Комсомольский комитет

Глава 1

— Выгнать человека легче всего, Зоя Пахомовна! — говорил Федор, сидя на краю стола, Зое Грач, заведующей пионерским отделом горкома.

В этой молодой женщине его бесило все: и напряженное, смуглое, как орешек, лицо, и нарочитая скупость манер, и даже то, что ее надо было звать «Зоя Пахомовна», хотя была она, наверно, не старше его.

Зоя хотела что-то ответить, но взгляд ее упал на дверь. Там стоял Соболев, новый секретарь горкома комсомола, ладно сложенный молодой человек.

У Соболева были удивительные глаза — озорные и спрашивающие.

— Вас Федор зовут? Заходите ко мне, Федя!

И Рудаков направился за ним решительным шагом.

Федор беспокоился из-за своей сестры, которая до недавнего времени работала пионерской вожатой. Горком снял ее с работы за то, что она будто бы самовольно ушла в отпуск.

Но отпуск она просила, и прежний секретарь не собирался задерживать ее, но ни он, ни Грач не знали, кем ее заменить. Тогда директор школы сама отпустила Марьяну Рудакову, сама нашла девушку, которая заменила ее. «Как? — спросили в горкоме. — Решать вопросы без согласия горкома комсомола, когда старшие вожатые в нашей номенклатуре? Этак каждый будет поступать, как он захочет!»

Девушку срочно вызвали в горком. Она не пришла и уехала к родным в деревню. Когда она вернулась, ее пригласили на бюро. Марьяна уже поняла, что виновата: ведь она комсомолка, какое право она имела не явиться по вызову горкома?

На бюро Марьяна пришла вместе с братом. Он работал секретарем комсомольской организации железнодорожного узла и в горкоме бывал часто.

Когда Рудаков понял, что члены бюро хотят вынести его сестре строгий выговор, он, не попросив слова и не вдаваясь в подробности, обругал членов бюро за бездушие и бюрократизм.

Сестра его, сбитая с толку защитой брата, тоже стала вдруг во всем случившемся обвинять горком комсомола и не очень скромно заговорила о своих заслугах. Тогда Петрунин поставил вопрос на голосование: бюро объявило Марьяне строгий выговор и постановило снять ее с работы за недисциплинированность и за то, что она якобы не поняла и не признала своей вины.

Обо всем этом Федор рассказал Соболеву, изредка взглядывая на него и замечая, что Соболев все время трогал что-нибудь на столе: то пресс-папье, то мраморный письменный прибор, то одергивал сукно, словно с удивлением разглядывая новое свое хозяйство.

— А вам не кажется, товарищ Рудаков, что вас попросту могли попросить уйти с бюро? Ведь вас не приглашали! А, как же? — резко сказал Соболев.

— Ну и выгнали бы. Я разве вам о себе говорю? Я о сестре.

— Ладно… — легко и просто начал Соболев, но вдруг запнулся. — Мы… мы разберемся, — все-таки улыбнувшись, закончил он.

— Разбирайтесь… Что же вам еще делать, как не сидеть и разбираться! — Федор вскочил, с отчаянием запахнул шинель. — А человек круглые сутки плачет. А вы мне снова сказку про белого бычка.

Рудаков, тонкий, гибкий в своей черной железнодорожной шинели с погонами, на ходу поправив носком сапога отогнувшийся ковер, выскочил из кабинета. А Соболев попросил технического секретаря, веснушчатую, словно выкупанную в золотистом просе, Валю Кузнецову:

— Валечка! Очень, очень тебя прошу — собери мне быстренько всех членов бюро!

Лена Лучникова, остановившись на почтительном расстоянии от Соболева, спросила:

— В чем дело?

— Садитесь, садитесь, товарищи! У меня был Рудаков…

Соболев рассказывал быстро, короткими фразами; Лучникова приглядывалась к нему.

— Соответствует действительности, — заметил Силин; появился он в кабинете незаметно и теперь поднялся, одергивая свою черную, военного покроя гимнастерку.

— Да? — иронически переспросил Соболев.

— Между нами говоря, если бы не Федор, не было бы такого решения, — спокойно продолжал Силин.

— Ты, Гриша, говоришь так, словно ее наказали за брата, а это неверно, — задумчиво возразила Лучникова.

Соболев поинтересовался, послали ли в школу новую вожатую.

— Товарищ Грач не подберет никак, — сказала Лучникова. — А что?

— Да вернуть Рудакову на работу надо. Подумаешь, один раз не явилась по вызову. Выговор ведь у нее остается?

Силин вдруг заерзал на диване:

— Товарищ Соболев! Разрешите не согласиться. Не явилась по вызову — один пункт. Самовольно ушла в отпуск — второй пункт, она знала, что директор школы не имеет права отпускать ее, вожатая — это наша номенклатура. И не захотела признать своей вины — третий пункт.

— Ну, три пункта. И выговор. Мало тебе? — рассмеялся Соболев. Ему вдруг стало очень легко: возражения Силина ему показались наивными.

— Восстановить Рудакову нельзя, Игорь Александрович! — с внезапным ожесточением заговорил Силин. — Это явится пощечиной бюро! Все в городе узнают, что бюро, бюро горкома комсомола, — это надо учесть! — допустило ошибку. Вы же сами знаете, как необходимо учитывать фактор авторитета!

— А вы что скажете, товарищ Грач? — обратился Соболев к Зое, которая напряженно следила за разговором, но пока молчала.

— Я согласна с Григорием Ивановичем, — сказала Грач. Она вдруг встала и отошла к окну.

Лучникова усмехнулась, и Соболев подумал: «Чему?»

— Но ведь у горкома совсем авторитета не останется, если он будет замазывать свои ошибки! — вырвалось у Игоря.

Лучникова молча рассматривала что-то на полу. «Что она девочку из себя строит», — с досадой подумал Игорь. Но когда девушка подняла голову и взглянула открыто и доверчиво, Игорь невольно улыбнулся:

— Правда, Лена?

Облизнув пересохшие губы, Лена сказала порывисто:

— У нас все так!

— Что все?

— Все так! История с Рудаковой — это стиль нашей работы. Ни людей не видим, ни дела не знаем.

Грач удивленно взглянула на Лучникову. Силин покраснел.

— Необходимо учесть, что Рудакова не такая уж хорошая вожатая, — вмешался он. — На нее учителя жалуются, в школе она грубит.

— Хорошо, — сказал Соболев. — Зоя, Рудакову, пожалуйста, попросите завтра ко мне… к десяти утра. А сегодня…

Игорь посмотрел на часы и обратился к Грач:

— Сейчас четыре. Занятия в школе до семи? Зоя, сходите в школу, выясните, какие жалобы у педагогов на Рудакову. — Игорь положил ладони на стол, этим жестом показывая, что разговор окончен.

* * *

Через два дня состоялось бюро, на которое снова пригласили Марьяну Рудакову. На этот раз, несмотря на то, что Силин голосовал против, а Зоя воздержалась, Марьяне разрешили вернуться в школу.

Сразу же после бюро Соболев уехал на кабельный завод в Озерную — в двадцати километрах от города. Секретарем там работал Павел Куренков, давнишний школьный товарищ Игоря.

После школы Павлик поступил работать на завод, но его очень скоро призвали в армию. Игорь в это время учился в техническом институте.

— Я чувствовал, что ты приедешь прежде всего ко мне, — сказал Павел, встретив Игоря на зеленой и маленькой дачной станции.

— А я и сам рад, что приехал к тебе, честное слово! — сказал Игорь и, взяв Павла за плечи, встряхнул его.

— Город не соскучится без тебя? — смеялся Павел, разглядывая Игоря. — Как странно, что мы с тобой так редко видимся! Как здоровье Тамары?

— Тамара? Здорова, — ответил Игорь, с особенной нежностью выговаривая имя жены. — А твое семейство? — Игорь знал, что хотя в Озерной Павел появился холостяком, к нему скоро приехала жена с дочерью.

— Дочка на днях родилась. Еще одна. Скоро буду многодетным отцом!

— Ну?! — воскликнул Игорь. — Это замечательно. Поздравляю!

«У этого Павлика уже двое детей», — думал Игорь, стараясь угадать, что же еще нового появилось у Павла за это время, пока они не виделись.

— А ты в институте не думаешь учиться? — спрашивал Павел. Он знал, что, с тех пор как у Игоря заболела мать, он оставил учебу.

— А я учусь… Ты знаешь, я ведь в педагогический поступил, на заочное отделение.

— В педагогический? — изумленно воскликнул Павел. — Отчего?

— Я даже не знаю… Потянуло вот! У меня ведь мама учительница.

— Еще неизвестно, придется ли тебе работать по специальности, — многозначительно заметил Павел. — Я вот тоже год всего проработал техником, а потом избрали секретарем. А из комсомола могут взять на партийную работу. Изберут — и все.

— Нравится тебе это? — спросил Игорь.

— Нравится, — убежденно ответил Павел. — И комсомольская и партийная работа мне нравится.

Они шли на завод, и Павел стал увлеченно рассказывать про озерненский кабель. Его отправляют на восток и на Куйбышевскую ГЭС; каждый год Озерненский завод выпускает миллионы метров проволоки самого разного сечения: и толстую, как палец, и тонкую, как волос.

По цехам Павел ходил вместе с Игорем. Павел благодушно разговаривал с пожилыми людьми и хорошо, с душой, спрашивал молодежь: «Как дела?» Когда он спрашивал, по-доброму смотрели на людей его большие, чуть навыкате глаза. Но скоро Игорь заметил, что Павел спрашивает почти всех одно и то же: «Как дела?» И на этот очень общий вопрос ему отвечают сдержанно, даже как-то неохотно: «Спасибо, по-прежнему». За спиной у них кто-то пошутил: «Все, как прежде, все та же гитара…»

Все больше Игорь замечал, что Павел ведет себя на заводе как гость и очень плохо знает производство, хотя он два года работал в Озерной.

— Да ты в производстве понимаешь ли? — спросил Игорь Павла.

— Но ведь я же электрик, ты знаешь. А тут прокат, скрутка. Все, что хочешь. Вот ты увидишь.

— Ну, постой, постой! За два года можно узнать какое угодно производство.

— Может быть, и можно, — проговорил Павел. — Но я же сейчас комсомолом занимаюсь, ты даже и не представляешь, что это такое. Вот теперь узнаешь! Но ты не думай, мы много делаем по части воспитания: у нас бывают разные обсуждения. А если тебя заинтересовало что, спроси у Николая Матвеевича, — и Куренков познакомил Соболева с пожилым техником, который стал обстоятельно и с удовольствием объяснять Соболеву производство.

О себе комсомольцы хоть и смущались, но говорили с откровенной досадой: отработаешь смену — и деться некуда. О делах всего завода они имели очень смутное представление.

— На собраниях у нас одна скукота, — жаловалась Игорю комсомолка в комбинезоне, из-под которого выглядывал ажурный, тонкий воротничок. — Недавно было отчетно-выборное собрание. Хотели ребята оценить работу комитета неудовлетворительно. Да представитель горкома выступил. «Как же это так, — говорит, — ведь что-то комитет делал, ведь пять собраний в году провели!» — и настоял. Удовлетворительно!. А для кого удовлетворительно-то?

В прокатном цехе, где рабочие, хватая щипцами раскаленные алюминиевые слитки, подавали их в прокатные станы, среди рабочих Игорь заметил Корнюхина. Узнал его с трудом: Мишка был в комбинезоне, весь вымазанный в мазуте. Выпрямившись, он вытер лицо ладонью, но только еще больше размазал мазут, и лицо его с большими, как у негра, губами стало детским.

Мишка жил в Павловске рядом с Игорем.

— Здорово, Игорь! Ты как сюда попал? — радостно воскликнул он.

— Да ведь я теперь секретарь горкома, — вдруг почувствовав себя неловко оттого, что пришлось назвать свою такую большую должность, сказал Игорь.

Михаил подал в стан вайербарс и снова выпрямился. Большой, плечистый, он словно заслонял собою весь завод. Он глядел мимо Игоря, туда, где, выбегая из дальнего стана, бежала на середину цеха сияющая серебристая лента катанки, наматываясь там на большую, конусом, бухту. Михаил сказал нерешительно и тихо:

— Я уже давно в городе не был… А раньше я каждый день туда ездил.

— И с Ириной уже не видишься? — осторожно спросил Игорь.

— Видел как-то… Поздоровалась она со мной только…

Игорь знал, что с Ирой, полной краснощекой девушкой, Михаил несколько раз ходил то в театр, то в кино, иногда они ездили вместе за город. Если Михаил работал в первую смену, он словно нечаянно встречал Ирину, когда она возвращалась с работы. Однажды Михаил признался Игорю, что полюбил девушку.

А сейчас Михаил натянул кепку на глаза и с деланным безразличием ответил:

— Она сказала: «Не хочу видеть тебя больше. Тоска зеленая с тобой». То есть она не так сказала, но в этом роде.

— Почему?

— Вот поди ты! А я и не знаю, — рассеянно ответил Михаил. Игорь вдруг вспомнил, Михаил Корнюхин рано бросил школу и ушел в ремесленное училище. А теперь стал работать на заводе прокатчиком. Может быть, ему очень скучно живется? Игорь сам терпеть не мог, когда дни в жизни становились похожими на оторванные листки календаря. И сердцем Игорь понял Ирину.

— А ты учиться не думаешь пойти? — в упор спросил Михаила Игорь.

— В школу рабочей молодежи?

— А куда же?

— Нелегко…

Игорь вдруг почувствовал досаду, похожую на злость. Почему этот парень, большой и сильный, говорит, что ему нелегко учиться в школе!

— Нелегко! А ты думаешь, молодежи, которая сейчас на целину уехала, легко? — вспыльчиво сказал он. — Тоже не сидят там ребята, не кофе пьют. Парень ты здоровый, а на мир в щелочку смотришь. Да если ты учиться начнешь, ты же другим человеком станешь.

Игорь долго еще разговаривал с Михаилом, хотя Куренков нервничал и, несколько раз подходя к Соболеву, спрашивал:

— Скоро ты?

Уже давно работала вторая смена. Игорь устал, но все-таки продолжал знакомиться с заводом.

Павел Куренков, когда Игорь собрался идти в подсобные цехи, отозвался о секретаре из механического очень неопределенно:

— Цылева, бухгалтер. Небольшая звезда на нашем небосклоне. Небольшая в том смысле, что ничего такого из себя не представляет. Да и механический цех у нас не решающий.

— Как же не решающий? — пошутил Игорь. — А если механический станет плохо ремонтировать оборудование?

— Так-то так, — согласился Куренков. — Да комсомольцев там всего четырнадцать.

Механический цех находился в глубине заводской территории, где стояли выкрашенные сероватой краской станки: слесарные и токарные. Игорь пришел туда в обеденный перерыв.

Рабочие разошлись кто в столовую, кто на улицу, и только у стены на порожних тачках сидели девушки в низко и туго повязанных косынках, в комбинезонах и с ними черноволосый и черноглазый парнишка — он ел булку. И еще одна девушка, не в комбинезоне, а в ситцевом платье с голубым пояском, с волосами такими белыми, что напоминали собой льняную кудельку, стояла против девчат и что-то говорила, возбужденно размахивая руками. Парень, не отрываясь, смотрел ей в лицо.

Подходя к ним, Игорь услышал, как девушка с льняными волосами запальчиво сказала:

— Если комсомольца в дверь выгнали, он в окно влезет!

«Ого», — подумал Игорь и негромко сказал:

— Мне Цылеву нужно.

Девушка обернулась. У нее прекрасный цвет совсем юного открытого лица. Румяные круглые щеки. Синие и большие, точно спелые сливы, глаза вопросительно сощурились.

— Игорь Соболев, секретарь горкома комсомола.

Девушка легко и радостно представилась:

— Соня Цылева, — и заторопилась: — Знакомьтесь: Ваня Овсянников, член цехового бюро. — Она показала на паренька, который спрятал недоеденную булку. — Наши девушки…

— Да у вас тут целое совещание, — пошутил Игорь, тоже присаживаясь на одну из тачек.

— Подумайте, наших комсомольцев, вот которые учатся в вечерней школе, решили переселять в общежитие за реку, это в километре от поселка, — пожаловалась Соня. — А школа здесь. Занятия кончаются поздно, вот девчата и боятся ходить и уже решили бросить учебу.

— Еще бы не бояться! Там, за рекой, двадцатое общежитие строителей, ребята вольничают, еще подкараулят, — вмешалась другая девушка с черными, сросшимися на переносице бровями.

— В двадцатом общежитии действительно… — заметила Соня и махнула рукой.

— Что действительно? Хулиганы? — спросил Соболев с участием и веселой недоверчивостью. Тут только Соня как следует рассмотрела его. У Соболева был широкий, высокий лоб, правильные, хотя грубоватые, черты лица, мальчишеский румянец на щеках и слегка курносый нос, прямой, но тоже резкий, словно вырубленный. В суровом взгляде его молодого лица было что-то неуловимое, прямое и открытое. До сих пар он говорил резко, внушительно, словно выделял каждое слово. И Соня запальчиво сказала:

— Да! Хулиганы!

— Куренков знает об этом?

— Зна-ает, — с досадой ответила Соня. — А про наших он говорит: двоих-троих, которые получше, оставим здесь, а остальным не сможем помочь. А что это за деление на похуже и получше? Нет плохой молодежи, есть плохие руководители. — Соня чуть смутилась и вопросительно взглянула на Соболева. — Будем работать с молодежью, будет она хорошая. Правильно ведь?

— Правильно, — согласился Игорь.

Ему нравился задор, с которым эта белокурая синеглазая девушка, такая юная — девочка совсем, спорила с отсутствующим Куренковым, нравилась ее попытка проверять себя, права ли она. И вся она, словно огонек, то и дело вспыхивала. От Игоря не укрылся острый неотрывный взгляд черноглазого смуглого Овсянникова, который следил за комсоргом. Игорь уже готов был поручиться, что Овсянников влюблен в Соню Цылеву.

— Все равно переселят, — безнадежно сказала маленькая курносая девушка. — Сегодня на занятия уж не к чему идти.

— Ничего не переселят! Я сегодня к директору пойду! — воскликнула Соня.

Молодежь цеха собралась вокруг Соболева. Игорь спросил, как в цехе выполняется план.

— Мы-то выполняем, — быстро сказала Соня. — А вот другие цехи завод подводят.

— Еще бы, в первом цехе, например, Роман Дынников работает, — вмешался в разговор безбровый парень с широкими ноздрями и смешливыми быстрыми глазами. — Я удивляюсь: чего с завода до сих пор его не выгонят?

— И давно он работает? — спросил Соболев, чтобы только поддержать разговор.

— Давно-о… А прежде на макаронной фабрике работал, дырки в макаронах вертел.

«Как дырки вертел?» — чуть было не переспросил Соболев, но вовремя догадался, что это шутка.

— Кем же он работает? — стараясь скрыть улыбку, поинтересовался Игорь.

— Теперь он начальник сонной команды! — ввернул походя парнишка в защитных очках. — Спит у станка, а не работает.

— Волочильщик — Дынников, — пояснила Соня, с укоризной взглянув на юношей.

Она принялась рассказывать о производственных делах первого цеха. Чувствовалось, что Соня хорошо знает и производство и людей. Игорь удивился: ведь она бухгалтер! Он сказал ей об этом. Соня, чуть смутившись, серьезно ответила, что ей, как члену комитета, приходится бывать в цехах.

Кончался перерыв, в окнах заработал лопоухий вентилятор. Вот один рабочий, пожилой, с бронзовым, изборожденным морщинами, но очень здоровым лицом, хитро и по-доброму взглянул на Соню и пустил станок. Станок зажужжал, разрезая металл.

Провожая Соболева из цеха, Соня испытующе посмотрела на него.

— Бойкий народ, — сказала она о своих комсомольцах не без тревоги. Соня ожидала, что скажет секретарь горкома.

— Боевой, — согласился Соболев. — А сколько тебе лет, Соня? — с любопытством спросил Игорь.

— Восемнадцать, — почему-то вздохнув, ответила Соня.

— А кто твои родители?

— Здесь, на заводе, работают. Рабочие.

Соболев узнал, что Соня спортсменка и что она учится на заочном отделении финансового института. Игорь еще немножко смущался оттого, что ему приходилось теперь обо всем расспрашивать.

— Трудно тебе на общественной работе, раз ты заочница?

— Интересно, — не сразу ответила Соня. — Трудно другое. Вот сегодня пойду насчет девчат к директору. «Партизанка, — опять скажут, — через голову действует!» Или скажут, что я нянька, если о быте комсомольцев забочусь, что на это заместитель директора по быту есть. А рабочих на заводе тысячи, а заместитель директора один. Разве он за всем усмотрит?

— Кто же так говорит?

— Да Куренков, — обиженно заметила Соня.

— Соня, а какие у тебя отношения с Куренковым? — спросил Игорь, заметивший, что эта симпатичная девушка обо всем, что касается Куренкова, говорит с раздражением. Хотя по внешнему ее виду кажется, что она может только смеяться или говорить очень ласково.

— Неподходящие!

Соня снова вопросительно и возмущенно посмотрела на Игоря, точно обвиняя его в этом, и упрямо тряхнула головой.

— А если по-хорошему не получается? Вон чтобы в тарном цехе нам тумбочку для комсомольского хозяйства сделали, и то мне пришлось «по-свойски» с ребятами договориться. Куренкова попросила было, чтобы он им сказал. «Не могу, — говорит, — планом не предусмотрено!» Он такой: пока у него за спиной не чихнешь, он не обернется. Да и то: обернется, пожелает доброго здоровья и мимо пройдет.

— Значит, он, что же, нехороший человек? — настороженно спросил Игорь.

— Да нет, — уныло ответила Соня. — Ему рассказываешь — он слушает, интересуется, сочувствует вроде…

* * *

Весь следующий день Соболев провел на стройке. Новые заводские цехи были заложены на окраине поселка, и почти к самой стройке неожиданно подбегал лес. Деревья уже осыпались, и лишь осина не теряла листву, листья ее стали багровыми, и там, где росла она, словно полыхали огромные костры.

Оказалось, что по плану первый новый корпус строительное управление должно было сдать заводу полгода назад, но здание и сейчас зияло черными широкими пролетами для окон.

Многие рабочие, старые и молодые, слонялись по строительной площадке без дела. Игорю объяснили, что не обеспечивается «фронт работ»: не подвезли вовремя кирпич, не хватает цемента, сломалась бетономешалка… Комсомольская организация на стройке маленькая, ее не слыхать и не видать. Заработки рабочих низкие…

Когда Игорь вернулся в комитет, Павел уже был там. В углу комнаты двое молодых парней, положив на стул шахматную доску, играли в шашки.

— А я у строителей был, — взволнованно сказал Игорь. — Ну и дела у них, Павел! Бывают месяцы, когда они совсем ничего не зарабатывают. И потом, говорят, тут есть знаменитое двадцатое общежитие — ты не был там?

— Строители не мои!

— Подумаешь, князь удельный! Не мои! Строят-то они ваш завод? У вас большая организация, у них маленькая, недавно созданная. Почему тебе не поинтересоваться, как у них дела? Это же люди, живые люди!

Павел тряхнул головой.

— Думаешь, я близко к сердцу их жизнь не принимаю? Но ты не представляешь, до чего не хватает времени. Ведь я никогда не возвращаюсь домой в шесть часов. Готовишь решения, вызываешь людей. Я сочувствую строителям…

— Брось! Пожалеть мы все умеем.

— Хорошо, хорошо, давай говорить не о жалости.

И по тому, как Павел провел рукой, сильно нажимая, по волосам, по тому, как он нарочно стал смотреть в сторону черными выпуклыми глазами, Игорь понял: Павел обиделся.

— В труде молодым строителям мы помочь не можем — не в нашей компетенции это. А общежитейская жизнь… Да мы в своих общежитиях работу проводить не можем, потому что ни на спортивную, ни на культмассовую работу денег нет, потому что завкомовские уже все израсходованы. И на счету завкома, сам посуди, немного! Вот весной центральный совет «Искры» спустил нам деньги на постройку стадиона. Представляешь, директор… Да ты не знаешь нашего директора! Он рабочих не дал. И замерзла наша стройка жарким летом. Понимаешь, никто не хочет на заводе заботиться о молодежи, никто не помогает.

— Пойдем сейчас к директору завода, — сердито сказал Игорь.

Павел возражать не стал, но когда они вышли на улицу, чтобы войти в здание с другого крыльца, он спросил придирчиво:

— А зачем сейчас к директору?

— Ты же говоришь, что никто не помогает, — Игорь пристально посмотрел Павлу в лицо.

— А-а… Ну да, — рассеянно сказал тот.

Душная, липкая ночь опустилась над Озерной. В это время недалеко от заводоуправления собралась толпа зевак. Под фонарем возились двое пьяных парней: один поднимал за ноги другого.

Игорь вместе с Павлом помогли парню подняться, пока за ним не вернулись товарищи; Павел делал это брезгливо, всем своим видом показывая, что, если бы не Игорь, он бы и близко не подошел к пьяному человеку. Игорь ворчал сквозь зубы: «Деньги… Разве тут в деньгах только дело?»

Остаток пути до заводоуправления шли молча.

В горкоме партии Соболев однажды услышал, как один из инструкторов сказал про директора кабельного завода Русакова: «С характером человек…» После уличной темноты Игорь даже зажмурился — кабинет Русакова, просторный, увешанный картами и диаграммами, был залит ярким электрическим светом.

Иван Пахомович Русаков, гигантского роста седой человек, только что отпустил двух рабочих и поднялся, чтобы пожать молодым людям руки.

— Привет комсомолу! — загудел он, потянув за лацканы навстречу один другому расстегнутый пиджак, как будто в пиджаке ему было неудобно. — Не часто к нам заглядываете. Ну садитесь, молодые представители.

— Слышал, слышал, что вы на заводе, товарищ Соболев. Ждал вас, думал, еще вчера зайдете, — густым, гудящим голосом продолжал Русаков. Он сунул в большой шкаф со стеклянными дверцами какие-то чертежи и сел. — Как доехали, товарищ Соболев? Как устроились? Понравилось у нас?

— Смотря что.

— Гм… Смотря что. Это вы правильно… Поселок видели?

— Большой поселок.

— Да… При Екатерине Великой закладывался. Тогда Озерненский завод металлургическим был, один из первых металлургических заводов в России. Это уже после Отечественной войны в кабельный переоборудовали: электрификация страны…

— Брака много даем, — глядя прямо в глаза Соболеву, сумрачно говорил директор. — Причины брака? Есть причины. Взять первый цех. Молодежь. Старые скорости стали тесными. А ввели новые — молодняк растерялся. Скорость прибавили, а внимательность не прибавилась. При прокате получаются заусенцы, плены, зазоры. Отсюда при волочении — обрывы. При скрутке спешат, нарушают технологию. Но это, так сказать, одна сторона медали. Другая… — Иван Пахомович поискал слово и, не найдя лучшего, добавил: — Дисциплина хромает.

— Пьют у вас, — сказал Игорь.

— Вот-вот, — хмуро согласился Русаков. — Заработки у нас хорошие. Он напьется, а на другой день опаздывает или прогуливает.

Что заработки на заводе хорошие, Игорь смог понять по добротным и большим, большей частью индивидуальным домам рабочих. Лес в Павловском районе дешевый, лесу много. Русаков, хоть и говорил он очень резко, уже чем-то понравился Игорю. Иван Пахомович плечистый, грузный. Седые волосы Русакова были когда-то курчавыми, сейчас они ерошатся на голове. Крупное лицо точно слеплено наскоро быстрыми, но уверенными и смелыми бросками. Длинный горбатый нос, серые требовательные глаза. В манере говорить и в движениях было что-то грубоватое, но размашистое, русское.

— Молодые рабочие пьют потому, что им больше нечем заняться на досуге, ведь в кино каждый день не пойдешь, а танцы… ведь это не может быть настоящей радостью, Иван Пахомович! — осторожно заметил он.

— Конечно. Скучно у нас, — согласился директор, но откровенно и весело усмехнулся.

«К чему эта усмешка?» — подумал Игорь. Но вдруг понял: директор умен и простые вещи объяснять ему не нужно.

— Ведь до последнего времени завод план выполнял, значит директорский фонд у вас есть, — уверенно сказал Соболев.

— Есть такой фонд.

— На культинвентарь и спортинвентарь денег выделить сможете?

Директор расхохотался.

— Вы, молодой человек, любите быка за рога брать.

Он помолчал, по-новому, доброжелательно разглядывая Игоря. Развел руками:

— Но только фонд уже распределен. И не такой уж я ему хозяин, есть совет…

Игорь терпеливо продолжал убеждать. Возможно, трудно, но на такое дело всегда нужно выкроить деньги — ведь это тоже шаг к ликвидации брака. Дипломатично Игорь добавил: он видит, что товарищ Русаков хорошо понимает серьезность воспитательной работы. Особенно в здешних условиях, вдали от города.

Наконец Русаков сказал, что даст пять тысяч рублей. И тут же написал записку в бухгалтерию.

— Согласится ли бухгалтер? — недоверчиво заметил Куренков.

— Договоримся, договоримся, — усмехнулся Русаков, снова потянув пиджак за лацканы, и многозначительно посмотрел на своего комсорга.

— Еще есть вопрос. — Игорь предупредил, что он несколько уклонится от заводских нужд, и рассказал все, что знал о рабочих строительства: об организации и оплате труда на стройке, о двадцатом общежитии за рекой. Соболев уверен, что директор завода не может безразлично отнестись к людям, с которыми сталкивается заводская молодежь.

Русаков хмыкнул и потянулся к телефонному пульту с разноцветными лампочками, что был слева от него на овальном столике.

— Начальника УНР мне, Костоломова, — загудел он в трубку. — Здравствуй, Прокофий Фомич… Ты, кажется, приглашал меня в двадцатое общежитие?.. Не приглашал? Хм…

Костоломов, очевидно, никогда не собирался делать этого. Русаков озорно, по-мальчишески разыгрывал его, с нарочитым сожалением продолжая:

— Хм… Не приглашал? А я так думал, ты приглашал, да я… Склероз у меня, понимаешь, склероз вот, врачи говорят. Я и забыл. Ну, так подходи, сейчас поедем.

Они встретились на крыльце заводоуправления. Костоломов тучностью и ростом немного уступал Русакову, у него широкое, некрасивое и очень усталое лицо. Костоломов прежде руководил большим строительством в Сибири, но провинился и был переведен в Озерную.

Игорь понимал, что Костоломов послушался бы не всякого, но у Русакова был слишком большой авторитет в поселке.

Куренков ушел домой, потому что в новенькой, сияющей директорской «Победе» поместиться всем было трудно, а Русаков сказал шоферу, чтобы он заехал еще за секретарем строительной комсомольской организации.

— Значит, я домой, — с удовольствием сказал Павел, прощаясь с Игорем возле дверцы машины. — Ты заходи к нам, хорошо? Заходи обязательно!

От завода до окраины поселка, где расположилось общежитие, не меньше двух километров. Машина, попрыгав на дощатом мосту, остановилась за рекой, у приземистого барака. В неуютной и огромной, почти в половину барака, комнате стояли койки, облупившиеся — когда-то они были выкрашены масляной краской. Посредине комнаты возле щедро усыпанного хлебными крошками стола с шумом сгрудились ребята и девчата. Шум потасовки и крики были слышны еще в коридоре.

Игорь, сначала ничего не поняв, почувствовал, как нервы у него напрягаются.

Русаков сунул руки за подтяжки, выглянувшие из-под расстегнутого пиджака, — он поехал в костюме, хотя на улице было довольно холодно, — и спокойно прошел вперед. Костоломов остановился в дверях.

На койке возле стола лежал парень. Его вымазанные глиной брюки небрежно свисали со спинки койки. Парню, видно, хотелось посмотреть на дерущихся, но вставать не хотелось. Приподнявшись на локте, он тянулся, заглядывая куда-то под стол, куда смотрели все, при этом дергал за юбку одну из девушек, чтобы она подвинулась.

Игорь, хмурясь, оглянулся на начальство. Зычный окрик Костоломова заставил девушек, которые стояли в толпе, испуганно шарахнуться к койкам. Парни, переглянувшись, тотчас вышли. С пола поднялись еще две девушки. Одна навзрыд плакала, по-детски вытирая грязными кулаками глаза. У другой, маленькой, коренастой, в залатанном сарафане, в кровь разбитое лицо, но она широким движением крепкой руки откинула назад прямые русые волосы, неторопливо достала из-под подушки зеркальце и, послюнив платок, стала вытираться.

— Хороши, — угрюмо сказал Русаков. — Это вы чего же?

Игорь оглянулся. Парня, который лежал на койке, уже и след простыл, и брюк его не было.

В комнате ни стульев, ни табуреток, ни радио, ни тумбочек.

Девушки молчали. Потом заговорили все сразу, показывая на ту, что стояла с зеркальцем.

— Аленка деньги у Нинки украла. Нинка ей сказала: «Отдай!», а Аленка ее бить.

Аленка, сунув зеркальце в карман сарафана, медленно повернулась, и ее зеленые вызывающие глаза встретились со взглядом Игоря. Игорь заметил, что у нее правильные, но помятые, рано начавшие стареть черты лица. Быстрым движением рук она сколола волосы сзади в хвостик-пучок. Только после этого спросила с вызовом:

— А кто видел, что украла?

— Фамилия? — грозно крикнул ей Костоломов.

— Бубнова.

— Алена, вы расскажите, в чем дело, — попросил Соболев, присаживаясь на койку. Он невольно выбрал ту, которая почище.

— Вы что, суд мне хотите устроить? — возразила Алена, пренебрежительно повела плечом и вышла.

Девчата заговорили наперебой:

— Аленка три года в тюрьме сидела.

— За кражу. А прежде в ремесленном училась.

На койку, напротив Игоря, села маленькая девушка с круглыми большими глазами, одетая в синее платье из дешевого шелка, которое ей, видимо, хотелось сделать модным, но получилось оно мешковатое, с неуклюжими длинными рукавами. Большой, грубо выкроенный белый воротник неряшливо топорщился, а спереди на платье были налеплены во множестве крупные пуговицы. Убогая одежда ее — хотя за те же деньги можно было сделать очень хорошенькое платьице — словно подчеркивала бедность обстановки: дырявые марлевые занавески на окнах, какие-то лохмотья в углах… Девушка уныло говорила:

— Крадут у нас все: и еду и белье. Замкнуть негде. И парни ходят. Ни днем и ни ночью спокою нет.

