красные молнии

Ziehn zwischen ihnen hin.

Летят между ними.

Das nenn’ ich einen Morgen

Вот это я называю утром,

So recht nach meinem Sinn!

Вот это мне по душе!

Mein Herz sieht an dem Himmel

Моё сердце видит в небе

Gemalt sein eignes Bild –

Свой собственный образ –

Es ist nichts als der Winter,

Оно само – зима,

Der Winter kalt und wild!

Холодная, свирепая зима.

Разорван вихрем бури

Небес покров сплошной,

И только туч обрывки

Несутся надо мной.

И молния сверкает

Меж ними в вышине.

Вот это так погодка!

Совсем, совсем по мне!

Пронизан сам, как небо,

Стрелой я огневой,

А в сердце холод зимний

И бури дикий вой.

«Шок утренней канонады…»

Славой Жижек

Некоторые песни в циклах Lieder имеют смысл только в рамках целостной композиции, её общего ритма и лирического повествования. Как бы широко ни было распространено в XIX веке обыкновение изымать песни из циклов и исполнять отдельно, и как бы долго, начиная с 1850–60‐х, ни устанавливалась традиция концертного выступления с целым циклом, очевидно, что «Ненастное утро» может быть лишь связующим звеном между другими песнями «Зимнего пути». Вложенные в «Утро» агрессивность и энергичность – новое настроение в цикле, песня тут необходима, она позволяет самому «пути» продолжаться, электризуя исполнителей и публику. Она пробуждает от состояния грез в конце предыдущей песни «В деревне», вырывает из трясины мещанских иллюзий, вторгается в нежелательную статику, наметившуюся, несмотря на слова скитальца: «Зачем мне мешкать?».

Темп отмечен как ziemlich geschwind, doch kräftig (достаточно быстро, но с силой), и в полную мощь песня звучит, если её исполняют без спешки, за исключением виртуозных нисходящих триолей в фортепьянной партии в конце первой и третьей строфы. Всевозможные ритмические приёмы отбрасывают назад – ударные ноты, рубленое стаккато и staccatissimo, даже forzando – внезапные громкие ноты или аккорды. Отметка forzando обозначает неистовство, до этого не встречавшееся в цикле и сопоставимое только с громовыми раскатами фортепьяно на повторах слов Es ist nichts als der Winter («Оно само – зима»). Песня написана в минорной тональности, она полна боли и отчаяния, но также и бурного волнения.

Я уже говорил, что, выступая с программой из разных песен или с целым циклом, нужно принять важное решение о паузах между ними. В расчет идут различные соображения, эстетические и сугубо практические. Стараясь выстроить единую эмоциональную перспективу, создать целостное восприятие (а заодно смутить тех, кто ждёт перерыва, чтобы покашлять), я обычно стремлюсь связывать песни между собой, соединять их так, чтобы сходство и контрасты в полной мере подчеркивались перекличкой между ними. Внезапная более продолжительная тишина перед тем, как возобновится музыка, в этом случае внушает возвышенное чувство и сама становится элементом музыки, а не просто ничем не заполненным временем или неловким ожиданием следующего номера. Следует избегать совершенно ровного, размеренного хода концерта.

У «Ненастного утра» особенный финал, это единственное место в «Зимнем пути», где, как мне кажется, точно не должно быть паузы перед началом следующей песни. Одна должна сразу перетекать в другую, увлекая в сумасбродную пляску, которую представляет собой «Обман». Здесь соединяются два вида физических эффектов: шумный, топочущий, нарочито громоздкий ритм грозового утра (особенно поразительны неправильные ударения в фортепьянной партии на словах «В тусклом споре» и «Свой собственный образ») и взвихренный, стремительный, прерывистый танец иллюзий. Марш перетекает в вальс.

Обман

Täuschung

in Licht tanzt freundlich vor mir her;

Огонёк дружелюбно пляшет передо мной,

Ich folg’ ihm nach die Kreuz und Quer;

Я иду за ним то туда, то сюда,

Ich folg’ ihm gern und seh’s ihm an,

Я иду за ним охотно, прекрасно зная,

Daß es verlockt den Wandersmann.

Что он сбивает скитальца с пути.

Ach, wer wie ich so elend ist,

Ах, тот, кто несчастен, как я,

Gibt gern sich hin der bunten List,

С радостью предается ярким мечтам,

Die hinter Eis und Nacht und Graus

Что за льдом, и ночью, и ужасом

Ihm weist ein helles, warmes Haus,

Показывают ему светлый, тёплый дом

Und eine liebe Seele drin –

И возлюбленную там.

Nur Täuschung ist für mich Gewinn!

Только обман – мне наградой!

Мелькает свет передо мной

И точно манит за собой.

Иду за ним, хоть знаю я,

Что это лишь мечта моя.

Ах, кто, как я, изныл душой,

Тот рад увлечься хоть мечтой;

Бодрее он идёт и ждёт,

Что скоро вновь приют найдёт.

Потом он проклянет свой сон,

Но хоть теперь-то счастлив он.

Деталь фронтисписа из книги Томаса Уилсона «Правильный способ танцевать немецкие и французские вальсы» (1816), на рисунке показаны девять позиций вальса

В 1802 году, за двадцать пять лет до «Зимнего пути», великий венский предшественник Шуберта Йозеф Гайдн во «Временах года» (Die Jahreszeiten) изобразил музыкальными средствами скитальца в зимнем ландшафте. Лукас (тенор) описывает участь путника:

Прохожий, заблудясь,

Задумавшись стоит,

Куда идти, не знает он;

Вотще он хочет путь найти,

Нет ни тропинки, ни следа;

Вотще старается пройти

Сквозь страшный и глубокий снег,

Он лишь сбивается с пути;

И бодрость потеряв,

Дрожит и слезы льет,

Узрев, что гаснет бледный день.

Усталость и мороз

Лишают сил его;

Теряет бодрость он,

Дрожит и слезы льет[38].

Все это очень напоминает скитальца из «Зимнего пути», но исход другой, как и следует ожидать от оратории, посвященной взаимопомощи и заботам провидения. Вслед за сомнением и замешательством, вслед за страхом приходит спасение:

Но вдруг его унылый взор

Огонь блестящий зрит вблизи,

Опять он оживлен;

Восторг в его душе!

В отличие от огней Мюллера и Шуберта, этот свет не призрачен. Совсем близко оказывается сельский дом, где странник находит прибежище и где, более того, тёплая комната полна дружелюбных крестьян, собравшихся вместе в уютный кружок (im trauten Kreise) они обмениваются рассказами, пьют, поют песни. Все ускользающее, ирреальное в «Обмане» обретает во «Временах года» вес и плотность, все утешает, приглашая в общество других людей. Скиталец Гайдна счастливо возвращается в круг себе подобных.

В «Обмане» опять появляется блуждающий огонёк (Irrlicht), но теперь тут царит дух танца, изящного венского вальса. Это отголосок городской жизни, но в то же время и нечто безрассудное, опасно граничащее с полным безумием. Глядя на очаровательную картинку, помещенную перед началом главы, сложно вообразить преувеличенную тревогу современников по поводу помешательства на новых танцах с «вращательными движениями». Один из таких обеспокоенных современников писал: «Ежегодно в Вене умирает десять – одиннадцать тысяч человек. Причина смерти четверти из них – истощение, вероятно, вызванное неумеренным вальсированием». Дело было в пыли, поднимающейся в танцевальном зале и вредящей лёгким. Но дежурному осуждению подвергались и галлюциногенные, почти физиологические свойства вальса – та полуобморочность и истерика, которую слышишь в «Обмане». Дональд Уокер, автор «Британских упражнений для мужчин и женщин», в 1836 году утверждал, что «головокружение одно из величайших неудобств вальса»:

«Характер этого танца: быстрые движения, тесный контакт партнёров, производящий волнение, и слишком торопливая и долгая череда живых приятных эмоций вызывают иногда у женщин, по своему телосложению легко возбудимых, синкопы, спазмы и другие болезненные последствия, достаточные, чтобы такие женщины отказали себе в этом удовольствии».

Драматург Генрих Лаубе так изобразил сцену в венском танцевальном зале Шперль на концерте Иоганна Штрауса в 1833 году: «В вакхическом самозабвении пары танцуют вальс… шутливое безумство не знает меры, никакие боги не укротят его… Танец начинается со стремительностью вихря, и пары низвергаются в мальстрём веселья».

В 1840 году танцмейстеры еще призывали на помощь чиновников, занимающихся здравоохранением, если неопытные молодые мужчины и женщины танцевали слишком быстро.

Знаменитые публичные венские танцевальные залы – Шперль и Аполлозааль – открылись, соответственно, в 1807 и 1808 годах, и атмосфера Венского конгресса только усилила танцевальное безумие. К 1820 году полиция была обеспокоена: «Заведения для танцев переполнены, они известны всякого рода дурным поведением посетителей и прочими излишествами, всем, вредящим ночному покою».

Шуберту нравились танцы (другой вопрос – нравилось ли ему танцевать), и он написал 500 танцевальных произведений, не считая того, что импровизировал в компаниях друзей и знакомых. Была уйма различных танцев: котильоны, галопы, «немецкие», вальсы, экосезы, полонезы, аллеманды, «английские», лендлеры, менуэты, контрдансы, кадрили и мазурки. Вот, к примеру, как друг Шуберта Франц фон Гартманн описывает обычные вечерние увеселения с участием композитора, одну из так называемых «шубертиад», происходившую в декабре 1826 года. Привожу длинную цитату, чтобы дать почувствовать вкус времяпрепровождения венской буржуазной богемы в эпоху Меттерниха:

«Я пришёл к Шпауну на большую «шубертиаду». Фриц встретил меня грубо, а Хаас малопристойно. Собралось очень много народу. Арнеты, Виттечек, Курцрок и новичок Виттечек, вдова доктора Ваттерота Бетти Вандерер, еще художник Купельвейзер с женой, Грильпарцер (австрийский драматург), Шобер (ведущий рассеянный образ жизни друг и спутник Шуберта), Швинд (художник), Майрхофер (поэт и цензор), его домовладелец Хубер, длинный Хубер, Дерфель, Бауэрнфельд (драматург), Гахи (прекрасно игравший в четыре руки с Шубертом) и Фогль (оперный певец), который спел тридцать восхитительных песен. Барон фон Шлехта (поэт и певец-любитель) и другие придворные новички и секретари тоже были здесь… После исполнения музыки было много еды и затем танцы. В половину первого, сердечно попрощавшись, мы… отправились в «Якорь», где нам опять повстречались Шобер, Шуберт, Швинд, Дерфель и Бауэрнфельд. Потом домой. Лёг в час ночи».

Танцы составляли важную часть развлечений, и Шуберт часто бывал при деле, сидя за клавишами, но, похоже, не танцевал сам. Еще один примечательный анекдот о шубертовском круге, касающийся танцев и относящийся примерно к 1821 году, находим в мемуарах венского актёра Генриха Аншюца. Шуберт и другие друзья были в гостях у Аншюца и «вскоре разговор свернул на танцы»:

«Шуберт, уже сыгравший нам несколько фортепьянных вещей, сидел перед инструментом в самом весёлом расположении духа. Он принялся за танцевальную мелодию. Все компания кружится в вальсе, все смеются и пьют. Неожиданно меня отозвали, оказалось: некий незнакомый господин желает со мной поговорить. Я выхожу в прихожую.

– Чем могу быть вам полезен?

– У вас ведь танцуют?

– Можно и так сказать, молодежь скачет по комнате.

– Я должен просить вас прекратить это, сейчас Великий пост.

– А какое вам до нас дело, можно узнать?

– Я полицейский инспектор такой-то.

– В самом деле? Прекрасно, инспектор, и что мне делать? Отправить моих гостей по домам?

– Мне довольно вашего слова, что они не будут плясать.

Когда я возвратился в гостиную со скверным известием, все бросились врассыпную в притворном испуге. А Шуберт сказал: «Они это нарочно сделали, чтобы мне досадить. Они знают, что я очень люблю импровизировать танцы»».

Власти же на танцы смотрели как на возможный источник беспорядков; и танцы во время Великого поста могли показаться бунтарской затеей. Лишь год назад Шуберт и его товарищи были задержаны по делу Зенна, закончившемуся для последнего заключением в тюрьму и высылкой. Шуберт чувствовал себя задетым, ему казалось, что власти его преследуют. Мемуарная заметка Аншюца говорит не только о любви композитора к танцевальной музыке, но и о гнетущей обстановке, в которой он жил.

Доминирующее чувство в «Обмане» – какое-то опьянение, выход из-под контроля, ощущение, усиленное, быть может, усталостью. Песня – еще один пример разнообразия интонаций и положений в цикле. «Зимний путь» вовсе не вереница мрачных торжеств. Переход от предшествующей песни к этой представляет собой артистическую уловку, другая уловка – выбор темпа, который кажется слишком быстрым и безрассудным. В фортепьянном вступлении ритмический рисунок для правой руки повторяется, в первой строфе становится более высоким по тону, а затем наметившаяся композиция переворачивается, невротически опрокидывается в новую гармонию. Шуберт с удивительным искусством выражает самозабвение, когда связывает средину песни («Ах, тот, кто несчастен, как я…») с последней частью, где возобновляется мажорная тональность танца. Музыка второй строфы захлестывает третью. Исполнитель поёт Die hinter Eis, und Nacht und Graus/Ihm weist… («Что за льдом, и ночью, и ужасом/Показывают ему…»), и напряжение повышающегося тона спадает только с новым началом танцевальной мелодии на слове weist. Страшная реальность сменяется ускользающим видением «светлого, теплого дома» (…ein helles, warmes Haus).