Игорь спросил, что за парень лежал на койке.

— Наш, со стройки. К нашей девушке ходит.

— Как ходит? — помедлив, большими, странными глазами глядя на девушку, спросил Игорь. — И спит?

— Да, — просто согласилась она.

— Вас как зовут? — быстро спросил Игорь.

— Белкина, Тося.

Узнав, что Игорь секретарь горкома комсомола, она кивнула на чернявую угрюмую девушку в коричневом вылинявшем платье.

— Маруся Чоботова у нас комсомолка.

Маруся, повернувшись, заговорила быстро и убежденно:

— И не комсомолка. Билет есть, а учетную карточку даже не сдавала. Недостойная я в таких условиях быть комсомолкой. Пусть переселят, тогда буду.

— А разве по-комсомольски бежать от трудностей? — Игорь повернулся к ней, взявшись рукой за спинку койки. Он невольно сравнил белый чистый свой манжет с грязной простыней, и на мгновение Игорю стало стыдно этой чистоты. — Почему бы вам всем не взяться и не навести здесь порядок? Вы же сами позволяете парням приходить к вам?

Маруся замолчала и отвернулась. Тень-гримаска мелькнула у нее на лице.

Тося тихо, иронически говорила:

— Позволяем! Да разве здесь наведешь порядок? Мы вот с Пантюшкой хотели частную квартиру снять, да заработок мал.

— С каким Пантюшкой?

— А вон, — она кивнула на парня в стеганке, который стоял в дверях и заинтересованно слушал, о чем говорили Русаков, Костоломов и комсорг с другой группой молодежи. Его словно осторожно приплюснутое чем-то лицо было такое хорошее, ласковое, что нельзя было даже на мгновение предположить о нем что-либо дурное.

— Он ваш муж? — спросил Игорь Тосю.

— Не знаю, кто он мне — муж или так кто, — подавив вздох, ответила Тося.

Игорь только сейчас заметил: фигура у Тоси округлившаяся. Игорь в нерешительности помялся, потом, сам невольно краснея, спросил:

— Беременность у вас от него?

— Да.

Тося тоже густо покраснела, но смотрела на Игоря, и ничто не дрогнуло в ее лице.

Игорю стало нестерпимо стыдно перед этой молодой женщиной.

— Разве здесь наведешь порядок? — повторила она. — Бубнова, она еще сегодня не пьяная. А то напьется, валяется на полу… поет, а то вдруг заплачет ночью на всю комнату. Нас тут сорок человек живет, а комендант один на все общежитие. Он к нам из поселка пришел один раз, так его ребята побили, он полгода и не показывается.

В комнате у ребят было еще хуже. Ни простыней, ни наволочек. На койках лежали лишь порванные матрацы, из которых торчала солома, да кое-где сбившиеся грязные одеяла. На столе чуть не в тарелку угодили почерневшие скомканные носки.

Парни косились на Костоломова. Он притих, ни о чем уже не спрашивал. Но почему-то вдруг вспотел и беспомощно стал рыться в карманах, отыскивая платок. Платка не нашел и, обмахнувшись рукой, снова сунул руку в карман.

Игорь собрал в эту комнату всю молодежь общежития. Он стал расспрашивать ребят и девушек, откуда приехали, давно ли на стройке, как живут.

— Нет, скажите, — обращался мальчик лет семнадцати, черноглазый и юркий, как цыган, больше к Русакову и к Костоломову, чем к Соболеву. — Вот когда заработка нет, это как?

— Ну подожди, — стараясь быть спокойным, говорил Соболев. — В этом месяце фронт работ не обеспечивается, а в прошлом?

— Да у нас и забыли, когда он обеспечивался-то! — сказал приземистый, обрюзглый не по возрасту паренек с очень хитрым взглядом.

— Обеспечишь вот с таким, как ты! — не выдержал Костоломов. — На еду у тебя денег нет, а небось если выпить захочешь — найдется!

— А вы мне не подносили, — огрызнулся тот.

— И не на свои пьем, — поддержал его цыганистый мальчик.

— Нам квартиранты вино приносят! — раздался новый голос.

— Что за квартиранты? — вполголоса спросил Соболев комсорга, которая с опаской оглядывалась.

— У них тут ночует незнамо кто, — ответила она. — Проходной двор это, а не общежитие.

— А вы поможете нам, товарищ секретарь? — робко спросил Соболева цыганистый мальчик.

Секретарь горкома комсомола — не то лицо, которое в силах распоряжаться на стройке, к тому же Соболеву, новому работнику, и разобраться-то в этом было трудно, но он не верил в невозможное и поэтому честно ответил:

— Обязательно поможем. А как же!

В общежитии Соболев не увидел книг. Оказалось, что даже в поселковой библиотеке никто не записан.

— А разве нам можно? — удивленно спросила Тося Белкина.

— Конечно, — ответил Игорь, укоризненно взглянув на комсорга, и попросил ее рассказать молодежи, где помещается библиотека, пообещал, что строителей запишут без очереди.

Провожали молодые строители неожиданных гостей, особенно Русакова и Соболева, очень тепло. Пусть те еще ни в чем не помогли, но кто не ценит простого человеческого внимания! И люди, которые мало видят его, тем дороже его ценят — дороже, чем даже Игорь представлял себе.

Возле машины Соболева остановила, тронув за рукав, девушка:

— У меня паспорт на прописке. Как же, мне завтра не дадут книжку? — тревожно спросила она.

Это была Бубнова.

— Я попрошу заведующую библиотекой, — ответил Соболев, стараясь, чтобы Бубнова не заметила его растерянности.

Но та боялась: не подумал бы Соболев, что она к нему подлизывается. Она сделала шаг назад, потом все-таки, вполоборота повернув голову, сказала нетерпеливо:

— Я «Белую березу» хочу взять.

В машине заспорили.

— Эту Бубнову выкину завтра к чертовой матери! — резко сказал Костоломов. — Расчет — и пусть идет на все четыре. Развращает тут. Тоже мне, навербовали!

Игорь в другое время согласился бы с крайней мерой, может быть, Бубнову и вправду надо выгнать. Но ведь выбросить человека проще всего.

— Не знаю! Не знаю, Прокофий Фомич… Вам как начальнику виднее. Но только… — Соболев внезапно даже охрип. Он замолчал, заставляя себя сдерживаться. Поправил ремешок часов. Спокойнее сказал: — Надо присмотреться к ней.

Костоломов быстро повернулся к Соболеву, странно нагнув голову. Соболев разглядел волосок у него над левой бровью, Костоломов словно хотел забодать им и все-таки был совсем нестрашный.

— Присмотреться! У меня строительство, товарищ Соболев. Вас интересует, на сколько мы план в этом месяце выполнили? На пятьдесят процентов, да-да! Насмотрятся девчонки за ночь на такую вот Бубнову, не поспят, а на работе кемарят. Прогулы, простои. Товарищ Соболев, половину выгнать надо. Вы не знаете, что это за народ, навербованы с бору да сосенки, из разных концов страны, разные уволенные… Цацкаться с ними!

— Не надо цацкаться, — с внешней холодностью сказал Соболев. — Надо просто… уважать человека. Какие бы они прежде ни были, а сейчас эти люди сознательнее вас, товарищ Костоломов. Они на сдельщине, а вы на твердой ставке… Простои у вас потому, что плохо организован труд. А прогулы потому, что люди лишены возможности нормально зарабатывать. Вы людей… воспитываете?

Русаков, одергивая галстук, поглядывал на Соболева. Он еще не знал, чем Соболев сможет помочь ему, но ему казалось, что в лице Соболева у него появился новый помощник. Ему нравилось, что новый секретарь отчитывает начальника строительства.

— Вы потише, — отвинчивая окно, — он с подчеркнутой внимательностью занимался этим, — посоветовал Костоломов, — мальчик вы еще так со мной разговаривать.

И то, что Костоломов даже не удостоил его взглядом, вдруг вывело Игоря из себя.

— Я коммунист! — сказал Игорь, вспыхнув. — И я вам официально заявляю: если срочно не примете мер, я вас вытащу на бюро горкома партии, пусть там разберутся, чем ваша парторганизация занимается, и вы в том числе.

Костоломов по-медвежьи засопел.

— Что ж я должен делать, по-вашему? — откидываясь на высокую подушку «Победы», угрюмо спросил он.

«Победа» мягко скользнула улицами поселка. Возле руля перед шофером неярко горела лампочка.

Выйдя из машины, договорились: завтра же Костоломов пошлет в общежитие монтера проводить радио, закажет в мастерской тумбочки, ребятам выдадут новое постельное белье.

— Я завтра посоветуюсь в парткоме, — добродушно похлопав Игоря по плечу, сказал Русаков, — подберем бригаду коммунистов, пошлем к строителям. Пусть как следует посмотрят, что у них там с организацией труда, чем помочь. Действительно ведь соседи. А вы, девочка, — Русаков повернулся к девушке-комсоргу, боязливо смотревшей на начальника, — забегайте к нам. Видите, оказывается, как надо по-комсомольски-то: пришел молодой человек — и вытащил сразу двух старых начальников. А?

Русаков добродушно смеялся, сразу разрядив напряженность отношений.

— Я с горкомом партии договорюсь, — подхватил Игорь. — Пусть они официально это дело вам поручат.

В этот вечер Игорь, хотя и было поздно, зашел к Куренковым. Он обещал Павлу и знал, что Куренковы его будут ждать.

Куренковы занимали две просторные комнаты в доме инженеров и техников. Павел и Галина не спали и радостно встретили его.

— Только осторожнее проходи, а то разбудишь… Хочешь, я познакомлю тебя с нашими девчурками? — Павел за руку повел Игоря в меньшую комнату.

Младшая девочка, Тома, спала, разметавшись в пеленках. Маринка спрятала книжку и юркнула под одеяло, когда они вошли.

— Опять книжками шелестит, проказница! — раздался из другой комнаты голос Галины. — Шесть лет — и откуда такая страсть? Павлик, хоть бы ты на нее подействовал!

— Спи, Маринка! — сказал Павел и погасил ночник.

— Вы не думайте, она не читает. Она картинки смотрит. Но такая страсть! Игорь, Павлик, садитесь ужинать! Игорь, у вас нет детей? Нет? А как вам понравились наши девочки?

Галина, в фартучке, что-то делала в комнате и успевала разговаривать любезно и весело.

— Понравились, — сказал Игорь.

— А завод понравился?

— Да не приставай ты к человеку, — с неудовольствием заметил Павел. — Не видишь, устал.

— Ну что ты, Павел!

Игорь вдруг почувствовал, что не сможет говорить с Павлом так непринужденно и просто, как в детстве, ранней юности. Что же мешало ему? Он и сам еще не мог бы ответить на это. Игорь мучительно думал, в чем же причина, отчего Павел так изменился за последние годы. Отчего он увидел другого Павла, в котором слишком много проглядывало спокойствия и равнодушия к людям?

Многие на заводе рассказывали Игорю про Павла. Говорили о том, как он сорвал заводской воскресник только потому, что ему захотелось в тот день поехать на охоту. Рабочие и сейчас, вспоминая об этом дне, так и говорят: «Когда Куренков на охоту ездил». Многие говорили о том, что Павел часто обещает комсомольцам помочь и всегда забывает об этом.

— Как вам понравилось на заводе, как народ понравился? — осторожно спросила Галина.

— Люди понравились. Главное — жить им хочется по-настоящему, широко, это же замечательно.

— Ну и кто им мешает? — Павел снова закурил. — Долбишь, долбишь им каждый день… Да ты присаживайся к столу, Игорь. Сейчас ужинать будем.

— Знаешь, не хочется, — хмурясь, сказал Игорь. — Честное слово, мне не хочется есть.

— Выходит, ты считаешь, что у людей замечательные мысли? — ревниво спросил Павел. — И у комсомольцев тоже? А дел нет. Значит, я плохой. Мной ты недоволен?

— Не знаю, что это, — сознался Игорь. — Недоволен — это вообще.

— Чудак человек, да ведь я люблю комсомольскую работу. Конечно, я не сам пошел, избрали меня… Думаешь, я не переживаю за то, что у нас… вот такое бескультурье? Но до всего никак не доходят руки, не хватает времени, ведь одних бумаг в комитете приходится писать уйму…

Разговор в этот вечер так и не состоялся. Галина уговорила Игоря поужинать, но ночевать он у Куренковых не остался, ушел в гостиницу, договорившись с Павлом утром встретиться в комитете и посмотреть «великое множество бумаг», на которые ссылался Павел.

Решений комитета комсомола кабельного завода было действительно великое множество. «Заслушав и обсудив»… — так торжественно, хотя это никому не было нужно, начиналось каждое решение. «Комсомольское собрание (или комитет) отмечает, что проделали известную работу…» — «Какую?» — хотелось спросить Игорю. «Добились некоторых результатов…» — «А каких?»

В каждом решении снова и снова перечислялись недостатки в комсомольской работе, и заканчивалось каждое такое творение общими призывами: «Необходимо улучшить руководство… Обязать секретарей принять решительные меры к устранению недостатков». «Комсомольцы приняли решения с честью…»

— Павел, а ты сам веришь ли, что организация выполнит эти решения? — спросил днем Игорь. — Больно их много, и потом читаешь — не знаешь, что и выполнять…

— Не верю! — честно ответил Павел.

Игорь спросил, на что же они ему. И Павел упрямо ответил:

— А другие организации не такие пишут?

Игорь, до сих пор ходивший по комнате, присел к столу:

— А ты на других не ссылайся. В вашей ли организации, в другой ли, молодежь жаждет дел, а ты заполняешь бумагу общими фразами.

— Мудришь ты что-то.

— Ты посмотри свои планы! Люди жить хотят! Так почему же ваша заводская организация отгораживается от молодежи, почему в этих бумагах, которые тобой завладели, такое щемящее убожество чувств, раздумий и мыслей: или у тебя бумаги существуют для бумаг, а жизнь — пускай она течет сама по себе, такая, какая она есть? Ты только посмотри — из месяца в месяц в плане пять пунктов: одно общезаводское собрание или актив, три комитета, причем повестки дня всюду сухие, стандартные, как правило, производственные, и одно мероприятие.

Павел вдруг с неприязнью подумал об Игоре, что он очень чистоплотен. Даже серый гражданский костюм на нем сидит, как военный мундир. Но когда Игорь поворачивался, Павел видел у него мальчишеский затылок со смешной косичкой волос, спускающейся на шею.

— Что ж, ты полагаешь, можно еще запланировать? — вдруг спросил Куренков Игоря, и в голосе его прозвучало: «А ты сам-то много ли знаешь, много ли умеешь?»

Но подсказывать Игорь не стал.

— Давай сделаем так: ты подумай сам, а потом позвони в горком, и уж тогда посоветуемся. Ведь ты организацию знаешь лучше, что и как делать — понимаешь. Вот и не будь иждивенцем.

— Не быть иждивенцем? Хм… Постараюсь, — сказал он.

— Мне кажется, у тебя много эгоизма, равнодушия, — медленно заговорил Игорь, — вот он и мешает тебе. Раньше я не замечал этого в тебе.

— Эгоизма? — голос Павла дрогнул. — Ну ты осторожней со словами, Игорь.

— А я и так осторожен. Чего ты кипятишься? Вспомни, сколько раз ты обманывал людей обещаниями. — Игорь стал приводить примеры такие, как с воскресником. — Если бы ты не был эгоистом, пусть строители не твои, разве ты смог бы ни разу не зайти в это самое двадцатое общежитие, хотя уже два года живешь в Озерной. Два, да?

— Предположим!

— У нас с тобой квартиры, семьи. А у этих людей угла порядочного нет.

— Нет, эгоизм — это не то, — тихо, но с какой-то внутренней, горькой силой сказал Павел. — Ты понимаешь, отчего у меня так случается? Вот и с воскресником и часто так. Я человек настроения. Думаешь, я не страдаю от этого? Да нет, нет, ты погоди, я даже в личной, как мы ее называем, в личной жизни такой.

В глубине души Павел считал себя несчастным человеком. Сочувствовал сам себе и от этого все снисходительнее относился к собственным поступкам.

— Хочешь, я тебе расскажу… про личное?

— Ну, расскажи.

— Знаешь, когда я был студентом, я ведь… не Галину любил. Я с другой девушкой дружил. А потом так получилось, что обидел я ее. Мы были близки с ней. Она аборт сделала… А я разболтал об этом товарищам. Грубо, по пьянке разболтал. Ты знаешь, она сказала, что никогда не простит мне. Мы попрощались. Плакали оба. Да… А потом… Потом она простила. А я к тому времени уже техникум окончил. Уезжал… И по дороге познакомился с Галиной. Старшая девочка ведь не моя — Галины. Первый ее муж умер, когда девочка была еще совсем маленькая. А я всем в Озерной говорю, что это моя дочь. Ведь девочка должна считать меня отцом, верно?

Игорь кивнул головой. Он с обостренным вниманием слушал Павла. И сначала ничего, кроме чувства, похожего на омерзение, не рождалось у него в отношении к Павлу. Но когда Игорь узнал, что Павел удочерил дочь своей жены, Игорь стал относиться к Павлу лучше. Он думал: какими все-таки разными бывают иногда поступки одного человека…

— А комсомольская работа? — вдруг, словно очнувшись, заговорил Павел. — На людях я чувствую себя лучше, чем с машинами; вольнее дышится, знаешь. Конечно, мы должны лучше работать с людьми. И я буду работать лучше…

— Обещаешь? — перебил Павла Игорь.

— Обещаю, — просто, словно о чем-то обыденном, сказал Павел. — А насчет семьи — ты не говори никому об этом, ладно? Я и сейчас Галину не люблю. Люблю ту, первую… — Павел снова нервно закурил. — Думаешь, мне легко? К Галине я привык. Она хорошая: заботится обо мне, пылинки, что называется, с меня сдувает. А вот что она нигде не учится, не гонит меня, чтоб я сам за хлебом сбегал, что для нее трагедия, если обед плох, тошно мне от этого! И мать ее не любит.

— Отчего?

— Не павловская… чемоданов с собой не привезла: ты же знаешь мамашу!

— И ты? — быстро, вскинувшись, спросил Игорь.

— Ну, я! — даже с достоинством, но невесело возразил Павел. — Оттого я в Павловске и жить не стал. В Озерную мать не любит ездить. Может быть, от этого у меня все время и настроение плохое. Это правда, что я не пытался работать над собой. Хотя я обязан это делать, ведь я воспитываю людей… А тут еще дома вышли неприятности. Денег мало: Галина сейчас не работает, пока ребенок маленький.

Соболев еще несколько дней провел на заводе. Он вместе с Куренковым собирал цеховых секретарей, помогал молодежи создавать комсомольские контрольные посты.

Перед отъездом Соболев договорился с Русаковым, и тот выделил комсоргу завода из директорского фонда материальную помощь — тысячу рублей.

Глава 2

Четыре пожилые учительницы остановились возле колонки с водой. Две из них работали, две недавно вышли на пенсию. И разговор, как всегда, когда встречаются пожилые женщины, зашел о детях. Детей они растили в войну, это было очень тяжело.

Среди них была и Наталья Петровна Соболева. Она пришла за водой с двумя бидончиками, потому что врачи запрещали ей поднимать тяжести. И глаза ее, после того как на фронте погиб муж, улыбались редко. Но она с интересом слушала, о чем говорили ее бывшие коллеги. У Оксаны Волоконцевой сын был уже инженер и работал на одном из производств города. У Надежды Липочкиной сын уехал учиться в театральную студию, в Москву, и, кажется, собирался жениться.

А у нее, Натальи Петровны, низенькой, одетой в тщательно вычищенное пальто женщины, с лицом в морщинках, но все-таки моложавым, сына недавно выбрали секретарем горкома комсомола. Наталья Петровна знала, какая это большая, удивительно ответственная работа, но по скромности не сказала об этом.

Стоял золотой и мягкий сентябрь.

Поздняя осень опустилась над городом, ясная, прозрачная и бездумная. Лишь иногда по асфальтовым тротуарам, по зеленым, красным, серым крышам, в палисадниках и садах вихрями проносился ветер, высоко поднимая облетающие тополевые листья. На клумбах в скверах поникли от первых заморозков цветы. В парках игольчатая листва лиственниц стала желтой и нежной, как цыплячий пух. Рабочие и служащие, возвращаясь домой, любили посидеть в сквере, поговорить.

А лучше всего было в лесу. Он словно посветлел, наполненный особенным осенним, колеблющимся светом, только сосновый бор, влево от прибрежных ветел, стоял темно-зеленой курчавой стеной, и стволы виднелись в нем светло-коричневыми прожилками.

Павловск — деревянный городок. Но в нем почти сто тысяч жителей, потому что стоит он на большой железнодорожной магистрали, недалеко от Уральского хребта. На многих улицах тротуары еще песчаные, на них кое-где даже пробивается трава, и дома одноэтажные, но все дома на красивых, высоких, беленых кирпичных фундаментах, а улицы щедро поросли тополями. В городе десятки предприятий, много учреждений и разных учебных заведений. Среди комсомольцев — токари и фрезеровщики, мельники и кирпичники, кабельщики, хлебопеки, актеры, студенты, учителя и врачи, служащие. Девяносто семь комсомольских организаций!

Соболев был полон впечатлениями от первых дней работы в горкоме. Особенно после поездки в Озерную. Новые мысли, множество вопросов — все это нахлынуло, захватило, но не испугало. Игорь не думал сейчас о том, хватит ли ему сил, уменья стать настоящим вожаком молодежи. Было лишь желание поглубже влезть во все дела, взбудоражить, поднять всех. Поэтому Игорь и заявил Лучниковой, что еще несколько дней будет ездить по организациям. И действительно, дней десять никто Соболева в горкоме не видел. Всеми текущими делами занималась Лучникова.

Когда же, наконец, Соболев появился в горкоме, Лучникова осторожно спросила:

— Ну, как ваши экскурсии, Игорь Александрович?

Игорь вдруг встал из-за стола и негромко, легко рассмеялся.

— Никак не пойму, откуда в горкоме такие отношения, точно и не молодежь у нас. Зовите меня просто Игорем. Не возражаете, Лена?

— Нет, конечно, — немножко оторопев, согласилась Лучникова.

— Ну вот и хорошо. И всем скажите.

Лена вдруг негромко, но легко рассмеялась. Смех у нее был звонкий, приятный.

— Скажу. Это правильно… Это, знаете, Игорь, в погоне за авторитетом. Настоящего авторитета не хватает, так мы его величанием стараемся нагнать.

Игорь чувствовал себя так, словно через его жизнь, пусть пока еще мимолетно, прошли очень многие жизни. Все-таки ему казалось, что сейчас, когда после войны прошло почти десять лет, когда тысячи героев-комсомольцев уехали на целинные земли, а молодежь города имеет по сравнению с ними замечательные условия, комсомольцы-павловчане не имеют никакого права жить будничной, скучной, неинтересной жизнью. Почему же будничность, скука еще есть кое-где? В чем тут дело — в неумных руководителях, в неумении организовать, в традиции, в привычке?

Соболев говорил про это Лучниковой громко, убежденно, ероша волосы и блестя суровыми и твердыми как сталь глазами. Иногда неожиданно его глаза становились озорными, это было в самые неподходящие моменты, тогда они голубели… И голубой, ласковый блеск его глаз вдруг подействовал на Лену.

— Прежде всего я считаю, что стиль работы у нас неправильный. Нет курса… — вдруг звонко сказала Лена. — Правда, правда, Игорь!.. У нас есть Устав, к нам присылают постановления ЦК и обкома. Но ведь ни ЦК, ни обком не вдохнут жизнь в эти общие указания. Мне кажется, что горком — это… такой узел, из которого, как лучи, должна расходиться наша воля. А работаем мы от случая к случаю. Вот провели собрания по такому-то пленуму ЦК. Вот смотр проведем. А дальше все пойдет по-прежнему: в горкоме текучка, прием, персональные дела. В организациях… сбор взносов… Вы и сами знаете, что…

Игорь уже заметил, что Лучникова одевается со вкусом. Сейчас на ней была белая, хорошо сшитая крепдешиновая блузка, которая очень шла к пестрой юбке. Игорю нравилось, когда женщины и девушки хорошо одевались. Он даже немного гордился тем, что его Тамара всегда была одета лучше и красивее многих женщин. Но Тамара во всем аккуратна до мелочей. А вот о Лучниковой этого не скажешь. У нее не совсем чистый воротничок.

Лена, дрогнув бровями, замолчала.

— Насчет курса ты, по-моему, не совсем права, курс есть, другое дело, если горком работает формально, — возразил Игорь, незаметно даже для себя переходя на «ты». — Но ведь ты секретарь горкома?

— Ты прав, Игорь, — горячо ответила Лена. — Но если бы у нас хотя бы народу больше в аппарате было. А то всего пять человек.

— А члены горкома, актив? Внештатные инструкторы? Они работают у нас, Лена, скажи? Конечно, нет. Особенно трудно будет, по-моему, с малочисленными комсомольскими организациями: учрежденческими, учительскими, где по три, по пять комсомольцев… Там действительно у нас плохо.

Игорь помолчал, не в силах справиться с нахлынувшими на него за последнее время мыслями, потом спросил, вдруг быстро повернувшись к девушке:

— А что ты сегодня будешь делать, Лена?

— Я… — Лена вдруг забыла, но тотчас вспомнила. — Хочу пойти на железнодорожный узел. Сегодня среда, день политзанятий, а на узле в нескольких кружках занятия прошлый раз сорвались.

— Добре, — сказал Игорь. — И узнай, кого из комсомольцев-транспортников можно в горком пригласить внештатными инструкторами.

— Ты уж по-украински заговорил? — улыбнулась Лучникова.

Соболев рассмеялся:

— Люблю этот язык: звучный! Да, я сейчас звонил: в узел сегодня поедет Чирков из горкома партии. Он может тебе помочь!

— Добре, — сказала Лена, но тоненькая морщинка, набежав, легла между ее бровями.

* * *

Когда Лена вышла из теплого автобуса возле вокзала, она поежилась — неожиданно похолодало. На улице закружился пушистый снег. Мягко, нежно опускался он на тротуары, на мостовую и прохожих, точно одевая город в белое платье. Хотя небо было такое же белое как снег, за ним чувствовалось солнце: небо будто светилось, а зима словно спрашивала позволения у прохожих, у пассажиров, торопившихся к поезду, можно ли ей прийти.

В узловом комитете Федор Рудаков, увидев Лучникову, даже не встал, а маленький парнишка в сдвинутой на затылок кепке, когда Лучникова назвала себя, воскликнул:

— Ну правильно, товарищ из горкома. Федька, готовь стол для решений!

Лена хотела рассердиться, но у молодого человека была такая сияющая рожица, что Лена только сказала холодно и натянуто:

— Ты лучше кепку сними, в комнате находишься, — Лучникова знала, что Рудаков сам держался со всеми грубовато, даже говорил, что с транспортниками иначе нельзя. Но она знала и другое — Рудаков отзывчивый человек. Еще раньше заметила, что молодежь приходит к Федору доверчиво, с открытой душой. Федор всегда старался помогать людям, когда им становилось трудно, и делал это упорно, с обычной своей грубоватой настойчивостью. Он, видно, не совсем ловко чувствовал себя оттого, что Лена пришла. Это было видно по особенной бледности его лица — лица тонкого, с удивительно подвижными чертами. Волнистые волосы, черные, как и длинные загнутые ресницы, были у Федора всегда тщательно причесаны, хоть и не вязалось это с разбросанностью в его характере.

— Раз пришли, садитесь, Елена Михайловна, — нехотя сказал Рудаков.

— Не Елена Михайловна, а Лена, думаю, что так это лучше, — резко сказала Лучникова.

На красивом лице Рудакова дрогнула усмешка.

— Значит, форму разбюрократить решили наконец!

— Как дела с политсетью, Федор? — прервала Лена секретаря комитета.

— Работаем понемножку.

— Понемножку?

— Вы, Лена, если позволяете себя так звать, подите-ка сами на узле поработайте, — вспыхнув, сказал Федор. — Народ периодически в поездках, по графикам. А графики часто нарушаются. Живет народ черт-те где — кто в пригороде, кто по разным концам города. Кончил работу, и каждый домой спешит. И потом известно — транспортники.

Мальчишка рассмеялся. Лене показалось, что он никогда не бывает без улыбки, этот белозубый пацан. Почему-то подумав, что мальчишка смеется над ней, и не обидевшись на это, Лена сказала:

— Что транспортники, мне известно. Кстати, ведомость в сектор учета ты до сих пор не прислал?

— Не прислал, — неожиданно согласился Рудаков.

— Тебе не стыдно?

— Отчего?

Лена отлично видела, что Рудаков прикидывается наивным.

— Бессовестный ты, — даже с каким-то облегчением проговорила она.

— Завтра пришлю, — смутившись, пообещал Рудаков, и Лена чуть улыбнулась: она знала, что, если Рудаков пообещает сам, а не просто получит напоминание из обкома, он никогда не подведет.

— Комсомольских политкружков у вас девять?

— Девять. Не верите, списки показать? Не надо? Сегодня день политзанятий.

— Я это знаю. Пойдем.

Рудаков не ожидал, что Лучникова собирается в цехи, и немного растерялся.

— Что ж, пойдемте. Ты, Коля, посиди тут, — обратился Рудаков к товарищу. — Я Петровых вызвал. Опять вчера поссорились. Так ты их займи чем-нибудь. А я скоро вернусь.

— Есть занять Петровых! Мы сейчас с ними самодеятельность устроим, — с готовностью сказал Коля.

— Кстати, Чирков у вас? — спросила Лена, выйдя с Федором из вокзального здания. Она глубоко вздохнула, втягивая в себя чистый, с легким морозцем воздух. Вздох получился глубокий и все-таки трудный.

— Видел я его. Он в цехи ушел, — серьезно, уважительно по отношению к Чиркову ответил Рудаков.

На несколько километров разбежалось сложное путевое хозяйство Павловского узла. Скрещивались и расходились по земле рельсы, стрелки, сливаясь в один большой путь, высились сигнализационные установки.

Возле депо паровозников вереницами «на отдыхе» стояли локомотивы, ощетинившиеся дымящимися трубами. Юноша со сверкающими глазами на вымазанном сажей и копотью лице насвистывал мелодию из «Евгения Онегина», обтирал паклей паровозные поручни.

— Здравствуй, любитель Чайковского! — весело сказала Лучникова.

— Кого? — спросил свистун.

— Чайковского!

— А это кто? Греческий полководец, что ли?

— Эх ты, полководец! Да это наш русский композитор, ты ведь его мелодию насвистывал.

— Ну и что? Ну и спутал. Тут у нас Костя Лубенцов однажды на политзанятиях сказал, что «доктрина Эйзенхауэра» — жена Эйзенхауэра. Вот это ляпнул — ха-ха!

— А что же ты сейчас не на занятиях?

— Да неохота.

— А где у вас занятия?

— Вот туда пройдите.

— Работаем с молодежью! — иронически сказала Лучникова, входя в низкое темное здание, и не стала слушать, что ей говорил Рудаков.

Пошли на занятия политкружков.

В депо паровозников пропагандист, сухопарый, пожилой инженер Бабичев, вытянув под столом ноги, сурово оглядел слушателей и вызвал:

— Попов! Программу нашей партии знаешь? Расскажи о значении восьмого съезда.

Парнишка начал рассказывать. Образование у него, видимо, было небольшое. И он слабо разобрался в сложных трактовках. Паренек краснел, бледнел и, наконец, замолчал.

Пропагандист отчитал его и вызвал другого. Тот, не вставая, отозвался сумрачно:

— Не готов.

Новая нотация. Наконец третий слушатель, словно несясь на мотоцикле по булыжному тротуару и вспотев от напряжения, отвечал очень долго. Остальные, обрадовавшись, что их уже не спросят, постепенно находили себе занятия: переписывались или смотрели в окно, за которым, чуфыкая и выпуская облака пара, проползали в депо отцепленные паровозы.

Два занятия сорвались, потому что на них не пришли слушатели. Оказалось, одни работали, других послали во внеочередную поездку, а нашлись и такие, которые напоминали собой любителя Чайковского вместе с незнакомым Лене Костей Лубенцовым.

Возле цеха промывки Лена встретилась с Борисом Исмаиловичем Чирковым. Они почти столкнулись. Заведующий отделом партийных и комсомольских органов горкома партии улыбнулся приятной, спрашивающей улыбкой, приветливо поклонился Лене. Он слегка развел плечи, словно показывая красивую осанку человека высокого, плотного, отлично сложенного. Лицо у Чиркова было спокойное, крепкое, чуть скуластое, проникнутое своеобразной южной привлекательностью. Он только что вышел из высоких цеховых дверей вместе с парторгом и с начальником паровозной службы. После короткой паузы — сторонним взглядом и не заметишь — первый протянул Лене руку.

— Вы знакомы с товарищами? — спросил он ее, играя теплыми, задушевными интонациями голоса.

Лена была знакома.

— Товарищ Чирков, скажите, пожалуйста, в парткоме когда будете?

— У вас, собственно, очень важное? — не сразу вместо ответа спросил Чирков. Мягкость в его голосе исчезла. — Завтра в горкоме…

— Нет, здесь.

— Сегодня, я думаю, нет необходимости, — учтиво ответил Чирков, даже не спросив, в чем дело. Он тотчас повернулся и пошел вдоль рельсов.

«Жаль, что вы не обратились ко мне раньше, но я постараюсь вам и сейчас помочь», — донеслось до Лены.

Выглянувший из-за снежной хмурой тучи слабый луч солнца скользнул, блеснув по его затылку, по статной широкой спине. Чирков с товарищами удалялся, не торопясь, перешагивая через рельсы, постоял, пропуская мимо громыхающий новыми цельнометаллическими вагонами состав дальнего следования.

Лена слишком хорошо знала Чиркова, чтобы удивиться его отношению к ней. Только почему он так разговаривает с нею на людях? Ведь никто не знает истинной причины, и могут подумать, что если комсомольский работник, так его можно и не слушать.

Когда Лена, вечером собрав членов комитета, объясняла им, как помогать руководителям политкружков, учить их, чтобы они проводили занятия живо и интересно, Рудаков сумрачно возразил ей:

— Это легко сказать. А только одни мы, без помощи партийного комитета, ничего не проведем. Разве одну только какую-нибудь захудалую консультацию.

— Не проведете, — согласилась Лена. — Да, кстати: долго у вас будет эта кутерьма с посещаемостью?

— А что поделаешь с людьми, если они то и дело в поездках!

— В поездках! — Лена пожала плечами. — Брось, Федор! Для проводников и паровозников занятия вам разрешили дублировать. Просто для вас это предлог, что всех все равно не соберешь, и вы не обращаете внимания на тех товарищей, которые совсем не ходят на занятия.

— Неправда! Ну, неправда же! — загорячился Федор.

— Зачем споришь, Федор! — Лена коротко засмеялась. — Нам же сегодня «знаток Чайковского» в этом помог убедиться.

— Бывает же… Только если бы нас хотя бы начальники служб поддерживали… Комсомольцу на занятия надо, а его совсем неожиданно в другую смену либо в другую поездку перевели, вы не видели.

— Не поддерживают? А ты просил их помочь?

— Конечно, просил.

— Тогда давай вместе зайдем в партком.

— Хорошо! — живо откликнулся Рудаков.

Было уже довольно поздно, и проходивший мимо поезд убежал в серую вечернюю даль. Шум его долго еще был слышен, а очертания вагонов быстро исчезли, растворились в сумерках.

В парткоме, видимо, только что кончился серьезный разговор. Чирков глубоко затягивался папиросой и улыбался приятной, довольной улыбкой хорошо поработавшего человека. Члены парткома были возбуждены, но, кажется, тоже довольны.

Секретарь парткома Ушаков, щуплый, низенький, но очень живой мужчина лет сорока, добродушно спросил Лену:

— Ну, что хорошего нам скажете?

Лена улыбнулась нервной улыбкой и мельком взглянула на Чиркова.

— У товарища Рудакова были к вам вопросы, он говорит — трудноразрешимые.

Федор резко заговорил о путанице в графиках, о начальниках служб, которые не беспокоятся об учебе молодежи. Рассказал несколько безобразных случаев невнимания коммунистов к комсомольцам.

— Ну-у, Федор, дорогой товарищ, — протянул Ушаков. — Мы с тобой в первый раз встречаемся, что ли? Что же ты раньше-то молчал?

— Ну, вот теперь говорю. И потом пропагандисты у нас плохие.

— Ты меня просил только хороших пропагандистов прислать. А мы их, мой друг, тоже готовенькими не выпускаем, хороших-то.

— Так, положим, я виноват, — вспыхнув и покраснев, ответил Федор. — Думал, сам оправиться, Николай Дмитрич. Но ты-то понимаешь, что не все от комсомола зависит.

Чирков выслушал Рудакова очень внимательно, Лене понравилась сейчас резкость Федора. «Правильно требует», — отметила она.

Секретарь парткома искоса посмотрел на Лучникову. Усы Ушакова слегка топорщились, и верхняя, выглядывавшая из-под усов губа была маленькая, розовая, а подбородок — неожиданно колючий и сильный. Однажды Лена слышала, как рабочие шутили о парторге, что верхняя губа у него для внучат, а нижняя — чтобы бить бракоделов. На маленьком остром лице Ушакова уже появилась улыбка человека доброго, умного, но себе на уме.

— Ведь старикам и растолковать порой надо. Одни, бывает, и вправду не считаются с комсомольцем. Не считаются, Степан Сергеевич? — обратился он к лысому, располневшему железнодорожнику, рассеянно кивнувшему в ответ, и присовокупил: — Ага, вот! А другие находят его слишком взрослым.

— Мы вот что сделаем, — подумав и листая календарь, совершенно серьезно сказал Ушаков. — Сегодня понедельник, в пятницу у нас партком… Изменим повестку дня. Включим вопрос о политпросвещении комсомольцев и молодежи. Наметим точно, когда семинары, когда что…

Ушаков оглядел всех: не возражают ли? Коммунисты не возражали.

— Правильно, — сказал Степан Сергеевич, для убедительности постучав ногтем по книге.

В десятом часу Чирков стал прощаться. Все тоже поднялись. Чирков неторопливо подошел к рогатой вешалке, на которой висело его пальто.

Транспортники почти все жили неподалеку от вокзала. Выйдя из дверей парткома, они очень скоро распрощались. Чиркову и Лене предстояло идти вдвоем. И Лене хотелось сейчас придумать какой-нибудь предлог, чтобы уйти одной, чтобы только не быть с ним. Но из-за самолюбия она этого не сделала.

* * *

Лена Лучникова была ленинградкой. Дочь крупных специалистов, она выросла в семье людей добрых, трудолюбивых, но замкнутых. Лену родители очень любили и берегли: в раннем детстве ее не водили даже в детский сад.

Для Лены, которая большую часть дня оставалась вдвоем с бабушкой и уже в шесть лет читала, родители выписывали все детские журналы. Подрастая, Лена еще больше пристрастилась к чтению. Дня ей не хватало, и она ночами дочитывала «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя; плакала над пушкинским «Дубровским» и арсеньевским «Дерсу Узала». Иногда мать брала Лену с собой в зеленые заросли ботанического сада, в котором работала. От матери Лена унаследовала любовь к природе и мечтала стать биологом, естествоиспытателем.

В школу же восьмилетняя девочка пришла дикаркой. Правдивая и отзывчивая, в обращении со сверстницами она была резкой, неровной; жестоко высмеивала одноклассников, которые ей не нравились. На переменах, когда дети выбегали из классов, не могла влиться в общий поток.

В классе Лена была лучшей ученицей, ее уважали, но не дружили с ней. Мать Лены, сама преклонявшаяся перед честностью и благородством, влюбленная в книжных героев, людей «без единого черного пятнышка», соседей и сослуживцев сторонилась, потому что за каждым из них знала какой-нибудь недостаток. Она не жалела, что подруги, дети этих же людей, почти не заходят к дочери. Казалось, Лена росла похожей на мать.

Но в годы войны девочка увидела людей по-новому. Стояла зима сорок первого года, страшная, голодная зима. Немцы подступили к городу Ленина, они блокировали все пути к нему. Город не сдавался. Туман, окутывавший гордые и отчетливые даже в тумане архитектурные ансамбли города-героя, казалось, пытался прикрыть трупы умерших от голода людей, которые лежали прямо на улицах.

К Лучниковым приходили комсомолки, они приносили хлеб. Родители Лены уже не могли ходить. И девушки-комсомолки, тоже голодные и измученные, отдавали часть своих сил тем, кто ослабел еще больше.

В Павловск Лена Лучникова приехала зимой сорок второго года вместе с младшей маленькой сестренкой, двухлетней Диной. В Ленинграде у девочек умер отец, дорогой они потеряли мать. Их вывезли из города по первому открывшемуся пути: сначала по льду Ладожского озера, потом со станции Комбода поездом. Словно виденное во сне, вспоминала теперь Лена дорогу, вагон, женщин в белых халатах, усиленное питание. И главное — заботу многих людей, которые были Лене совсем посторонними. И это заставило Лену в самом начале юности узнать в людях своей страны тех рыцарей без страха и упрека, которых она в детстве искала в книгах.

И Лена по-новому полюбила жизнь, полюбила людей той горячей любовью, которой любила отца, мать, сестру. Но зато Лена, сама очень требовательная к себе, еще требовательнее стала относиться к людям.

Дину взяли в детский дом, а Лена осталась в Павловске. Работая в пригородном колхозе, она окончила вечернюю школу-десятилетку. Лена чувствовала себя обязанной многим людям и сама старалась помогать другим: подругам в школе, которым трудно было готовить уроки, соседкам, которым надо было то написать заявление в райсобес, то выяснить у председателя колхоза, почему неправильно начислил трудодни. Все время бывая с разными людьми, Лена стала смелой девушкой. Лена любила людей, поэтому очень хотелось ей, чтобы люди были еще красивее и лучше, чем есть на самом деле.

Когда Лена стала студенткой Павловского учительского института, комсомольцы-студенты избрали ее секретарем. А в пятьдесят третьем году Лену избрали вторым секретарем горкома комсомола. Институт к тому времени она уже окончила. И Силин и прежний секретарь Петрунин недолюбливали ее за прямоту, за едкую порой, хотя и справедливую, насмешку. Лена подумывала даже о том, чтобы уехать куда-нибудь из Павловска, хотя и полюбился ей уютный деревянный городок с зелеными улицами.

Только с Люсей Зайцевой, заведующей сектором учета, у нее сложились добрые, а потом совсем дружеские отношения. Была у Люси та живинка и простота в обращении, та бездумная обаятельность и в то же время легкая, игривая загадочность, соединенная с умением поговорить обо всем, которые так нравятся мужчинам. Многие городские, парни ухаживали за Люсей. Она смеялась и кокетничала со всеми, с некоторыми изредка ходила в кино, в театр или на танцы, но дальше этого ее отношения с ребятами как-то не заходили. До этого Люся три года работала в Сибири — уезжала туда по вербовке, в Якутии познакомилась с молодым человеком Семеном и теперь ждала его, своего «Северного оленя», как часто она шутя говорила. С Люсей Лене было легко и просто, с нею можно было разговаривать по душам и довериться ей.

Петрунин заметил, что у Лучниковой с Зайцевой сложились дружеские отношения, и однажды сказал ей:

— Я думаю, вы понимаете, Елена Михайловна, что в горкоме не должно быть… как бы сказать… неправильных отношений?

— Конечно! — согласилась Лена.

— Ну и что же вы с Зайцевой?

— А что?

Петрунин тотчас перешел на повышенный тон:

— Тряпка ты, а не секретарь, нашла с кем дружить: с заведующей учетом. Какой же ты работы от нее будешь требовать? И Силину из-за тебя трудно!

— Поставьте вопрос о моем поведении на бюро, — насмешливо посоветовала Лучникова.

На бюро Петрунин, конечно, ничего говорить не стал, но, когда однажды Люся допустила ошибку и Лена, не разобравшись, стала защищать ее, ей «намылили голову» еще больше, чем Люсе. Вскоре после этого решением бюро обкома Петрунина сняли с работы, потому что он окончательно заврался: сообщал в обком о мероприятиях, которые в городе не проводились. Особенно легко он обращался с «цифровыми данными». Не выходя из кабинета, Петрунин «прикидывал», сколько может быть в городе комсомольцев, занимающихся в политсети, участвующих в социалистическом соревновании. И, как правило, эти «прикидки» делались с большим преувеличением.

Лена не однажды пыталась поговорить с Петруниным о том, что в горкоме надо изменить стиль работы, очень-очень многое надо изменить. «Что?» — настороженно спрашивал Петрунин. И когда Лена объясняла, кричал: «Вы девчонка, Елена Михайловна, вы это понимаете? Вы без году неделя пришли в горком и уже вбили себе в голову, что можете распоряжаться здесь! Наши порядки годами сложились… Отчего вы думаете, Елена Михайловна, что вы умнее всех?»

Однажды, еще при Петрунине, Лена пришла в горком партии к Чиркову и пылко стала говорить ему, отчего ей не нравится, как работает горком комсомола. Петрунин старается поддерживать с активом внешне приятельские отношения, хотя настоящей комсомольской дружбы — Лена даже чуть улыбнулась: слишком уж о простых и удивительных вещах приходилось ей говорить с заведующим отделом горкома партии — он тоже боится. От секретарей Петрунин не требует творческих поисков, в организациях не бывает. И с непонятной смелостью Петрунин сообщает в обком неверные сведения.

Чирков внимательно слушал Лену, иногда соглашался с ней или, наоборот, мягко возражал, наконец спросил с участием в голосе:

— Артем Семенович не в курсе дела?

Лена сказала, что Пурга недавно вызывал ее, но вызвал потому, что ему пожаловался Петрунин. Ей попало за невыдержанность, за то, что она якобы распространяет пессимистические, не идущие комсомольским руководителям настроения. Лена так растерялась, что… не сумела ничего возразить.

— Я вас очень прошу, Борис Исмаилович, — Лена была возбуждена и уверена, что ей помогут, — помогите наладить хотя бы отношения… между нами в горкоме. Может быть, я и не права, но меня… Меня не убедили в этом.

Лена, волнуясь, откровенно рассказывала Чиркову все, что она знала и думала. Ей понравилось, что он слушает ее с интересом, подробно расспрашивает обо всем.

Правда, ее кольнуло, когда Чирков на ее вопрос, почему горком партии так мало интересуется комсомолом, промолчал, тем самым давая понять, что это ее не касается. А ведь она коммунист и секретарь горкома, он мог бы с нею посоветоваться. Но уже снова на девушку смотрели чуть влажные красивые глаза, Чирков снова приветливо и мягко улыбался.

Потом Чирков сказал, что сейчас он очень занят, но в ближайшее время обязательно разберется, а товарищ Лучникова пусть заходит почаще.

После этого Чирков еще не раз с участием выслушивал порою очень резкие высказывания Лены. Позже он признался Лене, что любовался ею в такие минуты, что именно за прямоту она и дорога ему. Чирков умел красиво подать пальто, уступить дорогу, если они входили с Леной в одни двери, особенно хорошо девушка чувствовала себя, когда Чирков брал ее под руку. Лена слышала, как чудесно задушевным, мягким голосом Чирков, выступая на разных собраниях, говорил горожанам о кристальной честности коммунистов, об их отношении к труду, о мировых проблемах, так что сквозь эти проблемы каждый человек города видел собственные свои задачи. Лена видела, как отлично справляется Чирков с делами, которые поручает ему Пурга, гордилась им — ведь Чирков, такой молодой, всего двадцати восьми лет, был уже одним из командиров в сложном партийном хозяйстве города. Встречая Лену, Чирков всякий раз спрашивал, как ее здоровье, как настроение и что случилось у нее за то время, пока они не виделись. Если никого не бывало поблизости, Борис Исмаилович сильно сжимал пальцы Лены, словно сам не замечая этого, пока она не отнимала руку.

Однажды в воскресенье Чирков пригласил Лену за город. Доро́гой Борис Исмаилович спросил, куда ей хочется пойти: в лес или на речку. Лене хотелось в лес, Чиркову — на речку, смеясь, решили пойти на Иню, потому что у Лены, Борис говорил, такой горячий характер — ей обязательно нужна прохлада.

На Приреченской улице, крайней улице города, змейкой вившейся по-над берегом реки, Борис и Лена увидели Анатолия, брата Бориса Исмаиловича. Чирков-старший бережно взял Лену под руку и свернул с нею в первый попавшийся переулок.

— Зачем ты? — удивилась Лена. Чирков давно говорил Лене «ты», и в этот день Лена впервые сказала «ты, Борис».

— Нам с тобой хорошо и вдвоем, — значительно сказал Чирков, пожимая девушке руку и заглядывая ей в глаза.

Лена, вздрогнув, оглянулась — Анатолий поднимался в город, размахивая фотоаппаратом на длинном ремешке. Лена хорошо знала его: Толя работал преподавателем и был членом горкома. Совсем не похожий на старшего брата: еще мальчишка, худощавый, светловолосый и светлоглазый.

Где-то в душе у Лены стало неприятно, ей показалось, что Борис словно прячет ее от людей. Но ей и самой не хотелось сейчас ни с кем встречаться.

Они шли лугом по зеленой сочной траве. Еще только начиналось лето. Впереди за рекой зеленой курчавой шапкой стоял лес.

Лес манил Лену, он будто напоминал, что она должна выдержать конкурс в университет. Все-таки она станет биологом, непременно лесоводом и будет вести научную работу в лесу, здесь, недалеко от Павловска.

Порой Лену тянуло в Ленинград, но очень редко. В Ленинграде у нее никого не осталось, и только золотистые ансамбли старинных дворцов, задумчивые туманы да прозрачные солнечные ленинградские утра влекли ее туда. А тут совсем недалеко, в Калязинском детском доме, жила Дина. Кроме того, Лене казалось, что здесь, в Павловске, она нужнее для людей, и Павловск для нее тоже стал своим, родным городом, городом юности, молодости.

— Чудно, — задумчиво и смеясь, сказала Лена Чиркову. — Я про себя. Человек по образованию учитель, по профессии комсомольский работник, а мечтает чуть ли не об отшельнической жизни на каком-нибудь лесном кордоне.

— Значит, Леночка, такая жизнь тебе больше нравится… — мягко сказал Чирков.

— Больше нравится! — воскликнула Лена, полушутя махая пальчиком, но в голосе ее, зазвучавшем трогательно и упрямо, послышалось возмущение: ну, почему Борис ее не понимает? — Нет, я жизнь на кордоне представляю только такой, чтобы иметь транспорт и часто бывать в городе, в театре и среди друзей. Ты знаешь, мне даже как-то страшно представить, что когда-нибудь пройдут годы, я уже не буду работать в комсомоле… Хоть и столько огорчений у нас!

— Ты слишком близко принимаешь все к сердцу, Леночка, — с упреком сказал Борис Исмаилович. Он крепко взял ее за локоть и посмотрел в лицо — глаза его были черные, жгучие, большие, немного влажные и с прищуром. Бабушка Чирковых была узбечка, и, должно быть, от нее у Бориса сохранились крупные, но очень приятные черты скуластого, округленного лица и южная обаятельная улыбка.

Сели в баркас. Лена устроилась на корме. Баркас покачивался. Свежий ласковый ветерок доносился откуда-то из-за тальника, словно прогоняя летнюю жару. На реке было так прохладно, и на душе у Лены было так хорошо, на редкость спокойно, что Лена задумалась, глядя на зеленую, покрытую рябью воду, и казалось ей, что она видит таинственную жизнь реки.

Вдруг холодные капли воды посыпались Лене в лицо. Борис, ударяя веслом по воде и смеясь, поднял целый каскад брызг.

— Перестань, Борис. Ну… Ну, не надо, Боря, Борис! Вот видишь, что ты мне сделал, — с шутливой обидой говорила Лена, отряхиваясь. — Ну, неужели тебе хочется делать мне неприятность?

— Не задумывайся, моя девочка! — ласково-поучительно сказал Борис, и Лена невольно улыбнулась ему.

Чирков прыгнул первый на берег, подтянул баркас и подал Лене руку. А когда Лена очутилась на берегу, Борис ее обнял и поцеловал.

Лена сопротивлялась сначала слабо, потом все упорней. Наконец она, упершись в грудь Чиркова, оттолкнула его и снова прыгнула в баркас.

Обратной дорогой Чирков стал говорить Лене, что она порядочный человек, честная девушка, он рад, он всегда такою представлял ее себе. Открытыми глазами посмотрел Борис на нее.

— Не сердись, Лена! — и Лене приятно было, когда Борис осторожно обнял ее за талию.

Разве виноват человек, если на двадцать третьем году одинокой жизни ему так хочется тепла и ласки и большой дружеской опоры? Лене казалось, что такую опору она, как ни в ком, нашла в Борисе. И она всем сердцем тянулась к нему. Он умный, обаятельный, серьезнее и значительнее всех ее друзей. «Люблю ли я Бориса? — задавала Лена себе вопрос. — Не знаю… Да и к чему думать об этом? Если не знаю — значит, нет! Конечно, с ним интересно…» Только Борис бывал с нею очень часто все-таки как чужой. И Лене иногда начинало казаться, что она сама виновата в этом, это она сухой, холодный человек. Но, убеждая себя так, Лена не могла заставить себя быть с Борисом иной, что-то ее сдерживало.

После прогулки на Иню, вечером в понедельник, Лена зашла в горком партии.

— Ты что в субботу делаешь, Леночка? — спросил Чирков.

— С утра должна быть в организациях, — выражение лица Лены сказало: «Мне очень хотелось бы, чтобы мы вместе были в организациях». И уже совсем как виноватая, опустив глаза, Лена добавила: — А вечером в Калязино поеду, к Дине…

Чирков хотел, чтобы Лена в субботу пришла в партбиблиотеку, там будет интересная лекция.

— Я давно не была у Дины.

— Я тебя очень прошу, — делая ударение на слове «очень», тихим, даже дрогнувшим, как показалось Лене, голосом попросил Борис. — А сейчас, можно, я тебя провожу?

— Конечно, можно!

На город опускалась ночь. Они пересекли неширокую городскую площадь, освещенную фонарями. Лена жила недалеко от центра.

— Спит уже хозяйка, — сказала Лена, когда они подошли к дому. — Спасибо, Боря, что проводил.

Чирков спросил, правда ли, что у Лены отдельная комната?

— Даже ключ отдельный, — засмеялась Лена.

— Ну, так покажи хоть, как живешь? Сейчас ведь еще не поздно? — Чирков посмотрел на ручные часы со светящимся циферблатом. — Десять только.

Лене не хотелось обидеть Бориса отказом. Да и самой… самой не хотелось расставаться с ним.

Дома Лена зажгла свет. В ее маленькой комнатке нехитрая обстановка: кровать, застеленная рыжим шерстяным одеялом, белые занавески на окнах с узорами «ришелье» да покрытый цветастой клеенкой стол; на одном конце его стопками лежали книги, на другом — стояла невымытая посуда. Лена сегодня утром убежала, не успев прибрать. На спинке кровати так и остались сохнуть два маленьких, словно детских, носочка. Лена смутилась, извинилась и торопливо стала наводить порядок.

— Ужинать будешь? — просто спросила она Бориса.

— Нет… Нет! Спасибо! — нетерпеливо и решительно отказался Борис.

Лена обернулась и увидела, что Борис, еще придерживая рукой фотографии, которые он нашел на столе и начал было рассматривать, как-то особенно улыбаясь, смотрит на Лену. Лене очень не хотелось никуда идти. Но она все-таки сбегала на кухню и принесла тарелки; тогда Борис взял ее за руку.

Лена, остановившись возле Бориса, почувствовала себя совершенно девочкой и опять засмеялась.

Чирков вдруг обнял Лену и крепко поцеловал ее. И девушка ответила на поцелуй Бориса. Горячими ладонями она сжала его голову, зарыла руки в шелковистых курчавых волосах. Счастливо говорила:

— Я так привязалась к тебе, так… Боря! Поцелуй меня за это! Ты для меня сейчас самый близкий человек в городе, самый…

— И ты мне нужна, нужна, понимаешь? — сказал Борис.

Борис коротко и ласково поцеловал Лену еще раз. А потом… Она сначала не могла ничего понять. Щелкнул выключатель. Лена никогда не слышала, чтобы так громко щелкали выключателем. И… ей очень трудно было вырваться. Лена размахнулась и изо всех сил ударила Бориса. Разве секунду назад она смогла бы представить, что сможет это сделать?

Через минуту снова горело электричество, и Чирков надевал пальто. Он смотрел на Лену спокойно, как ни в чем не бывало, со свойственной ему любезностью извинился «за беспокойство», причиненное посещением, но стал сух и официален, каким бывал с провинившимися активистами. И Лене стало страшно этой официальности.

— Тебе больно? — спросила она, уже страшась другого: вдруг Борис уйдет, вдруг так… порвется все хорошее между ними.

— Нет, ничего, — спокойно сказал Чирков.

— Я провожу тебя, — сказала Лена, торопливо одеваясь.

Чирков промолчал. Но на улице он взял ее под руку.

— Боря, Боря, — с грустью сказала Лена.

Борис молчал, и Лена снова заговорила:

— Ну, а если б я… если б я… то… — голос Лены задрожал, наполненный возмущением. — Ну, скажи, как это можно?

— Ничего особенного, — так же спокойно и, казалось, даже безразлично ответил Чирков.

— Ну, Боря! Милый! Ты пойми меня. Ты мне дорог… был… Я не знаю как. Но ведь мы с тобой говорим нашим ребятам, людям… О морали чистой, коммунистической. А что было бы, если б мы же сами… Ведь какие б мы были тогда?

— Ничего особенного, — повторил Чирков, и столько отчуждения Лена услышала в этих словах Бориса, что она внутренне сжалась.

Но попрощался Борис с Леной подчеркнуто ласково.

Лена слишком верила в людей, чтобы представить, что Борис искал в ней только женщину и совсем не видел человека. А если бы она поняла, в ее жизнь уже в тот же вечер пришло бы что-то горькое и тоскливое.

В субботу в Калязино Лена все-таки не поехала. Как и обещала Борису, вечером пришла в партбиблиотеку. Где-то в глубине сердца стыла боль. Но Лена еще верила Борису.

В перерыве после лекции увидела Чиркова. Он разговаривал с несколькими пожилыми коммунистами. Лену он будто не видел, но она заметила, как мимолетная пытливость блеснула в его черных глазах, когда он нечаянно взглянул на нее. Лена не слышала, что пели и рассказывали приглашенные на вечер артисты. Она все думала: «Подойти к Борису самой или нет? Не надо». Но ведь он же сам просил ее быть на этом вечере.

После концерта все-таки решилась Лена подойти к Чиркову.

Борис был уже одет. Он взял из рук Лены пальто, помог ей одеться.

— Приходи ко мне в горком в понедельник. Пораньше… часиков в десять, — вежливо сказал он и приветливо протянул Лене руку.

Лена растерялась. И вдруг заметила, что рядом с Борисом стоит незнакомая ей девушка. Видно было, что Чирков попросил ее подождать, но сейчас делал вид, будто идет вовсе не с нею.

И Лена была потрясена тем, что девушка ждала его, а Чирков делал вид, что хочет уйти один.

Лена не помнила, как вышла на улицу. Моросил мелкий, отрезвляющий дождь. А лицу было горячо. Лена прислонилась лбом к дереву и, только почувствовав холодную влагу на горячем лбу, отшатнулась.

«За что, за что? — мучительно думала Лена. — «Я хочу тебя видеть… я прошу тебя…» И это говорил Борис. Значит, Борис никогда не был таким, какого я глазами, сердцем видела… — Лена закусила губу. Она припоминала о Чиркове хорошее, и ей становилось все тоскливее и мучительно, мучительно больно. — А если бы… если бы мы стали близкими? И он бы… бросил меня?»

С того вечера Чирков и Лена разговаривали мало, только по делам, сухо и коротко.

* * *

Чирков подождал Лену. А она, поравнявшись с ним, отвернулась. Чирков закурил, сунул портсигар и спички в карман плотного пальто.

— Ты что-то мне хотела сказать? — напомнил он с обычной своей мягкостью, словно между ним и Леной никогда ничего не было.

— Ты же слышал. Надо прекратить в службах эту чехарду с графиками, чтобы у Руднева не было никакой отговорки на этот счет.

— И это все? — недоверчиво и осторожно спросил Борис.

Обида, которую принес Лене Чирков, помогла ей освободиться от чувства к нему, и в то же время она испытывала каждый раз неловкость при встрече с ним. Поэтому сейчас ей хотелось держаться с достоинством. Может быть, еще и потому, что чувствовала в Борисе настороженность, и чутье женщины подсказывало ей, что она не безразлична для Чиркова.

— Не все… Но на первый случай достаточно, — спокойно ответила она Чиркову.

— Ну что ж, если будет необходимость, сделаем, — сдержанно проговорил Борис.

— Я не понимаю тебя, Борис, — резко, после минутного колебания сказала Лена. — Почему эти отговорки: если будет необходимость? Ты что, не знаешь, что это необходимо?

Чирков явно рассердился, но он очень скоро взял себя в руки и сказал Лене твердо и внушительно:

— Мне не нравится этот разговор, Елена Михайловна.

— Вот как! Мне, например, тоже не нравится, что я сегодня перемазалась на паровозах, с песком пришлось руки отмывать, — насмешливо, запальчиво возразила Лена.

— Я что-то не пойму, чего ты хочешь от меня, всюду ищешь встреч со мной, — защищаясь, сказал он.

— Я ищу встреч с тобой? Эх, ты! Я хотела бы познакомиться с твоими родителями. Посмотреть на людей, которые тебя воспитывали!

Будь Чирков старше, он бы сдержался. Но он все-таки был молод.

— Меня воспитала советская школа и отец-коммунист! — вспыхнув, сказал он. — И вообще, Лена… Эта манера… разговаривать… — уже спокойнее сказал Чирков и замолчал. Очевидно, решив, что ничего хорошего для него не будет из этого разговора с Леной, он перевел разговор на другую тему — о том, что обком партии просил в ближайшее время направить лучших комсомольцев на курсы радистов для работы на Крайнем Севере и какие кандидатуры должен подобрать горком комсомола.

На перекрестке Лена Лучникова с насмешливой почтительностью распрощалась с Чирковым и направилась к Люсе Зайцевой. Недолго постояла у калитки, потом решительно дернула звонок.

Люся была дома. В пестром модном халатике с зелеными отворотами, с пушистой прической завитых волос, с пунцовыми губами и ногтями, она была очень не похожа на Лену. Люся схватила гостью за руку и потащила в комнату.

— Посмотри, Леночка, мы новый шифоньер купили!

В углу Люсиной комнаты действительно стоял лакированный, как автомобиль с обтекаемыми формами, зеркальный шифоньер. Лена любила, когда люди покупали новые вещи и вообще когда у них хорошо складывалась жизнь. Но сейчас ей не хотелось говорить о вещах, о том, что ей казалось не главным в жизни.

— Ленусь! Ты что такая?

— Ах! — махнув рукой, только и успела сказать Лена.

За окном зашумела и остановилась машина.

Люся чуть отдернула шторку и тотчас опустила ее.

— Крутилин, — с досадой сказала она.

— Директор молокозавода? Зачем? — изумилась Лена, но тут же вспомнила: Люся рассказывала, что Крутилин когда-то работал вместе с ее отцом и еще до войны Люся была знакома с Юрием Александровичем. Может быть, он и забыл бы о Люсе, но однажды он встретил ее на молокозаводе и с тех пор вдруг стал ухаживать за нею. Люся раза два говорила о визитах Крутилина, но говорила мимоходом, как о событиях незначительных.

— Знаешь что, — быстро-быстро зашептала Люся, — я спрячусь в шифоньер, а ты скажи, что меня дома нет. А то опять нам по душам поговорить не придется.

Лена и оглянуться не успела, как тонкая гибкая фигурка Люси скользнула в правое отделение шкафа, словно шкаф и куплен был для того, чтобы в нем прятаться. Лена, улыбнувшись, подумала, что Люся ведь старше всех в горкоме — ей уже двадцать восьмой год, а ведет она себя, как девчонка.

В комнату уже весело входил хорошо одетый мужчина средних лет, невысокий, но представительный. Небольшая, в меру, полнота придавала хорошо сложенной фигуре его приятную округлость. Волосы у Крутилина лежали волнистой шевелюрой, словно уложенные в парикмахерской, и были огненно-рыжие, а брови — черные, и это неожиданное сочетание шло к нему. Губы у него короткие, верхняя, чуть неровная, «бантиком».

Лучникова знала Крутилина, не раз встречала его и на партийных собраниях города.

Крутилин хотел поцеловать у Лены руку, но она отдернула ее.

— Очень рад, очень рад, Елена Михайловна, что вижу вас, так сказать, в домашней обстановке, — бархатным голосом говорил Крутилин и, подтянув на коленках брюки так, что выглянула дорогая шелковая резинка, мягко опустился на диван.

— А где же хозяйка этого прекрасного… гнездышка?

— Не могу вам этого сказать…

— А, понимаю: женские секреты. И когда же Людмила Васильевна вернется?

— Вряд ли скоро, — засмеявшись, ответила Лена. «Забавный дядя», — подумала она про Крутилина, уловив искреннее и, пожалуй, нарочито подчеркнутое изумление на его лице. — Юрий Алексеевич, вы никогда не были женаты? — вдруг спросила она.

— Был, — сразу став сдержанным, очень серьезно ответил Крутилин. Договорил он не сразу. — У меня в войну, в бомбежку, жена погибла.

Лена не ожидала этого. Она замолчала.

— Теперь вот снова жениться надо, — устало, словно о деле, сказал Крутилин.

Крутилин сам переменил тему разговора.

— Тяжело вам, девушкам, — посочувствовал он.

— Почему же?

— Да вот бегай, агитируй, женское ли дело? Вашей сестре нужно за собой присмотреть. Там маникюр, там педикюр, — Крутилин улыбнулся, заметив, как сбежались на Ленином лбу морщинки. — Прическа фик-фок, — Крутилин поиграл пальцами, а пальцы у него были тонкие и длинные. — Люсенька вот успевает, а вы нет.

— Мне и без прически хорошо, — вспыхнула Лена.

— Ой ли?

Крутилин вдруг придвинулся к Лене и не обидно, просто взял ее за руку.

— Не сердитесь на меня, Елена Михайловна, я старше вас, я шучу, — сказал он.

— Я не обижаюсь, каждому свое, — Лена осторожно высвободила руку.

— О чем я хотел просить вас, Елена Михайловна? Подействуйте на Люсю, ведь вы ей начальник.

Так уж бывало у Лены, что, несмотря на ее резкий характер, люди часто разговаривали с ней очень откровенно. Самых разных людей, которые были порою в два раза старше ее, девушка привлекала тем, что относилась к ним с искренним вниманием.

— В чем подействовать? — изумилась Лена.

— Верите ли, Елена Михайловна, я немного пожил на белом свете и почти уверен, что ни одна женщина не откажется… пойти со мною. Во всяком случае, многие женщины в городе хотели этого.

— Вот как? А я и не знала, что вы таким успехом пользуетесь. Оттого вы столько времени и перебираете? — усмехнувшись, спросила Лена.

— И перебираю. Знаете, я человек требовательный: я хочу, чтобы все по моему вкусу было: и цвет волос, и глаза, и фигура… И вот Люся…

— Цвет волос не подходит? — зло спросила Лена.

— Напротив, подходит, — улыбнулся Крутилин. — Но характер. Верите ли, Елена Михайловна. Это меня больше всего и задело! Я не пойму, ведь Людмила Васильевна не девочка. Ждет какого-то северянина. Ей двадцать восемь лет, будет тридцать пять — «мадам, уже падают листья». — Крутилин неприятно засмеялся. — Увядшая женщина, кому она нужна?

— Вам, кажется, тридцать пять? Вы тоже, — Лена помахала рукой, — «падают листья»?

— Я мужчина, помилуйте! Не смейтесь, Елена Михайловна, я совершенно серьезно. И к Людмиле Васильевне я отношусь с самыми серьезными намерениями. Я говорю: любой женщине я только намекни… А это на что похоже: водить дружбу с какими-то мальчишками… Я просто стесняюсь зайти в этот дом иной раз! Помогите выбить из Люси эту дурь, вот, ну-ну-ну, извините меня, вот это девчачество… Я знаю, вы серьезный человек…

— Это что же, ради спортивного интереса, чтобы не было ни одной непокоренной?