В вихревом порыве песни легко не обратить внимания на слово Graus (ужас). В более поздней, весьма известной шубертовской песне «Двойник» (Der Doppelgänger) на столь же знаменитый текст Генриха Гейне музыка откликается на словесное представление об ужасе пугающим резким звуком. На словах: Mir graust es, wenn ich sein Antlitz sehe/Der Mond zeigt mir meine eig’ne Gestalt (буквально: «Меня ужасает, когда я вижу его лицо,/И луна показывает мои собственные черты»), музыка, достигая слова Gestalt, вся пропитывается ощущением страха – и голосовая партия, и фортепьянная. А в «Обмане» слово «ужас» сглажено безумным упоением пляски, но одновременно и дополнено им. Воспоминания скитальца об удовольствиях, общих с другими людьми, особенно о вальсе, и публичном и в то же время интимном (поскольку тела партнеров соприкасаются), подчеркивают его пугающую изоляцию, невозможность обрести прибежище там, где его способен обрести путник Гайдна. Это естественным образом подводит нас к первому вопросу, который звучит в начале следующей песни: «Почему я избегаю путей, которыми идут другие?». Но прежде чем продолжить странствие, после окружения вальса, остановимся и переведем дыхание.

Путевой столб

Wegweiser

Was vermeid’ ich denn die Wege,

Почему я избегаю дорог,

Wo die ander’n Wand’rer gehn,

По которым идут другие скитальцы?

Suche mir versteckte Stege

Почему ищу скрытых путей

Durch verschneite Felsenhöhn?

По заснеженным вершинам скал?

Habe ja doch nichts begangen,

Не сделал ведь я ничего,

Daß ich Menschen sollte scheun –

Что гнало бы меня прочь от людей –

Welch ein törichtes Verlangen

Что за сумасбродное желание

Treibt mich in die Wüstenein?

Заводит меня в пустоши?

Weiser stehen auf den Wegen,

Дорожные столбы стоят вдоль путей,

Weisen auf die Städte zu,

Указывая дорогу в города,

А я бесконечно блуждаю,

Und ich wandre sonder Maßen,

Без покоя, и ищу покой.

Ohne Ruh’, und suche Ruh’.

Einen Weiser seh’ ich stehen

Я вижу дорожный знак,

Unverrückt vor meinem Blick;

Он стоит у меня перед глазами.

Eine Straße muß ich gehen,

Я должен идти по пути,

Die noch Keiner ging zurück.

По которому не возвращаются.

Отчего я избегаю

Общих всем больших дорог,

По горам один блуждаю,

Нелюдим и одинок?

Ничего не сделал злого,

Чтоб бояться мне людей.

Отчего ж от них я снова

Тороплюсь уйти скорей?

Им столбы по всей дороге

В город кажут путь прямой.

Я ж ищу конца тревоге,

Я хочу найти покой.

Столб один передо мною,

Он в страну мне кажет след,

Где измученным душою

В мир скорбей возврата нет.

Эмануэль Лойтце. «Последний из могикан», около 1850 года. Впечатление немецкого художника от романа Джеймса Фенимора Купера, отмеченное влиянием Каспара Давида Фридриха. Американский музей западного искусства, Денвер, Колорадо

Как и в первой песне – «Спокойно спи», в «Путевом столбе» темп обозначен gehender Bewegung (прогулочным шагом), что соответствует ровному ходу повторяющихся рубленых нот – staccato – на протяжении большей части песни. Церковное звучание, родственное тому ироническому, что мы слышали в песне «В деревне», перед тем, как голос умолкнет, придаёт музыке некоторое ощущение архаики. Но теперь это искреннее благословение.

Как и в «Спокойно спи», партия фортепьяно делится на два голоса, более низкий голос в партии левой руки подражает партии правой. Но это больше не напоминает беседу влюбленных, как в первой песне, скорее тут одинокое вопрошание, обращенное к себе самому. Скиталец задаёт вопросы, делая именно то, чем успешно занималась романтическая лирика в целом и что Гете выразил в стихотворении «Первая потеря» (Erster Verlust), которое Шуберт положил на музыку: Einsam nähr’ ich meine Wunde («В одиночестве питаю я свою рану»). Именно это и происходит в фортепьянной партии за счёт поворотов, за которыми следуют выразительные протяжные ударные ноты:

Но фортепьяно подталкивает движение вперёд непрерывным подъемом ритма с удлиненными нотами, подхваченного в вокальной партии и повторенного четырежды:

После буйства грозового утра и безумного танца иллюзии «Путевой столб» – длинная, медленная песня, самая длинная во второй части цикла, момент рефлексии, хотя и не статики. В начале песни чувствуется мягкость, тепло подлинного изумления перед непонятным импульсом, заставляющим героя скитаться. Зачем я так поступаю с самим собой? Ирония, бравада, истерика, отчаяние на мгновение отступают, смытые мажорным тоном на словах Habe ja doch nichts begangen/Daß ich Menschen sollte scheun («Не сделал ведь я ничего, Что гнало бы меня прочь от людей…»). Резкими ударениями выделена фраза «Что за сумасбродное желание/Заводит меня в пустоши?». Она заставляет голос тянуть звуки в крещендо, но надо всем тут царит все же печаль, тихая и спокойная, вспышка чувств затухает.

Происходит возврат к нежной минорной тональности, но, когда скиталец поёт о желании покоя, его голос начинает звучат настойчиво и резко. Слова «А я бесконечно блуждаю, без покоя, и ищу покой» повторяются, сначала на них происходит скачок в соль-бемоль, за ним следуют две молящие высокие соль (und suche Ruh, und suche Ruh). Возобновляющаяся жалоба высоких нот на слове und, нарочито неловкое ударение на служебном слове усиливают впечатление отчаяния.

За всплеском эмоций идёт один из самых исключительных по способности брать за душу пассажей в цикле и в песенном творчестве Шуберта вообще. Строки про дорожный знак перед глазами скитальца, воображаемый указатель дороги, по которой нет возврата, сопровождаются собственным музыкальным аналогом, повтором негармонизированных соль в партии фортепьяно, затем подхваченных голосом.

Здесь момент напряженного покоя и мощного переживания, и когда строки повторяются, соль звучит октавой ниже, тональность фортепьяно в верхнем регистре понижается, а в нижнем – повышается, что требует больших усилий от музыканта. Великий аккомпаниатор Джеральд Мур весьма запоминающимся образом описывал это место «Зимнего пути»: «С новым появлением гипнотизирующей монотонности повторяется последний стих, с меньшей силой, но более зловещий из-за тисков в конце вокальной партии».

«Путевой столб» знаменует в развитии цикла пункт, где впервые со всей определенностью обозначается присутствие смерти, хотя слова, указывающие на её присутствие, и остаются дразняще двусмысленными: «Я должен идти по пути, по которому не возвращаются». Мы слышали нашептыванья смерти в «Липе», видели призрачный облик старика в «Сединах», тень ворона-падальщика в «Вороне». Похоже, что теперь скиталец выбирает дорогу, ведущую к гибели, и его выбор отражен в следующей песне «Постоялый двор», где силой фантазии кладбище преображается в гостиницу. В то же время скиталец – кто угодно, любой, кто в какой-то момент говорит себе о человеческой участи, с которой рано или поздно нужно смириться, – с неизбежностью безвозвратного ухода. Тут нет выбора, поскольку нет иной свободы, кроме свободы принять данность.

Зимнее путешествие, таким образом, пролегает по оси между двумя фрейдистскими полюсами – Эросом и Танатосом, любовью и смертью: оно учит отрешенности, примирению с неизбежным. Вот как романист Пол Остер в 2012 году начал свои мемуары, не просто так названные «Зимний дневник» – с полусознательным кивком в сторону Мюллера и Шуберта: «Думаешь, это никогда не случится со мной, это не может случиться со мной, считаешь себя единственным существом на свете, с которым не случится ничего такого, а потом мало по малу это начинает происходить и с тобой, точно так же, как и с любым другим».

Первое упоминание о тяжёлой болезни, которая овладела Шубертом в последние пять лет жизни – с периодами ремиссии, мы обнаруживаем в деловом письме по поводу его оперы «Альфонсо и Эстрелла» от 28 февраля 1823 года: «Состояние моего здоровья мешает мне выходить из дому». В августе того же года изоляция Шуберта стала предметом разговоров между Бетховеном и его племянником Карлом, запечатленным в книге записанных последним разговоров с дядей: «Очень хвалят Шуберта, но говорят, что он прячется». Хотя деликатность современников не допускала открытых публичных высказываний о характере заболевания, достаточно хорошо известно и всеми признано, что дело было в сифилисе. Собрав вместе разрозненные свидетельства, самый пунктуальный из биографов композитора, Элизабет Норман Маккей, предполагает, что наиболее вероятное время появления сифилитических симптомов – ноябрь 1822 года. Шуберт съехал от своего близкого друга Шобера и вернулся в дом родителей, где за ним ухаживали на протяжении второй стадии болезни, когда опасность заражения наиболее велика. В 1823 году, возможно, в мае, его поместили в Общую больницу в Вене, там он написал часть «Прекрасной мельничихи», своего первого песенного цикла на стихи Мюллера. Там же он сочинил стихотворение Mein Gebet («Моя молитва»). Удрученный своим тяжелым физическим состоянием, Шуберт, несомненно, также вдвойне страдал от депрессии, симптоматичной при сифилисе:

Смотри, как в пыли и тине,

Обожженный терзающим пламенем,

Я в муках продолжаю путь,

Приближаясь к роковому дню разрушения.

К августу он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы совершить с другом, певцом Фоглем, поездку в верхнюю Австрию, но при этом регулярно посещал венского врача Августа фон Шеффера. 18 ноября Иоганна Лутц написала из Вены в Италию своему жениху, Леопольду Купельвизеру, что «Шуберту вновь хорошо». 24 декабря Мориц фон Швинд, художник, близкий друг композитора, пишет Шоберу: «Шуберту лучше, скоро он опять обзаведется настоящими волосами вместо тех, что должен был сбрить во время сыпи. Он носит очень удобный парик». Скоро оптимизму пришёл конец. В марте 1824 года доктор Якоб Бернхард прописал новый режим лечения, включавший строгую диету и обильное потребление чая, однако к концу месяца Шуберт выражает отчаяние в письме Купельвизеру: «Представь себе человека, чьё здоровье никогда уже не поправится, который в отчаянии из-за этого поступает только все хуже и хуже, а не лучше. Представь, я повторяю, человека, чьи самые блистательные надежды погибли и для которого блаженство любви и дружбы лишь мука, и то в лучшем случае, человека, чей энтузиазм (по меньшей мере, побуждающий к чему-то) по отношению ко всему прекрасному вот-вот иссякнет, и я спрошу тебя, не есть ли он жалкое, несчастное существо?»

В апреле он испытывает мучительные боли в костях, в особенности – левой руки, страдает афонией – потерей способности речи. Некоторое время он не может ни играть, ни петь. К июлю 1824 года эти симптомы исчезли. В начале 1825‐го Шуберт опять оказывается в больнице – до июля. На протяжении всего остатка короткой жизни композитора его физическое состояние колеблется то в лучшую, то в худшую сторону, как и его настроение.

Практиковавшееся в те времена лечение ртутью не помогло. Двое медиков, наблюдавших Шуберта в последние годы, Йозеф фон Феринг и Эрнст Ринга вон Заренбах, были авторами книг о лечении сифилиса. Два пособия Феринга: «Лечение сифилиса ртутными притираниями» (1821) и «Сифилисотерапия» (1826) – дают представление о мучительных унижениях, которые претерпевал композитор помимо страданий от самой болезни. Никакого мяса, никаких углеводов. Ни молока, ни кофе, ни вина – только вода и чай. Жарко натопленная комната (с температурой до 29 градусов) с плотно закрытыми окнами. Нельзя менять нижнее и постельное бельё, ни умываний, ни ванн, кроме очищения ротовой полости. На всем протяжении лечения пациент не должен выходить из комнаты. Мазь из жира и ртути втиралась в разные части тела через день. Ртуть применялась в такой концентрации, которую по нынешним нормам следует считать высокотоксичной, но на самом деле из-за непроизвольного вдыхания её количество в теле пациента было еще больше, чем предписывалось. Феринг рассматривает истории болезней: четыре успешных исцеления, одно лечение, завершившееся смертью пациента, по причине – полагает врач, – что тот проявлял строптивость, меняя бельё и употребляя вино.

Последний этап этого мрачного пути, видимо, начался 1 сентября 1828 года, когда Шуберт переехал в квартиру своего брата Фердинанда в Кеттенбрюккен Гассе, в тогдашнем венском предместье Ной-Виден. Ему посоветовал перемену обстановки новый врач фон Заренбах: похоже, расположение квартиры делало её более удобной для лечения ртутью. Шуберт чувствовал себя плохо, принимал лекарства. В начале октябре они с Фердинандом и парой друзей совершили пешую прогулку к могиле Гайдна в Айзенштадте, дорога туда и обратно насчитывала сорок миль. Неудивительно, что Шуберту стало нехорошо по возвращении, однако длительные прогулки часто предписывались при ртутной терапии. 31 октября композитор почувствовал недомогание от съеденной рыбы, как будто при отравлении, ему уже случалось жаловаться на подобные ухудшения состояния. По словам брата, начиная с этого дня, Шуберт ел очень мало. Он предпринял изнурительную трехчасовую прогулку 3 ноября, а 4‐го начал заниматься контрапунктом с музыкантом и преподавателем Симоном Зехтером. 9‐го он обедал у Шёнстейна, однако 11 ноября слег в постель. Лихорадочный бред сменялся короткими просветлениями, Шуберт работал над оперой «Граф фон Гляйхен» и правил верстку второй части «Зимнего пути».

12 ноября он написал последнее письмо:

«Дорогой Шобер,

Я болен. Я ничего не ел и не пил одиннадцать дней, я еле, пошатываясь, перехожу от кресла к постели и назад. Если я и съедаю что-нибудь, оно тут же выходит обратно.