— Зачем вы так плохо обо мне думаете, Елена Михайловна? — вскинувшись, уныло возразил Крутилин.

— Простите, — смутившись, сказала Лена. — Но мне кажется, что и вы не правы. В чем вы упрекаете Люсю? Что к ней ходят товарищи? Что она не ищет себе срочно мужа? В вас просто говорит задетое самолюбие.

— О, конечно, Людмила Васильевна — женщина порядочная. И вы правы, — задумчиво сказал Крутилин. — Признаюсь, я сердит. Вчера я увидел Людмилу Васильевну на улице. Специально остановил машину. «Будете завтра, то есть сегодня, дома?» — спрашиваю. «Буду», — говорит. И вот пожалуйста. А вас она за сторожа оставила?

— Хорошо, я поговорю с Люсей… — тихо сказала Лена, подумав, что у Крутилнна, может быть, и вправду настоящее чувство к Люсе.

Когда Крутилин ушел и на дворе за ним звякнула щеколда калитки, а потом зашумела, отъезжая, машина, Люся вылезла из шкафа, растирая онемевшие икры.

— Ох, все болит! Но ты представить себе не можешь, Леночка, до чего неприятно, оказывается, слушать, когда про тебя такое говорят. Дурь, девчачество — скажите!

— А зачем кружишь человеку голову? — сердито заметила Лена. — Назвалась вчера на свидание, значит хотела человека видеть, и нечего прятаться.

— Вчера хотела, а сегодня расхотела.

— Ерунду делаешь, Люся!

— Ну хорошо, в другой раз прятаться не буду, даю тебе слово! В другой раз я его просто не приглашу.

— Останешься верна своему «Северному оленю»? — одобрительно улыбнулась Лена.

— Самоуверенность его не нравится, вот что! — беззлобно сказала Люся.

— А мы с Чирковым вместе шли, — задумчиво проговорила Лена.

— А-а, — протянула Люся.

— …И поругались.

— Ну и что из этого? — уже бойко спросила Люся.

— Ничего! — с отчаянием сказала Лена. — Люся, но ведь он направляет жизнь стольких людей. Ну хорошо, я тогда оказалась сильной. А эта девушка — помнишь, я тебе рассказывала — ожидала его. Как знать, что будет с нею.

— Ну, а тебе что? — спросила Люся. — Наплюй на него — и все.

— Наплюй! Ничего ты не понимаешь, Люсенька…

Рассказать в горкоме партии о Чиркове?.. О том, что она думает: не должны такие люди быть в руководстве городом. А чем она это докажет? Рассказать про тот вечер… Нет! Это было бы слишком смешно и мелко… Во всяком случае, Лена не сможет говорить об этом.

Разговор с Люсей не успокоил, а еще больше растревожил Лену. И все-таки девушка охотно осталась ночевать у Зайцевых, чтобы не оставаться одной со своими думами, с сомнениями.

* * *

— Лена, как насчет внештатных инструкторов с узла транспортного? — спросил на другой день Соболев Лучникову, когда она, придя в общую комнату, нервно бросала на вешалку шубку и вязаную шапочку.

Оказалось, Лена вчера совсем забыла об этом.

— Извини, Игорь, — просто, с тревогой сказала она.

Но Игорь вовсе не собирался извинять Лучникову.

— Вот это новости! — сказал он. — Как же так забыла? А я у Пурги вчера был, интересное он дело нам посоветовал. Ты зайди ко мне, расскажу.

С первых дней работы Соболева секретарь горкома партии Пурга отнесся к нему, как к одному из многих людей, с которыми предстоит вместе работать. По долгу службы встречался с ним, советовал, помогал.

Инициативу кабельного завода — послать в Озерненское строительное управление партийную бригаду для проверки и помощи — Пурга принял хорошо, хотя и удивился прыти нового секретаря горкома комсомола. По настоянию Соболева такие бригады были созданы и на нескольких других предприятиях города.

Через несколько дней Пурга при Соболеве позвонил в Озерную секретарю партийного комитета Болотниковой, недавно вернувшейся из поездки в область, и, узнав, что по материалам бригады ничего не делается, сказал ей:

— А для чего же вы проверяли, чтобы время затратить да под сукно бумажку положить? Нет, брат ты мой, Анастасия Петровна, так не годится. — Он долго слушал, что возражала ему Болотникова, наконец проговорил: — Так вот, Анастасия Петровна. Разработайте план мероприятий и, если сами не сможете что-либо сделать, заходите в горком ко мне! Вот все вместе и придумаем, что надо. Завтра передашь план? — Пурга подождал, пока Анастасия Петровна хорошенько обдумает срок. — Послезавтра? Договорились.

А вчера Пурга, узнав, что Соболев очень удручен множеством замечаний на комсомольской конференции и тем, что он не знает хорошенько, как ему быть, как познакомиться решительно со всеми организациями, посоветовал провести актив по росту комсомольских рядов, а к подготовке его привлечь побольше комсомольцев.

— Очень хорошо, очень хорошо, если активисты побывают друг у друга в организациях. Они материал нагребут горячий, о самом главном тебе расскажут. Со стороны ведь виднее! Прекрасный материал будет на актив.

Вот почему Лучникова на другой день снова прибежала, как неуважительно выразился о ней про себя Федор, в узловой комитет.

Она попросила Федора познакомить ее с лучшими комсомольцами, которых можно пригласить на помощь в горком.

Федор познакомил. Их было человек десять. Лена записала фамилии и подробно расспросила, какая общественная работа кому нравится.

На другой день Валя Кузнецова позвонила Федору и сказала, что комсомольцев надо прислать в горком, но Федор особого значения этому не придал, даже не передал товарищам приглашения.

Рудакову позвонил Соболев и попросил его прийти в горком.

В горкоме Федора поразила необычность обстановки: трещали телефонные звонки, в горком то и дело входили люди: молодые рабочие в спецовках, шустрые, смеющиеся студентки в простеньких платьицах, с живыми, бойкими глазами, которым все нужно; вежливо постучав и осведомившись, можно ли войти, появлялись молодые служащие. А в секторе учета Люся Зайцева разговаривала с ремесленником, прижав головой к плечу трубку, одним глазом заглядывая в зеркало и виртуозно перебирая карточки.

Перекинувшись шуткой с Валей Кузнецовой, Рудаков сунул голову в кабинет Соболева и спросил:

— Можно?

— А как же, обязательно можно! — подписав что-то, ответил Соболев с незначительной на первый взгляд полуулыбкой.

Соболев говорил остроносой девушке в котиковой шубке — комсомолке из банковской организации:

— Так вот вы какая.

— Почему вызвали именно меня? — спросила девушка.

— Мы со многими знакомимся сейчас. Мне про вас говорили, как про серьезного, вдумчивого человека. У вас ведь высшее образование?

— Да.

— А вы какую-нибудь общественную работу ведете в своем коллективе?

— Нет, раньше вела, — решительно сказала Зюзина, — а сейчас у меня муж, ребенок. — И, словно предугадав новый вопрос секретаря горкома, торопливо пояснила: — Мой муж Зюзин — директор учительского института.

— Знаю, — сказал Соболев. — Мы сейчас хотим послать во все организации большое количество активистов.

— Как во все организации? — удивленно переспросила Зюзина.

— Да. Около сорока человек пойдет. Хотим, чтобы сами комсомольцы помогли нам узнать, почему скучно живет молодежь. Потом, может быть, с активом обсудим положение дел в организациях.

— Ну что же… Если это получится, — в голосе Ани появилась деловитость.

— У вас сынишка или дочка?

— Сын, — с гордостью сказала Аня.

— И с кем же он остается, когда вас дома нет?

— С мамой. У меня мама по хозяйству все делает. Вы знаете, — оживилась Аня, — мы даже с мужем на днях о комсомоле разговаривали. По-моему, мы просто не используем своих возможностей!

Игорь улыбнулся: он думал точно так же.

Молодая женщина, которая сидела перед ним, была полна сил и здоровья, спокойной гордости за свою жизнь, за свою семью. А часто ли она смотрит дальше своих комнат, дальше своего рабочего стола?

— Так как же вы относитесь к тому, чтобы принять участие в работе горкома? — Соболев помедлил, вглядываясь в тонкое румяное лицо молодой женщины.

— А что я должна делать? — робко спросила Аня.

— Например, съездить на кабельный завод. Мне кажется, что лучше вас там никто не справится. — Игорю хотелось, чтобы молодая женщина поверила в свои силы.

Аня Зюзина растерялась, но согласилась.

— Тогда приходите сегодня вечером на инструктаж! — радостно сказал ей Игорь и, когда молодая женщина прошептала «да», обратился к Рудакову:

— Ну, здравствуй еще раз, Федор!

В это время шумно вошел Женя Картавых, внештатный заведующий физкультурным отделом, коренастый парень в суконной рубашке на застежке «молния».

— Слушай, Игорь, я же не умею рисовать, — возмущенно говорил он Соболеву, потому что тот поручил ему завести наглядный лист учета физкультурников по организациям и повесить этот лист в общей комнате.

— Да ты не кипятись: мы уже пригласили художников-общественников из строительного техникума, они и нарисуют.

— Ну ладно… Впрочем, это очень хорошо! — успокоился Женя и снова шумно удивился: — А-а, товарищ Рудаков, здесь у меня как раз к тебе претензии. На кросс почему твои комсомольцы не вышли? Спортивный зал какой хороший в узловом клубе, а спортивные секции на узле не работают. Организовать людей не можете с вашим инструктором по физкультуре, что ли?

— Организовать что, это чепуха. Спортинвентаря нет, вот, — ответил Рудаков.

— Ну, знаешь… — возразил Соболев и замолчал, подыскивая слова.

В паузу бурей ворвался Картавых:

— Федор! Машинисты у вас по две тысячи получают и лыжи за пятьдесят рублей не могут купить или тапочки за тридцатку? Понятно, когда речь идет о людях низкооплачиваемой профессии. Лучше ведь иметь свой личный инвентарь!

Безразличие вдруг точно смыло с лица Рудакова.

— Да мне об этом никто не говорил. Чего вы меня упрекаете? — вспылил он.

— Еще вот что, — настойчиво сказал Соболев. — Тебе ведь Лучникова говорила, что актив готовим, чтобы стоящих комсомольцев в горком прислал?

— Говорила.

— Ну и что же ты?

— Не успел прислать. Да что вы, в самом деле, придираетесь. Вам хорошо в горкоме сидеть! С бумажками работаете, а не с людьми. Вы лучше смотрите, чтобы у вас такие случаи не повторялись, как с моей сестрой.

— Слушай, Федор, — Игорь сказал с особым душевным порывом, — слушай, Федор, ты ведь некрасиво, нетактично себя ведешь.

— Подумаешь! А Силин у вас тактичный? У меня тоже самолюбие есть. Вчера звонит мне по телефону: «Разлагаешь народ», — говорит.

— Правильно говорит! — твердо сказал Соболев. Он знал несколько случаев, когда комсомольцы узла вели себя грубо и нахально, еще хуже, чем их секретарь. — Чему у тебя комсомольцы учатся: как не нужно обращаться? Дисциплину ты не признаешь. Горком для тебя ничто. Смотри, останешься с одним своим самолюбием.

— У меня перед женитьбой с Эммой тоже разговор о самолюбии был, — вдруг засмеявшись и поглядывая на Рудакова, сказал Евгений. Жена его была известная в городе артистка. — Рассказать? — И, не дожидаясь ответа, он стал рассказывать: — Я ей говорю: «Женился бы я на тебе, Эммочка, да ты артистка знаменитая, не скажут про меня люди: «Вон Евгений Картавых пошел», а скажут: «Муж артистки Картавых… шествует».

— Ну, а она что? — заинтересованно спросил Соболев.

— А она говорит: «Много дураков видела, а такого вижу в первый раз. И вообще самолюбие, — говорит, — пережиток».

— Это правильно, — согласился Рудаков.

— А ты сам? — живо обратился к Федору Соболев. — Тебя поправляют, а ты щетинишься, бузотеришь. Ты же представляешь, как нам люди нужны! Ведь не хочешь же ты, чтобы у нас здесь не жизнь была, а так… застой какой-то?

— Нет, застоя не хочу, — серьезно сказал Рудаков.

* * *

Подготовка актива захватила Соболева так, что он целую неделю только и занимался с молодежью, которая проверяла организации. Были активисты, которые все перепутали, другие поверили на слово секретарям, а нашлись товарищи, которые просто не явились по вызову горкома, таких приглашали прямо на бюро.

В день актива Соболев, наверно впервые за всю неделю, вовремя пришел домой пообедать. Соболевы были женаты четыре года, но у Игоря сохранилось ощущение новизны счастья, возникшее в первый год женитьбы.

— Томусенька, милая! — сказал он жене, которая радостно бросилась ему навстречу.

Оказалось, что рисовая запеканка подгорела, потому что Тамара, не ожидая к обеду Игоря, плохо смотрела за ней. Улыбаясь, Тамара поставила на стол суфле из сливок, варенья и сухих фруктов, которое очень любил Игорь.

Вьющиеся темно-каштановые волосы Тамара сегодня заплела в две недлинные толстые косы и подняла вверх, они лежали витым кокошником, украшенные золотыми искорками выбившихся волосков. Серые глаза под широкими разлетистыми бровями иногда смотрели строго и задумчиво — она все-таки немножко сердилась на Игоря.

Игорь невольно улыбнулся, взглянув на жену. А потом, ухватившись руками за притолоку, он подтянулся на руках.

— Ой, да! Крутилин про тебя спрашивал. Жалеет, что ты ушел с завода, говорит, что уже соскучился по тебе.

Всего лишь два месяца назад, до того как Игоря, молодого коммуниста, избрали секретарем комсомольского горкома, он работал в гараже на молочном заводе, на том же самом, где работала Тамара. Посмотреть на нее, женственную и простую дома, и не подумаешь, что это всеми уважаемый молодой инженер.

— Вот как! — иронически сказал Игорь. Он не любил директора молокозавода за то, что тот был хорошим дельцом и не очень искренним, ему казалось, человеком.

— Он у нас в цехе был. Говорит: «Хочу вашего мужа повидать, узнать, как он себя чувствует теперь…»

— А я чувствую себя, представь, очень хорошо, — живо сказал Игорь. — В горкоме меня радует больше всего знаешь что? Люди прямо говорят, чего они хотят… — Игорь вдруг запнулся. Он почувствовал, что сфальшивил. Разве он уверен в правдивости Гриши Силина? А Зоя Грач? Игорь с горечью сказал: — Только бесхозяйственности, разболтанности много. С дисциплиной плохо.

— А чему ты удивляешься? — с возмущением откликнулась Тамара. — Наталья Петровна, ну посудите, чему он удивляется?

Наталья Петровна, за минуту перед этим вошедшая в комнату, ничего не сказала, только качнула головой.

— Вот у нас во дворе, — продолжала Тамара, — Перепелкиных сынишка десяти лет, а такой хулиган — ужас!

— Да… — рассеянно согласился Игорь, думая о том, что он всегда чувствовал свою ответственность за таких вот хулиганов, а теперь эта ответственность стала обязанностью.

— Тамара, скажи, ты веришь в меня? — порывисто спросил Игорь.

— В тебя каждый поверит, — убежденно ответила Тамара.

Игорь молча посмотрел на Тамару.

— Да, к тебе тут заходил этот… большой, губастый, как его? Ну, сосед. Такой. — Тамара подняла руку и показала, что сосед был очень высокого роста. — Ну, рабочий.

— Миша Корнюхин? Зачем?

— Откуда мне знать? Вот еще!

Было у Тамары к рабочему человеку неуловимое отношение, которое Игорь никак не мог понять. Тамара, комсомолка и молодой инженер, на заводе держалась с рабочими очень просто. Надо было видеть, как она хозяйски распоряжалась в цехе. Тамара гордилась многими рабочими своего цеха — хорошими производственниками, и в то же время часто можно было слышать, как Тамара отзывалась о ком-нибудь: «Обыкновенный рабочий», — так что становилось обидно за того, о ком она говорила.

Игорь не мог найти названия ее отношению к рабочему человеку и не мог понять, откуда оно взялось. Может быть, от семьи? Родители Тамары жили в областном городе и, правда, свысока смотрели на простых людей. Игорь пытался спорить с женой, но она эти споры не поддерживала.

— Тамара, приходи сегодня на актив, — попросил Игорь.

— Мне бы очень хотелось, Игорек… но мне сегодня стирать нужно, я уже белье замочила.

Игорь знал, что просить Тамару отложить стирку бесполезно, и пожалел, что Тамары не будет среди городской молодежи, которая соберется сегодня в конференц-зале учительского института.

Пообедав, он сразу же убежал в горком. Там еще были дела, а ровно в семь в широком институтском коридоре девушка, регистрирующая подходивших на актив комсомольцев и приглашенных старших товарищей, показала Игорю списки: триста шестьдесят человек. Игорь весело кивнул головой. Активисты свое дело сделали, собралось больше людей, чем бывало на любом из прежних активов, хотя те и начинались с часовым опозданием.

— Опоздавших регистрируйте отдельно, — сказал Игорь девушке.

Через несколько минут Игорь уже стоял на убранной знаменами и цветами сцене конференц-зала. Быстро умолкал молодо и весело гомонящий зал. После обычной формы доклада, сколько человек должно присутствовать, сколько явилось и не явилось и что известно о неявившихся, Игорь предложил открыть собрание. Проголосовали «за». В президиум комсомольцы выбрали и Бориса Исмаиловича Чиркова. Лену удивила подчеркнутая любезность Чиркова.

— Товарищи, как выполнено решение прежнего актива, расскажет товарищ Ольбина. Спокойно, товарищи, — объявил Соболев и сел.

Маша Ольбина — молодая женщина, с крупным, очень энергичным лицом и с черными мужскими бровями. Лена симпатизировала ей, хотя часто и расходилась с нею во взглядах.

Маша вышла на трибуну, казалось, невозмутимая, но Лена хорошенько не видела ее лица: Маша встала боком к президиуму и чуть отвернулась от него. Информацию сделала короткую: комсомольские собрания по-прежнему редки, да и те молодежь посещает неохотно, потому что на собраниях всегда дежурные вопросы — о социалистическом соревновании да об учебе.

Соболев встал, оглядел притихшую молодежь.

— Как примем такую информацию?

Зал напряженно молчал. Кто-то крикнул:

— Оттого и не сообщала, что никогда не выполняете!

— Что говорить: опять то же будет!

— Наказать за неисполнение! — раздалось в задних рядах после того, как кто-то засмеялся, и зал затих, напряженно и сердито ожидая.

Соболев спросил:

— Кого наказать?

— Горком!

— Разве только горком должен выполнять решения, а не вы, товарищи комсомольцы? По-моему, это и вас касается! А горком помогать, контролировать должен!

Игорь вдруг вытер лоб рукой. Нечаянно тронутая, на лоб упала черная закрутившаяся прядь волос.

— Товарищи, давайте так сделаем! Назначим срок, и в этот срок чтобы выполнить решения и августовского и сегодняшнего актива. Горком обещает вам проконтролировать это!

— Нет возражений! — раздалось несколько голосов.

Лена, переглянувшись с Соболевым, встала и объявила, что доклад сделает товарищ Соболев.

Соболев вышел на трибуну.

Лена потянулась к графину напиться, но Чирков сам налил ей воды в стакан, подал. Потом, достав из кармана точилку, начал спокойно чинить карандаш и снова искоса посмотрел на Лучникову. Она, взволнованная необычайной подготовкой необычного актива, одетая в синий шерстяной костюм, который очень шел к ней, была особенно хороша сегодня.

«Странный он человек», — думала Лена, видя, что Чирков нервничает. Он то поднимал глаза и косил их на Лену, то снова опускал жгуче-черные короткие ресницы. Лене приятно было, что Чирков не спокоен. «Неужели для нее все прошло!» — думал в это время Борис Исмаилович. Он встретил Лучникову в коридоре, и она строго ответила на его одинаково приветливый для всех поклон. Сейчас она словно не замечала его, а в то же время была так оживлена! Это Чирков видел по алому румянцу на ее щеках. Чувствовал он это и по медлительным, но полным внутренней энергии движениям Лены, когда она то подвигала к себе бумагу, то сжимала свои беленькие хрупкие пальцы.

Когда Соболев вышел на трибуну, Чирков заинтересованно посмотрел на него.

— Товарищи! — сказал Соболев звучным низким голосом и молча, выжидательно посмотрел.

А по залу уже пробежал назойливый гул — шумок. Многие еще помнили, как Петрунин, прежний секретарь, как и все незадачливые докладчики, даже на самых скромных будничных заседаниях ухитрялся пускаться в длиннейшие экскурсы из области всем известных всесоюзных достижений и из международной политики, чтобы хоть чем-нибудь серьезным прикрыть незнание существа дела, о котором идет речь. Этого же ожидали и сейчас, и поэтому многие ребята и девчата стали раскрывать книги, переговариваться.

Лучникова постучала карандашом о графин с водой, легкий звонкий звук на секунду утихомирил присутствующих.

Игорь заговорил о том, что в нашей молодости комсомольская жизнь должна быть самой замечательной жизнью, самой интересной. Всегда ли так бывает в Павловске? Нет! Разве можно после этого удивляться, что есть юноши и девушки, которые не хотят идти в комсомол?

Смело, искренне, не по-шаблонному говорил Соболев. Взять молодых строителей из Озерной. Игорь подробно рассказал о них. Как нужна им дружеская помощь! А они даже не знают, что комсомол может что-нибудь сделать для них.

Зал неожиданно затих. Лена слышала, как кто-то кому-то сделал замечание, в задних рядах шикнули. Лена не сводила взгляда с лица Игоря. Он, по обыкновению акцентируя слова, говорил ясно, сжато. Игорь хмурился, и в низком, юношески солидном и рокочущем голосе его звучали требовательные, но покоряющие нотки.

— Позирует, — прошептал Чирков, наклоняясь к Лене.

Лена чуть усмехнулась и отрицательно покачала головой.

Уже час длился доклад, но собравшиеся не выражали нетерпения. Ведь говорилось об их организациях, о них самих. Молодых людей Соболев заставлял думать, им подсказывал ответы на вопрос о том, что нужно, чтобы жизнь в комсомоле бурлила.

Игорь раскритиковал организацию «Заготзерно», из которой недавно ушел комсомолец Пятков потому, что дела для него в организации не нашлось, досталось и комитету пивзавода, который поставил себя так, что с членами комитета не считаются ни комсомольцы, ни администрация.

Сначала после доклада желающих выступить не было. Все словно выжидали. Доклад был необычен своей прямотой. Вывод Соболев сделал такой: рост в городской организации плох потому, что она перестала притягивать к себе молодежь.

Но очень скоро ораторы стали один за другим взбегать на трибуну. Они тоже говорили прямо, и смело, и очень требовательно о том, что горком должен не забывать, что он существует для них, для комсомольцев, а не для себя и не для бумаг; что, конечно, комсомольцы и сами должны быть инициативны.

— Может быть, мы хотим свалить свою вину на горком? — возмущенно спрашивал маленький комсомолец с круглым лицом. — Но нужно, чтобы нас не то чтобы проверяли, а чтобы мы знали, что, если у нас горит хотя бы маленький огонек, в горкоме его, этот огонек, видят. Случись что у нас — и старшие, более опытные товарищи придут к нам на помощь. Нет, мы понимаем, что и мы виноваты. Так давайте же пересмотрим свое отношение к комсомольским обязанностям и сделаем это не откладывая: с завтрашнего дня!

Секретарь комсомольской организации артели «Ударник» выходил на трибуну вразвалочку, он упрекнул Соболева и Лучникову в том, что два года никто из секретарей горкома не был у них. Перед активом к ним заглянул какой-то неизвестный в артели до сих пор товарищ и ушел, ничего не сказав.

— Товарищ Литвинов, но ведь не вы одни у нас! В городе девяносто девять организаций, мы с Лучниковой при всем желании не могли побывать везде! — громко перебил его Соболев.

— Понимаю, — не сразу недовольно отозвался Литвинов. — Только вы не перебивайте меня. И если хотите знать, мы вот что хотим. Вы присылайте к нам, пожалуйста, людей, которые, вот как сказал сейчас товарищ, постарше, то есть не возрастом постарше… а вообще помочь могут в чем-нибудь. — Литвинов вдруг заговорил страстно, едва сдерживая рвущийся в зал голос, о формализме в работе и стал приводить новые, неизвестные еще до сих пор работникам горкома примеры.

Актив затянулся. На трибуне появилась беловолосая девушка в красной шелковой блузке. Широким движением маленькой руки она отбросила назад упавшую прядь белых волос и смело посмотрела на президиум, потом обернулась к залу, и тотчас глаза у нее сощурились.

Лена, задумавшись о том, что всегда считала Литвинова довольно равнодушным пареньком, а он оказался совсем не такой, не слышала, как Соболев объявил, кто будет выступать, и, наклонившись к Силину, который, вытянув вперед голову, сидел рядом с нею в президиуме, спросила, откуда эта девушка. Силин ответил, что, кажется, Цылева, с кабельного завода.

Лена снова отвлеклась записками и подняла голову, лишь когда Цылева говорила:

— Ну только мы должны критиковать и работу товарища Соболева.

Лена очень пожалела, что не слушала прежде. Она видела, что девушка вдруг растерялась, но тут же овладела собой, только быстро потерла щеки.

— Вот товарищ Соболев был у нас на заводе. Мы все обрадовались. Ну, думаем, приехал новый секретарь, теперь все изменится. Только Соболев приехал и уехал, а что изменилось? Ничего!

Соболев нахмурился.

А голос Цылевой звучал еще громче:

— У нашего Куренкова точно дубинка в руках: с одной стороны написано «рост», а с другой — «взносы», и вот он машет ею то в одну, то в другую сторону. А о существе работы он не думает. А молодежь ведь такая: если будут проходить мимо ее нужд, — может быть, очень личных! — она будет оставаться пассивной. Вот у нас на заводе полно недостатков! Знает об этом Куренков? Знает! Молчит? Молчит! А по-моему, пока руководитель не возьмет себе за правило не проходить мимо недостатков, — ну, ни мимо одного! — из него не получится настоящего комсомольского руководителя. И хорошая русская поговорка такая есть: «Посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу».

Я знаю, товарищи, что в некоторых организациях ни собраний почти не бывает и, значит, ни решений, ни планов работы. А вот у нас Куренков написал недавно двадцатипунктное решение, а толку столько же! Я ему говорю: «Ты, Павлик, себе эти решения вместо рушников на стену приколи, пусть висят!» А он обижается!

Я предлагаю, товарищи, создать такой контрольный орган, в котором участвовали бы все по очереди комсомольцы, который бы просто судил плохих руководителей!

Соболеву не часто делали замечания. А когда делали, он переносил их очень болезненно. Он с неприязнью проводил взглядом Соню, когда она, медленно и оглядываясь, словно жалея, что приходится покидать трибуну, уходила в зал.

В перерыве Игорь столкнулся с Павлом Куренковым.

— А-а! Игорь! Ну, как себя чувствуешь?

— А что?

— Да вот… критикуют!

— Неважно, честно говоря!

Прозвенел звонок, возвещавший, что кончился перерыв.

— Ну, потом поговорим, сейчас некогда, — заторопился Игорь. — Вот что. Я посмотрел регистрационные списки, меньше всего комсомольцев от вас пришло, а ведь у вас самый большой завод! Ты разберись завтра с секретарями, почему так? Наказывать надо за недисциплинированность! Самым строгим образом будем действовать.

И после того как кончилось собрание, Соболев снова объявил, что все неявившиеся на актив комсомольцы приглашаются в горком на очередное бюро, опоздавшие — на комитеты для объяснения.

— Что скажешь, Леночка? — обратился он к Лучниковой, когда все встали.

— Все хорошо, — ответила Лучникова.

Пронзительные зеленые глаза ее горели. «А критика была правильная, в нашей жизни всякое бывает, ты не расстраивайся», — говорили они Соболеву. Игорь понял этот взгляд. «Я расстраиваюсь… не очень», — хотел сказать он Лене, но в это время заметил, что Борис Исмаилович собирается уходить, и заторопился к нему.

Легче стало у Соболева на душе после взгляда Лучниковой, поэтому и к Чиркову Соболев подошел с взбудораженным и даже, пожалуй, со счастливым выражением лица.

— Понравилось, Борис Исмаилович?

Чирков долго молчал. Только в раздевалке, заправляя перед зеркалом шарф, искоса взглянул в лицо новому секретарю горкома и ответил:

— Горяч ты, Игорь Александрович. Похоже на то, что до тебя тут никто и не работал. Немного ты, это самое, переборщил, переборщил… Вдруг нашумишь, а дела не сделаешь, тогда нескромно получится.

Глава 3

Несколько дней спустя Павел Куренков, выходя из электростанции, встретил приятеля, с которым он давно не виделся.

— Ты что пропадал? — спросил тот.

— На активе был. Потом в городе задержался…

— Я бы все эти заседания разогнал, — смачно сплюнув, сказал приятель Павла и поправил за спиной большие железные кошки.

— Да нет, не говори. Это заседание, пожалуй, дельное было.

— То-то ты о нем с такой кислой рожей говоришь. Досталось там тебе, что ли?

— Да нет… Нет, не досталось. Но есть у нас на заводе такие люди, которые болтают что ни зря и совсем не думают, что дискредитируют руководителя своей критикой.

— Это кто?

— Ну, какая тебе разница? Есть такие…

— Выгнать таких надо.

— Много ты понимаешь, — строго оборвал его Куренков.

Все эти дни Павел думал и думал о Соне Цылевой. Ему казалось, что в этой маленькой белокурой девушке причина его неуспеха. Ведь на что это похоже, если заводская молодежь — надо ли было разобраться в выплате комсомольцам заработка, добиться, чтобы дали хорошие спецовки или пригласили любимых артистов, — прежде советовалась с Цылевой, а потом уже обращалась к Павлу. Ведь Соня просто мешает ему работать! Еще Павел думал, что как хорошо Соболев сказал: «Разобраться с секретарями вплоть до наказания!» Значит, можно и выговор дать и снять с работы. Снять с работы… Ну, да вряд ли представится другой такой удобный случай. Приятель Павла, сам того не зная, помог Куренкову утвердиться в этом решении. И хотя Павел считал, что он совершенно прав, настроение у него было скверное.

Они пошли в чайную.

Чайная в Озерной была и пивной и рестораном — местом, где встречались друзья, чтобы посидеть, поговорить с глазу на глаз за кружкой пива. Там обедали командировочные. Только чая тут никто не пил, и неизвестно, почему это заведение, глядевшее нарядными зашторенными окнами на завод, называлось «Чайная».

Павел с приятелем вошли нарочито деловым шагом и сели за дальний столик в углу, спиной к выходу. Только кепки сняли, хотя и этого здесь многие не делали.

Когда они выпили водки, Павлу стало веселее. «Подумаешь, Соболев, — думал он, — без году неделю работает секретарем, а уже разрешает любой восемнадцатилетней девчонке на общегородском собрании устраивать ему, Павлу Куренкову, выговоры. Сначала пусть поработает в комсомоле, сколько он, Павел, поработал. Что, Павел обиделся на Игоря? Нет, Соболев коммунист и поступает по-партийному. Он молодец! Только он… Что он? Только и с ним, с Павлом, никто не имеет права обращаться так. Он еще во флоте был комсомольским активистом, его не где-нибудь, а на лучшем корабле Балтийского флота приняли в партию. Пусть лучше ему дают партийную нагрузку, ему двадцать шесть лет, у него вон девочки».

Павел не помнил, сколько выпил, должно быть много, потому что приятель шепнул ему:

— Пойдем, что ли, а то комсомольцы твои тебя увидят, скандалу потом не оберешься…

— Комсомольцы? — Павел усмехнулся. — Комсомольцы! Полюбите нас черненькими, а беленькими и каждый полюбит…

Когда Павел проснулся, он сначала ничего не мог понять. Сидел он на полу, привалившись плечом к печке. Возле валялись сорванные с двери портьеры и полуразвязавшийся узел, из которого выглядывали его старые брюки, нижняя рубашка и носки. В голове была страшная пустота. Дышать было противно. Если бы Павел смог посмотреть на себя, то увидел человека с опухшими, красными глазами. Он помнил лишь последний момент в чайной, когда официантка прошла мимо и сказала:

— Перестаньте, пьяные уж… Эх, вы!

В глубине комнаты плакала дочь, жена неторопливо и устало качала кроватку. Маринка прибирала на столе посуду.

Павлу вдруг очень захотелось посмотреть на младшую, родную дочь, почувствовать ее, поцеловать, но вместо этого Павел спросил чужим, охрипшим голосом, почему-то боясь назвать ребенка по имени:

— Плачет… она?

Галина промолчала. Только тут Павел начал припоминать, что еще было накануне. Кажется, в чайной его разыскала Галина. Но как он попал домой? Этого Павел вспомнить не смог. Дома захотелось ему побить посуду. Но тарелка стоит семь рублей, а чашка — три, стало жалко. Тогда Павел уцепился за портьеры и сорвал их, собрал вещи и сказал, что уходит. Он и ушел бы, если бы Галина стала его задерживать, но она сказала:

— Уходи!

Кажется… он остался.

Павел посмотрел на свои брюки — мятые, грязные. «Моментально надо погладить», — пронеслось в голове.

— Галя, погладь брюки, — попросил он.

— Сам погладь! — не оборачиваясь, сказала Галина.

Павел тупо посмотрел на широкую усталую спину жены, согнутую над кроваткой дочери, и, придерживаясь за стену, стал подниматься.

— Где утюг-то у тебя? На плите? Галина, а из ребят никто не видел вчера, что я напился? Вот неудобно, а ведь сегодня комитет. Галя, ты хоть бы за чекушкой сходила, голова болит, сил нет…

— Эх ты, чекушник, — с презрением сказала Галина. — Как же ты хочешь, чтобы тебя люди уважали. И как тебе не стыдно!

— Отвяжись! Может быть, у меня было плохое настроение? И ты не вмешивайся в мои дела.

— Твои дела, — упавшим голосом сказала Галина. — Ты говоришь так, как будто, кроме тебя, никого и на белом свете нету. И когда тебя вразумят? Не знаю.