Будь так добр, поддержки меня в этой отчаянной ситуации литературными средствами. Из Купера я прочел «Последнего из могикан», «Шпиона», «Лоцмана», «Пионеров». Если у тебя случаем есть что-нибудь еще из его вещей, я умоляю тебя оставить книгу в кофейне у фрау фон Богнер для меня. Мой брат, который сама добросовестность, обязательно передаст книгу мне. Или что-нибудь другое.

Твой друг Шуберт».

Именно в компании Шобера и находясь под его влиянием, как считается, Шуберт заразился сифилисом. Величайший специалист по Шуберту Отто Эрих Дойч кратко сообщает: «Шобер держался в стороне, вероятно, из страха перед инфекцией и не навестил друга в ноябре».

Помешательство на романах Джеймса Фенимора Купера, первого «представительного» американского писателя, согласно одному авторитетному мнению, охватило Европу в 1820‐е годы. «В каждом европейском городе, где я был, – писал художник и изобретатель Самюэль Морзе, – сочинения Купера в любом книжном магазине лежали на виду в витрине». Поэт и журналист Уильям Каллен Брайант попросил путешественника ввести его в курс современной европейской жизни. «Все читают Купера», – был ответ.

Хорошо известно, что Гёте был очарован Америкой, и это показательно для одного из мощных течений в жизни немцев. «Будь мы на двадцать лет моложе, мы отправились бы в Америку», – сказал поэт в 1819 году. Тогда же он читает отчёт Льюиса и Кларка об их экспедиции на американский Запад, а в 1823 – «Книгу очерков» Вашингтона Ирвинга. С 1824 года в Европе появляются переводы романов Купера, и Гете увлекается ими. Он делает записи о своём чтении:

«30 сентября – 2 октября 1826, «Пионеры»

15–16 октября – «Последний из могикан»

22–24 октября – «Шпион»

4 ноября – «Лоцман»

23–27 июня – «Прерия»

21–29 января 1828 – «Красный корсар».

О привлекательности для немцев Америки в целом и сочинений Купера в особенности, можно сказать вкратце словами Гете из его «Ксений» 1827 года, из эпиграммы «Соединенным Штатам» (Den Vereinigten Staaten), с характерным географическим соотнесением:

Америка, тебе живётся лучше,

Чем нашему старому континенту,

Нет у тебя полуразрушенных замков

И базальта,

Тебя не сотрясают изнутри

В нынешнее время

Бесполезные воспоминания

И тщетная борьба.

Фантастическая Америка была землёй обетованной, свободной от ограничительных политических мер и рутины, царивших в Европе с её грузом прошлого. В куперовских первобытных лесах, среди их героических коренных обитателей и грубых, неотесанных поселенцев бодрящий открытый воздух мог бы освежить так называемую Europamüdigkeit (европейскую усталость) той эпохи. Болезнь века уже гнала молодых европейцев в Америку. В 1817 году началась трансатлантическая миграция немцев, возникали семейные связи, благодаря которым усиливалась привлекательность мира романов Купера, мира свободных первопроходцев. Весьма красноречивы следующие соображения Купера в журнале Literarisches Conversations-Blatt («Листок литературной беседы»):

«Образы полной сил жизни и мужественной смерти тысяч людей – вот что вывело меня из паралича повседневности. Они не только придали мне смелости роптать на постепенное разрушение своей гражданской жизни, но и внушили ощущения восторга и счастья».

Для меня всегда останется удивительным примером человеческой природы Шуберт, на смертном одре читающий «Последнего из могикан» и правящий верстку «Зимнего пути». Страдая от болезни, он, разумеется, пытался отвлечься. А что могло отвлечь лучше, чем чтение историй о приключениях на Диком Западе, историй, помешательство на которых сменило аналогичный бум вокруг Вальтера Скотта, предшественника Купера? Скотта Шуберт любил и перекладывал на музыку отрывки из его поэзии. Мысленно возвращаясь к «Зимнему пути», я думаю о скитальце среди пустошей, который глядит на Wegweiser – придорожный столб, но буквально – «указатель пути», и это напоминает о Натти Бампо, герое куперовских «романов о Кожаном Чулке» («Зверобой», «Следопыт», «Пионеры», «Прерия» и «Последний из могикан»). Сын белых родителей, Натти рос у индейцев‐делаваров и, привыкнув к их образу жизни, стал бесстрашен не менее своего друга и спутника могикана Чингачгука. Купер ушёл от простой идеализации индейцев, которую можно найти у Шатобриана в весьма популярных повестях – как, например, «Атала» (1801), которые охотно читали в Германии. Но руссоистская аура благородного дикаря по-прежнему окружает Натти и Чингачгука. И как раз Соколиный Глаз (одно из прозвищ Бампо) представляет собой идеальный синтез природы и цивилизации. Он прекрасно управляется с природной средой, владеет ее тайнами и живёт в единении с ней, всегда находя нужный путь. Натти – полная антитеза отчужденному европейцу, изгою, который «бесконечно блуждает, без покоя и ища покоя».

(13 ноября 1828 года

Два флорина за внутривенную инъекцию.

14 ноября 1828 года

Шуберт просит нескольких друзей сыграть струнный квартет до-диез Бетховена, оп. 131; он переполнен радостью от того, что друзья беспокоятся о нем. Нанята особая прислуга для ухода за больным.

16 ноября 1828 года

Врачи Йозеф фон Феринг и Иоганн Висгриль совмещаются по поводу состояния Шуберта. Их диагноз, по-видимому, «нервная горячка» (Nervenfieber).

17 ноября

Шуберт слаб, но в ясном уме. К вечеру начинается лихорадка.

19 ноября 1828 года в три часа пополудни

Шуберт умер.

– Довольно! – сказал он. – Ступайте, дети ленапов, гнев Маниту еще не иссяк! Зачем оставаться Таменунду? Бледнолицые – хозяева земли, а день краснокожих еще не настал. Мой день был слишком долог. В утро моей жизни я видел сынов Унамис счастливыми и сильными, а теперь, на склоне моих дней, дожил до того, что видел смерть последнего воина из мудрого племени могикан![39])

Постоялый двор

Das Wirtshaus

Auf einen Totenacker

К какому-то кладбищу

Hat mich mein Weg gebracht.

Привёл меня мой путь.

Allhier will ich einkehren:

Сверну-ка я сюда,

Hab’ ich bei mir gedacht.

Подумал я.

Ihr grünen Totenkränze

Вы, зелёные погребальные венки,

Könnt wohl die Zeichen sein,

Вполне могли бы быть вывеской,

Die müde Wandrer laden

Которая приглашает усталого скитальца

In’s kühle Wirtshaus ein.

В теплую гостиницу.

Sind denn in diesem Hause

Что же, все ли комнаты

Die Kammern all’ besetzt?

Заняты здесь?

Bin matt zum Niedersinken,

Я так устал, что валюсь с ног,

Bin tödlich schwer verletzt.

Я смертельно ранен.

O unbarmherz’ge Schenke,

О, негостеприимный хозяин,

Doch weisest du mich ab?

Так ты гонишь меня вон?

Nun weiter denn, nur weiter,

Прочь же тогда, прочь,

Mein treuer Wanderstab!

Мой верный посох!

На кладбище большое

Привёл мой путь меня…

«Местечко здесь найдется

И мне», – подумал я.

В ограде места много,

И много комнат есть,

И много постояльцев

Покой вкушают здесь.

Давно пора котомку

С усталых сбросить плеч,

Давно пора на отдых

Мне где-нибудь прилечь.

Увы, и на кладбище

Мне места не найти!

Опять, опять в дорогу

Приходится идти.

Франц Лахнер, Шуберт и Эдуард фон Бауэрнфельд в Гринцинге. Рисунок Морица фон Швинда пером и чернилами, 1862

Как бы ни был болен Шуберт, периоды ремиссии давали ему возможность забыть все печали в кругу друзей. «Шуберт вернулся, – записывает Бауэрнфельд в дневнике в октябре 1825 года. – Дружеские сборища в трактирах и кофейнях до двух или трёх часов утра.

Wirtshaus, wir schämen uns,

Постоялый двор, стыдно сказать,

Hat uns ergötzt;

Доставил нам отраду,

Faulheit, wir grämen uns,

Праздность, грустно сказать,

Hat uns geletzt.

Освежила нас.

В заметках о Шуберте, написанных в 1869 году, Бауэрнфельд подробнее отчитывается о прогулке в Гринцинг (см. иллюстрацию), изображая композитора в его стихии: «В летний день после полудня мы с Францем Лахнером (композитором) и другими прошлись до Гринцинга за Heurige (молодым вином), которое особенно нравилось Шуберту, хотя, что касается меня, я так и не смог приучить себя к его резкому, терпкому вкусу. Мы посидели за стаканами вина, ведя непринужденный разговор, и отправились обратно не раньше сумерек. Я хотел сразу пойти домой, поскольку жил я тогда в далёком предместье, но Шуберт силой затащил меня на постоялый двор, а затем мне не удалось увильнуть от посещения кофейни, в которой он проводил вечера или, вернее, поздние ночные часы. Был уже час ночи, за горячим пуншем возник чрезвычайно возбужденный разговор о музыке. Шуберт опорожнял стакан за стаканом и пришёл в воодушевление, стал красноречивее, чем обычно, и рассказывал… обо всех планах на будущее».

В. Г. Зебальд в глубоком анализе начала неоконченного романа «Замок» Франца Кафки отождествляет первую мизансцену с теми средневековыми преданиями, в которых мёртвые собираются на постоялом дворе перед схождением в ад. Таверна дьявола – последнее пристанище на пути мертвеца, на границе между двумя мирами, отсюда и её название Grenz-wirtshaus auf dem Passübergang ins Jenseits (Приграничная корчма на переходе в потустороннее). В «Постоялом дворе» Мюллер использовал те же образы, а музыка, которую Шуберт сочинил для кладбищенской сцены, напоминает похоронный марш. Тональность песни мажорная, мелодия похожа на гимн, на Kyrie грегорианского реквиема, который должен был быть знаком Шуберту по школе и по опыту органиста и который он перефразировал в «Немецкой мессе» 1827 года D. 872, в той же тональности фа-мажор, что и песня «Постоялый двор». Движение в фортепьянной партии осуществляется группами аккордов, как в пышной и гармонически ограниченной музыке для духовых оркестров. Приходит на ум и другая традиция, специфически австрийская: это Aequalen, короткие торжественные пьесы в основном для тромбонного квартета, исполняемые перед приношением даров, во время него или после. Бетховен написал три таких сочинения для празднования дня Всех душ в Линце в 1812 году. Они были исполнены в редакции для квартета и мужского голоса на похоронах Бетховена. Шуберт принимал участие в этой печальной церемонии как факельщик в марте 1827 года. Скиталец словно бы случайно забрел на собственное погребение.

НЕКОТОРЫЕ ДЕТАЛИ

В фортепьянном вступлении удивительно шубертовское использование расхожего приёма, музыкального оборота, дробное и обессиленное звучание которого говорит о желании остановиться, просто остановиться.

Темп песни отмечен как sehr langsam (очень медленно), и он и должен быть таким, настолько медленным, чтобы приходилось разрывать высказывания на слова.

Литературное слово allhier, означающее «здесь», в переложении текста на музыку обыгрывается Шубертом: высокая нота на слоге all с ясной гласной устало спадает на слоге hier с томным дифтонгом.

Зелёные венки вешали при входе в таверну, но их клали и на гробы. Здесь поэт нашёл повод для развёрнутой метафоры: кладбище как постоялый двор.

На второй строфе Шуберт использует церковный оттенок звучания, чтобы придать песне возвышенный характер: выше по тону, чем голос в вокальной, в фортепьянной партии раздается дискант, воображаемый звук трубы. Здесь от певца или певицы требуется быть внимательным, поскольку голос сам становится аккомпанементом. Стремление раствориться в пустоте изысканно передано как эхо церковного обряда.

Sind denn in diesem Hause/Die Kammern all’ besetzt? («Что же, все ли комнаты заняты здесь?») – спрашивает скиталец. На этих словах голос начинает слабо тянуться вверх, на самую большую высоту в этой песне, до фа на слове matt («усталый, слабый, покорный»). Фа пропевается с выражением изнеможения, которое длится до конца нисходящей фразы «Я так устал (matt), что валюсь с ног,/Я смертельно ранен».

Воображаемое пространство, которое во время выступления создаёт певец, дополняет эффект песни. Перед публикой нет ни сцены, ни декорации – только музыка, фортепьяно, тела исполнителей, лицо певца. Перед певцом, напротив, целый зал, аудитория, к которой он обращается, исполняя песню. Он впитывает атмосферу зала. Преобразуя воображением это пространство, делая его огромным или тесным, пустошью или лесом, ландшафтом со стенами замка, или берегом реки, или палубой корабля, исполнитель актуализирует, оживляет, проецирует текст. Пространство становится заполненным и для певца, и для публики. Там, где в «Зимнем пути» скиталец входит на кладбище, мы вступаем в соприкосновение со смертью настолько мрачное и близкое, насколько это возможно в искусстве, его предварял вопрос в «Сединах»: «Как далеко еще до могилы?». Бесцеремонность обращения с подобным вопросом к другому человеку сочетается здесь с воображаемой сценой, на которой любой слушатель «Зимнего пути» превращается для скитальца в фантастическое надгробье. Он хочет присоединиться к ним.

И не может.

Песня заканчивается героическим возвратом к начальным тактам, это героизм, который в следующей песне превратится в браваду.

Мужайся

Mut

Fliegt der Schnee mir in’s Gesicht,

Если снег летит мне в лицо,

Schüttl’ ich ihn herunter.

Я его стряхиваю,

Wenn mein Herz im Busen spricht,

Когда говорит сердце в груди,

Sing’ ich hell und munter.

Я пою громче.

Höre nicht, was es mir sagt,

Не слушаю того, что оно говорит,

Habe keine Ohren,

У меня нет ушей,

Fühle nicht, was es mir klagt,

Не чувствую его жалоб,

Klagen ist für Toren.

Жалобы для дураков.

Lustig in die Welt hinein

Радостно иду в мир

Gegen Wind und Wetter!

Навстречу ветру и непогоде!

Will kein Gott auf Erden sein,

Если на земле нет богов,

Sind wir selber Götter!

Мы сами станем богами!

Если снег в лицо летит,

Я его стряхну,

Если грусть меня топит,

Песню запою.

Что нам плакать и тужить?

Дела не поправим.

Охать, ныть и слёзы лить

Слабым предоставим.

В путь скорей, без дальних слов,

С бодрыми сердцами!

Если в мире нет богов,

Будем ими сами.

Мемориал Фридриха Ницше в Турине, где он умер

Бог умер! Бог не воскреснет! И мы его убили! Как утешимся мы, убийцы из убийц! Самое святое и могущественное Существо, какое только было в мире, истекло кровью под нашими ножами – кто смоет с нас эту кровь? Разве величие этого дела не слишком велико для нас? Какой водой можем мы очиститься? Какие искупительные празднества, какие священные игры нужно будет придумать? Не должны ли мы сами обратиться в богов, чтобы оказаться достойными его?[40]

Ф. Ницше «Веселая наука». 1882

Одним из моих самых первых выступлений с циклом «Зимний путь» был концерт, кажется, безвозмездный, в Конвей-холле в середине девяностых. Выступление было очень важным для меня в плане карьеры, хотя это и стало ясно позднее. На концерт пришёл Питер Олворд, легендарный менеджер по работе с исполнителями звукозаписывающей компании EMI Classics, с которой я сотрудничаю с тех пор. Тогда Олворд, послушав и просмотрев, предложил мне первую совместную работу с EMI. Именно благодаря Питеру в 2006 году была осуществлена наша с Лейфом Ове Андснесом запись «Зимнего пути».

А тогда, в девяностые, выступление с этим циклом в Конвей-холле казалось мне особенно интересным из-за истории и особенностей самого здания. Оно расположено по адресу Ред-лайон сквер, 25, прямо в центре Лондона, в двух шагах от Британского музея и с 1928 года служит резиденцией Этического общества Саут-плейс, переименованного в 2012 году в Этическое общество Конвей-холла. Оно считается старейшей организацией в мире, чья деятельность посвящена распространению свободомыслия. Общество выросло из нонкорформистской диссидентской конгрегации, отказавшейся признавать ортодоксальные догматы об адском огне и вечных муках. Конгрегация в 1793 году приобрела недвижимость в Бишопсгейте, а это был опасный год для радикалов, поскольку реакционное британское правительство начало преследовать все, напоминавшее о французском вольнодумстве и ужасах революции (действие закона о личной неприкосновенности – habeas corpus – было приостановлено в следующем году). К 1817 году конгрегация стала унитарианской и выбрала министром Уильяма Джонсона Фокса. Под его началом была построена часовня в Саут-плейс в Финсбери. Фокс издавал журнал ассоциации унитариев Monthly Repository, список авторов которого читается как указатель имён к словарю викторианской культуры: Тенисон, Браунинг, Джон Стюарт Милль, Гарриет Мартино, Ли Хант, Генри Крэбб Робинсон. В 1888 году Религиозное общество Саут-плейс во главе со Стэнтоном Койтом стало Этическим обществом. Американец Койт был учеником Феликса Адлера, основателя Движения этической культуры, преобразованного в 1889 году в Американский этический союз. Этическое общество Саут-плейс в XX веке, по словам одного писателя, сохраняло «некий религиозный тон», но непременная вера в Бога перестала быть в центре его повестки. Движущей силой этического движения в Англии и в США была оппозиционность по отношению к догматической доктрине и вызов, брошенный представлениям, что только верующий человек может быть подлинно нравственным. Этическое содержание религии могло быть сохранено и даже усовершенствовано при отказе от предрассудков и иррациональных потемок, окружающих это содержание: если на земле нет бога, мы сами боги.

По смутным воспоминаниям мне казалось, что над сценой в Конвей-холле, где я исполнял тогда «Зимний путь», написан девиз «Бога нет». На самом деле там шекспировская цитата «Верь себе». В этом скрыта ирония: у Шекспира слова принадлежат суетливому старому зануде Полонию, который в высокопарных речах, полных плоских сентенций, наставляет своего сына Лаэрта, когда тот собирается ехать из Эльсинора в Париж. Однако смысл изречения, тем не менее, не перестаёт быть гуманистическим. Мы можем надеяться только на самих себя.

Шуберт родился в 1797 году, когда интеллектуальные и институциональные предшественники Этического общества Саут-плейс лишь начали свой путь от неортодоксальности к гуманизму. Композитор жил в эпоху кризиса религиозных верований. Философы-вольнодумцы XVIII века ушли от истин религиозного откровения, предпочтя теизму деизм, воззрение на божество, чей замысел раскрывается в природе через рациональное суждение. К началу XIX века изучение истории Земли подорвало веру в библейскую хронологию, породив представление об огромной древности планеты, что в итоге сделало возможным сокрушительный удар, нанесенный Дарвином теологии и доктрине Творения, как и деистскому учению о божественном замысле.

Религиозные устои подвергались нападкам в 1790‐е годы со стороны революционеров, придерживавшихся мирского, деистического или даже атеистического мировоззрения. Но решительная победа союзников в 1815 году привела к господству Священного союза католической Австрии, православной России и протестантской Пруссии в европейской политике и дипломатии. Трактат об основании Союза, заключенный «во имя Пресвятой и Неразделимой Троицы», провозглашал политику, опирающуюся на «высокие истины, которым учит Святая религия нашего Спасителя». Радикальные религиозные взгляды и естественная религия в равной мере осуждались. Стрелки часов нужно было перевести назад, и только посредством реставрации старой веры народы и монархи могли достичь безопасности, которой они желали и которой заслуживали. В тени такой зыбкой реставрации жил и работал Шуберт.

Шуберт воспитывался в обычном тогда религиозном духе. Сын школьного преподавателя, он учился в императорском интернате, или конвикте, как хорист, и играл на органе в местной церкви. Он написал массу церковной музыки, прежде всего, шесть литургических месс, а также, среди прочего, Немецкую мессу на слова Иоганна Филиппа Ноймана, который её заказал; четыре Kyrie, пять Salve Regina, два Stabat Mater, пять Tantum ergo, «Гимн Св. Духу», неоконченную ораторию «Лазарь». Глубокое католическое благочестие выражено в ряде песен. Шуберт потерял мать в возрасте пятнадцати лет, поэтому неудивительно, что Богоматерь, Дева Мария неоднократно появляется в его творчестве, начиная со знаменитой Ave Maria 1825 года (на самом деле это переложение стихов из «Девы озера» Вальтера Скотта, озаглавленное Ellens Dritter Gesang – «Третья песня Эллен» – в первоначальной публикации), – или возьмем, к примеру, менее известную, но утонченную песню Vom Mitleiden Mariä («О сострадании Марии») 1818 года. Выбрав несколько песен наугад, среди них можно обнаружить знаменитую «Литанию» (1816) на праздник Всех душ или прекрасные «Вечерние картины» (Abendbilder, 1819), завершающиеся воскресением и вечным блаженством. На стихи Шобера, человека, которого нередко изображали как дерзкого и необузданного, Шуберт пишет Pax vobiscum, песню, которая интересна попыткой применить модный пантеизм, столь частый в шубертовских песнях, с более ортодоксальным влиянием. Сюжет движется от почитания святых мучеников к весеннему возрождению природы и её красоте, что опосредовано рефреном «Да пребудет с вами мир» и варьированием последней строки каждой строфы: «Верую в Тебя, великий Боже… Уповаю на тебя, всемогущий Боже… Люблю Тебя, благой Боже!»

Шуберт был профессиональным композитором, он работал в благочестивом обществе, и трудно представить, чтобы кто-то из «классических» композиторов до XX века и даже в двадцатом отказался от сочинения священной музыки. Она была главной задачей и главным творческим вызовом, вне зависимости от личных взглядов композитора – Габриэля Форе, Джузеппе Верди, Бенджамина Бриттена, Джона Тавинера… Четыре мессы Шуберта созданы в 1814–16 годах, три из них написаны для исполнения в том приходе, где жила семья. Пятую мессу он сочиняет в промежутке между ноябрём 1819‐го и началом 1823‐го, а шестую, последнюю – в 1828 году. Первые четыре мессы можно считать порождением простосердечной веры, но также при этом и особым приношением Терезе Гроб, сопрано, которой отдавал предпочтение композитор. Страстная субъективность пятой мессы и торжественный сумрак шестой, по-видимому, в большей степени отражают стремление автора сравниться с великими мастерами прошлого, нежели добиться придворного или церковного статуса. Шуберт воспользовался традиционной формой, чтобы создать новый музыкальный язык, имевший впоследствии сильное влияние на таких композиторов, как, например, Брукнер. Но, что самое важное, все шесть месс интригующим образом связаны с тем, что мы знаем о религиозных представлениях Шуберта, поскольку он последовательно опускал в Credo («Верую») строчки, выражающие приверженность католической церкви и веру в воскресение мёртвых.

Меня мало убеждает анализ музыки, когда пытаются установить связь между вдохновением и догмой и заявляют, что какая-то часть мессы лучше других, потому что в ней больше проявляется вера самого Шуберта. Точно так же нелепо судить об отношении Шуберта к содержанию положенного им на музыку религиозного поэтического произведения по тому, насколько удачен результат. Вероятно, разумнее смотреть на весь огромный корпус песен Шуберта как на своеобразный дневник, отражающий интересы композиторы и его чувства. Иногда, впрочем, он мог написать песню, чтобы порадовать друга или знакомого, или снискать его расположение. Шуберт мог переложить на музыку слова могущественного иерарха, патриарха Венеции Иоганна Ладислауса Пиркера, чтобы угодить потенциальному покровителю и заказчику, и это вовсе не свидетельствует о том, что мировоззрение Пиркера было ему особенно близко. Шуберт посвятил песни опуса 4 этому амбициозному священнику-реакционеру из меркантильных соображений: «Патриарх расщедрился на 12 дукатов», – написал он Шпауну. Тем не менее в итоге получился шедевр Die Allmacht («Всемогущество») – возвышенное выражение какого-то пантеистического озарения, вдохновившего настроения «Великой» до-мажорной симфонии, сочиненной, как и Die Allmacht, среди величественных ландшафтов Бад Гастейна, где Шуберт встретился с Пиркером летом 1825 года. Пантеизм в песне, однако, имеет ортодоксальный характер, её текст вышел из-под пера самого конформного из священнослужителей.

На Шуберта в отношении его религиозных взглядов, возможно, уместнее всего смотреть так же, как Китс смотрел на Шекспира – как на художника, в наивысшей степени одаренного, по словам английского поэта-романтика, «отрицательной способностью»: «это означает, что человек способен пребывать в неопределенности, среди загадок и сомнений, без какого-либо горячего поиска фактов или доводов».

Песни Шуберта и даже его церковные сочинения не транслируют взвешенную теологическую позицию, он скорее творчески исследует в них различные виды и эмоциональные силовые поля религиозной чувствительности – от общепринятых условностей, даже трюизмов, до мистических грёз такого поэта-философа, как Новалис. Разные восприятия «нуминозного», духовного, божественного воплощаются у Шуберта благодаря работе воображения.

Вот что касается Шуберта, как художника. Если говорить о Шуберте-человеке, возможно, недостаток строгих, твердых убеждений позволил ему избежать «горячего поиска фактов или доводов». Он мог выпускать те части текста мессы, с которыми был не согласен, и при этом писать в гораздо более примирительном духе отцу и мачехе в 1825 году:

«Мои новые песни из «Девы озера» Вальтера Скотта в особенности имели успех. Многие к тому же удивлялись моему благочестию, излившемуся в Гимне Пресвятой Деве, который, похоже, тронул все сердца и окружен атмосферой набожности. Думаю, это потому, что я никогда не принуждаю себя к благочестивому чувству, никогда не пишу подобных гимнов или молитв, если меня не преисполняет непроизвольно порыв поклонения, и чувство тогда подлинно и идёт прямо из сердца».

Эти слова кажутся плодом размышлений, они слишком точны, чтобы быть просто болтовней для успокоения недовольного чем-то отца. Но в январе 1827 года один друг шутливо начал письмо композитору первыми словами «Верую»: Credo in unum Deum («Верую во единого Бога…»), добавив, «не ты, конечно, я это знаю, но ты поверишь…». Во фрагменте из утраченного дневника за 1824 год, однако, ортодоксальная вера Шуберта, кажется, возрастает:

«28 марта.

Человек приходит в мир вооруженным верой, стоящей над знанием и пониманием. Ведь чтобы нечто понять, надо сперва в это поверить».

Днём позже он выражает желание «обезопасить себя от так называемого просвещения, ужасного скелета без плоти и крови».