Попросив Маринку покачать ребенка, Галина стала готовить завтрак. Павлу она прежде всего налила крепкого чая. А тому даже понравилось, что жена ругается.

* * *

Ваня Овсянников почти не отходил от Сони Цылевой. Соня так привыкла к этому, что временами не обращала на него никакого внимания, а временами делилась с ним, как с самым близким другом.

Иногда Соня с удивлением вспоминала, каким был Иван два года назад. Он приехал из Воронежа, прямо из ремесленного училища, щуплый и маленький шестнадцатилетний токарь Ванька Овсянников. Поселился он в общежитии и, неплохо зарабатывая, половину денег тратил на водку. Напившись, горланил песни, матерщинил, изображая взрослого, плясал на улице и задирал девчат.

Соня тогда уже работала секретарем. Комсомольское собрание вынесло Овсянникову выговор — он будто и не слыхал его.

Однажды Соня подошла к Ивану с намерением «поговорить». Парень сначала слушал ее, слегка вздернув девичьи тонкие черные брови, потом с искренним недоумением протянул:

— Во-о! Это чего — морали? — и повернулся спиной.

Ремесленная форма, в которой приехал Овсянников, износилась; попусту транжиря деньги, новую одежду он купить не мог и ходил оборванный.

Однажды, когда Иван у окошка кассы получал зарплату, Соня подошла к нему.

— Ваня, — попросила она, — ты не одолжишь мне деньги? Мне очень нужно.

Иван задумался. Эта Сонька была безобидная девчонка. Хотя иногда она лезла не в свои дела, но по крайней мере не зазнавалась, как другие. У Сони, Иван слышал, заболела мать.

— Когда отдашь?

— Очень скоро, — с готовностью сказала Соня.

Иван отсчитал ей половину получки.

Соня положила деньги в сберкассу на свое имя. Скоро Ивану пить стало не на что.

— Деньги ты мне когда отдашь? — напомнил он.

— А потом! — весело сказала Соня.

— Ты ожиданиями меня не корми, я свои спрашиваю! — грубовато сказал ей Овсянников.

Соня вывернула перед Иваном пустые карманы своего синего халатика.

— Займи у ребят, — настойчиво посоветовала она.

Иван плюнул. Товарищи много дать ему не смогли.

Когда Иван снова стоял возле кассы, получая следующий заработок, неожиданно рядом с ним оказалась Соня. Она сказала Ивану, где его деньги.

— Вот ты мне еще будто одолжишь половину зарплаты, и давай купим тебе хорошее пальто, — девушка умоляюще смотрела на Ивана.

Овсянников смерил девушку недоуменным взглядом. Но приобрести пальто было заманчиво. Купили.

Возвращаясь из магазина, Овсянников то и дело заглядывал в оконные стекла поселковых домов. Видел себя незнакомым, в модном пальто с прямыми плечами. От этого становилось приятно и весело.

— Вот возьму и пропью, — сказал Овсянников, взглянув на Соню.

— Дело хозяйское, — сухо ответила Соня и отвернулась: так ей стало обидно.

Пальто Иван не пропил. Потом Иван и Соня вместе покупали кепку, костюм и чудесные желтые штиблеты с калошами. Пить стало не на что. Иван с удивлением обнаружил, что его меньше тянуло к водке. А тут Соня как-то по-своему настойчиво, хотя и не навязчиво стала подсовывать ему маленькие комсомольские поручения. Иван сам не заметил, как увлекся комсомольской работой. На последнем отчетно-выборном собрании его даже выбрали членом цехового бюро.

Но этим летом произошло самое главное. Иван понял, что Соня, эта розовощекая, синеглазая девушка с легкой прической льняных волос, порой девчонка, а порою не по годам взрослая и прекрасный товарищ, стала ему дороже всех на свете. Ивану хотелось без конца смотреть в Сонины веселые, синие и большие, точно спелые сливы, глаза и делать все, что она скажет, потому что все, что она скажет, может быть только хорошо.

Однажды летом Соня возвращалась из Дзержинска, она ездила на областные соревнования по гребле.

Осталась позади станция, небольшой вокзальный павильон, и маленький поезд, по местному прозванию «утюжок», уже скрылся за лесом.

Озерная потому и называется так, что от станции до поселка цепочкой тянутся небольшие озера. Вдали за ними по лугу вьется река. В этот день ярко светило солнце, и озера, и небо, и река — все было голубым. Позади остались упорная работа над собой, тренировки до боли в мускулах, до сладкой, хотя от нее и кружилась голова и щемило сердце, усталости. Все эти озера и река были по многу раз объезжены на дубленках, на рыболовецкой лодке, которую Соня брала у соседей, а потом на самоделке-байдарке.

В Дзержинске Соне присвоили первый спортивный разряд. И казалось ей, что она уже поднялась на какую-то ступеньку в жизни, а ступеней этих еще очень-очень много впереди.

Соня сняла кофточку-разлетайку и положила ее в небольшой, но довольно тяжелый, как у всех девушек, чемодан. Осталась в одном сарафане — солнце жгло ее засмуглевшие, привыкшие к дождю, и к солнцу, и к ветру острые плечи. Сорвав у обочины дороги розовые душистые колоски повилики, Соня шла помахивая ими. Путь в поселок лежал мимо озер, на берегах которых, как всегда в жаркие дни, было много купающихся. Большей частью это была детвора и не занятые в смене рабочие.

— Соня! — раздалось сзади.

Соня оглянулась и увидела Ивана. Иван только что выкупался, волосы у него были еще мокрые, майка местами прилипла к телу. Иван затягивал ремень.

— Домой? — смущаясь, спросил он Соню.

— Ну, конечно, домой, — весело ответила Соня.

Теперь Иван не только грубить Соне не мог, он чувствовал, что ему даже разговаривать с ней трудно. Он говорил с нею много и бурно мысленно, но стоило ему увидеть девушку, он терялся, чувствуя, как у него холодеют даже уши.

— Пойдем посидим? — вдруг сказал Иван, густо покраснев, и кивнул на густую луговую траву, подступавшую к берегу озера. Соня согласилась. Ей хотелось еще и еще рассказывать о своих впечатлениях.

В тот день Иван все-таки сказал Соне, что любит ее, и взгляд Ивана из-под загнутых, словно завитых ресниц, прежде поражавший Соню своим бездумным равнодушием, был пылкий, огненный.

Соня зажмурилась. Ей впервые объяснились в любви. Ваня славный, она любит его как товарища, как брата… как, наверно, мать любит своего сына. Но любить так, как можно любить парня… Нет, так Соня еще не любила никогда. Правда, втайне от всех, где-то глубоко в сердце, у Сони был образ ее героя. Он должен быть красивый, высокий… Нет, это не обязательно. Ой должен быть добрый и умный и обязательно мужественный. А Иван? Правда, Иван в этом году даже в вечернюю школу поступил. Но ведь он еще мальчик. И Соня сказала, как могла, ласково:

— Но я тебя не люблю, Ваня. Но я к тебе очень, очень хорошо отношусь.

И снова они вместе работали в комсомольском бюро.

Соня женским чутьем угадывала, что чувство Ивана не прошло. Один раз Иван чуть не побил групорга из первого цеха Алу Варежку, которая, придя в механический цех, разругала стенную газету. Газета выходила приблизительно раз в месяц, иногда приуроченная к «красным числам» календаря, и делала ее вся молодежь цеха по очереди, постоянная редколлегия отвечала только за выпуск. Але не понравился отдел «За ушко да на солнышко» и то, что газету делает так много людей.

Однажды вечером Иван ожидал Соню возле заводоуправления. Он знал, что Соня на заседании комитета. Он видел, как члены комитета вышли из заводоуправления сегодня необычайно молчаливые. Но Сони среди них не было.

Потом он услышал, как задержавшийся у себя в кабинете начальник планового отдела, выходя, что-то сказал, кому-то и торопливо поднялся наверх.

Соня стояла возле окна и быстро-быстро водила пальчиком по стеклу.

— Соня! Что ты здесь делаешь, Соня? — воскликнул Иван. И ревниво спросил: — Или ждешь кого?

— Некого мне ждать, — медленно, Ивану показалось устало, ответила Соня.

— Не ждешь? Это хорошо! Соня, а чего ты приуныла? Эх ты, комсомольский секретарь!

— Я уж теперь… Вовсе не буду работать в комсомоле… — тихо сказала Соня.

— Не ври, Софья! Ты иногда любишь чего-нибудь такое… необыкновенное представить себе!

— А я и не вру. Я никогда не вру, Иван!

Весь день на улице снежило. Ветер сдувал с крыш кудрявые струйки снега. Неторопливо, размашисто покачивались вершины старых елей и сосен, которые росли на улицах поселка, — недавно на месте этих улиц был лес. Иногда ветер, пролетая, поднимал с земли широкую снежную простыню, она оседала где-то за углом одетого в белую шапку дома.

Зима шумела, шумел ветер в ветвях деревьев, казалось, шумели гряды снега, одна за другой перебегая через улицу, и шум этот долетал даже в заводоуправление сквозь открытые форточки. Белый мир за окнами был хорош и приволен.

Торопливо и недоверчиво, словно не веря самой себе, Соня рассказывала, как комитет вынес постановление освободить ее от руководства за то, что она не обеспечила явки на городской актив, за то, что на днях самовольно ушла с работы.

— Понимаешь, Ваня, ну что я могла сделать! Загвоздин из первой смены заболел, я отпросилась у бухгалтера и пошла к нему. А он поднялся тем временем и отправился в больницу! В комнате никого не было… Все ребята в смене… Куренков мне говорит: «Чем ты докажешь, что была там?»

— А ты скажи, кому-нибудь Павел верит? Он самому себе верит… один раз по субботам! Вот с активом действительно обидно получилось. Ну хоть бы ты мне билет дала: я бы поехал!

— Ваня, ведь ты же в вечернюю смену работал. И потом… Я хотела, чтобы на активе наши рядовые комсомольцы побывали: Голубев, Семенов — ведь они же очень хорошие ребята. А потом получилось так, что Голубева назначили в вечернюю смену. Семенов заболел, а Лида Квитанцева пообещала поехать и не поехала. Потом оказалось, что у нее не было денег на билет, а занять она постеснялась.

— Сонечка, ты не расстраивайся… Больно много из себя этот Куренков воображает, если из-за одной Квитанцевой… такое решение! Хочешь, мы письмо в ЦК комсомола напишем от всего цеха?

За окном жил хорошо видный со второго этажа завод. Белые приземистые широкие корпуса, ярко освещенные окна. Над невысокими серыми накатами крыш высоко в небо уходили черные трубы, которые то неторопливо курились серыми на синем фоне неба редкими витками дыма, то вдруг выбрасывали большие, черные, мохнатые облака, которые плыли над цеховыми зданиями и над поселковыми домами. В заводском дворе, сложенные прямо на землю, недалеко от барабанов с готовым кабелем, темнели ящики с завезенной недавно на завод новой арматурой. Левее от завода светились молодежные общежития. Там жили девушки, которых уже не собирались переселять на окраину поселка.

Соня смотрела на мерцающие золотые огни фонарей, на свет из окон цехов, слушала долетавший сюда, в заводоуправление, рокот машин и думала: сегодня ей комитет сказал «До свидания», а вдруг ей то же самое скажет и завод?

— Не хочу! — решительно сказала Соня. — Мой отец говорит, что жалуются только бессильные люди… Я Соболеву позвоню, — вдруг сказала Соня, и синие глаза ее заблестели двумя раскаленными звездочками. — Куренков говорит, что секретари горкома не хотят, чтобы я работала. Это больше всего и подействовало на членов комитета. Ваня, неужели это из-за выступления? Я на активе сказала, что Соболев нам ни в чем не помог. Я сейчас позвоню, и пусть объяснит… Игорь!

— Конечно, позвони! — настойчиво сказал Иван.

Соня с Иваном решительно сбежали по лестнице заводоуправления, наскоро оделись и быстро направились на телефонную станцию, которая находилась на соседней улице. Но когда Соня, получив у телефонистки разрешение позвонить в город, взяла трубку, ей стало страшно, и она вдруг очень робким голосом назвала номер горкома комсомола.

В это время в горкоме комсомола Игорь Соболев сидел на столе, болтая ногами, и спорил с Гришей Силиным, который ему доказывал, что работать новыми методами в Павловском горкоме комсомола можно будет, может быть, через несколько лет, только не сейчас. Спор начался с того, что директор Дома пионеров и член бюро горкома комсомола Юра Малышев предложили создать комсомольские кусты из маленьких организаций, крошечными ячейками разбросанных по всему городу.

Зазвонил телефон, и Соболев, не спрыгивая со стола, лишь всем корпусом отклонившись назад, протянул руку и взял трубку.

Соболев нахмурился, в голосе его звучали тревога и недоумение. Уже очень низко свел Игорь свои густые темные брови и с неприятно суровым, жестким, свойственным ему в минуты огорчения или глубокой задумчивости выражением лица слушал, изредка приговаривая:

— Так, так… Как, я велел? Ну, уж это ерунда… Ничего не понимаю…

Силин был не злой человек. Он не соглашался с Соболевым, но верил в его искренность и даже стал симпатизировать Соболеву за его энергию и напористость. Тревога Соболева, как ни странно, передалась и Григорию.

Кончив разговор, Соболев обратился к Силину:

— Судя по всему, Куренков учинил разгром на комитете, Цылевой выговор дали, освободили ее от работы секретаря комсомольской организации — и все это, выполняя наши указания. — С сердцем Игорь добавил: — Эх, Павел! Что-то ты напутал! Гриша, скажи Лучниковой…

— Лучникова домой ушла.

— Так. — Игорь снова помрачнел. — В горкоме завтра обойдемся без тебя. А ты поезжай на кабельный, выясни подробно, почему сняли Цылеву. Да хорошенько посмотри, что делается в организации. Договорились? — сказал он, ловя себя на том, что где-то в глубине души радуется — попало Цылевой, которая так обидно и незаслуженно, казалось ему, отозвалась о нем на активе.

— Ну вот, одни неприятности у нас. Я говорил: сядем в калошу…

— Ты, Гриша, перехватил. В калошу мы не сядем. Не поместимся: слишком нас много. И то, сказать, ведь верно: жизнь обновляется, нельзя уже работать старыми методами, — засмеялся Евгений Картавых, который уже давно молча слушал разговор Игоря с Силиным.

Неприятностей в горкоме действительно прибавилось. После доклада на активе у Соболева да и в общей комнате то и дело звонил телефон. Заведующий трестом «Заготзерно» интересовался, откуда Соболев взял для доклада на активе какие-то факты; парторг из пивзавода спрашивал, почему Соболев неуважительно отозвался о начальнике отдела кадров. Звонили почти из всех организаций. Были и серьезные неприятности.

Перед самым активом к Соболеву пришла медицинская сестра из первой городской больницы и пожаловалась ему, что у них очень плохой заместитель секретаря комитета комсомола. Он дурно относится к девушкам; работая в больничной аптеке, крадет медикаменты и даже присваивает комсомольские взносы. А секретарь их первичной организации все прощает ему.

Соболев послал в больницу Юрия Баныкина, который числился внештатным инструктором еще при Петрунине. Баныкин был бойкий парень. Соболеву он понравился. Вернувшись из организации, Юрий доложил: все это ерунда, просто медицинская сестра, с которой разговаривал Соболев, девушка с расстроенными нервами.

А в день актива стало известно, что парня, о котором она рассказывала, арестовали работники милиции за серьезное преступление. Обо всем этом было уже известно в горкоме партии. Вот и верь после этого активу.

Пурга был в Москве на семинаре, и Соболеву пришлось очень долго разговаривать со вторым секретарем горкома партии, неторопливым и немногословным Николаем Ивановичем Мамонтовым, который по каждому поводу спрашивал: «Для чего?» И Соболеву приходилось отвечать, для чего горком собирал актив, для чего он прочитал такой острый доклад, зачем в городе будут комсомольские кусты и какая причина была посылать в организацию Баныкина. Кажется, ответы Соболева удовлетворили Мамонтова, только насчет Баныкина он сказал, что посылать его не надо было, только лишь по бойкости о человеке судить нельзя. Игорь ответил, что и сам теперь это знает.

А теперь еще случай на кабельном.

Возвращаясь домой, Игорь думал о Лучниковой. Лучникова… Как-то они разговорились по душам, и Лена рассказала о своей юности, о смерти родителей. Игорь слушал ее, опустив голову, потом быстро взглянул на девушку, и, наверно, столько было боли в его нахмурившемся лице, что Лена испуганно спросила:

— Что ты так посмотрел?

— Я не знал этого о тебе, — порывисто сказал Соболев.

Игорю, который видел в жизни тоже немало трудностей, вдруг стало как-то совестно перед Леной за то, что он в нормальных условиях кончил школу, а ведь Лена училась, и работала, и жила совсем одна.

Дома Тамара только что вымыла голову. Роскошные каштановые ее волосы падали на плечи длинными прядями; устроившись за письменным столом, она занималась. Тамара словно не заметила, что вошел Игорь, но он понимал: Тамара хочет «выдержать характер» — наказать мужа за то, что он поздно пришел домой.

— Не дуйся, Томусик! — попросил Игорь. — Ведь я не нарочно… Да что с тобой, Тамара, ты ведешь себя, как будто тебе ничего не интересно. Что с тобою, девочка?

— Мне все интересно, если это не от тебя исходит, — сказала Тамара и быстро повернула голову к стене, притворившись, что она рассматривает там едва видную царапинку.

— А от кого же должно исходить?

— От кого хочешь! От тебя, если только ты не будешь забывать все на свете из-за своего горкома!

— Тамара, что ты говоришь! «Твой горком…» Он такой же твой, как и мой. Ты же комсомолка…

Игорь подумал вдруг, что у Тамары, наверно, что-нибудь случилось, иначе бы она не говорила так. Он обнял Тамару за плечи, и тотчас она прижалась к нему своей горячей ласковой щекой.

Еще мгновение назад Игорь мог бы рассердиться на Тамару, но слишком велика была над Игорем власть этой красивой ласковой женщины.

— Тамара, если бы ты знала, как мне тяжело, — с горечью сказал он. — Ты обижаешься, что я задерживаюсь в горкоме. Но у меня там каждый день новая история. Поверь!

— Мне до этого дела нет. Ты опять скажешь, что ведь я комсомолка. Но ведь я прежде всего твоя жена, Игорек, солнышко мое!

Тамара уже не сердилась, она стала просить Игоря, чтобы он в другой раз хотя бы почаще звонил ей, когда задерживается.

После ужина Игорь попытался заниматься, но жизнь римских племен и возникновение ремесел в Азии не шли на ум; он бросил книжки.

— Ох, Игорь, Игорь, — мило, звонко, с угрозой сказала Тамара. — Сессия скоро. Ты что об этом думаешь, а?

— Думаю, что надо сдавать, — грустно сказал Игорь.

— И не сдашь!

— Кто тебе сказал?

— Конечно, не сдашь! Ну скажи, скажи по-честному, какой из тебя студент?

— Не занимаюсь я, это верно. Некогда!

— Сам, все сам виноват.

— Да, — вдруг твердо согласился Игорь. Вскочив, он снял с полки над диваном книжку Кирова — Игорь любил отчеркивать в книгах полюбившиеся места — и прочел: — «Когда мы касаемся вопросов самообразования, у нас чаще всего один аргумент: некогда, целый день беготня, целый день язык на плече. А вот попробуйте язык с плеча снять хоть бы на час, и вы увидите, что ничего страшного не произойдет, лучше будет. Думаешь, что если ты запыхался, если с тебя пот градом катит, вот это работа. Мы хотим так наладить нашу работу, чтобы каждый из нас находил время и для газеты, и для книги, и для изучения ленинизма, и для повышения своего культурного уровня. Это… вознаградится сторицей».

— Совершенно верно! — быстро согласилась Тамара. — А кроме того, надо думать о собственном здоровье, вообще о себе. Вот послушай, что мама на этот счет пишет. Я ей рассказывала, как ты мотаешься. — Тамара достала откуда-то распечатанное письмо и быстро, волнуясь, стала читать: — «Вот он повзрослеет и поймет, что работать надо лишь настолько, чтобы оправдать свою зарплату. Главное же — здоровье, семья».

Игорь очень хорошо знал мать Тамары, суетливую седую женщину с тонкими, всегда поджатыми губами. У нее на все случаи жизни был готовый рецепт, ей казалось, что она все знает, но она не прожила от этого жизнь интереснее.

— Тамара, ты серьезно повторяешь эту чушь?

— Я не говорю, что мама совсем права, — уже растерянно сказала Тамара. — Но мама желает тебе добра. Слов нет, комсомол и горком для жизни, для нас. Но всякой работе есть мера. Для чего тебе будет и жизнь и горком, если ты подорвешь свое здоровье. Я уже не говорю о себе, как я извожусь каждый день, ожидая тебя до двенадцати… Если хочешь знать, и Крутилин Юрий Алексеевич говорит, что тебе лучше было остаться на заводе.

— Ты поменьше Крутилина слушай.

— Все равно он прав. Комсомольскую работу все равно никто не учтет и не похвалит тебя. Ты сейчас не бережешься, а вот заболеешь, тебе страшно нужен будет горком, да?

— И мне никто не поможет? — улыбнувшись, спросил Игорь.

Тамара очутилась на коленях у Игоря. Гибкая, как котенок, она прохладными руками распахнула его пиджак.

— Я помогу тебе! Я всегда буду с тобой, Игорек, милый… Но отчего ты сам не думаешь о себе?..

Они помирились, потому что любили друг друга, но убедить друг друга они не смогли.

— Не думай только, что я тебе плохая подруга и не болею за твою работу, — нежно говорила Тамара. — Я погорячилась. Но ждать до двенадцати часов ночи каждый раз все-таки трудно, пойми. Очень!

— Тамарочка, а ты приходи к нам в горком!

— Я подумаю.

Через минуту Тамара рассказывала:

— Не только ты один хорошо работаешь, хочешь, похвалюсь? Сегодня выхожу я из цеха, и в коридоре, знаешь, который на маслобойку идет, стоит рабочий. «Мне Тамару Александровну», — говорит. «Это я», — говорю. «Хочу у вас работать». — «Да, почему?» — Тамара увлеченно, заразительно засмеялась: она любила вспоминать о том, как ее ценят в молокозаводском коллективе. — «Хвалят вас, — говорит, — работать у вас интерес есть. И работой у вас обеспечивают лучше всех и нормировщики у вас справедливые…»

— Тамара, а ты знаешь, что я ведь работаю нехорошо, очень нехорошо.

— Ну вот, что ты говоришь?!

— Нет, правда.

— Работаешь день и ночь, и…

— Да, да, работаю пока еще плохо. — Игорь разглаживал крошечную продольную морщинку на лбу Тамары и вдруг почувствовал жгучий, дурманяще-нежный запах ее волос. И замолчал.

— О чем ты думаешь? — быстро спросила Тамара.

— Ты права: мы живем в такие годы, когда вполне можно освободить время для отдыха… для учебы, для чего хочешь. Но бывают такие моменты… такие моменты… Мне сейчас нужно найти себя, понимаешь?

— Понимаю… — задумчиво ответила Тамара.

* * *

Секретарь горкома партии Пурга любил Павловск. Он был дорог ему и тем, что напоминал Котовск на реке Вятке — городишко, где Пурга родился. Знал Пурга, что в Павловске еще очень много недостатков, с иными из них воевать придется той молодежи, которая недавно сошла со школьной скамьи и на глазах мужает, оперяется, занимает свое место в жизни.

Секретари горкома комсомола сменялись при Артеме Семеновиче. Одних снимали за проступки, как Петрунина, других отпускали на учебу.

О Соболеве Пурга слышал не однажды. На молодого коммуниста с молокозавода попытались было жаловаться Пурге взяточники из автоинспекции, люди, которым Пурга сказал: «С какими глазами вы осмеливаетесь приходить в горком?» — когда они надеялись, что их спасет от суда горком партии.

Пурга спросил, что товарищи думают о Соболеве, когда зашел разговор в горкоме партии, кого же рекомендовать секретарем горкома комсомола? Молодежи в городе много, не ошибется ли она, увлекшись внешней импозантностью, кажущейся критичностью кого-нибудь из своих товарищей? И кто-то предложил рекомендовать Соболева. Но другие товарищи и Борис Исмаилович Чирков считали, что у Соболева нет опыта руководящей работы.

— Да? — оборвал Чиркова Пурга. — До каких пор мы будем ценить человека по просиженным штатам? Что с тобой, Чирков, брат ты мой! Я тебя не узнаю! На этот раз ты даже не разобрался: опыт у него есть — до института был членом комитета школьной комсомольской организации, в институте — комсоргом курса.

Солдаты, демобилизовавшиеся из армии, недаром называли Пургу: «Наш боевой командир». Он был суров и справедлив…

А потом, когда Соболев уже работал секретарем горкома комсомола, однажды Пурга вдруг подумал, что этот упрямый ершистый паренек заставил его, старого секретаря горкома партии, по-новому, пристально задуматься о том, что в городе есть тысячи комсомольцев, которым многое нужно.

Пурга обрушился на себя: «Что же ты, старый хрыч, думал, что помнишь о молодежи? Нет, брат, забыл. Ведь помнить — это не значит поговорить с молодыми людьми да похлопать их по плечу. А Соболев крепкий парень… Кремневый… Такой комсомольский вожак — хороший помощник нам, старикам».

Игорь любил бывать у Артема Семеновича. Его привлекала своеобразная деликатность Пурги, которая вместе с суровостью была свойственна тому.

Но после случая с Цылевой Соболев, залетевший в своих мечтах высоко, словно бросился вниз, и, встретившись с Пургой после возвращения его из Москвы, смотрел пасмурно. А Артем Семенович, несмотря на полноту, легко и быстро прохаживался по кабинету. Соболев тоже поднялся.

— Сиди, сиди, — сказал Артем Семенович. Он ни о чем не спрашивал Соболева и посматривал на него, не поворачивая головы, как-то по-птичьи, одним глазом, но черным, острым, наблюдающим глазом из-под отечного тяжелого века. — Съездил, Москву-матушку поглядел. Красавица она, брат ты мой, Соболев. Обратно в самолете с ангарстроевцами летел. Вот бы тебе побывать. Может быть, в ЦК комсомола вызовут, а?

— В Москву надо ехать с хорошим лицом! — горячо возразил Соболев.

— С хорошим! А ты полагаешь, в нашем городе можно быть не с таким? — настораживаясь, поинтересовался Пурга.

Позвонили с завода.

— Подождите, я через час к вам сам приеду, я ведь недавно только из Москвы… позавчера, да, прилетел, на месте все и решим, — ответил Артем Семенович и снова обратился к Соболеву:

— Ну, выкладывай, какие у тебя…

— Неприятности у меня, Артем Семенович.

— Ага, ну, выкладывай, какие у тебя неприятности. — Артем Семенович достал из бокового кармана защитного в обтяжку сшитого френча золоченый портсигар с тонкими, выгравированными на уголке буквами, раскрыл его — портсигар был наполнен первосортными папиросами — и протянул Соболеву. — Куришь? Нет? Это хорошо. Только из этого портсигара не грех покурить. Мне его ангарстроевцы подарили. Среди них оказались… да, оказались двое наших вятских: я с ними вместе работал когда-то. Были прежде деревенские, едва грамотные ребята… А теперь стал удивительный, стремительный народ! Ну так что у вас случилось?

На днях, вернувшись с кабельного завода, Силин подтвердил, что Куренков там ничего не сделал, и заметил:

— Знаете что, Игорь… Уж если говорить о настоящей работе, то моя точка зрения: Цылеву надо избрать секретарем комитета. У нее авторитет на заводе огромный имеется, и вот этого… самого… что вы хотите: выдумки у нее больше чем достаточно.

И сейчас Игорь, нервно катая по колену авторучку, стал рассказывать Пурге о делах на кабельном.

— Думаем рекомендовать комитету избрать другого секретаря, — сказал он. — Бюро согласилось со мной.

— Кого же?

— Цылеву.

— Цылева… Не знаю такой.

Игорь обстоятельно рассказал о ней и о делах в организации.

— Кабельный самый большой завод у нас, Куренков в нашей номенклатуре, — задумчиво сказал Пурга. — Мы его утверждали всего полтора года назад. Он коммунист, молодой работник. А раз молодой, значит работать с ним надо, — и уже сердито заметил: — А ты — раз, два… и хочешь снимать человека. И так на последних отчетах и выборах половину комсомольских секретарей переизбрали.

— Снимать плохо, конечно, но ведь надо к делу подходить творчески. Нам никто не давал права держать бездельников, кто бы они ни были, — сдерживаясь, произнес Игорь.

— Учите Куренкова.

— Учить надо не за счет полуторатысячной организации. Тем более, что налицо лучшая кандидатура.

— Ты уверен, что лучшая?

— Уверен.

— Ох, доверчивая молодость! — покачал головой Пурга.

— Артем Семенович! Да ведь люди ее знают. Да ведь и не верить людям — тоже плохо, наверно? Другое дело — верить надо, проверяя. А я пока в принципе советуюсь, как вы на это дело посмотрите? Да и решать будет заводской комитет.

— Наконец-то! — облегченно сказал Пурга. — То-то, что комитет. Ты еще комсомольское собрание на заводе собери, у комсомольцев спроси: захотят ли они Куренкова снимать?

Пурга хмыкнул, продолжая буравить Игоря своими острыми глазами. Потом спросил:

— Ну так что ж ты в ней нашел, в этой Цылевой?

— Артем Семенович! Почему так скептически? Как будто бы на Куренкове свет клином сошелся? Вы думаете, Соня одна такая? Ну, хорошо, не Цылева… Давайте смотреть еще людей… Вы думаете, мало на кабельном заводе людей, которые лучше Куренкова? А Соня, это девушка, которая… которая прежде всего не успокаивается ни на минуту. Она людей организовать умеет!

— Научи этому Куренкова.

Игорь пожал плечами.

— Учить надо. Но все-таки, мне кажется, учить, что если в общежитии плохо, то надо тотчас пойти и помочь, а если цеховой секретарь не написал плана работы, то надо заставить его написать, — простительно этому учить рядовых комсомольцев. А если руководитель такой большой организации этому за полтора года не научился, что ждать от него?

Пурга помолчал.

— Ясно. Возражаете?

Вместо ответа Пурга поднял телефонную трубку. Поворот рычажка, и он нетерпеливо сказал телефонистке:

— Болотникову мне, из кабельного завода. — Пурга смотрел, казалось, мимо Соболева, но в то же время Игорь знал, что ни одно движение его мускулов, передающее оттенок чувств, не ускользало от него. — Здравствуй, Настасья Петровна. Как дела?

Пурга внимательно слушал, кивая головой, из коротких вопросов его Игорь понял, что завод по-прежнему дает много брака и что Пурга положением дел очень недоволен.

— Еще вот что, — сказал Пурга в телефон Болотниковой. — Цылеву знаешь? Уж не знаю, беленькая или черненькая… Да, да, из механического. Что? Так… так…

Пурга довольно долго кивал головой, наконец положил трубку.

— Ну вот, видишь, Соболев, — сказал он, — ты Цылеву хвалишь, а Болотникова говорит, что она легкомысленная, самоуверенная девчонка.

Игорь вспыхнул.

— У Цылевой есть, конечно, недостатки, но зато сколько у нее инициативы, того самого огня, без которого немыслима комсомольская работа. Ее надо воспитывать, растить, но заботливыми, любящими руками.

— Так, так, — холодно сказал Пурга, — значит, сегодня из комитета, а завтра в комитет, да еще на секретаря рекомендовать.

Игорь решил, что больше отнимать время на споры нельзя.

— Значит, возражаете, — Игорь почувствовал, что крови прихлынуло к его щекам столько, что щеки словно ожгло.

Скрипнув, отворилась дверь кабинета, но ни шагов, ни голосов не было слышно, Игорь невольно обернулся. От дверей по ковру медленно шел мальчуган лет пяти. На меховой шубке его блестел подтаявший снег, а у рукавов на тесемках забавно болтались снятые рукавички.

— Вот видишь, Пуржонок пришел, — сказал Игорю Пурга, улыбаясь отеческой, любящей улыбкой, вставая и подходя к мальчику. — Ты почему же не в садике?

— Ка-лан-тин, — выговорил Пуржонок вместо «карантин», тоже улыбаясь и болтая рукавичкой.

— А мама где? Верно, в горком пришла? Поди к ней.

— Папа, я здесь хочу. Папа, а у нас в садике…

— Что же у вас в садике?

— Медвежонков купили! Плюшевых.

— Да ну? Вечером расскажешь. К папке нельзя, папка работает, — сказал Пурга и, легонько и нежно взяв мальчика за ручку, повел его к двери.

— Меньший мой, — пояснил Пурга, подходя к Соболеву. — Старший уже в институте учится. Да ты сиди, сиди.

Пурга тоже сел.

— Ну? — сказал он Игорю, и в глазах его Игорь увидел улыбку. — Ох, горячий комсомол! Молодец! По секрету тебе скажу, — Пурга засмеялся, — что из павловских секретарей первого такого вижу — упрямого, как тысяча чертей. Присылай завтра ко мне твою Цылеву. Вечером, часиков на восемь. Обещать не обещаю. Познакомлюсь. Личное дело ее пусть принесут. Признаюсь, если бы не эта твоя убежденность, я бы и слушать не стал.

* * *

Соболева вызвали в Дзержинск на семинар. И почти тотчас, как он вошел в номер и задвинул под кровать чемодан, ему позвонили и пригласили к секретарю обкома комсомола Людмиле Звонкой. Она уточнила, как Игорь представляет себе комсомольские кусты, и согласилась:

— Что же, в самом деле попробуйте. Если получится — ваш опыт распространим.

«Опыт распространим», — повторил Соболев, выходя от нее. — Как много у нас в комсомоле шаблонных слов, готовых формулировок».

Он ловил себя на том, что и сам говорил очень часто: «выполнение плана комсомольской работы», «заслушать вопрос», «провести мероприятие».

Что такое человеческое слово? Маленькое и подчас незаметное, оно вобрало в себя наши думы, мысли. Оно несет в себе наши замыслы, играя множеством неожиданных редчайших оттенков. Вот почему и на каждый случай жизни слово должно быть свое, особенное, если только то, что делается, делается с душой, а не для того чтобы написать потом формальную отписку.

Звонкая спрашивала: что горком думает делать с Куренковым?