Что же тогда делать с «Мужайся», боевым гимном безбожника? Прежде всего отметим, что во второй части – это единственное место, где Шуберт разместил дополнительные стихотворения Мюллера из расширенной версии «Зимнего пути» не в той же последовательности, как у поэта. Согласно конечному порядку текстов у Мюллера 1824 года – в завершенной редакции цикла, «Мужайся» стоит предпоследним. Следуя обычному методу работы, Шуберт должен был бы поставить за «Постоялым двором» «Ложные солнца» и лишь затем «Мужайся». Однако он поменял «Ложные солнца» и «Мужайся» местами. Почему? Моё предположение таково. Дело было не только в том, чтобы обрамить двумя медленными песнями всплеск энергии в «Мужайся», но также поместить религиозное бунтарство этой песни между церковными звучаниями предшествующей и последующей. Так яростный вызов становится еще мощнее. Далее, повествовательный отрывок делается более ясным, если за отвержением скитальца на постоялом дворе смерти и его решимостью продолжить путь следует смелый порыв. Его подвешенное состояние между двумя оазисами духовой звучности очень зыбко. Непонятно, что тут реально. Всепроницающая ирония «Зимнего пути» и «отрицательная способность» Шуберта не позволяют сделать однозначный выбор. Мы не можем принять за чистую монету мир без бога, о котором скиталец говорит в «Мужайся», но не можем и принять ничтоже сумняшеся благословения церковных звуков до этой песни и после неё. Вопросы, которые поднимают тексты Мюллера и музыка Шуберта, подвергают инсценировке участь одинокого в мире человека, ищущего смысл жизни в лоне Авраамовом или среди человеческого общества, гордо настаивающего на своей самодостаточности. Ведь заметим, что здесь, впервые в цикле, скиталец произносит слово «мы», хотя бы на миг отождествляясь с другими. Шуберт экспериментирует с таким состоянием мира, где не только любовь, но и Бог и смысл утрачены. Этот мир холоден и пуст, мир зимнего странствия через замерзшие реки и пустынные ландшафты по снегу и льду. Тут предвосхищено тревожное утверждение Ницше о смерти Бога. Если Он умер и мир опустел, что будет с нами? На что мы годимся кроме того, чтобы скорбеть?

В «Зимнем пути», в его стихах и музыке, много отдельных христианских отсылок, и они, бесспорно, улавливались современниками. Эти отсылки должны были вселять в них беспокойство своей двусмысленностью, колебаниями между сатирой и минутным утешением. В рецензии на цикл, помещенной на страницах Leipzig Allgemeinen musikalischen Zeitung в октябре 1829 года, с неудовольствием отмечается странное смещение уже в самой первой песне «Спокойно спи». Автор не удовлетворён тем, что музыка, спокойно, подобающим образом сопровождавшая и прояснявшая слова о девушке и матери, о женитьбе и лунных лучах, в третьей строфе плохо сочетается со строками «Любовь скитаться любит,/Такой её создал Бог», «поистине кощунственными словами», как говорит критик, горько предвосхищающими бурное кощунство в «Мужайся». «Некоторая вульгарность мелодии, – пишет критик, – вместе со своеобразной веселостью, кажется, доходит до насмешки». Таким и был шубертовский замысел – создать эффект нарочитого несовпадения, один из многих, осуществить которые умному композитору позволила строфическая поэзия.

Стихотворение Мюллера называется Mut! («Мужество!» или «Мужайся!») – с восклицательный знаком. Когда Шуберт переложил на музыку стихотворения Мюллера «Стой!» (Halt!) и «Моя!» (Mine!) из «Прекрасной мельничихи», он сохранил восклицательный знак, а здесь убрал, возможно, чтобы указать на иллюзорность бравады, подчеркнуть пустоту и сарказм происходящего. Если «Мужайся» – первая песня, в которой употреблено местоимение первого лица множественного числа, то она же и первая, в которой он говорит, что поёт. А если мы воспримем это всерьёз, то третья строфа – это та самая песня, которую скиталец с вызовом бросает ветру и снегу, ее поддерживает кульминация истерики в фортепьянной партии. Здесь расстояние от самой нижней до самой верхней ноты, от партии левой руки до партии второй руки достигает рекордных четырёх октав, доходя до пронзительного крика на самой вершине клавишного диапазона. Перед этим мы слышим еще один церковный намек – безумные свадебные колокола в сольном фортепьянном голосе, откликающемся на штурмующее вокальное вступление; есть и воинственный мотив, трубящие фанфары, которые откликаются на последнюю вокальную фразу, вытягиваемую до высокой ля в рукописной партитуре. Песня завершается повтором фортепьянного вступления, две сильных ударных четверти в последнем такте проводят твердую, четкую линию под всей избыточностью предшествующей музыки, открывая путь в совсем иной мир «Ложных солнц».

Ложные солнца

Die Nebensonnen

Drei Sonnen sah ich am Himmel stehn,

Я видел три солнца на небе,

Hab’ lang und fest sie angesehn;

Я долго и пристально смотрел на них,

Und sie auch standen da so stier,

И они стояли в небе, застывшие,

Als wollten sie nicht weg von mir.

Как будто не хотели покидать меня.

Ach, meine Sonnen seid ihr nicht!

О, вы не мои солнца!

Schaut Andern doch in’s Angesicht!

Глядите в лица другим!

Ja, neulich hatt’ ich auch wohl drei:

У меня и впрямь было три еще недавно,

Nun sind hinab die besten zwei.

Но теперь лучшие два зашли.

Ging’ nur die dritt’ erst hinterdrein!

Если бы закатилось и третье!

Im Dunkeln wird mir wohler sein.

Мне было б лучше в темноте.

Три солнышка сияли мне,

И жизнь текла, как в дивном сне.

Ласкал меня и грел их свет,

Конца ему, я думал, нет.

Но их лучи сквозь ночь и тьму

Не мне сияли одному.

И два из них средь бела дня

Зашли навеки для меня.

А третьим я не дорожу:

При нем я все ж во тьме брожу.

Я видел три солнца на небе,

Я долго и пристально смотрел на них,

И они стояли в небе, застывшие,

Как будто не хотели покидать меня.

О, вы не мои солнца!

Глядите в лица другим!

У меня и впрямь было три еще недавно,

Но теперь лучшие два зашли.

Если бы закатилось и третье!

Мне было б лучше в темноте.

Ложные солнца, Фарго, Северная Дакота, 2009

ПИСЬМО В ЖУРНАЛ «ФИЛОСОФСКИЕ ТРУДЫ КОРОЛЕВСКОГО ОБЩЕСТВА», 1736

Письмо от досточтимого Тимоти Нива, секретаря благородного общества в Питерборо, К. Мортимеру, секретарю К. О., содержащее наблюдения касательно двух паргелиев, или ложных солнц, виденных 30 декабря 1735 года, и северного сияния, виденного 11 декабря 1735 года.

Сэр,

Посылаю вам отчёт о двух феноменах, которые я недавно видел. Первый из них предстал моим глазам 30 числа минувшего декабря, во вторник, когда я ехал верхом по дороге Черри Ортон неподалеку от Алуолтона в Хантингдоншире. Я наблюдал два паргелия, и первый сиял так ярко, что поначалу я принял его за настоящее солнце, пока не убедился в своей ошибке, когда перевел взгляд левее и увидел подлинное солнце, ярчайшее, между двумя ложными, и все они располагались на линии, точно параллельной горизонту. Мне кажется, их высота была равна 40 солнечным диаметрам, или 23 градусам, на каковой высоте они обычно и появляются. Тот из паргелиев, что размещался слева от солнца, когда я увидел его в первый раз, был маленьким и тусклым, но примерно за две минуты стал столь же велик, как и другой, и оба они казались двумя пятнами белого света к западу и к востоку от солнца, такого же размера, как оно, но менее чётко очерченными. Примерно за три минуты они потеряли цвет и форму и стали подобны радугам. Красный и жёлтый цвета у каждого со стороны солнца были прекрасны и насыщенны, остальные цвета бледнее. Они стали похожи на две части дуги или отрезок круга, вогнутого относительно солнца и замыкающегося сверху, их разноцветные лучи были направлены вниз, к точке под ними. Зрелище сие продолжалось около четырёх или пяти минут, цвета постепенно исчезали, и опять появились только светящиеся пятна. И они были видны целый час, иногда одно становилось ярче, иногда другое, как я полагаю, из-за движения облаков и воздуха. Когда я впервые заметил их, была ровно четверть двенадцатого. Утром был мороз, затем поднялся густой туман, а между десятью и одиннадцатью часами небо расчистилось, осталась только легкая дымка при вполне спокойной погоде и, насколько я могу судить, северо-западном ветре.

Эти паргелии обычно показываются в ореоле солнца, граница которого проходит через их диски. Но в этот раз такого ореола видно не было, лишь нечто подобное ему появилось, когда они превратились в радуги.

Другой феномен – более известный, это северное сияние, о котором у вас предостаточно точных и любопытных сообщений в вашей переписке, но которое было весьма необычным, когда я наблюдал его 11 числа минувшего декабря. Немногим после пяти часов северную половину небесной сферы омрачил красный пар, и вдоль горизонта появилось несколько маленьких чёрных облаков. Я подумал, что это предваряло те самые огни, которые появились потом. Первая вспышка произошла в течение четверти часа, она сверкнула прямо на востоке из-за одного из тёмных облаков. Вскоре еще несколько последовали точно на севере. Эти потоки света были того же темно-красного цвета, что и пар, они непрестанно возникали и пропадали. Одновременно я видел восемь или десять, по ширине как радуга, и разных по высоте, несколькими градусами выше горизонта. Они были похожи на красные колонны в воздухе, и едва исчезали одни, как в иных местах появлялись другие. Приблизительно за полчаса цвет пара постепенно поменялся на обычный белый, свет все более распространялся и, наконец, стал совершенно обычным.

29 января 1736 года.

Остаюсь, сэр,

вашим покорнейшим смиренным слугой,

Тимоти Нив

Nebensonnen буквально означает «боковые солнца», т. е. дополнительные, параллельные солнца. В английском языке у них разные наименования «фальшивые солнца» (mock suns), «призрачные» (phantom suns), «собачьи» (sun dogs) – поскольку они сопровождают настоящее солнце, как собаки. Научное название паргелии (от греческого para, около, и helia, солнца).

Паргелии возникают, когда свет отражается от шестиугольных кристаллов льда, которые формируются высоко в перистых облаках. Призматические кристаллики льда парят, постепенно снижаясь. Они довольно велики, у них шесть граней (см. иллюстрацию), и они занимают почти горизонтальное положение при падении. Солнечные лучи входят в них с одной стороны (толстые серые стрелки) и исходят с другой (прямые линии между глазом наблюдателя и призмой). Если, с точки зрения наблюдателя, проследить за преломленным лучом до солнца по прямой линии (чёрный пунктир), получится два отраженных солнца по обеим сторонам от настоящего. Его лучи изгибаются подобно тому, как нам кажется изогнутой ложка, погруженная в стакан воды. Ложные солнца появляются, когда настоящее находится вблизи от линии горизонта и на том же уровне, что ледяные кристаллы и наблюдатель. Поскольку красное свечение отражается меньше, чем голубое, ближайшие к солнцу стороны паргелиев имеют красный оттенок. Лучи, проходящие через те же кристаллы в иных направлениях, создают иные световые эффекты.

Паргелии были предметом философского изучения с античных времён. Аристотель в «Метеорологике» писал о двух паргелиях, которые «поднялись вместе с солнцем и следовали за ним весь день до заката». Первое приближение к современному научному объяснению этого феномена происходит во Франции в конце XVII века, известного подъёмом мысли. Рене Декарт в книге «Метеорология» 1637 года изобрел причудливый механизм гигантского ледяного кольца в небе. Но правильное объяснение дал ему менее известный Эдм Мариотт в «Опытах по физике», опубликованных в 1679–81 годах. Четвёртый из «Опытов» посвящён цвету в его физических и физиологических аспектах и основан на трудах Ньютона и других учёных (хотя «Оптика» Ньютона была напечатана лишь в 1704 году). Мариотт объяснил такие физические феномены, как паргелии и ореолы с точки зрения преломления и отражения луча, которые производят в атмосфере призматические ледяные кристаллы и водяной пар. В изучении этих явлений наука продвинулась вперёд уже в эпоху Мюллера и Шуберта. Свой вклад внесли англичанин Томас Юнг (один из тех, кто сформулировал волновую теорию света) в 1807 году и итальянец Джамбаттиста Вентури в 1814‐м. В 1845 году, когда Огюст Браве опубликовал статью в журнале Политехнического училища (Journal de L’Ecole polytechnique) «Заметка о паргелиях на высоте солнца», была выработана законченная современная теория.

Романтическое увлечение странными оптическими явлениями повлияло на то, что Мюллер использовал образ «ложных солнц» в своём стихотворении. В 1980 году К. Дж. Райт в Journal of the Warburg and Courtauld Institutes проанализировал распространенный интерес к ореолам и другим подобным феноменам: «Литературные и политические журналы, также как научные, охотно печатали статьи и письма об оптических иллюзиях всякого рода. Был ли это солнечный ореол или паргелий, наблюдавшийся между двумя и тремя часами дня в Йорке на протяжении 45 минут, или четыре паргелия между двумя и четырьмя часами в Арброуте, или кольцо вокруг солнца в Гринвиче, или розовый, светло-зеленый и серо-голубой оттенки солнца, наблюдавшиеся в Колумбии в течение двух месяцев, лунные ореолы радужного спектра, кажущееся соединение вершин горных пиков в Баффиновом заливе, – публика неизменно демонстрировала интерес». Одной из причин привлекательности этих феноменов было отсутствие адекватного или признанного объяснения. О трудах Мариотта забыли, не было внятного объяснения взаимодействия воздуха, воды и света в атмосфере. Новые теории, даже касающиеся всем знакомой радуги, еще только обсуждались. Воздействие воздушной среды на свет при разных температурах едва успело привлечь внимание, как было и с явлением поляризации света (когда световая волна колеблется в одной плоскости).

Радуга имела теологический смысл с незапамятных времён – как знак завета Бога с человеком после потопа. Другие оптические эффекты тоже казались странными, да еще и не предвещали ничего хорошего, несмотря на попытки «холодной философии», по словам Китса, «схватить ангела за крылья». Помимо радуги или ложного солнца, так называемое «сияние славы», тело или тень, окруженные ореолом, обладало особой властью над романтическим воображением. Волосы Мадлен в поэме Китса «Канун Святой Агнессы» обрамлены «нимбом, как у святых». Самым знаменитым среди подобных фантомных явлений в реальности был «Призрак Броккена», то есть высочайшего пика в горах Гарца, согласно преданию, посещаемого ведьмами и духами, что запечатлено в «Фаусте» Гете. Путники, побывавшие в этих горах, сообщали, что видели огромную темную фигуру, которая двигалась и передразнивала их жесты на манер привидения. Кольридж дважды безуспешно пытался повстречаться с Броккенским призраком в 1799 году. Наблюдаемый и сегодня, фантом на самом деле появляется потому, что дымка или облако, состоящие из водяных капель, отражает отбрасываемые от солнца тени, увеличивая их до огромных размеров. Итак, Броккенский призрак – «твое собственное отражение», как пишет де Квинси в книге Suspiria de Profundis (1845), парадоксально используя на романтический лад научное объяснение и предполагая, что «поверяя ему ваши сокровенные тайные чувства, вы превратили фантом в тёмное символическое зеркало, которое являет на свет дня то, что иначе должно быть сокрыто навеки»[41].

Такой двойник – Doppelgänger – (как называется одна из очень известных песен Шуберта на стихи Гейне), этот «Темный толковник», отражает и открывает нам наши тайные желания. То, что кажется объективным, субъективизируется: как ложные солнца, Броккенский призрак имеет физическое объяснение, основанное на оптике и изучении атмосферы, но он сохраняет мистическую силу, как проекция субъективного. Стихотворение Мюллера обыгрывает проницаемость границ между объективным и субъективным, между наделенным ощущениями и чувствами и бесчувственным, между живым и неживым. Для этого Мюллер использует так называемую патетическую подстановку, заставляя скитальца думать, что, в отличие от любимой девушки, ложные солнца не хотят расставаться с ним.

Выбрав ложные солнца, родственные Броккенскому призраку и радуге, как антураж одной из остановок в зимнем странствии, Мюллер использовал узнаваемую романтическую метафору. Кроме того, он устанавливает связь между ними и ледяными цветами из «Весеннего сна» (в окончательной мюллеровской версии «Зимнего пути» это стихотворение шло следом за «Ложными солнцами») – ведь паргелии тоже возникают благодаря кристаллам льда, – и призрачными огнями «Обмана» и «Болотного огонька» (Das Irrlicht в оригинальном названии у Мюллера). Поэтический мир скитальца занимает положение между живым и видимостью живого, между реальным и воображаемым, объективным и субъективным, природным и сверхъявственным. Шуберт помещает песню на слова «Ложных солнц» бок о бок с песней, которая посвящена отсутствию Бога в мире («Мужайся»), но облекает стихи Мюллера о паргелиях в возвышенно-религиозные тона с имитацией духовной музыки и с тем же гимническим мелодическим качеством, которое мы слышим в «Постоялом дворе». Так он усиливает таинственную ауру мюллеровских паргелиев, драматизируя романтическую двусмысленность, раздвоение между стремлением к истине и жаждой загадки. Сама энергия музыки в этой песне таинственна и пронизана близостью божественного, а это создаёт кажущееся противоречие с упрямым отрицанием божества в «Мужайся». Но ведь природный феномен, на котором основана близость божественного в «Ложных солнцах», сам на грани демистификации и разлагающего рационального анализа.

В 1849 году Эллен Насси, лучшая подруга Шарлотты Бронте, сделала лаконичную запись в дневнике: «[Июль] Видела 2 солнца Хейворт Мур 1847». Через тридцать лет, когда создавалась биография Эмили Бронте, сравнение стало полноправной частью мифа о сестрах Бронте – в той романтической стилистике, в которой работали Вильгельм Мюллер и, позднее, Шарлотта и Эмили Бронте:

«Однажды, когда они вместе гуляли по вересковым пустошами, в небе произошла внезапная перемена, засиял свет. «Смотрите», – сказала Шарлотта, и четыре девушки подняли глаза и увидели три солнца, ярко блиставшие вверху. Они постояли некоторое время молча, глядя на прекрасный паргелий. Шарлотта, её подруга и Энн сбились вместе, а Эмили, которая была немного выше, стояла на поросшей вереском кочке. «Это вы! – сказала наконец Эллен. – Вы три солнца». – «Молчи!» – прикрикнула Шарлотта, рассердившись на болтовню слишком проницательной в этот раз подруги, но когда Эллен, чью догадку досада Шарлотты только подтвердила, опускала глаза, она мельком взглянула на Эмили. Та все еще стояла на кочке, безмолвная, довольная, и у её губ витала очень нежная, счастливая улыбка. Она-то не сердились, независимо державшаяся Эмили. Ей понравилась эта фраза».

Вызвавшая наибольшее число комментариев загадка в стихотворении Мюллера – что означают три солнца. Но это одновременно и загадка, и нет. Три солнца в жизни скитальца – это солнце и глаза девушки. Он потерял любовь и хотел бы умереть. Такова простая и грубоватая расшифровка метафоры. Однако сама её простота и некоторая аляповатость, возможно, поэтический огрех Мюллера, заставляют нас вчитаться глубже, искать более тонкое значение, и в этом достоинство стихотворения. Тут Шуберт оказал нам услугу, удалив «Ложные солнца» от соседства с «Весенним сном» и мыслями об утраченной любви («Когда я обниму любимую?»). В шубертовском цикле мы далеки от тёплых объятий. Поскольку музыка наделяет текст ощущением сверхъестественного, мы чувствуем, что эти солнца, и метафорические и нет, намекают на что-то ускользающее, что потерял скиталец, а не просто на несчастную любовь. Именно это нечто подготавливает его к обескровленной почти не музыке следующей – последней – песни. А последняя строчка «Мне было б лучше в темноте» обладает чудесной поэтической многозначностью в финальной каденции.

Шарманщик

Die Leierman

Drüben hinter’m Dorfe

Там, за деревней,

Steht ein Leiermann,

Стоит шарманщик,

Und mit starren Fingern

И онемелыми пальцами

Dreht er was er kann.

Играет, как только может.

Barfuß auf dem Eise

Босоногий на льду,

Wankt er hin und her;

Раскачивается он вперёд и назад,

Und sein kleiner Teller

И его чашка

Bleibt ihm immer leer.

Остаётся пустой.

Keiner mag ihn hören,

Никто не хочет его слушать,

Keiner sieht ihn an;

Никто не видит его,

Und die Hunde knurren

И собаки ворчат

Um den alten Mann.

Вокруг старика.

За селом с шарманкой

Старичок стоит

И рукой озябшей

Еле шевелит.

Холодно бедняге

На снегу стоять.

Ни одной монеты

В чашке не видать.

Не привлек игрою,

Бедный, никого;

Лишь, ворча, собаки

Ходят вкруг него.

Und er läßt es gehen

А ему все равно,

Alles, wie es will,

Пусть все идёт как идёт,

Dreht, und seine Leier

Крутит колесо, и шарманка

Steht ihm nimmer still.

Не останавливается ни на миг.

Wunderlicher Alter,

Странный старик,

Soll ich mit dir gehn?

Идти ли мне вместе с тобой?

Willst zu meinen Liedern

Подыграешь моим песням

Deine Leier drehn?

На своей шарманке?

Но с терпеньем кротким

Ручку он вертит;

Хриплый звук шарманки

Тихо в даль летит.

Эй, старик, пойдем-ка

Вместе кочевать.

Хочешь мои песни

Ты сопровождать?

Да чтоб он провалился этот фольклор! Вот я в Уэльсе, и как же это неприятно, в прихожей у каждого человека с именем сидит арфист, исполняя так называемые народные мелодии – то есть ужасную, вульгарную, сбивчивую дрянь, и при этом еще дудит волынка, достаточно, чтобы свести с ума.

Феликс Мендельсон, 1829

Жорж де Латур. Старик. Около 1631–36 гг.

Романтическая ирония заключается уже в самом названии стихотворения. По-немецки Leier то же, что lyre по-французски, «лира, арфа» – самый романтический из всех инструментов. Когда знакомый Шуберта Теодор Кёрнер погиб, и его отец в 1814 году издал посмертное собрание стихов сына, книге было дано название, призванное выразить два полюса его жизни и его поэтического тяготения – Leyer und Schwerdt («Лира и меч»). В одной из известнейших песен Шуберта An die Leier («К лире») на стихи Анакреона в переводе Брухманна, говорится о бессилии поэта: он способен подчинить свою лиру лишь нежным звукам любовной песни, но не героизму и воинственному пылу. В другом стихотворении Брухманна Der zürnende Barde («Разгневанный бард») лира – воплощение самой магической силы поэзии. Стихи, которые Шуберт перелагал в песни, стихотворения, которые Мюллер писал, мечтая, чтобы их преобразила музыка, – это лирика, то есть поэзия, исполняемая, по крайней мере, в воображении, под аккомпанемент лиры. В ту эпоху лиры были повсюду – тисненные золотом на кожаных переплётах расхожих книг, которыми зачитывались девушки-подростки, или украшавшие бесконечные предметы мебели в стиле бидермейер в солидных буржуазных заведениях.

Могила Джона Китса в Риме.

Лирой освящена могила Джона Китса на Английском кладбище в Риме. И как бы красиво можно было закончить «Зимний путь» песней о лире, как щемяще, как поэтично, как благопристойно! Но здесь не просто лира, вернее, это исключительно заурядная и пошлая «лира»: не лира, а вульгарная, неприличная шарманка, Drehleier (буквально «вращающаяся лира»), обычный инструмент музыкально безграмотного нищего, нижайший из нижайших.

Шарманка – струнный вариант волынки. Резонатор мог быть скрипичным, гитарным, лютневым, но на струнах не играли ни пальцами, ни смычком. Колесо в середине инструмента, вращаясь и задевая струны, заставляло их вибрировать, само приводимое в движение рычагом с одной стороны инструмента.

Деревянное колесо, посаженное на резину, работает, словно неустанный смычок. Струны – двух типов, открытые, с обеих сторон коробки-резонатора, и мелодические, на которых играют при помощи клавиш, прикрепленных к стержням с выступами, цепляющими на струны при нажатии клавиш. Возможна вся шкала звучаний. Две мелодические струны настроены в унисон, на открытых струнах берутся октавы, если их только две, и дополнительная пятая доля, если струн больше. Эта повторяющаяся пятая на фоне бесцветной мелодии использована в шубертовской песне, в ней имитируется и характерное гудение открытых струн, начинающееся внизу шкалы, когда колесо приходит в движение, – это гудение изобретательно передано Шубертом посредством изящной ноты, звучащей в нижнем регистре в самом начале песни.

Итак, шарманка воспринимается как механизм и при этом обладает дробным звучанием, это идеальный инструмент для выражения отчуждения, одновременно современный и весьма старинный. Ведь звук извлекается при помощи колеса, следовательно, невозможно менять тембр и силу звука, а с этим связано и то, что не требуется большого умения, чтобы играть на шарманке. Звучание может быть постоянным, без перерывов, необходимых, чтобы щипнуть струну или провести по ней смычком, а характер музыки, навязчивый и несколько азиатский, объясняется автоматическим колебанием открытых струн, так что получается мелодия в сопровождении однотонного баса.

Шарманка, еще без открытых струн, впервые появилась в Европе в X веке и называлась органиструм. В искусстве Высокого средневековья люди и ангелы изображаются играющими на таких шарманках. Во время Тридцатилетней войны инструмент потерял престиж и к нему начали относиться как к крестьянскому, часто его изображали в руках у нищих и бродяг. Но также, как волынки стали звучать в фантастических пасторалях для увеселения французского двора, шарманка, или vielle à roue (колесная виола) и изящные варианты этого инструмента появились на «сельских празднествах» художника Ватто. В пасторальной музыке XVIII века мы часто слышим звучание открытых струн «колесной виолы» – например, в «Мессии» и «Ацисе и Галатее» Генделя. Но еще задолго до конца столетия шарманка и волынка (vielle и musette) возвращаются в менее значительную сферу, ассоциациями именно с такой сферой и воспользовался Мюллер, высмеивая поэтичную лиру (Leier) своим нелепым Leierman’ом (шарманщиком). Тем не менее, как ни поразительно, «Пасторальная» симфония Бетховена, кумира Шуберта, начинается с деревенской мелодии, исполняемой на открытых струнах.

Старая шарманка, или Drehleier, постепенно замещалась Drehorgel (колёсным органом) в историческом процессе трансформации, вызвавшим путаницу и взаимоналожение понятий в языке. И по-английски старую «колесную виолу» (hurdy-gurdy) часто называют шарманкой (street organ, буквально «уличный орган», «органчик». Когда Бертольд Брехт и Курт Вайль в 1928 году воссоздали в «Трехгрошовой опере» «Оперу нищих»[42] на сцене берлинского театра, они начали её балладой, исполняемой хриплым голосом под аккомпанемент Leierkasten (буквально, «лирный ящик»), и это и был дешевый органчик. Мне нравится думать, что исполнитель той «Баллады о Мэкки-Ноже», которую я сам иногда пою, зловещий двойник шубертовского шарманщика.

«Шарманщик» принадлежит к магическим, архаическим музыкальным произведениям, чей эффект и успех невозможно объяснить рационально. Это, по сути, та самая «ужасная, вульгарная, сбивчивая дрянь», на которую позднее жаловался Мендельсон, но, однако, преображенная в музыку высочайшего качества. Отчасти дело, бесспорно, в антимузыке этой песни, которая звучит в конце семидесятиминутного цикла, основанного на напряженном лирическом высказывании и вокальной декламации. Тут уже почти ничего нет: никакой плоти, одни голые кости. Гармонически бедная, песня состоит в основном из простых повторов. Подобно «бедному театра», идею которого польский театральный режиссёр Ежи Гротовски выдвинул в 1960‐х, «Шарманщик» Шуберта – «бедная музыка». Певцу негде спрятаться в жёстком противостоянии пустоте.

Я пытаюсь суеверно избегать на репетициях этой неприкасаемой песни. Я так хорошо знаком с «Зимним путем», что важнейшая задача подготовительной репетиции, загоняющей слова и фразы в подсознание и доводящей их до степени мышечной памяти, обычно уже решена сама собой. Однако свобода, которой в идеале пытаешься достичь при исполнении, обеспечивается лучше всего, если вечером накануне концерта пробежишься по произведению, даже если работаешь с пианистом, с которым выступал бессчетное число раз. Но, с кем бы я ни пел, я не хочу исполнять «Шарманщика» на репетиции. Предпочитаю отложить эту песню и ждать вдохновения, которое приходит во время концерта. Мне кажется несдержанностью, сулящей неудачу, петь «Шарманщика» вне преобразующего контекста настоящего выступления, без «крайнего случая», как называл это Эдвард Саид.