— Честно говоря, не знаю. Разрешите, я позвоню потом? Посмотрим, как он будет себя вести, — ответил Игорь, внутренне спросив себя: «А как ты будешь вести себя, Игорь? Стыдно, но придется сознаться, что ты боишься ехать на кабельный завод».

Вернувшись в номер, Игорь увидел, что на второй койке сидит человек лет тридцати восьми, в костюме и болтает босыми ногами. Снятые штиблеты небрежно валялись на ковре.

— Здравствуйте, — рассеянно сказал Игорь.

— Здравствуйте! Наверно, приехали на семинар в обком? — весело спросил его сосед по номеру.

— Угадали.

— А я всегда угадываю.

Игорь прошел к окну, отдернул штору из золотистого репса, чтобы в комнате было больше солнечного света.

— А я вот забегался по городу. Да еще угораздило меня новые штиблеты надеть — ноги жмут, — говорил сосед, следя за Игорем.

— Издалека приехали?

— Из Краснопольска.

— Кем там работаете?

— Секретарем горкома партии.

— А, — с уважением проговорил Игорь.

— А вы откуда?

— Из Павловска.

— Вот как? Значит, с Артемом Семеновичем работаешь? Вернешься в Павловск — передай ему привет. Хороший он человек. Железной хватки, но добрейшей души.

— Чудесный! — горячо согласился Игорь.

— Ну, кажется, можно обуваться. Меня Матвеем Семеновичем, между прочим, зовут, давай познакомимся, в этом номере нам придется прожить, наверно, неделю. — Матвей Семенович бережно натянул носки; быстро сунул ноги в штиблеты и, поднявшись, гулко потопал ими по ковру.

— Разве вы тоже на семинар?

— Нет… Лесопильный комбинат у нас будут закладывать. И вот мы в обкоме партии насчет плана строительства ссоримся. Ссоримся — это значит, спорим, а раз спорим — значит, в конце концов…

— Лесопильный комбинат? — задумчиво произнес Игорь. — Ого! Это махина!

— Еще какая!

— Матвей Семенович, вы сегодняшних газеток не купили? Я недавно с поезда.

— Есть. Вот, пожалуйста, — Матвей Семенович протянул Игорю хрустящие, пахнущие типографской краской большие листы. — Почитай выступление Мендес-Франса. Он говорит, что вооружение Западной Германии связано с принципами западного гуманизма… Слово-то какое хорошее испоганили. Да… Ну, а как комсомол павловский? Есть еще порох в пороховницах? Или тихая заводь у вас?

— Не знаю, — проговорил Игорь, отрываясь от газет. — Приезжайте — увидите. А то получится, что я хвалюсь, если скажу, что тихой заводи нет у нас.

— Ого! Это хорошо!

— Матвей Семенович! — живо отложив газеты, спросил Соболев. — А почему вы допускаете, что у нас может быть тихая заводь?

— Не хотел бы допускать, — засмеялся Матвей Семенович. — Да ведь есть еще кое-где комсомольские секретари, ну, на манер чиновников. Примеры хочешь? Да вот твой предшественник — Петрунин. Сидят такие чиновники и не понимают, что потенциальные возможности молодежи выросли. У нас же чуть не каждый пацан в семнадцать лет аттестат зрелости имеет. Люди… Ну как тебе сказать… Ну, если алмаз перед прожектором поместить, он сколькими огнями засветит? Вот так и молодые люди должны сверкать в полную силу. И они спасибо не скажут, если ты в них что-то не замечаешь.

Остаток дня Игорь провел в читальне, раздумывая над словами Матвея Семеновича, а на следующий день на семинаре секретарь Лужского горкома комсомола, сам этого не зная, вернул его к вчерашнему разговору.

Маленький, с раскосыми, выпуклыми, но добрыми глазами, он убеждал Игоря, размахивая руками, хотя тот вовсе не собирался спорить с ним:

— Ты пойми! Ты пойми! В другой раз в человеке заметишь одну черточку какую-нибудь: что он детям книжки читать любит или какою-то утонченностью, чуткостью отличается, и за эту ниточку всего человека на замечательную дорогу вытащишь.

* * *

Через неделю Игорь снова был в Павловске, провел бюро, переночевал дома и наутро выехал на кабельный завод; никого не предупредив о приезде, добрался до поселка на попутной машине.

В коридоре заводоуправления Игорь встретил Болотникову.

— А-а, — сказала Болотникова, протягивая обе руки. — Очень хотела познакомиться, я так много слышала о вас, товарищ Соболев.

Куренков уже знал о решении горкома: он говорил с Силиным по телефону. Соболева он встретил с холодным недоброжелательством, в котором сквозили любопытство и боязнь. Это недоброжелательство заставило Соболева внутренне сжаться и все-таки посмотреть Павлу в глаза.

— Об отмене ты сам докладывай на комитете, меня уж уволь, — небрежно сказал Павел и направился из комитета.

— Ты мне пропуск на завод выпиши, — хмуро сказал вслед ему Соболев.

Павел вернулся с пропуском, положил его на стол и молча вышел.

Комитет начался в четыре часа, после того как Игорь вернулся с завода.

— Заседание комитета комсомола считаю открытым, — пробурчал Куренков и помедлил.

Где-то у Игоря теплилась надежда, что, может быть, Соня виновата больше, чем он знает, может быть, она неправильно вела себя на комитете, а Павлу что-то мешало работать… И это предложение, которое Игорь согласовывал в горкоме и обкоме, окажется ненужным. Игорь и вообще не любил приносить людям неприятности, а тут Павел, старый друг… Злой, рассерженный, он все равно был не безразличен Игорю.

Вставая, Игорь видел, как рука Павла потянулась к раскрытой пачке папирос — большая, рабочая рука молодого парня.

Игорь вдруг подумал, что Павел сердится не на горком, а именно на него, и это укололо его, вызвало новую досаду.

Соболев сказал, что наказывать секретарей, которые показывают пример недисциплинированности, нетребовательности, может быть, и нужно было… Если иначе нельзя встряхнуть их, заставить задуматься над огромной ответственностью, которую они взяли на себя перед людьми. Но кто же дал право снимать из-за этих, в сущности, не очень серьезных причин одного из лучших секретарей? Как это случилось? Снять Соню Цылеву предложил Павел Куренков. А что думали члены комитета, вынося такое решение?

— Я говорил Куренкову, у него привычка такая: строить работу на выговорах, на наказаниях, — заметил комсорг из четвертого цеха Клим Сорокин. Он привстал и подтянул на коленях брюки. — Я и не голосовал за это решение.

Игорь Соболев выглядел колючим ежом. Черные волосы его свисали на лоб. Он торопливо говорил:

— Два месяца назад, Павел, ты обещал лучше работать. Что изменилось с тех пор? Появились комсомольские бригады и контрольные посты. А что они сделали? Какая комсомольская бригада не дает брака? Какие недостатки выявили контрольные посты? Что вообще делает комсомол вашего завода? Ведь комсомол — это ударная группа, которая всюду проявляет свою инициативу, свой почин. А у вас Цылева проявила инициативу, а вы ее глушить, не прямо, так косвенно… Можно простить ошибки, но равнодушие — это хуже всякой ошибки. А у Куренкова именно равнодушие. Когда мы с тобой, Павел, виделись на активе, ты мне второй раз обещал помочь в общежитии строителям. Что же сделано там? Ничего.

— С общежитием не успел…

— Может, и не хватило у тебя времени. А разве нельзя было послать в общежитие заводских комсомольцев, чтобы они помогли… Разве нельзя? Или не надо? А что ты сделал для того, чтобы лишний раз постучаться Костоломову в дверь?

— Это можно было… — словно поперхнувшись, проговорил Куренков.

У Сони сердце билось так, что ей казалось: Болотникова, которая сидела рядом, слышит. Как странно, удивительно все получилось. Соня припомнила разговор сегодня с Соболевым в цехе, когда Игорь спрашивал: нравится ли ей комсомольская работа да смогла ли бы она работать секретарем комитета? Соня отвечала по-девчачьему, решительно: почему бы не смогла? Тогда Соня не придала никакого значения этому разговору. Но почему горком так критически относится к Куренкову? До сих пор Павла хвалили, хотя его чаще всего и не за что было хвалить.

Слова попросила Роза Голубева. Роза редко выступала на комитете, у нее был неожиданно тонкий, при ее огромной фигуре, голос, и Валя Голубева, которую все принимали за ее родственницу, выпрямилась. У Павла Куренкова на лице вдруг выступило очень много веснушек. Соня не ожидала, что Роза умеет так хорошо говорить.

— Я, товарищи, тогда ведь тоже голосовала, чтобы Соню Цылеву снять с работы. Почему? Вот я сейчас себя спрашиваю, почему? Да оттого, наверное, что я думала: если старшие товарищи так решили, значит это правильно. И мы привыкли так: Куренков скажет, а мы соглашаемся, хотя он часто и не прав бывает.

Соня удивлялась на Соболева: на курносом носу у него выступили капельки пота, глаза были влажные. Пока Роза говорила, Игорь лихорадочно чертил что-то на попавшемся под руку клочке бумаги.

— И еще вот что, товарищи: мы, конечно, как члены комитета очень виноваты, что организация наша работает плохо. Хотя здесь все больше о Куренкове. Мы все тоже виноваты. Только товарищ Соболев и говорил, я хочу сказать, что вот такой, как сейчас Павел, он не помогает комсомолу, а мешает. Раньше он был другой — и сам работал и других заставлял. А сейчас… сейчас он все больше о своем самолюбии да авторитете беспокоится. А авторитета-то у него и совсем от этого не стало.

Комитет комсомола освободил Павла Куренкова от обязанностей секретаря и выбрал секретарем Соню Цылеву.

Когда проголосовали, Павел попросил слова.

Павел повертел в руках карандаш, невидящими глазами посмотрел на него и положил. Глухо сказал:

— Правильное решение. Мы потеряли партийную бдительность в решении серьезных проблем.

— Ты потерял. Зачем говорить о целом коллективе? — перебил его Соболев.

— Подождите, товарищ Соболев, — возразил Павел, и что-то непередаваемое, сложное и мучительное мелькнуло в его лице. — Такой момент бывает единожды в жизни.

Павел не видел сейчас в Игоре друга, ровесника. Как-то так получилось, что за один этот день, за несколько часов, может быть, Павел вдруг почувствовал в Игоре старшего товарища.

— Извини, — дрогнувшим голосом сказал Игорь. У Куренкова губы были сжаты, уголки их опущены. И даже плечи как-то вытянулись вниз и вперед.

— Но если комитет снова поручит мне комсомольскую работу, — наконец сказал Куренков, снова взяв карандаш и твердо положив его, — я сделаю все, чтобы исправить ошибки. Если комитет… не захочет этого, значит так я заслужил, — закончил он и, опять взяв карандаш, бросил его.

— Ты же остаешься членом комитета, Павлик, — мягко сказал ему Игорь.

На следующий день Павла перевели в первый цех механиком.

* * *

Был обеденный перерыв. Рабочие разошлись кто домой, кто в столовую. А молодежь смены, как всегда пообедав прежде всех, собралась не в красном уголке, где просто не принято было собираться, а в курилке — небольшой пристройке. Можно было, конечно, пройти и в красный уголок, но он отличался от курилки лишь тем, что там стояло несколько лавок да по стенам висели потемневшие от времени лозунги.

Даша Хохлова, подруга Алы Варежки, пришла в курилку позже других. Прежде она заглянула, есть ли там девчата.

Девчата сидели вокруг Тошки Филатова на старых досках либо просто на корточках. Тоша рассказывал воровскую историю. Даша недолюбливала долгие Тошкины россказни за то, что в них трудно отличать быль от выдумки. Кроме того, она ждала Алу: ее вызвали в комитет комсомола. Они договорились встретиться в курилке. Пройдя через помещение своими маленькими быстрыми шажками, она села в стороне от всех.

Даша Хохлова родилась и выросла в Озерной. На кабельном заводе, в других цехах работали ее родители, старшие братья, сестры; на заводе она чувствовала себя словно дома. Даша, полная, круглая, как колобок, работала на скрутке кабелей лучше всех в цехе, хотя и была самая маленькая ростом.

Все сейчас же заметили, что Даша села в стороне. Прокатчик Шурок Веснянкин, муж нормировщицы Нади, тотчас окликнул ее:

— Заболела, что ль?

Мишка Корнюхин, как всегда, молчаливый, медлительный и неповоротливый, недовольно посмотрел на Шурку.

— Да не трогай ты человека, Шурок, — тотчас поддержал кто-то Мишку.

Даша показала Шурке длинный нос и осталась сидеть на прежнем месте. Косынка у нее держалась на самой макушке, придавая особенно задорное выражение ее плутоватому круглому лицу. Пододвинув деревянную плашку, к Даше подсел сын сменного мастера Ромка Дынников, тот самый Ромка, над которым смеялись ребята даже в механическом цехе. Делая вид, что внимательно слушает Филатова, Ромка клочком бумаги старательно счищал с комбинезона мазутные кляксы и будто нечаянно придвинулся к Даше так близко, что ей пришлось отодвинуться. Посмеиваясь, Даша поглядывала на Дынникова.

Приоткрылась дверь, и в курилку заглянул Дмитрий Пескарев. Даша догадалась, что Пескарев ищет ее. Он увидел рядом с нею Дынникова. Крошечные желтые усики Пескарева дрогнули, и он исчез, хлопнув дверью. Даша фыркнула, но тотчас заставила себя быть серьезной, потому что Дынников удивленно посмотрел на нее.

Митька Пескарев работал волочильщиком, работал неплохо, никто его особенно не хвалил и не ругал. Тонкий, костлявый парень с русыми волосами в мелких завитушках, он сейчас, как и все, был в грязном комбинезоне. Но когда Даша думала о Митьке, она представляла его таким, каким он бывал после работы. Тогда Митька надевал драповое пальто с необыкновенно высокими и широкими плечами, яркий галстук и зеленую шляпу. Ходил по поселку, раскачиваясь, и любезничал с девушками, уверенный, что он неотразим.

На днях на танцах Пескарев пригласил Дашу на польку, но повел ее фокстротом, каким-то особенным, «дрыгающим», как она назвала его про себя. В танце, прижимая ее, — Даша увидела, как блестят его влажные глаза, — Пескарев спросил Дашу, почему-то называя ее на «вы»:

— Вы не заняты?

— Чем? — спросила Даша.

— Мне очень интересно, вращается ли вокруг вас кто-либо из мужского персонала? — с необыкновенной вежливостью пояснил Пескарев. По напряженному, красному лицу Митьки было видно, как труден ему этот «культурный» разговор.

— На что вам? — смеясь, спросила Даша, подчеркнуто произнося слово «вам», и мигом представила себе и своего напарника по машине и Шурку Веснянкина, с которым она постоянно ругалась из-за того, что тот давал на волоченье бракованный прокат.

— Я хочу с вами… дружбу иметь, — сказал Пескарев.

— Вращается! — смеясь, заметила Даша.

— Тогда какая уж дружба! — убежденно сказал Пескарев и, отведя ее после танца к стульям, больше не подходил к ней.

Даша отлично поняла Пескарева. Она смеялась, видя, как Пескарев, удивленный, что не видит своего соперника, с тех пор все пристальней следил за нею.

Пескарев, вероятно, подумал, что это Дынников «вращается».

А Дынников снова близко придвинулся к ней и угрюмо сказал:

— Даша!

— Чего? — улыбаясь, повернулась она, отметив про себя: «Ага, была Дашка, стала Даша».

— Даш, давай дружить! — сказал Дынников, делая такое выражение лица, чтобы из молодежи никто не мог подумать, что он «миндальничает» с Дашкой Хохловой. Он говорит с ней просто так, а слушает одного Тошку Филатова, который, выстукивая костяшками пальцев на стене, а подошвами сапог по полу что-то вроде джаза, запел, подделываясь под кавказца и на южный лад акцентируя слова: «Карапет влюбился в красотку Тамару».

— А как это — дружить? — наивно спросила Даша.

— Ну, не знаешь как? — сказал Дынников, коротко, но многозначительно глянув на Дашу, и носком сапога наступил на кончик ее старой, выпачканной в мазуте туфли.

— Не знаю, — предусмотрительно подбирая ноги, простодушно сказала Даша. — Ты объясни. Ты ведь даже в техникуме учился, а я не училась, не знаю.

Ромка искоса взглянул на Дашу. Единственный сын у родителей, избалованный, в школе Роман учился плохо, но зато был уверен, что ему в жизни все можно. Просидев три года в седьмом классе, Ромка поступил в техникум, но его оттуда очень скоро исключили за неуспеваемость.

Тогда отец устроил Романа в цех. Но и там к товарищам он стал относиться свысока.

На работу Роман приходил пьяным, в ночную смену мог пойти «на минутку» покурить, да и заснуть. Дынников матерился хуже Тошки Филатова. Он не любил только напоминаний об учебе. Но Даша смотрела по-прежнему простодушно и, тая усмешку в круглых веселых глазах, говорила:

— Правда, я еще только в шестом классе учусь. И то в вечерней школе. И книжек мало читала. И я так рада, когда со мной хотят дружить! Я не знала, что о дружбе договариваются. Это все равно как сделка, да? — говорила Даша и вдруг мечтательно прикрыла глаза. — Я думала, дружба приходит сама собой. Думала, это самое-самое лучшее чувство! Когда люди знают друг друга, помогают друг другу. Один другому никогда не скажет грубого слова…

— Чего ломаешься? Подумаешь, сопля! — Дынников резко поднялся и, засунув руки в карманы, быстро пошел из курилки.

— Дурак! — брезгливо сказала Даша ему вслед. И тут же весело рассмеялась.

Даша умела во всем найти веселое. Правда, она видела, что не всем так весело, как ей. Вот Мишка Корнюхин. Такой большой, сильный, а живет как медведь, и имя-то такое. Или Филатов: с виду болтун. А никогда не узнаешь, что у него на душе. Кажется, ему все нипочем. Но от Тошкиного соседа по койке в общежитии Даша «по секрету» узнала, что Филатов очень переживал из-за того, что ему долго не повышали разряда.

Антон давно уже работал самостоятельно и техминимум сдал и браку у него случалось меньше, чем, например, у Веснянкина. Мастер Дынников обещал рекомендовать Филатова к повышению разряда. Но обещание оставалось обещанием. Дынников-старший часто придирался к Филатову, может быть, потому, что тот уж очень не любил Романа и не скрывал этого. В ответ на придирки Антон огрызался.

Когда девушки из первого цеха собирались вместе, они часто сетовали, что у них на заводе нет «ничего особенного». Чаще всех об этом говорила Надя Веснянкина. На кабельный приходили газеты, в которых писали о событиях в разных уголках страны. Летом в Озерную приезжали студенты из областного города, из Москвы и Ленинграда. И Даша Хохлова соглашалась: мало в жизни молодых кабельщиков праздничного, казалось, что все интересное проходит мимо. Но Даша не умела унывать. Все-таки ей было хорошо!

Вбежала Ала Варежка. Щеки ее горели, косынку она держала в руках, и завитки волос, таких же курчавых, как у Даши, только темнее, падали на лоб.

— Здравствуйте кого не видела! — бойко сказала Варежка.

Она несколько минут слушала Филатова, укоризненно и весело покачивая головой, потом громко сказала:

— Ой, ребятишки, какой комитет на днях был!

— Какой комитет? — не поняв, спросил Филатов.

— Комсомольский. Ах, какой! Теперь Куренков уже не секретарь.

Но сообщение не вызвало никакого интереса. Куренкова плохо знали и мало о нем думали.

— Теперь Соня Цылева, — сказала Варежка.

— Соня? Это из механического? — уже заинтересованно откликнулось несколько голосов.

— Ага, — подтвердила Варежка.

— Соня хорошая девчонка, — сказал Корнюхин. Михаил редко высказывал о людях свое мнение, поэтому все обернулись к нему. На большом мягком лице Мишки были улыбка и удовольствие.

— Говорят, вчера в нашем цехе опять секретарь горкома комсомола был, — заметил Веснянкин. — Вечером, когда вторая смена работала.

— Чего он приходил? — спросила Даша.

— Тебя повидать хотел. «Где, — говорит, — здесь Даша Хохлова?»

— А может, тебя? — бойко откликнулась Даша. — Не спросил он: «Где трепач Веснянкин?»

Даша часто бывала у Веснянкиных дома и знала, что Шурка боек только на словах. В цехе он безалаберен, а дома во всем надеется на мать и на жену, да еще и покрикивает на них. Шурка вспыхнул. Но Даша, рассмеявшись, не дала ему слова сказать.

— На что мы с тобой, Шурок, нужны секретарю горкома? Ему нужна Варежка. Она групорг? Групорг! А отчего не работает?

— А ты угадала, — задумчиво сказала Ала. — Соболев сейчас в комитете всех групоргов собирал, вот точно так и спросил.

Короткий гудок прервал разговор.

Кончился перерыв.

Ала Варежка, наглухо застегнув комбинезон и туго, низко надевши косынку, ходила вдоль волочильной машины. Из широких окон, которые почти сплошной полосой тянулись вверху цеховых стен, падал серый свет.

Невольно Ала все еще думала о сегодняшнем совещании групоргов. Соболев после комитета еще несколько дней оставался в заводе. Он несколько раз бывал в цехах вместе с Соней Цылевой, объяснял ей, как надо организовывать комсомольские рейды, как выпускать общезаводскую стенную газету. На совещании Соболев спрашивал групоргов, почему плохо работают, чем можно им помочь. Варежка не знала, какая ей нужна помощь. Ей казалось, что не знает этого и новый секретарь комитета Соня Цылева, которая на совещании сидела в углу, словно мышонок, и приглядывалась к активистам, будто впервые их увидела. Иногда Але хотелось показать Соне язык. Подумаешь, пускай не задается! На комитете Ала голосовала за нее, потому что ей понравилось, как говорил Соболев. Вообще Ала была очень доверчивая, ее легко было сбить с толку. Ала думала: Куренков — тот хоть выглядел как настоящий секретарь. А Соня что?

По волочильному отделению, брезгливо подбирая полы широкой каемчатой юбки и морщась, прошла бухгалтер Лукошкина. Варежка отвернулась, чтобы не здороваться с ней. Но тотчас услышала сзади себя сладкий голосок:

— Алочка, здравствуй! Я тебя сегодня не видела.

— Здравствуйте, — холодно ответила Ала.

— Как дела сегодня, Алочка?

— Хорошо.

Рабочие к Лукошкиной относились снисходительно — она со всеми была мила. Но Варежка терпеть не могла цехового бухгалтера за то, что она, на людях превознося «наш завод» и нахваливая «милый цеховой коллектив», который ее очень любит, в личных разговорах каждому жаловалась, что у нее так несчастливо сложилась жизнь: когда-то она была актрисой, зритель ее тоже «очень любил», но потом… нездоровье… и она очутилась здесь. Слово «здесь» Лукошкина произносила трагически, а уже совсем конфиденциально добавляла: «Понимаете… человеку культурному…»

Лукошкина величала себя Изольдой Павловной, хотя в паспорте значилась Елизаветой Прохоровной. Она красилась и молодилась, хотя ей было уже пятьдесят лет.

Лукошкина, подождав, пока рабочие прокатят мимо тачки с бухтами алюминиевой катанки, ушла, и Ала тотчас забыла о ней. Пошаливало «раскладывающее устройство» — металлическая планка, которая раскладывает проволоку на катушке. Ала не стала звать ни техника, ни мастера. Стараясь ни на минуту не останавливать машину, она осторожно устранила повреждение сама.

— Добрый день еще раз, товарищ Варежка!

Ала обернулась. Соня Цылева уже в сером халатике и косынке, повязанной низко, по-рабочему, стояла перед ней. Из-за Сони выглядывали двое молодых парнишек с комсомольскими значками на груди, наверно рабочие других цехов. Они были не знакомы Але.

— Здравствуй, — несколько растерянно сказала Ала. «Если звать куда пришли, нельзя же машину бросить», — думала она.

— Уехал секретарь горкома? — спросила она.

— Уехал, — ответила Соня, — сегодня утром.

Соня выглядела утомленной и озабоченной. Чуть улыбнулась.

— А у нас комсомольский рейд, — сказала она, — по культуре производства, и бракоделов выявляем. Разреши, твою машину посмотрим.

Ала молча отстранилась. Хотя она не считала себя плохой работницей и никто в цехе ее не считал бракоделом, она забеспокоилась. Вспомнился комитет, на котором Ала голосовала против Сони. Соня ей сейчас отомстит. И правильно, Ала на ее месте сделала бы то же самое.

Рейдовцы осмотрели машину сначала в работе. Ала начала даже злиться, видя, как Соня трогала проволоку, заглядывала под валки. «Ну, мальчишки, может, и понимают. А эта чего из себя строит? Бухгалтер!» Но Соня сама остановила машину, и Ала удивилась: «Ого, знает управление!» Один из комсомольцев, засучив рукава, стал вывинчивать фильер; через минуту, паклей вытерев мазут, он показал Але оправленный в сталь кусочек мышастого победита. В разработавшемся уже отверстии, через которое волочилась проволока, виднелась крошечная зазубринка.

— Потрогай! — сказал он Але.

На нижней, невидной части проволоки отчетливо ощущались продолговатые тонкие зубки.

— Задиры! — строго сказал комсомолец. — А потом на скрутке обрывы пойдут.

…После смены Ала с Дашей под руку быстро шли по территории по расчищенным от свежего снега дорожкам. Над поселком словно кто-то разорвал облака. Зима, могучая зима обняла поселок своим ясным, ослепительно чистым крылом. Снежные хлопья, кружась в воздухе, летели на землю, на белые крыши корпусов — у корпусов побелели даже карнизы. Белый пушистый снег завалил штакетники и копнами лег на барабанах с готовым кабелем. Мягким, чуть чешуйчатым на вид покровом ложился на внутризаводское шоссе, по которому только что проехал снегоочиститель. Разговору только и было, что о сегодняшнем комсомольском рейде — брак был обнаружен даже у Даши Хохловой, которую начальник цеха чуть не на каждом производственном собрании упоминал как лучшую крутильщицу. Даша недостаточно хорошо закрепила тормоза одной катушки в фонаре, одна проволочка пошла слабее, и в готовом кабеле, выползающем из калибра, получилось выпучивание жилы.

У проходной возле стенки, на которую обычно наклеивались объявления о собраниях и воскресниках, толпились рабочие. Даша, конечно, потянула туда Алу. На большом белом листе бумаги крупными красными буквами было ярко написано: «Говорит комсомол».

— Смотри! — толкнув Алу в бок, сказала Даша. — Ой, Алка!

Ниже цветной подзаголовок: «За ушко да на солнышко бракоделов из первого цеха». И рисунки. Руки в брюки стоял Дынников возле оборвавшейся катанки, а над всей его готовой продукцией было крупно написано «Брак», потому что он, оказывается, по небрежности поставил фильер совсем другого калибра. Досталось и Филатову, у которого в валки попали посторонние тела, образуя в прокате задиры и плены, и Веснянкину, у которого четверть часа простоял станок.

И тут же Ала увидела себя.

Сбоку девушек появился Ромка Дынников. Он с презрительной миной, за которой скрывалась обида, читал газету. Подошел Филатов.

— Антошка, — сказал ему Дынников, — все из-за тебя. Обрывы мои из-за твоих задиров. Если бы не они, я б и калибр не проглядел.

— Отчего же это другие не проглядывают? Они тоже моей катанкой работают? — ехидно сказал Филатов и мрачно бросил грубое слово.

— Балда, — сказал Дынников, покосившись на Варежку.

Хохлову, стоявшую рядом с ней, он подчеркнуто не замечал.

Филатов только сейчас увидел девушек. Но лицо его не выразило ничего, кроме пренебрежения.

Рабочие из других цехов — одни хохотали над карикатурами, другие ругались.

— Из-за таких-то вот весь завод не выполняет план.

Кто-то из прокатчиков, из соседнего цеха, попытался оправдаться.

— Уральские заводы плохие вайербарсы присылают.

— Брось, Егорка! — тотчас оборвали его.

Девушки поспешили уйти.

Встретившиеся ребята из соседнего цеха сказали Варежке, что Цылева просила ее зайти в комитет.

Ала шла в комитет взъерошенная. «Если Цылева будет ругать меня, возьму и уйду, — думала она. — Подумаешь, секретарь! Пусть не воображает».

Но Соня встретила Алу дружелюбно. Она только что отпустила стайку девушек из других цехов, отодвинула в сторону какие-то записи и весело обратилась к Але:

— Ну, как «Говорит комсомол»?

Ала удивилась. Соня держалась так уверенно, словно она давно работала секретарем комитета. И в ней совсем не видно неприязни к Але. Или притворяется?

Ала угрюмо молчала.

— У тебя что-нибудь случилось? — в голосе Сони послышалось беспокойство.

— Да нет.

Соня тряхнула головой, прищурилась и пристально посмотрела на Варежку. Сочувственно улыбнулась.

— Неприятно, конечно, критика. Но правильно ведь, Ала?

— Правильно, — мотнув головой, твердо сказала Варежка. — Давно надо было! Стыдно-то всем! Завтра каждый за рабочим местом будет следить, знаешь как?

— Вот так и нужно, — улыбнулась Соня. — Кто у вас члены контрольного комсомольского поста?

Ала назвала.

Соня вынула из стола толстую тетрадь и протянула Але.

— Вот передай им. Пусть заведут журнал и каждый день отмечают, у кого не было брака, у кого был и какой и вообще нарушения. Завтра журнал мне покажешь. Прямо по горячим следам будем принимать меры.

Соня посоветовала Але узнать в группе: что могут сделать комсомольцы, чтобы помочь заводу в хозяйственных делах.

Соня действительно сразу, как уехал Соболев, почувствовала себя очень уверенно.

Понравилось Соне, что Ала, слушая ее, все время уточняла: «А как это сделать?» Ее мысль работала, и это было ее обещанием справиться. Но не исчезла у Алы настороженность. «Нелегко будет с тобой», — думала Соня, глядя в хорошенькое возбужденное лицо Варежки.

Варежка уходила от Сони не обиженная, а как-то по-новому сосредоточенная. Она просто уже не думала о том, что было раньше. До сих пор Ала лишь числилась групоргом. Вся ее работа сводилась к тому, что она сидела на комитетах да несколько раз Павел давал ей задания: «Пойди на политкружок, запиши, сколько человек присутствовало». Эти задания Варежка выполняла точно так, как велел Павел. А теперь перед нею раскрывались новые, интересные планы, надо было и голову поломать и ходы-выходы искать. И именно перед Соней не хотелось, ох, не хотелось ударить лицом в грязь.

Через несколько дней в первом цехе состоялось комсомольское собрание. Соня Цылева перед собранием побывала в каждой группе, поговорила почти с каждым комсомольцем. Начальник цеха по ее просьбе должен был рассказать на собрании о положении с выполнением плана, о работе отдельных комсомольцев и других молодых рабочих. Много фактов сообщили ему члены контрольных постов.

Собрание открыла Зина Гаврилова, но собравшиеся выказывали к ней такое откровенное неуважение, что после нескольких выступлений Соне самой пришлось занять за столом председательское место.

Комсомольцы, наслышавшись про комитет, про Соболева, вдруг решили устроить на собрании перевыборы.

— Пусть Гаврилова сейчас отчитается! — звонко крикнула из зала Даша Хохлова. — Второй год секретарем, а ничего не делает.

— Я три месяца назад перед вами отчитывалась, — бойко ответила Гаврилова.

— Тогда твою работу за одни заседания удовлетворительной признали. Думали, исправишься! — снова крикнула Даша, несмотря на усиленные попытки Алы Варежки, сидевшей рядом, остановить ее.

Соня растерялась. Как быть? Гаврилова как будто права — отчетно-перевыборное собрание было всего лишь три месяца назад. Но и комсомольцы в своих требованиях правы. И кого выбирать вместо нее? Может быть, Павла Куренкова? Он пришел на собрание сам, хотя его никто не приглашал, и Соня была рада этому.

Президиум решил объявить перерыв, и Соня из кабинета начальника цеха позвонила в город, к Соболеву. Потом Соня советовалась с парторгом, снова звонила в горком. После перерыва объявила:

— В горкоме сказали: делайте так, как хотят комсомольцы.

И комсомольцы решили: вывести Гаврилову из членов бюро.

Когда стали предлагать кандидатуры, Соня неожиданно назвала Павла Куренкова. Это было неожиданным не только для комсомольцев, но и для Павла.

Куренков относился теперь к Соне подчеркнуто сдержанно и холодно. Он разговаривал с ней лишь тогда, когда она обращалась к нему.

Соня вскоре после комитета попыталась поговорить с Куренковым по душам.

— Павлуша, я же не виновата, что меня секретарем выбрали, — сказала она.

Павел посмотрел на девушку тяжелым взглядом, взглядом старшего на младшую, ничего не ответил и прошел мимо.

И теперь Павел не знал, как отнестись ему к предложению Сони. Он сидел молча, не шевелясь, прямо глядя перед собой, пока не услышал вопрос, который был обращен к нему.

— Хочу знать, — подчеркнуто серьезно спрашивал парнишка, прокатчик из третьей смены, которого Павел даже по имени не знал, — думает ли товарищ Куренков работать, как работал в комитете, или лучше?

Этот вопрос сразу заставил Павла отбросить все сомнения, колебания, и он твердо ответил:

— Буду работать лучше.

После выборов снова продолжались прения по первому вопросу. Говорили о многом: и о том, что Михаил Корнюхин нигде не учится, и о том, что Веснянкин продолжает допускать брак. Шурок охотно дал слово исправиться. А Михаил сидел насупившись.

* * *

Год назад к Русакову на прием зашел маленький ладный паренек.

Русаков размашисто листал его документы.

— Так, так… Филатов, Антон Васильевич… Антон Васильевич… — Русаков в упор взглянул на парнишку и быстро спросил: — За что сидел?

Филатов, переминаясь с ноги на ногу, ответил:

— Первый раз за опоздание, а второй…

Русаков снова развернул справки.

— Зачем врешь? Статьи… за кражу и за хулиганство.

Филатов угрюмо молчал. Впрочем, он не беспокоился: не примет директор — подумаешь! Он, Тошка, не таковский, не пропадет.