Песня существует в двух вариантах, в тональности си минор в рукописи и в тональности ля минор в опубликованной партитуре. Как тенор, я стараюсь исполнять ее в оригинальной, более высокой тональности, как поступаю и с другими песнями цикла, где есть альтернативные варианты. Что важно, смена тональности ля мажор предыдущей песни «Ложные солнца» на си минор выглядит большей странностью, бóльшим смещением и отчуждением, чем смена на родственный ля минор. Я часто говорил пианистам, с которыми выступал, чтобы они сами выбирали тональность во время исполнения, как им будет по душе, – в духе свободы импровизации, который ассоциируется у меня с этой песней. И никто пока не выбрал более низкий тон.

Манера пения зависит от условностей, она кажется слушателям либо «естественной», либо «вычурной» лишь в привычном контексте исполнения. Чистое классическое исполнение народной песни «натасканным» голосом покажется натужным и искусственным публике, для которой Barbara Allen или O Waly гнусавым голосом – это «настоящий» фолк-вокал. Сдвигать границы опасно, и в целом манера оперных певцов звучит, как неправильная, в поп-музыке, так же как эстрадная манера – в немецкой классической песне. Здесь властвуют предрассудки, а нам обычно советуют отбрасывать наши эстетические предрассудки, но все же есть таинственные ограничения стиля, которые так трудно перечислить и которыми так важно время от времени пренебрегать. Эти ограничения подготавливают отклик на вокальную музыку. Нам нужны в ней жанры и поджанры – классика, опера, «композиторская песня» (Lied), Вагнер, Пуччини, рэп, скэт, соул, кантри, которые звучат по-разному. В то же время вылазки за рамки ограничений, осторожные заимствования и дерзкое присвоение поддерживают жизнь всех родов вокального искусства.

Восхищаясь нарушением границ у разных певцов – Боба Дилана, Билли Холидей или Фрэнка Синатры, – я всегда думал, что не стоит избегать влияния этих необычных исполнителей и созданных ими захватывающих способов соединять слова и музыку. Классическая песня и популярная не должны расходиться совсем далеко в разные стороны, у них много общего в сюжетах и в эстетике приватности, интимности. В основном, однако, взаимовлияние оказывается побочным, потому что только так оно может оставаться почти подсознательным, не бросаться в глаза. Конечно, интерес слушателей к популярной музыке разного рода оказывает влияние на исполнение классической песни, но мы не хотим, чтобы такое воздействие становилось чем-то большим, чем тонкое, почти неосознанное лавирование.

Одним из тех редких случаев, когда я понимал, что служу проводником постороннего влияния на Lieder, был московский концерт, тот, на котором я заметил среди публики плачущего человека (смотри главу о «Застывших слезах»). Я часто представлял «Шарманщика» песней во вкусе Боба Дилана, такой, какую лучше всего исполнять, не соотносясь с классическими нормами.

На практике достичь нужного эффекта не так-то легко. В данном случае я действовал по какому-то случайному наитию, и оно точно связано с тем, что мне открылось благодаря моей индивидуальной реакции на раздражение в «Ложных солнцах», которое я почувствовал однажды («Вы не мои солнца, почему бы вам не смотреть на кого-нибудь еще?»), и благодаря возникшей у меня ассоциации с великой записью любовной песни Дилана, этим печальным шедевром Don’t Think Twice, It’s All Right («Не сомневайся, все в порядке») в составе The Freewheelin’ Bob Dylan. Шубертовский «Шарманщик» – песня, которая в обычном смысле слова едва поется: царапающая, горловая, с точки зрения стандартов bel canto, она мало соответствует всему, что ей предшествовало в цикле, и кажется вторжением поп-музыки в мир классического звучания – надеюсь, что не смешным.

Я не имею ни малейшего представления, знал ли вообще Дилан о «Зимнем пути». Учитывая культурную эклектику 1960‐х, интоксикацию творческой фантазии Рембо, Брехтом, Элвисом и поэтами-битниками, можно предположить и такое. Есть некоторое родство между шубертовским шарманщиком и дилановским музыкантом с бубном. Усталый, но вовсе не сонный поэт-скиталец говорит, что слышит «сумасшедший смех, круженье, шатанье вокруг солнца», об исчезновении «далеко за замёрзшими листьями, одержимыми, напуганными деревьями». Шубертовская шарманка скрипит не в тысяче миль отсюда.

В высшей степени уместное сочетание – несчастный старый шарманщик и «бедная музыка», хотя от шубертовской смелости в передаче скрипучих механических звуков и захватывает дух. Грубая третья часть «Мужайся», отделенная лишь одной песней от «Шарманщика», это «Радостно иду я в мир навстречу ветру и непогоде» – первое вторжение в цикл изображения самой музыки, громкого пения вместо символических звучаний, выражавших до «Мужайся» душу и мысли скитальца. А теперь мы вместе с ним слышим музыкальные звуки другого персонажа, раздающиеся в морозном воздухе. Встреча с еще чьей-то бедностью, еще чьей-то изгнанностью из человеческого сообщества поднимает много теснящихся вопросов. Экзистенциальное отчаяние скитальца впервые соприкасается с материальной, «реалистичной» нищетой, которую не выбирают и которую можно только стоически переносить. Мир Сэмуэля Беккета сталкивается с миром, скажем, Генри Мейхью, викторианского картографа и этнографа лондонского дна, или Себастьяна Салгаду, фотографа, в наши дни документирующего жизнь бразильцев, – и это ошеломляет. Помещая картину подлинной нужды в самый конец цикла, Шуберт старается по меньшей мере слегка поставить под сомнение жалость к себе, вызываемую бесконечно растравляемой внутренней болью.

И при этом мы чувствуем, как и должны чувствовать, согласно замыслу, сострадание, смешанное с отвращением, когда встречаем на зимнем пути старика-изгоя с его раздражающей псевдонародной мелодией, гудящей на открытых струнах. Стоит взглянуть на картину Жоржа де Латура со слепым шарманщиком – и мы испытаем те же смешанные чувства.

Поэтому наше сострадание – сложное переживание, и что еще более его усложняет, так это страх, что одинокий истощенный старик – будущее кого-то из нас. Вот вы, или я, или кто-то еще, живущие милостыней. Эта картина отталкивает и в то же время притягивает: мы отторгаем старика-шарманщика и восхищаемся его силой, поскольку он как-то выживает в подобных обстоятельствах. А мы смогли бы так? Стихотворение могло задеть еще одну, особенно чувствительную струну в душе Шуберта, поскольку он и сам был музыкантом. Своему другу Эдуарду Бауэрнфельду он в 1827 году говорил: «Я уже вижу тебя советником и знаменитым автором комедий! А я? Что будет с бедным музыкантом, вроде меня? Мне кажется, я буду бродить от двери к двери, как гетевский арфист, и просить себе на кусок хлеба!»

Дополнительная беглая подсказка, проливающая свет на напряженное внимание самого Шуберта к фигуре шарманщика, есть во фразе Dreht er, was er kann (буквально «Крутит он, как только может»). Это напоминает об иронии скитальца в словах Zittr’ ich, was ich zittern kann, то есть «Дрожу я, как только могу» – из «Последней надежды». Напоминает и об одной из шубертовских кличек в дружеском кругу – Kanevas, что примерно означает «Может ли он что-то?» или «Годен ли на что?» Это был неизбежный вопрос Шуберта относительно любого нового человека в его кругу. Может он написать стихотворение, играть на скрипке, танцевать польку, что угодно. Kanevas, то есть kann er was? – а шарманщик играет was er kan, «как может», вероятно, не слишком-то хорошо.

Значение Шуберта, как композитора, в конечном счёте зиждется на невыразимой красоте и человечности его музыки. С историко-социологической точки зрения, это первый великий композитор, живший только благодаря рынку произведений искусства, без покровителя-мецената, без какого-либо положения при дворе или в церкви, без какой бы то ни было музыкальной должности-синекуры. Он вел богемный образ жизни, то благополучной в денежном отношении, то нет. Его друзья впоследствии говорили о его щедрости к ним, когда он бывал при деньгах: для них он становился Крезом. Он ни в коем случае не легендарный безвестный неудачник. Случалось, он извлекал из своих произведений большую выгоду. И гордился этим. Но такая жизнь рискованна, неизбежно влечет неуверенность в завтрашнем дне.

Очень долго занятия музыкой были чем-то не слишком почтенным. В средние века на музыкантов‐инструменталистов смотрели как на людей с ограниченными юридическими правами: они не могли быть судьями, свидетелями, поручителями, опекунами, землевладельцами, их не назначали на гражданские должности, не принимали в ремесленные гильдии. У них не было законных прав на обычное возмещение за причиненный им ущерб. Законы изменились, но пренебрежительное отношение осталось, вкупе с глубоко укоренившейся подозрительностью, касавшейся бродяжничества и близости их ремесла к мистике, магии, шаманско-демоническому. На них падала тень Гамельнского крысолова. В Франконии уголовный кодекс 1746 года содержал суровые кары для «воров, грабителей, цыган, мошенников, неимущих и других попрошаек», включая «скрипачей, музыкантов, играющих на барабанах, лютнях, и певцов». Швабский закон 1742 года предостерегает против бродяг, среди прочих – «шарманщиков, волынщиков, цимбалистов».

Шуберт сознавал свой пограничный статус – наполовину гений, наполовину наемный работник, – и новая экономическая ситуация лишь обостряла это понимание. Он никому не служил, однако, зависел от рынка. Два эмоциональных взрыва дают представление об угнетённости, которую он испытывал. В письме к родителям он жалуется в связи с публикацией песен на стихи Вальтера Скотта: «Если бы хоть раз я мог заключить честный договор с издателями – но в этом отношении мудрое благодетельное правительство позаботилось о том, чтобы музыкант навеки остался рабом жалких торгашей». Выше упоминавшаяся прогулка в Гринцинг с Лахнером и Бауэрнфельдом ради Heurige, молодого вина, событие, увековеченное рисунком Швинда, закончилась несколько часов спустя в пивной в венском предместье, где Шуберт», по словам Бауэрнфельда, пришёл в «восторженное состояние». Пришли два знаменитых музыканта из оперного оркестра, расточали комплименты композитору и просили его написать для них. «Нет, – ответил Шуберт, – для вас я ничего не буду писать». – «Почему? Мы имеем к искусству не меньшее отношение, чем вы». – Но этот ответ вызвал яростную тираду Шуберта: «Искусство? Музыкальные наемники, вот вы кто! Один из вас кусает медный мундштук деревянной палки, а другой раздувает щеки, дуя в рог! И вы называние это искусством? Это ремесло, дрянь ради денег, и ничего более! Вы, люди искусства! Вы не знаете, что сказал великий Лессинг? Как может человек проводить жизнь, только и делая, что кусая продырявленный кусок древесины! Вы называете это искусством? Дудари и скрипачи, вот вы кто, все вы. Человек искусства – я, я Шуберт, Франц Шуберт, который всем известен и которого всякий узнает! Кто написал великие, прекрасные произведения, которые вам и не снилось понять… Я, Шуберт! Франц Шуберт! И вы не забывайте этого! Если кто-то говорит об искусстве, он говорит обо мне, а не о вас, черви и насекомые… ползучие, грызущие черви, которых я должен был бы раздавать своей ногой, ногой человека, дотягивающегося до звёзд».

Иногда сомневаются в достоверности этого анекдота, переданного Бауэрнфельдом, но сверкающий молниями гнев, неистовая ярость, напротив, кажутся подлинным изображением Шуберта, того Шуберта, который вводил подобные пассажи внезапного и необычайного буйства в свои фортепьянные сочинения.

Шарманщик Мюллера, следовательно, должен был обладать особенной привлекательностью для композитора и музыканта, жившего на пороге современности, слишком хорошо осведомленного о том, что ему угрожает страшная нужда, воплощением которой оказывается старик. Знание о будущем развитии своей болезни, страшная участь сифилитика, подвергающегося физическим и моральным унижениям, могли только усиливать опасения Шуберта.

Раскрывая значения пятой песни шубертовского цикла «Липа», я старался не слишком акцентировать внимание на смерти, манящей нашептываниями, но не стоит отрицать очевидное – что смерть, неназванная и безымянная, входит в число ассоциаций, которые вызывает песня. Приближение смерти чувствуется в конце цикла, однако, все же неоднозначное. На кладбище нет места для скитальца, хотя он и хочет найти там покой, и он уходит прочь, опираясь на верный посох, громко запевая песню, чтобы отогнать мрачные мысли, а его последние слова перед появлением шарманщика – что лучше бы он не видел солнца. Неудивительно, что многие увидели в шарманщике саму смерть, это подкрепляется их постоянным соседством на изображениях XVI века в жанре «пляски смерти», Totentanz. Вот гравюра Гольбейна, на которой Смерть играет на шарманке Адаму и Еве во время изгнания из рая:

Во многих циклах «плясок смерти» на переднем плане сама музыка, а не какой-то отдельный инструмент, музыка – иронический аккомпанемент к приглашению на танец, исходящему от скелета, веселье, перемешанное с макабром. Для пляски смерти нужен оркестр. В одном из самых удивительных образцов этого жанра «Книги тленности» (Vergänglichkeitsbuch) Вильгельма Вернера фон Циммерна, иллюстрированной в 1540–50 годах и находящейся ныне в Вюртембергской библиотеке, в руках Смерти изображена вереница инструментов – от трубы до барабана, от портативного органа до волынки.

Я бы сказал, куда продуктивнее сосредоточиться на смене повествовательных позиций, происходящей в последней песне Шуберта. До сих пор «Зимний путь» был «монодрамой». Обо всем, что представало перед нами, мы слышали из уст героя, скитальца, и ни Мюллер, ни Шуберт не затевали хитроумной игры с предполагаемой сменой рассказчика, как здесь. Что такое монодрама? История незаконченная, полная умолчаний, возможно, дразнящая, но мы можем довериться тому, кто её рассказывает. Не возникает дистанции между голосом скитальца и его кукловодом-поэтом или композитором. Утонченная фортепьянная партия может не совпадать с вокальной, даже противоречить ей, служить комментарием или изображать внешний мир, человеческий или природный, но это не автономная единица. Все пропущено через субъективное восприятие скитальца, хотя гармонические метаморфозы в фортепьянной партии иногда и отзываются более на подсознательном, чем на сознательном уровне. Центральный персонаж не подлежит фрагментации, дроблению, и пианист не становится самостоятельным персонажем. Так представляется мне, и это распространенный теоретический тезис, который подтвердился на практике, когда мы экранизировали цикл с режиссером Дэвидом Олденом в конце 1990‐х. Признавая важность фортепьянной линии при любом исполнении «Зимнего пути», столь очевидную важность, что чувствуешь себя идиотом, говоря об этом, и стремясь показать равенство обеих партий, подразумевая саму идею камерной музыки (это не просто пение под аккомпанемент), – мы старались включить инструмент в киноисторию. Но это не срабатывает, и пианист Джулиус Дрейк остается, в основном, за кадром, хотя и играет важную роль в документальном фильме, снятом вместе с фильмом постановочным.

В последней песне, однако, фортепьяно обретает самостоятельный голос. Появляется сюжетный источник альтернативной субъектности, какой бы обескровленной она ни была: это шарманщик. И в итоге получается замыкание в круг, музыкально-поэтическая змея, кусающая себя за хвост, искусительная перспектива сюжетного финала и объяснения происходившего. До сих пор публика воспринимала цикл как монодраму, но теперь допустима возможность, что шарманщик все это время присутствовал на сцене и был, собственно, необходимым условием, чтобы скиталец пропел свои жалобы: «Подыграешь ли ты на шарманке моим песням?» – спрашивает скиталец. И если ответ – неизменное «да», то экстравагантная, но строго логичная операция – отмотать назад, к началу цикла, и начать заново. Тут может возникнуть мысль о бесконечном повторении в уме, когда мы пойманы в ловушку постоянно возобновляемой экзистенциальной жалобы (вспомним наше ощущение от первой песни, что эта музыка звучит уже века, звучала всегда). Либо мы можем подумать, что первое исполнение цикла – монодрама, образно расцвеченная фортепьянными изысками, но второе, последующее – уже повтор под звуки шарманки. На самом деле есть завораживающая, необыкновенная запись «Зимнего пути» с голосом и шарманкой, на которой играет великолепный музыкант Матиас Лойбнер, и это, кстати, очевидное опровержение того, что шарманщик непременно должен быть неумелым, безыскусным музыкантом.

Мгновенный подъём чувства в воображаемой партии шарманки, когда голос умолкает – что это: взаимное сочувствие, солидарность двух изгоев? За подъемом следует убывание в pianissimo и заключительной каденции, открытый финал, позволяющий каждому выбирать собственную версию конца этой истории.

Послесловие

То, что происходит после исполнения «Зимнего пути», не лишено таинственности, но обычно выглядит одинаково. Когда последние такты шарманки затухают в зале, наступает тишина – тишина, которая дополняет и формирует общее впечатление от музыки. Эта тишина – заслуга слушателей не в меньшей степени, чем певца и пианиста. Затем следуют аплодисменты ошеломленного зала, которые могут перейти в шумное требование.

Требование чего? Вызвать на сцену композитора? Еще музыки? В этих аплодисментах и в том, как их принимают исполнители, есть что-то несдержанное, неумеренное? Иногда и впрямь чувствуешь так. Действие традиционных норм концертирования приостановлено. Ничего не заготовлено на «бис» и, с каким бы энтузиазмом ни откликалась публика, ничего не последует. Нужно ощущение серьезности, ощущение состоявшейся встречи с чем-то возвышенным и запредельным, невыразимым и неприкосновенным.

Но между исполнителями и публикой может возникнуть еще и смущение или неловкость, и лучшее, что может от них избавить, это аплодисменты. Такой песенный цикл, как «Зимний путь», строится не на тех аспектах пения или игры, которые создают почтительную дистанцию. Виртуозность не выставлена напоказ, вокальное искусство не привлекает к себе лишнего внимания, напротив, оно даже подвергнуто иронии, и слушатель почти обязан почувствовать, что тоже пел, это подразумевает спроецированная субъектность. Публика отождествляет себя с персонажем, воплощенным в звуках фортепьяно и голоса, но изображенным или представленным для аудитории в фигуре певца. После того, как мы скитались по глухим местам, после того, как мы встретили друг друга, пересекая линию, отделяющую сцену от зала, демонстрировали свою уязвимость довольно долгое время, семьдесят минут, еще как трудно вернуться к нормальности.

Церемониал завершения концерта иногда помогает, а иногда мешает. Бывает, что чувствуешь, что не можешь делать привычные вещи – встретиться с друзьями, выпить, поесть. Тебя влечет одиночество.

Это представление о взаимной обнаженности приводит на ум два мифа, которые следует разобрать. Идеал смирения – служение музыке, служение композитору – играет значительную роль в достижении равновесия в классическом исполнительском искусстве. Дисциплина, которой подчиняется классическая музыка, партитура и её правила, создают объективное дистанцирующее пространство, и в нем можно укрыться от всех опасностей самоупоения. Самовыражение должно двигаться вовне и становиться менее зацикленном на себе. В то же время, парадокс в том, что движение вовне может быть достигнуто только при условии глубочайшего погружения в работу и слияния произведения композитора и личности певца. Через разрыв между музыкой и заключённой в ней субъектностью, через сублимацию. Но в исполнении музыки нет нейтральности, оно не может быть безличным. Исполнитель должен затронуть и трансформировать личные аспекты собственного «я», как, мне кажется, поступает и композитор. В этом, несомненно, велика роль того, что теоретики называют «перформативностью», не менее, если не более, чем в работе великих исполнителей популярных песен Билли Холидей, Боба Дилана или Эми Уайнхаус.

Шуберт был первым исполнителем своих произведений, он пел, аккомпанируя себе на фортепьяно. Он выступал для друзей, в домашней обстановке, хотя не был ни великим пианистом, ни великим певцом. Именно такое неконцертное исполнение – всем нам и хотелось бы услышать больше всего. Мысль о нем ведёт нас, подпитывает наше воображение. Но оно не может быть для нас образцом.

Другой миф – отрицание того, что личное, индивидуальное вообще имеет сколько бы то ни было значимое отношение к музыке. Убеждение, что разговоры о жизни творческой личности – это профанация произведения, Искусства с большой буквы. Многие авторы, писавшие о музыке и других искусствах, критикуют практику биографических исследований и стремятся этого избегать. Однако тут есть коварная опасность соскользнуть в пренебрежительный умышленно фальсифицирующий анализ или в громкие слова о «смерти автора». Нет ли тут просто склонности к тому, чтобы наслаждаться сплетнями, хотя и не самыми расхожими?

Несомненно, верно то, что нет четкой, строго определённой связи между искусством и жизнью, жизнью и искусством. Можно выразить это и резче: Шуберт писал веселую музыку, когда бывал мрачен, и мрачную, когда бывал весел. Но есть широкий диапазон связей между реальным опытом и художественным выражением. Дело не в минутном настроении, эти связи охватывают гораздо больше – и индивидуальные характер и предрасположенности, и интеллектуальные предпосылки. Искусство создаётся в истории, в которой живут, чувствуют и думают, и мы не можем его понять, не ухватывая ассоциации, которые вызывает произведение, те ассоциации, что гнездятся в сфере эмоций, идеологии, ограничений в реальной жизни. Искусство возникает в столкновении жизни и формы, оно не существует в абсолютном вакууме. Только вкладывая личные и социальные политические смыслы, говоря широко, (и это особенно касается романтизма), мы можем должным образом подойти к более формальным аспектам искусства.

Моя книга не претендует на подобный систематический охват, это всего лишь малая часть продолжающегося исследования сложной и прекрасной сети смыслов, музыкальных и литературных, текстуальных и тех, что скрываются в подтексте, в пределах которой «Зимний путь» воздействует на нас своим магическим очарованием.

Сноски

1

«Манфред» – поэма Д. Байрона, «Сказание о старом мореходе» – поэма С. Кольриджа. (Прим. ред.)

2

Перевод Н. Холодковского. Гете И.-В. Фауст. М., 1977.

3

Перевод Н. Немчиновой и А. Худадовой. Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза. М., 1968.

4

Перевод С. Аверинцева в книге: Синило Г. История немецкой литературы XVIII века. Минск, 2013.

5

Перевод М. Беккер. Уортон Э. Избранное. М., 1981.

6

Перевод В. Лапицкого. Барт Р. Фрагменты речи влюбленного. М., 1999.

7

Перевод А. В. Кривцовой и Е. Ланна. Диккенс Ч. Посмертные записки Пиквикского клуба. М., 1981.

8

Перевод В. Рогова. Западноевропейский сонет XIII–XVIII веков: Поэтическая антология. Л., 1988.

9

Перевод Фрадкиной Е. Кутзее Дж. М. Сцены из провинциальной жизни. М., 2015.

10

Перевод А. И. Курошевой. Шекспир У. Полное собрание сочинений в восьми томах. М., 1949. Том 8.

11

В высшей степени (фр.).

12

Перевод О. Румера. Прекрасная Дама: Из средневековой лирики. М., 1984.

13

Перевод П. Касаткиной. Гете И. В. Собрание сочинений в 10 томах. Под общей редакцией А. Аникста и Н. Вильмонта, М., 1977–78. Т. 6.

14

Перевод В. Курелла и В. Станевич. Манн Т. Волшебная гора. М., Санкт-Петербург, 1994.

15

Перевод А. А. Франковского.

16

Перевод С. Ошерова. Гете И. В. Собрание сочинений в восьми томах. Под общей редакцией А. Аникста и Н. Вильмонта. М., 1977–78. Том 8.

17

Перевод С. Шервинского. Гете И.-В. Собрание сочинений в 10 томах. Под общей редакцией А. Аникста и Н. Вильмонта, М., 1977–78. Т. 1.

18

Перевод Н. Фёдоровой. И. В. Гете. Тайны. Сказка. М., 1996.

19

Перевод М. Гаспарова. Басни Эзопа. М., 1968.

20

Перевод З. Александровой.

21

Перевод В. Старевича.

22

Перевод Ю. Айхенвальда. Шопенгауэр А. Собрание сочинений. М., 1992. Том 1.

23

Пер. О. Стельмак.

24

Перевод А. Нестерова. Джон Донн. По ком звонит колокол. М., 2004.

25

Перевод П. Попова. Шеллинг Ф.-В. Философия искусства. М., 1999.

26

Перевод В. Левика. Гете И.-В. Собрание сочинений в 10 томах. Под общей редакцией А. Аникста и Н. Вильмонта, М., 1977–78. Т. 1.

27

Перевод Д. Горбова. Руссо Ж.Ж. Избранные сочинения. М., 1961. Том 3.

28

Перевод Ю. Корнева. Виньи, А. де, Избранное, М., 1987.

29

Перевод А. Михайлова. Жан-Поль. Приготовительная школа эстетики. М., 1981.

30

Перевод Д. Усова. Жизнь льется через край. Сказки и истории немецких романтиков. М., 1991.

31

Перевод Н. Немчиновой и А. Худадовой. Руссо Ж.-Ж. Юлия, или Новая Элоиза. М., 1968.

32

Перевод В. Бетаки. Скотт В. Мармион. СПб., 2000.

33

Перевод В. Жуковского. Жуковский В. Сочинения. М., 1954.

34

Перевод С. Шервинского. Овидий Газон, П.

35

Перевод В. Рождественского. Марло К. Сочинения. М., 1961.

36

Перевод К. Бальмонта. К. Д. Бальмонт К. Избранное: Стихотворения. Переводы. Статьи. М., 1991.

37

См. ниже. Приблизительно: «Один- (падает лист) -очество».

38

Либретто для оратории Гайдна «Времена года» написал Готфрид ван Свитен, который взял за основу немецкий перевод одноименной поэмы английского поэта Джеймса Томсона, выполненный немецким поэтом Бартольдом Броксом (прим. ред.).

39

Перевод Е. Чистяковой-Вэр и А. Репиной. Купер Ф. Последний из могикан. М.-Л., 1936.

40

Перевод К. Свасьяна. Ницше Ф. Сочинения в двух томах. М., 1990. Том 1.

41

Перевод С. Сухарева.

42

Основой для сюжета «Трехгрошовой оперы» послужила «Опера нищих» английского поэта и драматурга Джона Гея (прим. ред.).

Content

Иэн Бостридж
«Зимний путь» Шуберта: анатомия одержимости

Вступление

Спокойно спи Gute Nacht

Флюгер Die Wetterfahne

Застывшие слёзы Gefrorne Tränen

Оцепенение Erstarrung

Липа Der Lindenbaum

Поток Wasserfluth

У ручья Auf dem Flusse

Воспоминание Rückblick

Блуждающий огонёк Irrlicht

Отдых Rast

Весенний сон Frühlingstraum

Одиночество Einsamkeit

Почта Die Post

Седины Der greise Kopf

Ворон Die Krähe

Последняя надежда Letzte Hoffnung

В деревне Im Dorfe

Ненастное утро Der stürmische Morgen

Обман Täuschung

Путевой столб Wegweiser

Постоялый двор Das Wirtshaus

Мужайся Mut

Ложные солнца Die Nebensonnen

Шарманщик Die Leierman

Послесловие

Сноски