Тошка Филатов считал себя человеком бывалым. В самом деле, с двенадцати лет, с тех пор как отец его погиб на фронте, а мать «мужика себе нашла», Антон жил самостоятельно. Учился в ремесленном. Правда, учился плохо, но училище окончил. И тут же сел за кражу. По малолетству дали небольшой срок, но вскоре, после того как Антона выпустили из тюрьмы, его снова арестовали за хулиганство. Новый срок вышел уже на двадцатом году жизни. К этому времени Тошка прошел полный курс воровской науки. Захотелось посмотреть белый свет. Вспомнил Тошка тюремного дружка, который нахваливал ему свой поселок Озерную: что за лес, речка, озеро, завод!..

Недолго думая, Тошка двинулся за тысячи километров в Озерную. Дорогой вышли деньги, не было билета, да разве это беда? На ходу поезда Тошка путешествовал по крышам вагонов. Потом «увел» у зазевавшейся старухи чемодан, это выручило: без денег Тошка бывать не любил.

Приятель, освобожденный из заключения несколько раньше, был уже где-то в Воронеже, а мать его встретила Тошку без всякой радости. Тошка пожил, посмотрел и вдруг решил: «Поживу-ка я иначе». И пошел на завод наниматься.

Директор молчал и смотрел на Филатова. Антон чувствовал себя все хуже. Лучше бы директор ругался. Но Русаков, наконец, спросил только:

— У меня будешь поножовщиной заниматься?

— Я и бритвы не ношу! Вот обыщите! — с готовностью ответил Тошка.

Филатов стал работать по специальности — прокатчиком. Заработка хватало, и он прижился.

В цеховом коллективе Тошка держал себя независимо и в цехе ни с кем не дружил. Сначала его привлекал Пескарев, может быть потому, что тот был олицетворением воровского принципа — «каждый живет для себя». Но Пескарев скоро опротивел ему. С Пескаревым даже выпивать было скучно.

На другой день после комсомольского собрания Тошка пришел на работу, как всегда, шустрый и шумливый. Хотя на самом деле настроение у него последние дни было паршивое. Он сам удивлялся, что критика комсомольской рейдовой бригады могла его так задеть. Как назло, вчера опять работа не клеилась. Пусть бы хоть кто-нибудь упрекнул его за это. Уж он бы ответил! Но, как ни странно было Филатову, никто его не упрекал. Наоборот, подошел Корнюхин и стал показывать, как удобней держать в руках клещи, как следить за чистотой валков в прокатных станах. Филатов хотел огрызнуться, но, глядя на добродушного, бесхитростного Мишку Корнюхина, сдержался.

Под конец Михаил сообщил Филатову, что комсомольцы решили бороться за звание бригады отличного качества и что теперь они будут всерьез соревноваться с прокатчиками других смен. Филатов сплюнул сквозь зубы и ничего не сказал.

В конце смены к Филатову подошла Даша Хохлова.

— Тоша, наши хотят остаться в красном уголке, порядок навести. Ты не поможешь?

Тошка согласился: разве он когда-нибудь отказывался, если его просили по-хорошему?

Даша Хохлова недаром считалась в цехе заводилой и выдумщицей. Это она на комсомольском собрании, когда утвердили план работы и распределили поручения, сказала:

— Давайте выберем ответственным за наведение порядка в красном уголке Пескарева. Он еще никогда не имел поручений.

Комсомольцы засмеялись.

— Пескареву общественную нагрузку, как репьи в карман класть! — крикнул Веснянкин.

— И еще предлагаю: убирать красный уголок пригласить Филатова, — продолжала Даша. — Хоть он и некомсомольская молодежь, пусть втягивается в наши дела. А то все на отшибе.

Комсомольцы согласились, но многие думали: «Филатов — парень не компанейский, из него толку не будет».

Даша волновалась, думала, что самолюбивого Филатова просить придется долго, может быть придется даже схитрить. А получилось все даже очень просто.

Всем комсомольцам в красном уголке делать было нечего. Из первой группы оставили семь человек — вымыть и привести в порядок комнату. Вторая группа (второй смены), где групоргом был технолог Жуйко, должна была написать и развесить лозунги и оформить комсомольский уголок: несколько стендов о комсомоле. Третья группа должна была достать цветы.

После смены в красном уголке началась озабоченная, веселая возня. Но Пескарев, как многие и ожидали, сразу после смены исчез. Командовала Варежка.

Филатова послали за водой и побелкой.

Корнюхин в рабочем комбинезоне ползал по полу, вбивая в щербины и трещины маленькие аккуратные кусочки дерева. Собственно, выравнивать пол было поручено двоим: Корнюхину и Веснянкину. Но Шурок то и дело вскакивал и убегал куда-то, то, пританцовывая, ходил по красному уголку, то, наконец, брался за молоток, но работал кое-как, хотя это не мешало ему подтрунивать над Корнюхиным:

— Эх, эту бы работенку мне одному, а Мишке надо что-нибудь на потолке, он дли-инный…

— Вернулся-а я на Родину, — напевала Даша, старательно промывая окна.

Ала Варежка кроила бумажные занавески и ругала Веснянкина.

— Болтун! Ты же муж, отец семейства, солидность должен иметь. Смотри, ты одной доски еще не прошел, а Мишка уже пять.

Даша Хохлова посмеивалась. До чего чудная Ала, из-за всего волнуется. Хотя если бы Ала не волновалась, что было бы? Корнюхин хотел уехать в город. Веснянкин, как всегда, убежал бы из цеха сразу после смены. И Даша, наверное, отправилась бы сегодня к тетушке в гости. Но Ала бегала по цеху, уговаривала, требовала. Больше всего Ала сердилась на Веснянкина. Сегодня комсомольцы, члены контрольного поста, доложили, что у Веснянкина опять арматура была грязная. И это все после вчерашнего, такого хорошего разговора на собрании.

— Ты хоть бы в школе передового опыта занимался, Шурок, — поддержала Даша Алу, продолжавшую отчитывать Веснянкина. — Ведь каждую неделю на заводе занятия проводятся. Ты же не умеешь с машиной обращаться.

— Пойду, пойду на занятия, — миролюбиво согласился Шурка. — С завтрашнего дня брака не будет.

— Болтун ты, Шурка, и больше ничего, — говорила Варежка. — Из-за таких, как ты, да еще из-за аварий, знаешь, сколько тонн продукции мы недодаем? Борьба за отличное качество называется! И бригаду подводишь и комсомольскую группу. У Жуйко, наверно, нет таких, как ты.

— Нету, факт, — раздалось у дверей.

Групорг второй смены Жуйко, черный как жук парень, заглянул в красный уголок. Добродушно и плутовато усмехнулся:

— Работаете?

— Иди, иди отсюда! — обернулась к нему Варежка, размахивая мокрой тряпкой. — За своими завтра смотри.

— Да нет, я ничего, я хотел только подивиться, как вы тут работаете. И посоветоваться с ответственным, ведь он тоже из вашей группы? — дразнил Жуйко, пятясь к двери.

— А ты не смейся. Сами не знаем, что с ним, с этим ответственным, делать, с усатым дураком!

Жуйко уже не насмешливо, а с досадой покачал головой и вышел.

Вернулся Филатов. В одной руке он принес ведро воды, в другой ведро с мелом и хворостину. Лавки и трехногий стол комсомольцы сдвинули в угол; сняли почерневшие от пыли и времени лозунги и стенгазету, выпущенную несколько месяцев назад. Даша подбежала с тазом разводить побелку.

Но только она нагнулась, Филатов больно хлестнул ее хворостиной по спине.

— Ты что? — выпрямившись, зло спросила Даша. И тут она увидела у дверей Пескарева.

Желтенькие усики Митьки разъехались в улыбке. Даша сообразила: Пескарев сказал Филатову, что это она вчера на собрании «сосватала» их обоих. В глазах Даши блеснули слезы.

Филатову, видимо, стало жалко Дашу. Еще не успели вступиться возмущенные комсомольцы, Филатов протянул ей хворостину.

— Бей!

Даша, недолго думая, изо всей силы вытянула его по спине. Тошка поморщился, но засмеялся и протянул ей руку:

— Спасибо.

Даша обернулась к Пескареву. Тому стало неловко.

— Ну, я пошел. Вы тут без моего руководства справляйтесь.

— Да уж как-нибудь справимся! — крикнула ему вслед Варежка.

* * *

Павел Куренков после всех волнений решил в субботу поехать в город проведать родных. Дом, в котором Павел родился и вырос, находился тоже на Приреченской, тремя кварталами ближе к центру, чем домик Соболевых, и был тоже одноэтажный, деревянный, с общим коридором, пропахшим запахами кухни и кислой капусты. Жили в нем две семьи. Как всегда по субботам, в коридоре были чисто вымыты полы.

Евдокия Тихоновна гостевала сына, наставив на стол все, что можно было быстро собрать: творог и вареную картошку, сало, жареное мясо, соленые огурцы. И, конечно, Евдокия Тихоновна сбегала в магазин за водкой. Она сидела напротив — маленькая, со сморщенным лицом. За те несколько месяцев, что Павел не видел матери, она постарела, небольшие глаза ее соболезнующе смотрели на Павла.

Пришел с работы старший брат Осип, он работал агентом в горфинотделе. Он поздоровался с Павлом, крякнув, налил себе стопку, подсел к столу и, приговаривая «дай бог не последняя», потянулся чокаться с Павлом и матерью.

Осип был невысокий, широколицый мужчина лет тридцати пяти, с угрюмым и хитрым выражением лица. Вошла Раиса, его жена, молодая бледная женщина, несколько выше его ростом.

Раиса радостно вскрикнула, увидев Павла, здороваясь, назвала его Павликом, но вдруг испуганно взглянула на мужа и нерешительно остановилась посреди комнаты, потирая с мороза руки.

— Ну как, что там нового в вашем гор-пище-ком-бинате? — не оборачиваясь, спросил Осип жену, подчеркнуто и насмешливо выговаривая слово «горпищекомбинат».

— Ничего! — смущенно улыбнувшись, сказала Раиса, взглянув в затылок мужу и в лицо Павлу.

— Подсаживайся, Рая! — приветливо пригласил Павел.

— Спасибо. Я вот переоденусь… — женщина снова улыбнулась, показав на свое рабочее ситцевое, выпачканное в муке платье.

Она было повернулась, чтобы идти, но приоткрылась дверь из другой комнаты и оттуда выскочили две чумазые маленькие девочки. С криков «Мама! Мама!» они схватили женщину за подол и потащили за собой.

Старуха проводила невестку недружелюбным взглядом.

— Вот который раз твержу жене: уходи с работы. У матери корова, да и я ее с моим удовольствием прокормлю, — пожаловался брату Осип. — Так нет, полюбился ей этот комбинат — комбинат, а может, еще кто? Черт бабу не разберет. Другой раз задержится, поди узнай, по делу или, может…

— Ну тебя, Оська. Опять! — капризно сказала, появляясь в комнате, Лиля, младшая сестра Павла.

Лиля собиралась на танцы. Одетая в синюю шерстяную юбку с широкими бретелями и ярко-красную кофту с большим бантом, она стала вертеться перед зеркалом, настраивая большой кок из волос над своим хорошеньким лицом.

— Куда, Лилька? — быстро, молодо повернувшись к ней, спросила мать.

— На танцы! — весело ответила девушка, не выпуская изо рта заколок.

— И то! — сказала мать, равнодушно отвернувшись.

Осип снова хотел жаловаться на жену, но мать оборвала его. Она обратилась к Павлу:

— А правда, сынок, что тебя с прежнего места-то уволили? — Она говорила медленно и участливо.

Павлу так хотелось, чтобы кто-нибудь его пожалел.

— Правда, — упрямо сказал он.

— За что же, Павлушенька? — спросила мать. — И, говорят, Игорь Соболев устроил тебе…

Павел хотел сказать «нет». В комсомоле решает не один человек. Но если разум, и совесть, и коллектив уже заставили Павла принять боль как должное, то сейчас под влиянием жужливого, любящего голоса матери вместе с хмелем вдруг всколыхнулась обида. Если б не Соболев, если б в горкоме оставался Петрунин…

— Соболев, — сказал Павел, низко на грудь опустив голову.

Евдокия Тихоновна тягуче и злобно выругала Игоря. Товарищ называется! А еще учительницын сын! В дом к ним ходил… Вот надейся теперь на знакомство.

— Кем теперь-то?

— Механиком, — тихо ответил Павел, вертя на столе снова дополна налитую рюмку; водка плескалась из нее. — Да оно, мам, заработок такой же, а работа еще и легче.

— Ну и ладно, — успокаивала мать. — Зато у места. Я тебе всегда говорила: и что это за работа — комсомольская? Вот Лильку нашу возьми, — мать кивнула на дочь, которая уже кончила прихорашиваться и стояла, задумчиво теребя зубки гребенки и слушая разговор. — Была девка как девка. Красивая была, толстая. А вступила в комсомол, сохнуть стала. Надысь в двенадцать с собрания пришла, вон как!

Лиля вспыхнула.

— Если похудела, вовсе не от комсомола, мама. У нас, если хочешь знать, три месяца собраний не было. А это если уж и собрали такое собрание…

— Какое? — спросил Павел.

— Такое, — засмеялась Лиля и снова повернулась к зеркалу.

Через комнату с извиняющейся улыбкой прошла Раиса в кухню. Она была уже в темной узкой юбке и батистовой белой кофточке с короткими рукавами. Когда она открывала дверь, Павел заметил на правой ее руке, повыше локтя, большой сизый синяк.

— Опять бьешь? — быстро, с укором спросил он брата, когда за Раисой закрылась дверь.

Осип нахмурился и опустил глаза. Лиля было заикнулась ответить, но ее опередила мать.

— Ничего не бьет, — торопливо сказала она, нарезая огурцы. — Было, да прошло.

Прежде Осип жестоко бил жену. Сам он часто до одурения напивался, при случае заводил грязные романы. Но, как и присуще ограниченным, скверным людям, о всех судил по себе, стараясь отыскать в других свои же пороки.

Павел заступался за невестку. Бывая у родных, он ругался с братом, но на того действовали лишь угрозы Павла пойти в профсоюзную организацию и все рассказать. Тогда вступалась мать. Плача, она упрашивала меньшого сына не выносить сору из избы, обещала, что она «даст» Осипу и он ее послушает. Павел ненавидел брата, когда тот зверел. Но ссориться со своими не хотелось, и он всякий раз заставлял себя поверить матери, что это последний раз.

Но сейчас, если Павел несколько минут назад еще сердился на Игоря, соглашаясь с матерью, он вдруг точно прозрел, ясно увидев взглянувшую на него подленькую обывательщину.

Евдокия Тимофеевна видела, что Павел ей не верит. Под столом ногой мать толкнула Осипа — Павел понял это по движению ее худенького, одетого в черное платье тела. Осип пробурчал что-то и, не взглянув на Павла, тоже пошел в кухню. Лиля присела к столу. Лицо ее было грустно.

— Бьет ведь, — заметил матери Павел, оставляя рюмку.

— Сказала тебе, нет, — с хмельным упрямством проговорила мать.

Павел вдруг схватил рюмку и с шалой силой бросил ее об пол.

— Мам, ты врешь! — закричал он. — Ты старая, зачем тебе?

— Сынок! — просительно сказала она.

— Что «сынок»? Совесть у тебя, эх…

Старая женщина медленно поднималась.

— Но, но, сын! — с пьяной злобой сказала она. — Это на мать: «врешь», «совесть»? За собой бы смотрел. Вишь, выперли с места. Чего уж других уму-разуму учить. Ты докажи, что Осип бьет…

— Докажу!

— Уродилось дитятко… — проскрипела женщина, быстро выходя.

Павел вздохнул трезвея. Скомканным платком вытирая лоб, он обратился к сестре:

— Какое же собрание было у вас?

Лиля оживилась. Она придвинулась к столу, отставила в сторону рюмки и принялась рассказывать. Лиля работала официанткой в ресторане. На днях всю их маленькую комсомольскую организацию пригласили в свободный вечер в зал народного суда — просто потому, что не было другого помещения. Это было общее собрание организаций суда и ресторана, банка, проектного бюро — всего восьми маленьких организаций. Собрание называлось тематическим, тема была: «Жить и работать по-корчагински».

— Ой, знаешь, интересно! — говорила Лиля. — Я «Как закалялась сталь» читала давно, в школе еще, позабыла многое. А тут одна девушка из банка, Яблокова по фамилии, подготовила вроде доклада о Павле Корчагине. Не длинный, ну такой — слушаешь, не оторвешься. Некоторые места прямо зачитала. Особенно хорошо, где Корчагин говорит: «Жизнь дается человеку один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» Помнишь?

— Помню, — задумчиво чертя ножиком по столу, отозвался Павел.

— Вот. А потом комсомольцы выступали и говорили, кто у нас в организациях живет по-корчагински и кто нет. — Лиля засмеялась. — Чудно! Один судья встал да и говорит про другого: «Он, — говорит, — живет не по-корчагински. Корчагин учил людей бороться со злом, с пошлостью, он и сам в первых рядах борцов шел. И когда тело ему служить отказалось, он шел. А этот, говорит, товарищ утром человеку приговор за аморальное поведение выносил, а вечером шел из ресторана, шатался, да в канаву и упал».

— Здорово! — сказал Павел.

— Да! — смеялась Лиля. — А тот вскочил красный: «Ты что меня, — говорит, — при народе компрометируешь? К нам, судьям, — говорит, — особый подход нужен». А тот ему говорит: «Ты сам себя скомпрометировал: тебя весь город в канаве видел. А особого подхода в комсомоле ни к кому нет».

— Интересно, — глубоко задумавшись, сказал Павел.

Лиля смотрела на брата и вдруг сказала нерешительно:

— Павел, а Игорь Соболев тоже на собрании был.

— Да?

— Я его помню, он к тебе ходил. Когда мы с тобой еще в школе учились. Павлик, а… отчего он к тебе так?

— Как так? Тебе-то что?

— Нет, я просто узнать, — робко и виновато сказала Лиля.

— Стало быть, заслужил я! — с издевкой сказал Павел.

— Мать говорит, что Игорь к тебе имел что-то, сердился на тебя, — допытывалась Лиля. Видно было, что она и боялась приставать к старшему, да еще расстроенному брату, и хотелось ей узнать, в чем дело, и не верила она матери.

Павел уронил голову на руку и исподлобья посмотрел на сестру.

— Вот репей! — уже без раздражения сказал он. Вздохнув, он опустил руку, поднял голову и горько сказал:

— Мать сказала! Она понимает? Ты-то не знаешь, что переизбирает организация, комитет, а не секретарь горкома?

— Значит, не в Игоре дело? — воскликнула Лиля и не могла скрыть радости. И быстро-быстро начала рассказывать: — Знаешь, девчонки наши в него все влюблены. Правда! Только, говорят, он женатый.

— Вот-вот, вас это и интересует, — усмехнулся Павел.

— Нет, я так. А я все смотрю на него и думаю: он совсем такой, какой к нам приходил, еще когда вы с ним про задачки спорили. Только молодой, а на висках уже сединки — это оттого, что он много учился, да?

— Не знаю.

— Да, — вздохнула Лиля. — А он простой-простой. И еще он сказал, чтобы мы все, все кто был, не теряли связи друг с другом. Что мы теперь куст и ответственная за куст вот эта Ира Яблокова. Что у нас теперь только по некоторым производственным вопросам будут по организациям собрания, а то все общие. И даже иные персональные вопросы на общих собраниях будем разбирать.

— И сколько же человек в вашем кусте?

— Не помню… Да, Соболев говорил: пятьдесят шесть. Вот и эта теперь с нами будет, — Лиля кивнула головой куда-то в сторону.

— Кто? — не понял Павел.

— Да ты же давно у нас не был, — спохватилась Лиля. — Соседка у нас новая. Дмитриевы съехали, теперь одну вселили с ребенком. В банке работает. Тоже комсомолка, значок носит. А банк в нашем кусте.

— Мать не вздорит с ней? — спросил Павел, вспомнив, что с Дмитриевыми она всегда скандалила.

— Не знаю, — пожав плечиками, беззаботно сказала Лиля. — Мы почти не видим ее.

— Пятьдесят шесть человек, говоришь? — задумчиво сказал Павел. — Это сила.

— И еще: перед новым годом мы должны провести конкурс на лучшее выступление самодеятельности. Конкурс тоже в судейском помещении будет.

— Так это ты на конкурс? — сказал Павел, засмеявшись.

— Нет, я на танцы, — тряхнув хорошенькой головкой и тоже засмеявшись, весело, плутовски сказала Лиля.

— И другие не пошли? — обеспокоенно спросил Павел.

— Нет, некоторые пошли. А я — чего я? Обойдутся и без меня, — беззаботно продолжала Лиля и, посмотрев на маленькие часики на смуглом запястье, встала. — Пора. Десятый час.

Павел укоризненно покачал головой.

— Ветер ты! А еще Корчагиным увлекаешься.

— У-у, морали! — протянула Лиля. — Учти, о жизни можно не пожалеть и прожив немного иначе! — крикнула она, убегая.

В дверях Лиля почти столкнулась с матерью. За нею показался Осип. Они посторонились, пропуская стремительную Лилю. Евдокия Тихоновна проговорила:

— Ну и девки ноне! Чисто в них шилья навтыкали! — И крикнула, обернувшись, дочери: — Чтоб в двенадцать дома была. Я те постою с парнями!..

Следом за свекровью и мужем вошла Раиса. Она несла на большом цветном подносе тарелки с винегретом, миску рассыпчатой картошки и сковородку со свежими котлетами. Осип успел сбегать в магазин, он зарумянился и держал в руке еще одну непочатую бутылку водки.

Раиса была уже в другой кофте, с длинными рукавами. Она сбегала за совком и веником и, не спрашивая и не удивляясь, собрала осколки разбитой Павлом рюмки. Павел вдруг представил на своем месте Игоря Соболева. Нет, тот бы не смолчал. Когда Раиса выпрямилась и хотела было идти на кухню выбросить осколки, Павел вдруг в упор спросил:

— Дерется Осип?

Раиса растерянно посмотрела на мужа, на свекровь, та густо покраснела.

— Нет… что… Нет… — пряча глаза, сказала Раиса и быстро вышла.

— Ты докажи, а потом спрашивай, — злорадно повторила Евдокия Тихоновна.

«Действительно, теперь не докажешь», — подумал Павел.

— Ладно, мать, кончили, — недовольно сказал Осип.

Через несколько минут семья чинно сидела за столом. Раиса попросила говорить потише, чтобы не разбудить детей — они уже спали. Снова Осип налил рюмки. Пили за приезд Павла и желали ему счастья на новой работе. Павел заметил, что Раиса после разговора о побоях смущалась и избегала его взгляда. Но украдкой женщина смотрела на него благодарно, матерински нежно.

* * *

В воскресенье, когда Павел, против обыкновения, не оставшись у матери до конца дня, уехал в Озерную, дом, где жили Куренковы, разыскивали две девушки. Обе они были в форме финансовых работников: в зеленых шинелях с золотыми звездочками на воротниках и в зеленых беретах. У одной из них, высокой, красивой, со строгим точеным профилем и серьезным выражением лица, поверх берета был надет еще теплый шерстяной платок. Другая, маленькая и очень полная, пышущая здоровьем, розовощекая девушка берет надела набекрень, и из-под него задорно выглядывали золотистые волосы. Девушки шли по Зареченской под руку, разглядывая номера домов. Полная была Ира Яблокова, «Яблочко», как звали ее в банковском коллективе, та самая Ира Яблокова, в которую был влюблен Корнюхин и которую на кустовом собрании организаций центральных учреждений комсомола выбрали ответственной за куст. В шерстяной платок спряталась Аня Зюзина.

Ира была девушка живая. Она много читала, особенно любила прогрессивную литературу зарубежных писателей, выписывала журнал «Техника — молодежи» и знала про все новейшие открытия в науке и в технике. С несвойственной ее подругам внимательностью Ира присматривалась и к людям родного города, она знала почти все подробности из жизни ее соседей и товарищей по работе и всюду находила что-нибудь поучительное для себя. В комсомоле Ира была давно, она любила комсомол, но такой, каким она представляла его себе по книжкам, а об организации родного города до последнего времени она почти не думала — в ней она не находила ничего интересного.

— Вот знаешь, Аня, мне один знакомый недавно правила поведения для Московского института международных отношений показывал, — быстро и увлеченно говорила Ира. — Там обо всем есть, просто интересно почитать. Вот бы нам такие! А то у нас часто молодые люди бранятся и вести себя не умеют. Что, если б нам, Аня, написать куда-нибудь в Москву, в министерство, и попросить, чтобы такие правила напечатали большим тиражом, для всех?

— Да зачем? — рассмеялась Аня.

— Чтоб все знали!

— Чудачка ты, Ира! Ну, будут знать как вилку держать. За границей это знают. А что из этого?

— Не только вилку…

— Да разве жизнь запишешь на бумажку? По-моему, надо воспитывать в людях чуткость, тогда правила поведения — ведь это правила отношения к другому человеку — будут сами приходить в голову. А если навязывать их, да еще без осмысления, это только вызовет к ним отвращение. Я удивляюсь, Ирка: ты обо всем думаешь, а неужели ты не замечаешь, как мы все не любим правил? Смотри, в больших городах молодежь часто сходит с задней подножки трамвая, чтобы только нарушить правила.

— Ну уж!

— Конечно! А какие правила ты подберешь к моему муженьку? — Аня вздохнула. Высвободив руку, она развязала концы платка и спустила его на плечи, пояснила: — Жарко. В самом деле, кутаешься, прячешься… Да, так вот. Конечно, это я между нами, тебе только говорю. Вот вы вчера всем кустом на каток ходили? Ходили. А думаешь, мне не хотелось? Ведь я, когда в институте училась, призы по легкой атлетике брала. А вчера заикнулась только, а Иван: «Ку-да? А меня и сына бросить хочешь?»

— Но ведь сынишка у тебя с бабушкой?

— Конечно! А я, думаешь, Ивану нужна была? Он лег на диван и лежит. Что, это не относится к этике? Какие ты тут правила напишешь? Я и осталась дома — не хочется всякий раз ругаться.

— А что, если я с Иванам Ивановичем поговорю, — взволнованно сказала Ира, — от имени всей комсомольской организации? Ведь он директор института, должен быть человеком сознательным.

— У моего мужа на физкультуру да и вообще на общественную работу взгляды особые, — сказала Аня. — И добавила сухо, так что у Иры пропало всякое желание настаивать: — Не нужно. Я попробую сама.

— Поговори. А то вчера наших меньше всех вышло. Стыдно, если следующую неделю банковцы опять самыми тяжелыми на подъем окажутся, — сказала Ира. — Теперь нас много, теперь мы займемся физкультурой. Хорошо, если этих пареньков из МВД и «Загогзерно» вправду пошлют на курсы инструкторов-общественников. Новый секретарь обещал.

— Это когда-то будет, — холодно заметила Аня. — Нам уже сто лет таких инструкторов обещают.

— А будут тянуть, будем требовать.

Ира остановилась, громко читая:

— Дом восемьдесят четыре.

Дверь из сеней была на задвижке. Когда Ира и Аня, наконец, достучались, им открыла пожилая неопрятная женщина и недружелюбно спросила:

— Кого нужно?

— Нам Фаину Купринину, — пояснила Ира. — Извините, что побеспокоили.

Женщина повернулась, оставив входную дверь открытой, и пошла по коридору, молча показав рукой на одну из боковых дверей.

Ира тихонько постучала раз, другой… Наконец послышалось тихое:

— Входите.

В маленькой комнатке, полутемной, потому что занавески были приспущены, на широкой кровати кто-то зашевелился.

— Кто ж это? — спрашивал тонкий женский голос, странно казавшийся знакомым.

Ира отдернула занавеску.

Фаина, их сослуживица, бледная, взлохмаченная и удивительно похорошевшая, глядела с постели блестящими глазами. Больная, она с жадностью вдыхала свежий воздух, принесенный девушками с мороза.

— Девчата! Как я рада!

Рядом с Фаиной проснулся и громко заплакал ребенок.

Фаина Купринина работала в банке два года. Еще учась на последнем курсе финансового техникума, она вышла замуж за своего ровесника, формовщика из чугунолитейного завода. Вскоре после женитьбы молодого мужа призвали в армию — нужно было отслужить положенный срок, а еще через месяц Фаина узнала, что она беременна.

Ребенок родился здоровый. Почти все сослуживцы Фаины ходили в родильный дом, навещали ее и приносили ей подарки. Но роды у Фаины были тяжелые, поправлялась она с трудом. Когда после декретного отпуска Фаина, устроив сына в ясли, вышла на работу, она проработала всего несколько дней: вчера контролерский столик ее опять пустовал.

Фаина нежно дотронулась до ребенка, повернула его, поправила пеленку, и сынишка снова затих, заснул.

— Прохватило на улице, — кутаясь в одеяло, слабым, но радостным голосом рассказывала Фаина. — Грудница у меня, девчата… Противная штука…

— Врач был? — обеспокоенно спросила Аня.

— Да я вчера сама ходила в поликлинику. Бюллетень взяла. А сегодня стало хуже. Я попросила соседей за лекарством в аптеку сходить и дежурную сестру из поликлиники вызвать, да вот не идет никто. Ира, что тебя там привлекло?

Ира ходила по комнате, разглядывая небольшую и небогатую, впрочем уютную, только захламленную сейчас комнату. Ира рассмотрела и скатерть на столе, и занавески на окнах, ослепительной белизны и накрахмаленные, и недорогие картинки, которые висели на стенах, аккуратно оправленные в рамки.

Она видела, что Аня поглядывает на нее сердито, но не обращала на это внимания.

— Жилье говорит о человеке, — весело сказала она, подходя к Фаине. — А кто твои соседи?

— Куренковы, — вздохнув, сказала Фаина. — У них невестка хорошая, да она с мужем куда-то к родственникам ушла. Осталась старая мать и еще дочь, она официанткой в ресторане работает.

— Неужели не заходят? — спросила Аня.

Фаина неохотно и грустно ответила:

— Лиля, дочь их, дома редко бывает: на работе либо… гулять уйдет. А старуха, она такая… Нет, не заходит.

Ира украдкой старалась разглядеть выглядывавшее из-под одеяла розовое личико ребенка и почему-то стеснялась попросить Фаю показать его.

— Скучно тебе одной? — сочувственно спросила Ира.

Фаина улыбнулась радостной, многозначительной улыбкой с тем нечаянным оттенком превосходства, с которым обращается женщина к девушке.

— Скучать некогда, — сказала Фаина. — Трудно только.

— Молока хватает? — вздохнув, спросила Аня.

— Нет. Но мне приносят из детской кухни, — сказала Фаина.

— И ты все время то лежишь, то… с ребенком возишься? — сочувственно спрашивала Ира.

— Почему? Когда температура невысокая, читаю, — сказала Фаина, показав лежащую на стуле толстую книгу «Далеко от Москвы». Она помолчала, потом мечтательно и восторженно улыбнулась. — Вот работали там люди! Я думаю, если бы сейчас было полтора года назад и я бы только кончила техникум, обязательно в Сибирь на стройку направление бы попросила. Раньше боялась, что из техникума ушлют далеко, а теперь бы попросила. Люди там какие!

— А у нас разве люди плохие? — искренне удивилась Ира.

Фаина смущенно улыбнулась.

— Да нет, не то… — начала было она, но ее перебила Аня.

— Хватит, товарищи, философствовать, — решительно сказала она. — Вот что, Фаина. Печку мы тебе истопим, порядок наведем, врача пришлем. Ну, а как в дальнейшем помочь, подумаем. Правда, очень далеко ты живешь, мы к тебе полчаса шли…

— Конечно, далеко, — согласилась Фаина. — Да спасибо. Я ведь встаю потихоньку. Врача бы только…

— Подожди, — живо заметила Ира. — Эта Лиля, она комсомолка, не знаешь, Фаина?

— Да, — сказала Фаина.

— Так ведь она наша!

— То есть как наша?

— Ну да, ты же говоришь, что она в ресторане работает. Ресторан ведь наш куст, он даже помещается рядом с банком. Подождите, мы сейчас с ней познакомимся, — вдруг радостно сказала Ира. Она даже хлопнула в ладоши, довольная своей выдумкой, и — круглая, маленькая, подвижная — уж побежала к дверям.

Аня и Фаина только успели головой покачать, как Ира вернулась. Следом за нею шла молодая девушка.

— Знакомьтесь! — сказала Ира ей и Ане, как будто сама была давно знакома, и остановилась в стороне, критически рассматривая и слишком пышную прическу Лили, и ярко накрашенные губы, и ее голубое платье. В руке Лиля держала дымящийся чайник — Ира перехватила девушку, когда та шла из кухни в комнату.

— Лиля, может быть, вы сначала отнесете чайник, а потом зайдете? Ненадолго, — извиняющимся голосом сказала ей Аня.

Лиля вышла и скоро вернулась.

Перебросившись несколькими незначительными замечаниями, Ира прямо приступила к делу:

— Фаина очень больна.

— А я и не знала, — растерянно сказала Лиля.

— Ну да, вы же не дружите, — как бы защищая ее, сказала Аня.

— Нет, но мы в хороших отношениях. Я захожу иногда… — сказала Лиля и совсем смутилась.

— Вот надо, чтобы вы заходили почаще. Проще говоря, ухаживали бы, когда дома, — сказала Ира. — Это будет ваше комсомольское поручение.

— Хорошо, — с готовностью согласилась Лиля.

Аня, предусмотрительно вспомнив отзыв Фаины о старухе, осведомилась:

— Ваша мать не будет против?

Лиля, все еще неловко и натянуто себя чувствуя, пожала плечами:

— Нет. Ну, может, поворчит, если в это время дома какие-нибудь дела будут. — И уже твердо добавила: — Что ж, больной человек! Как не помочь!

* * *

Игорь много читал и хорошо помнил прочитанное. Иногда, к случаю, он вдруг вспоминал мысль из Байрона, Руссо, Стасова или слова героев Лермонтова, Куприна. Игорь часто заговаривал с Леной о книгах. В минуту раздумья вдруг говорил цитату и тотчас, словно вспомнив что-то, задиристо улыбаясь, спрашивал:

— Откуда?

В зеленоватых глазах девушки ярко светилась радость, когда Игорь обращался к ней, но в таких случаях она иногда сердилась:

— Не экзаменуй меня!

Лучникова объясняла: в детстве она прочитала бездну книг. А потом — такая сложная жизнь — многое забылось. К сожалению, когда училась, она еще и работала, времени не хватало, даже экзамены приходилось сдавать наспех. А сейчас Игорь сам знает, что за работа в горкоме.

— А ты думала, как лучше время распределять?

— Очень даже думала! Ты распределил?

— Нет, — серьезно сказал Игорь. — Ну вот, а говоришь!

— Ты подожди, я распределю.

— Не знаю, как это можно. У меня ведь личное время больше, чем у тебя, занято: политкружки, лекции, это все вечером. Кроме того, как и тебе, надо на собраниях бывать. Раз в неделю бюро, раз в неделю семинар да вот еще заседания отделов будем проводить. И к сестренке надо съездить. И потом я очень забываю все, Игорь!

— Память можно тренировать.

Игорь заметил, что Лена как-то по-особенному, преданно смотрела на него. То вспыхивают, то прячутся ее зеленоватые, пронзительные глаза. Игорь уже не первый раз заметил у Лены такой взгляд.

«Вдруг чувство?» — подумал он. Но Лена держалась просто, с наивной и покоряющей прямотой настоящего товарищества.

Игорь стал просматривать свежую почту, подписал бумаги, которые ему принесла Зайцева. Лена подала ему материалы для очередного бюро.

Вдруг Лена сказала восторженно:

— Хотела бы я делать все, как и ты, уверенно!

— Уверенно? — Игорю захотелось рассказать Лене, сколько сомнений в своих силах и бессонных ночей лежит за этой уверенностью. — Знаешь, Лена… А мне самому кажется иногда, последнее время, что я не смогу быть секретарем. — Игорь развел руками, и этот жест вдруг сказал Лене, что он не верит в то, что говорит.

— Почему? — изумленно сказала Лена.

— Разве ты не видишь, что получается?.. В швейной фабрике инструкторы сами по себе, а организация сама по себе… На кабельном заводе Цылеву выбрали, а ничего хорошего пока там нет. Может быть, я и в самом деле делаю все это, чтобы себя показать? Знаешь, Борис Исмаилович Чирков тогда вечером, после актива, сказал мне это.

— Какая глупость! — снова воскликнула Лена. — Неужели ты хочешь десяти тысячам комсомольцам помочь за один месяц? Вот не ожидала! Бить тебя некому, правда… Ведь ты очень сильный человек, очень! А о Чиркове я тебе расскажу когда-нибудь.

Игорь не пожалел, что рассказал ей откровенно о своих сомнениях и неуверенности порой. Пусть не идеализирует его. Пусть видит в нем обыкновенного человека, который любит и хочет работать, мучительно ищет правильных решений. Хотя прежде Игорь не рассказал бы этого никому.

В обеденный перерыв Лена взяла в библиотеке книги, до которых у нее еще вчера не дошли бы руки, и несла их домой, тяжелые, перевязанные бечевкой.

В городе выпало много снегу. Ночью дул сильный ветер, и по краям тротуаров, где встречалась канавка или щербинка, снег лег застывшими волнами, а возле тополей ветер выдул сверкающие белизной лунки.

Фырча, поднимая с подветренной стороны белые облака снежной пыли, деловито проезжали по Ленинской улице грузовики, пролетали стремительные «ЗИМы», нарядные «Победы» и скромные «Москвичи». А между ними, пересекая улицу, ныряя под колеса машин вместе с порывами ветра, шелестя, пробегала белесая поземка; перебежав улицу, она взметывалась фонтанчиками, натыкаясь то на тополя, то на фонарные столбы, и успокаивалась, рассыпавшись по тротуару снежными комочками. Работала снегоочистительная машина; блестящие ножи подавали снег из кучи на ленту конвейера, снег поднимался по нему и непрерывной струей сыпался в кузов. Прохожие торопились. Был мороз, северный ветер обжигал щеки. Сквозь нависшие над городом серовато-мглистые облака ярким диском проступало позднее зимнее солнце, а в воздухе роились мелкие, едва видные снежинки.

Лена, смеясь, почти бежала навстречу терпкому воздуху и кусачему ветру. Вдруг остановилась. Она поймала себя на том, что все время — и сегодня, и вчера, и позавчера — думала и думает о Соболеве.

После разговора с Леной Соболев зашел в сектор учета. Он теперь часто заглядывал туда — не потому, что не доверял Люсе Зайцевой, работавшей довольно старательно, но ей одной было трудно справиться с учетом десятитысячной организации. В сектор учета вбежала Зоя Грач. Она не узнала Соболева: он первый раз появился в зимнем пальто, в шапке-ушанке. Зоя быстро обратилась к Зайцевой:

— Люсенька, здравствуй! Дай, пожалуйста, майское решение по десятой школе.

— Зачем тебе? — спросила Люся.

— На следующем бюро пятую школу слушаем. Не знаю, как писать проект решения, — пояснила Зоя. — Давай скорее!

— Ты хочешь переписать решение о десятой школе для пятой? — хмурясь, спросил Соболев Зою.

Зоя смутилась. Смуглое лицо ее густо покраснело.

— Я вас не видела, ой, извините, товарищ Соболев! — Зоя не решилась назвать секретаря горкома просто по имени: она боялась его.

— Извиняю, — улыбнулся Соболев.

— Да не то чтобы переписать, — уже нерешительно сказала Зоя, — но ведь там одно и то же. Тоже слушали, как комсомольский комитет руководит пионерской организацией.

Больше всего Игорь боялся шаблона в работе. Кто бы знал, какая сложная гамма чувств — гнева, раздражения и отчаяния — овладевала Игорем, этим с виду суровым молодым человеком, когда шаблон, непрошеный, снова прокрадывался в горком.

— Десятая школа какая? — спросил Игорь, отчетливо произнося каждое слово.

— Семилетняя!

— А пятая?

— Средняя…

— Вот видишь, школы разные. Что же, секретари и состояние работы там одинаковые?

— Нет, но требования наши…

— Вот если метод требования у нас будет для всех одинаковый, шаблонный, — заметил Соболев, — вряд ли он на всех подействует. Ты что в самом деле не знаешь, как писать? Давай подумаем вместе.

Соболев недолго помогал Зое: старый комсомольский работник, она сама все отлично знала — просто поленилась думать.

Ведь Зоя раньше других подобрала себе внештатных инструкторов и работала с ними так, что ни одна новость в школах не оставалась ей неизвестной. Это она организовала в школах интересные пионерские сборы и слеты.

Зоя годом старше Игоря, ей уже двадцать семь лет, она замужем, муж ее инженер, работает на чугунолитейном заводе. Живут они с родителями, сынишку Зоя водит в детский сад.

Накануне Игорь был на педсовете в шестнадцатой городской школе. Он сказал Зое:

— Судя по всему, там очень плохо работает учительская комсомольская организация. А наши товарищи, твои инструкторы, занимаются пионерами, ученической комсомольской организацией. А о молодых учителях никто не думает.

— Но ведь учительские организации такие же производственные, — возразила Зоя. — Ими всегда у нас занимались другие отделы.

— А правильно ли это? — спросил Игорь. — Вот ты сама не раз бывала в этой школе. И, говорят, хорошо помогала. И инструкторы твои много там сделали. Их тоже хвалили. А об учителях-комсомольцах, ваших первых помощниках, выходит дело, ты забыла?

Зоя грамотный человек, она отлично понимает, что такое хорошо, что такое плохо. Но почему она все-таки осторожничает? Разговаривая с Зоей, Игорь подобно Пурге, старался следить за всеми движениями молодой женщины, старался понять, не только что она сказала, но и что подумала, почему ответила так, а не иначе.

Сколько внутреннего напряжения требовал такой разговор, сколько осторожного внимания и к другому человеку и к самому себе. Но Игорь сам рос, работая с людьми. Шлифовал волю, следил за характером, развивал выдержку.

— Нет, как же? — начала волноваться Грач. — Впрочем, я и сама думала, что у нас как-то не совсем правильно делается — учителями отдел пропаганды занимается. Даже и не занимается, — все больше путаясь и волнуясь, говорила Грач. — В общем мне с самого начала поручили работу только с пионерами и ученическими комсомольскими организациями. Это неправильно, конечно.

— А почему ты не сказала об этом сразу?

Зоя молчала.

— Почему ты… такая, Зоя? — спрашивал через несколько минут Игорь, с любопытством вглядываясь в лицо молодой женщины. Про себя Игорь всегда называл Грач «Зоя Пахомовна».

— Какая?

— Молчишь. Никогда не выскажешь своего мнения, тянуть из тебя приходится. А ведь ты часто очень правильно мыслишь. Почему так? Чего ты боишься?

— Я… не знаю, — с трудом ответила Зоя. — Я, правда, не ссорюсь ни с кем.

— Ну и как ты думаешь, это хорошо?

— А зачем же ссориться? — изумленно спросила Зоя, подняв на Игоря свои красивые, темные, как всегда, чуть бегающие глаза.

— Не ссориться, конечно! Поспорить… Ведь в споре рождается истина. — Игорь улыбнулся, потому что он тоже сказал прописную истину. — И потом смотри: говорю я тебе, как надо работать с учительскими организациями, ты соглашаешься. Решили наказать Рудакову за брата, ты согласилась. А что на сердце у тебя лежит, Зоя? Ты об этом и дома не говоришь?

— Дома говорю! — вдруг вырвалось у Зои.

Игорь видел, что ей показалось — она сказала лишнее. Зоя смущенно, искренне и виновато улыбнулась.

— Почему же? — мягко спросил Игорь.

Зоя словно подумала: говорить или не говорить? Но уже начал клубочек разматываться.

— Игорь, — неожиданно ласково сказала она, — да ведь дома все свои. И поругают, а любят. А если в горкоме свару заводить? Кто же хочет отравлять себе жизнь?

Заходила к Игорю Люся Зайцева подписать ведомости, заходили студенты-техникумовцы за комсомольскими билетами, звонили из организаций секретари. Игорь отпускал людей, клал обратно трубку и снова обращался к Зое.

Вечером Лена зашла к Соболеву сказать, что хотела бы вместо десятидневных курсов для инструкторов-общественников и физоргов открыть постоянно действующую школу при горкоме. Физкультурники и опытом будут обмениваться и учиться. А деньги — часть горком физкультуры и спорта для курсов дает.

— Лекции мы физкультурников попросим бесплатно прочитать. Ведь среди них есть же комсомольцы!

— Хорошо придумала. Я удивляюсь, как мне это в голову не пришло? — сказал Игорь, размашисто помечая что-то в блокноте. — А сможем сделать, чтобы она постоянно работала, в одни и те же дни?

— Конечно, сможем, — Лена рассказала, как представляет себе это.

Она уже хотела уйти, но Соболев внезапно сказал:

— Сегодня с Грач разговаривал. Не знаю, что у нас с нею будет… Что-то бродит в ней. Сказать не могу, а чувствую — может быть она другой.

— Зоя? — огорченно сказала Лена. — Она такая: один пишет, два в уме держит.

— Да… Ну, время покажет, изменится ли она… Вот что я хотел у тебя спросить, Лена: отчего у тебя всегда такой беспорядок в шкафу, на столе?

— Беспорядок? — растерянно спросила Лена, не ожидавшая такого разговора.

— Да. Бумажки, книжки, справки — все в куче. Я сегодня без тебя хотел найти материал по городским библиотекам, который ты вчера мне показывала, и не нашел, — почему-то улыбнувшись, — в улыбке глаза его поголубели, — сказал Игорь.

Лена вспыхнула.

— То ты. А я разбираюсь.

— Знаешь что? — сказал Игорь. — Давай посмотрим твое отдельское хозяйство.

— Пожалуйста! — вспыхнула Лена. Она старалась держаться просто и независимо.

Просматривая бумаги, Игорь сразу стал суровым, сосредоточенным. Лена любила эти резкие перемены в его лице и украдкой, волнуясь, наблюдала за ним. Сколько разного творилось в ее душе! «Ленка, Ленка, — внутренне вздыхая и удивляясь, думала девушка. — Что с тобой? Неужели вот оно — настоящее?..» Всегда искренняя, сейчас она заставляла себя делать вид, что ничего не случилось, что все по-прежнему.

Разве виновата Лена, что она, как и всякий человек, носившая в душе образ другого человека, идеального, по ее представлениям, вдруг встретила такого в жизни. А такой ли Игорь? Нет, она так не думала. Она знает, что он иногда бывает грубоват… «Просто я, наверно, люблю его? Нет, нет…» — Лена отгоняла от себя эту мысль.

А Игорь, листая тетради, раскрывая и закрывая папки, подытоживал: списки не все, карточки на лекторов не заполнены. Кто сколько прочел лекций, когда, где — неизвестно. По культурно-массовой работе совсем документации нет.

Лена слушала, смотрела на хмурое, недовольное лицо Игоря и думала о своем. «Соболев женат. Он хороший, он любит жену… Ну и что ж?» Вот таким, постоянным в любви, Лена и любила Игоря. «А какое мне до всего этого дело? Разве я вправду люблю Игоря? Нет! Не знаю…» Лена убеждала себя, что Игорь просто очень дорог и близок ей. Хотелось не разбираться в этом, уйти, убежать от мыслей, но только не из кабинета, где был Игорь.

— Лена, а беспорядок у тебя еще больший, чем я думал, — сказал Игорь, просматривая последние бумаги.

— У меня действительно такое есть… в характере, — растерянно призналась Лена и задумалась, закусив губу.

— Ну, а как ты думаешь, на работу это не влияет?

— На работу-то нет. А вот некрасиво!

— Вот тебе раз! — неторопливо и укоризненно сказал Игорь. — Разве только некрасиво? А скажи, ты не замечала, что когда ты небрежно пишешь, то небрежно и сосредоточиваешься? И разве редко ты отвечаешь мне: «Забыла, не знала»?

Лена повела бровями и наклонила голову.

— Пожалуй. Я не задумывалась над этим.

— Подумай! — попросил Игорь. — Ведь в этих документах — твоя работа.

— Ты хочешь, чтобы я была бумажным человеком?

— Нет! Вовсе нет! — воскликнул Игорь. Он сидел возле ее стола, как садились комсомольцы, которые приходили к Лене, оперся локтем на край стола и говорил настойчиво, точно стараясь передать Лене свою убежденность.

— Ведь работа наша такая широкая и разносторонняя, что упомнить всего ты не сможешь. Ты ведь не сверхчеловек, правда? Но ты должна знать и каждую организацию и каждый участок и уметь в любое время представить все это вместе. Чтобы знать, где слабей, где что. Хороших бумаг должно быть немного, но они нужны, иначе ведь не углядишь, не хватит глаз.

— Да… да… конечно, — стараясь, чтобы Игорь не заметил растерянности, соглашалась Лена. А сама смотрела в лицо Игоря и думала: «Почему эти черты прежде казались мне грубоватыми? Какой лоб у Игоря красивый и какой сияющий цвет лица… И эти глаза, они сейчас серы и тверды…»

Но Игорь вдруг улыбнулся, и глаза его залучились голубым чистым теплом.

— Ну, хочешь, Лена, вместе наведем у тебя порядок? — предложил он, энергично и быстро просматривая бумаги, иногда читая кое-что. Лена была поражена: как быстро Игорь разбирается в непривычных для него делах, она не в первый раз замечала это.

В горкоме становилось жарко. Игорь расстегнул пиджак, один раз даже вытер платком лицо.

Да, конечно. Сидеть вместе час, другой, третий… Думать вместе. Лена не могла удержать счастливой улыбки. Но тут же встряхнулась и решительно сказала:

— Нет, что ты! Я сама. Я завтра же. Днем уточню все, а вечером останусь и все сделаю.

— Ну ладно! — сказал Игорь, глядя на Лену.

— Не надо так смотреть, Игорь, — попросила Лена, чувствуя радость, и тоску, и неловкость под этим взглядом. И заторопилась, чтобы Игорь не понял, в чем дело. — Я все сделаю, Игорь, все сделаю.

Лена все-таки заставила себя сосредоточиться на работе. Заговорили о подготовке к встрече Нового года в организациях.

— Леночка, может быть, пойдем потихоньку домой? Жарко в горкоме. Как тетя Катя натопила! — сказал Игорь. — Дорогой и поговорим.

— Пойдем, — с нарочитой бодростью согласилась Лена. — Только я не домой еще. Мне надо в двадцать третью школу. На пионерской математической олимпиаде я обещала быть.

— А что же Зоя Грач? — быстро спросил Игорь.

— У нее сегодня день рождения сынишки. И мы условились, что я схожу.

Мороз был уже не такой крепкий, как днем. В свете фонарей раннего зимнего вечера кружился мягкий липкий снег. И воздух был влажный, свежий и ласковый.

Игорь шел молча.

— Ты что угрюмый вдруг стал?

— Да нет, ничего… Погода хорошая!

— Вот про погоду! — обидчиво сказала Лена.

— Лена, неправда! — живо возразил Игорь. — Ты же знаешь, я к тебе отношусь, как… к другу.

Лена чуть недоверчиво посмотрела на Игоря.

— А погода, правда, до чего же хороша! — воскликнул Игорь. — Сейчас бы в поход пойти.

— А где народ, кто песню споет, шумная компания? — засмеялась Лена.

— А мы с тобой пойдем. Вот свернем сейчас в пригород. Только ты прежде откуда-нибудь в школу позвони, чтобы не ждали. Пойдем?

Игорю хорошо было с Леной — его волновал ее живой, звенящий голос, притягивала открытая душа, а главное было в том, что она понимала его, с нею можно было говорить обо всем. Игорь в эту минуту не думал о Тамаре. Любовь к Тамаре жила в его сердце твердо и постоянно, как его собственная жизнь. Но с Тамарой не поговоришь о близких сердцу делах и планах, Тамару не вытащишь прогуляться по снежной, ветреной, привольной полевой дороге. И что плохого в том, если по ней пройдут два молодых человека, которым хорошо вместе, которым после работы хочется отдохнуть на воздухе, подумать, помечтать о взаимно близком и родном, помочь друг другу.

— Пойдем? — повторил Игорь.

— Пойдем! — согласилась Лена, еще не зная, как ей отнестись к неожиданному предложению Соболева.

Игорь, конечно, и не подозревал, что этот полушутливый, полусерьезный разговор поднял в Лене целую бурю. И она не видела, в которой же стороне берег, куда ей кинуться, где под ее ногой будет твердая опора.

Они шли по улице, не замечая прохожих, и снежинки, освещенные неровным светом фонарей, тонущих в вихре влажных снежных хлопьев, казались им золотыми и серебряными. На лицах у обоих улыбки, молодое, веселое озорство, тревога, желание идти, идти вместе.

— Да ведь не пойдешь, — с ожиданием сказал Игорь.

Перекресток.

Отчего, отчего так складывается жизнь, что вдруг встретишь человека, идти с которым рядом — счастье, и… и не чувствуешь права идти? Подавив всколыхнувшуюся в сердце острую грусть, Лена вздохнула и твердо сказала:

— Мне направо, тебе налево. Я уж в школу.

— Тебе налево, мне направо, — поправил Игорь, потому что Лена перепутала.

— Проводи хоть до автобуса, — попросила Лена и поспешно сказала, заметив замешательство в лице Игоря: — Ну, не надо.

Прощаясь, они крепко пожали друг другу руки.

Лена побежала через улицу. Обернулась. Должно быть, Игорь подумал, что он обидел Лену, он стоял под фонарем и, нагнув голову, как бывало с ним в минуты досады и сожаления, смотрел ей вслед. Лена приветливо кивнула и побежала к остановке.

* * *

Лена в общей комнате, которая теперь стала комсомольским штабом города, занималась с инструкторами, когда к ней вошел разрумянившийся с мороза Толя Чирков. Молодой преподаватель приветливо, непринужденно и быстро поздоровался.

На какое-то мгновение Лена увидела перед собой Бориса Исмаиловича Чиркова, и брезгливо-больно всколыхнулось в ней пережитое, хотя в братьях было очень мало общего. Разве молодость — Борис был всего на шесть лет старше Толи, да еще роднила их широкая открытая улыбка: южная, жаркая у Бориса и, может быть, северная, сдержанная, но такая же притягивающая у Анатолия. Конечно, Толя не виноват, что у него такой брат. Но почему-то Лене всегда казалось, что и Толя из тех людей, которым пальцы в рот не клади — откусят.

Лена, невольно повторяя Игоря, положила ладони на стол, посмотрела на них и потом уже обратилась к Чиркову:

— Я просила тебя зайти.

Лена сказала Анатолию, что ему предстоит поехать на птицекомбинат с заданием горкома комсомола.

Толя молчал, разглядывая Лену. Лена была сегодня в новом платье, темно-зеленом в коричневую полоску; новое платье очень шло к пепельным волосам и зеленоватым глазам девушки.

— Когда поедешь, Толя?

— Хоть завтра.

— Ох, Толя! «Что нам стоит дом построить, нарисуем — будем жить». Птицекомбинат ведь в пригороде, туда добираться машиной надо. А завтра у тебя уроков много. В пятницу у тебя в школе только утренние часы, вот в пятницу и поезжай.

— Ты уже насчет часов узнала? — быстро взглянув на Лену, заметил Чирков.

— Конечно.

— Не знаю, как в пятницу… В пятницу надо детей в театр вести, мне завуч сегодня сказала.

— Толя, ведь я договорюсь с завучем — поручат другому учителю. А ты комбинат посмотришь. Это же интересно! Ребятишкам в классе потом расскажешь…

— Догадливая ты, Лена, — блеснув такими же, как у Лены, зеленоватыми глазами, сказал Толя.

— Комплименты ни к чему. Поедешь?

— Ладно. В пятницу, с дневным.

* * *

В последующие дни, работая, Лена все время отвлекалась. Набирала ли она телефонный номер, принимала ли людей, Лена мысленно разговаривала с Игорем, она слышала его голос в ответ, его замечания. Она чувствовала его рядом с собой. «Боже мой, — думала она, — неужели совсем недавно я могла радоваться и огорчаться только из-за работы, неужели, идя домой, могла спокойно думать обо всем и ни о чем. Спокойно смотрела на эту ледяную роспись на окнах — на пышные, белые, словно гофрированные, листья каких-то закрученных ледяных растений на окнах, причудливых, как сама жизнь, разговаривала с комсомольцами, думая только о них. И не вздрагивала от шагов по коридору, думая, что это идет он, что он сейчас сюда зайдет и посмотрит на меня, даже тогда, когда знала, что Игорь только что звонил из организации и скоро не вернется».

Заниматься привычной работой было трудно — мысли против воли бежали к нему. Это было мучительно. Лена уже не думала о жене Игоря. Лена знала, что ее зовут Тамарой. Разве Лена виновата перед нею? Она никогда не скажет Игорю о своем чувстве. Зачем? Чтобы смутить его? Ведь ей никогда не придется ждать от него взаимности. Лена покачала головой. И тут же снова задумалась. А может быть, Игорь не любит Тамару? Ведь он почти не говорит о ней. И, может быть, он, Игорь, однажды — вот сегодня, завтра! — скажет Лене, что она тоже нравится ему и он хочет, сам хочет ее взаимности. Но эта мысль показалась Лене чудовищной. Игорь не может ошибиться в человеке, не может, раз полюбив женщину, обратиться к другой. Это был бы не тот Игорь, которого полюбила Лена.

Неужели полюбила? Да, Лена впервые призналась себе в этом чувстве, и ей не было страшно своей любви.

— Чего же ты хочешь? — грустно и тихо, положив перед собой руки, спросила себя Лена. Иногда она пыталась убедить себя, что она хочет только одного — дружбы. Разве не вправе Лена назвать Игоря этим большим словом — друг? Но тут же появлялся и мучил другой вопрос: «А любовь, разве это плохо?» Лена удивленно и блаженно улыбалась, из стороны в сторону покачивая головой.

Вечером секретари обычно задерживались, чтобы подытожить проделанную работу и наметить план на следующий день. Но последние дни то Игорь допоздна задерживался в организациях, то Лену вызывали в горком партии.

Однажды Соболев, уходя вечером в институт, попросил Лучникову дождаться его; он хотел подробно узнать у нее об одной ее беседе с товарищами из хлебокомбината. И Лена ждала, полная трепета, смятения, тревоги. Вот Соболев пришел: вначале стукнула входная дверь, потом щелкнул выключатель в его кабинете. Лена понимала, что надо встать и пойти в этот кабинет. Так она раньше и делала. Только как это давно было! Может быть, для других неделя — это мало. А для Лены она уже стала вечностью.

Бывает, что один человек, встретив на жизненном пути другого, начинает чувствовать к нему симпатию. Идут дни, полные трудностей и столкновений, и к симпатии примешивается еще и глубокое уважение, потом вырастает взаимопонимание, появляется потребность друг в друге, основанная на привязанности, на взаимопомощи, на передаче друг другу богатства души — они ведь у каждого человека свои, собственные.

Игорь залюбовался Леной, когда она, смеясь, вошла в его кабинет. Она, видимо, удивилась, что он стоял в пальто, держа шапку-ушанку в руках, — круглыми, испуганно-удивленными стали ее нежные, лучистые глаза.

— Лена, давай завтра поговорим, а то уже поздно, — сказал Игорь. — Я хотел позаниматься сегодня.

— Хорошо, — согласилась Лена. — Ты первого на сессию едешь?

— Четвертого.

— А заниматься успеваешь?

Игорь остановился против Лены. Тревожная заботливость почудилась в ее голосе, и это тронуло его.

— А ты сама? — глядя в ее лицо, спросил он. — Ты ведь хотела готовиться в университет?

— Ой, Игорь! Что будет в горкоме, если оба секретаря будут учиться?!

Игорь ласково и укоризненно покачал головой. На лице Лены появилась слабая, беззащитная улыбка. Девушка была совсем близко, и Игорь словно чувствовал лучившееся из ее глаз тепло. У него вдруг страшно забилось сердце. Ему захотелось поцеловать девушку, и он притянул ее к себе. Хмелея, почувствовал, как рванулась она в его руках и замерла — она любила. И очень, очень близко Игорь увидел два больших, испуганных, горящих глаза. Близкая, понимающая, друг. Тамара… Словно уколов Игоря электрическим током, перед Игорем встала Тамара. Да, им последнее время все труднее становилось быть вместе. Но в Тамаре Игорь любил свою юность, любил ее всю — ее ямочки на щеках, ее волосы, ее ласку, ее добрую, тоже любящую душу. Лена? Один поцелуй, и возникнут отношения, которых не погасишь, которые ему не нужны и которые не порвешь, не порвав много хорошего между ними. Все это передумал Игорь за одно мгновение. И, уткнувшись лицом в теплое, прикрытое пушистым джемпером плечо Лены, замер, не пуская ее, хотя Лена, уже ласково и твердо отстраняя его, вздрагивающим голосом говорила:

— Ну что ты, Игорь? Что с тобой? Ну, пусти.

Наконец Игорь выпрямился, заглянул в глаза девушки и взволнованно сказал:

— Спасибо, Лена!

Они распрощались.

Лена бежала из горкома, пользуясь темнотой на улицах, по-ребячьи, совсем не солидно для секретаря, скользила по ледяным дорожкам, которые после недавней ростепели раскатала на тротуарах ребятня.

«Какое счастье, что на свете есть такие люди», — думала она. И Лена ругала себя, жестоко ругала за то мгновение, когда чуть было не разрешила Игорю поцеловать себя. «Какой он!.. Какой он… человек! Насколько он лучше, целомудреннее меня», — думала девушка.

* * *

В тот день, когда Соболев разговаривал с Леной о распорядке дня, он так и не успел съездить в автобазу, куда собирался целую неделю. И не первый раз получалось у Игоря: намечал он одно, а вклинивалось совсем другое. Бывало и так: поручал что-нибудь внештатному инструктору, увлекал его делом, которое они так интересно начинали вдвоем, а потом забывал проверить, что он делает, и спохватывался, лишь когда замечал, что у товарища пропадает интерес к работе. А заниматься с каждым инструктором, как он занимался вначале, Игорь не мог: не хватало времени. «Да, не умею я распоряжаться временем». Недаром Игорю стало совестно, когда пришлось в этом признаться Лене.

Однажды Игорь пришел в горком, когда в отделах еще было пусто и тихо, так же тихо, как в тот недавний вечер. Но в это утро Соболев с трудом заставлял себя не думать о Лучниковой, даже не то чтобы думать, а просто чувствовать, что она есть.

Когда в кабинет заглянула Кузнечик — посмотреть, здесь ли секретарь горкома, Игорь переписывал намеченный им распорядок дня.

Утром, до девяти, читать газеты. Час, с девяти до десяти, Игорь отводил для подготовки вопросов на очередное бюро.

Соболева приглашали на разные совещания в горком партии. Но на них и на бюро он ходил лишь в тех случаях, когда там слушались важные для него вопросы, хотя у Пурги или в отделах горкома партии бывал каждый день. Значит, туда тоже утром. Два часа на текучку… Хватит? Должно хватить. А ведь совсем недавно в поводу у текучки целыми днями шел весь аппарат. Обед. Время с двух до пяти проводить в организациях и учреждениях и еще час задерживаться в горкоме — подводить итоги, уточняя направление работы на завтрашний день, и вот вечером, именно вечером, работать с внештатными инструкторами. Ведь многие из них после работы могут на часок забежать в горком.

Среда и четверг планировались особо. Четверг был день бюро, и среда уходила на подготовку — и к этому бюро и к следующему, чтобы заранее ознакомить членов бюро с материалами к нему.

Вечера планировались так: в понедельник бывать на собраниях в первичных организациях, среда — семинарские занятия по учебе актива, четверг — бюро. Отдохнуть и позаниматься можно во вторник и в пятницу. В эти же вечера легкоатлетическая секция. Игорь приколол в приемной к своей двери листок, на котором было написано: «Первый секретарь горкома принимает по личным делам каждый день с одиннадцати до часу». Здесь же оговорка: «С неотложными делами просьба заходить в любое время».

— Вот это да! — удивленно сказал Силин, входя в приемную, чтобы попросить Валю отпечатать документы на пишущей машинке.

— Что «да»? — спросил Соболев. — Прежде всего здравствуй.

— Здравствуй. Нас ругаешь за бюрократизм, а сам?

— Есть бюрократизм, а есть порядок, — сказал Соболев и посмотрел Силину в светлые холодноватые глаза. — Понял разницу? А-а, понял! Вот так, товарищ Силин.

— Ну уж и товарищ! — вдруг с обидой сказал Силин. — Больно ты официальным стал.

— А как же! — засмеялся Соболев.

* * *

В пятницу, освободившись в организации пораньше, Лена забежала в горком очень расстроенная: ее подвел Толя Чирков, грубо, по-мальчишески подвел. Он не поехал на птицекомбинат, позвонил в горком Грише, что завуч попросила его срочно вести в театр ребят из пятого класса, а когда Лена, узнав об этом, зашла по дороге в школу, оказалось, что он ушел вовсе не с детьми.

В горкоме только что кончилось бюро.

В общей комнате Лена встретила Люсю Зайцеву. Люся в цигейковой шубке и зеленой, сверху для тепла повязанной шарфиком шляпке, на ходу надевала красные вышитые перчатки.

— Лена, как хорошо, что ты зашла. Мы уже уходим, — быстро проговорила она.

— Куда это? — удивилась Лена.

— Как куда? На каток! Григорий, так ты Лене ничего не сказал? — возмущенно спросила Люся.

Григорий неохотно отозвался:

— Да! Наш секретарь позаботился о нас. Говорит: безобразие, комсомольцы бегают на коньках, а их руководители ходят да посматривают. Велел в каждую пятницу, начиная с сегодняшней, в восемь вечера быть на катке. Вы идите, а я останусь.

Силин что-то писал для следующего бюро, на котором горком должен был слушать куст артельных организаций.

— Вот как! — озадаченно остановилась Лучникова. — Это хорошо. А ты что же, Гриша? Пойдем, потом допишешь!

— И так попало, что к той среде не сделал, — обмакивая перо в чернильницу, не поднимая головы, ответил Силин.

Лена рассмеялась. Впрочем, не потому, что ей было очень весело, а потому, что у нее были слишком напряжены нервы, и она инстинктивно в веселье искала разрядку и опору.

Лена подошла к Григорию и, прежде чем он успел что-либо сообразить, отняла у него ручку.

— Как это «попало»? — смеясь, спросила она, — Ты уж Соболеву стал приписывать свой грех: думаешь, он, как и ты, бюрократ? Завтра напишешь. Будешь побыстрей ходить да побыстрей думать, а то ведь ты как старичок у нас — вот и времени больше останется.

— Дай сюда, — сказал Силин, потянувшись за ручкой.

— Не дам, — весело сказала Лена и спрятала ручку к себе в стол, а стол замкнула. Она подбежала к вешалке, схватила в охапку пальто Силина и положила перед ним на стол. Разложенные листки очутились одни под пальто, другие полетели на пол.

Силин, стараясь скрыть раздражение и обиду, сказал:

— Это уж никуда не годится, — и, неповоротливый, длинный, полез за бумагами под стол.

Силин поднял и положил листки, потом взял пальто и, не смотря на Лену, понес его обратно на вешалку.

— Гришенька, голубушка, ну, не сердись! Ну что ты, обиделся? — забеспокоилась Люся. — Ну, пойдем на каток, там ты всю свою флегматику разгонишь.

— Рабочий день кончился, и это вас не касается — разгоню или нет, — раздраженно сказал Силин и занялся бумагами.

Лена уже не смеялась. Она чуть не вспылила. Но, представив, как поступил бы на ее месте Соболев, она сдержанно сказала:

— За шутку ты извини. Но проект ты можешь завтра написать пораньше. Соболев тоже утрами занимается. — Лена чуть усмехнулась. — Ведь утро вечера мудренее.

Силин словно и не слышал Лены. Тогда Лена сказала официально:

— Я на бюро буду вопрос ставить, это неправильно: всюду кричим — надо заниматься физкультурой, надо, чтобы было хорошее здоровье и правильный отдых, а сами…

— Эх! — раздраженно сказал Силин. Он сунул бумаги в стол, быстро оделся.

— Гриша, подожди! — крикнула Люся, но уже далеко по коридору замирали шаги Силина.

Девушки рассмеялись и пошли одни.

Каток встретил Люсю и Лену веселым и легким молодежным оживлением.

В окошечке усатый гардеробщик принимал одежду, выдавал коньки. Проходили девчата и ребята, то и дело здоровались. И уже не хотелось стоять на месте. Хотелось догонять, обгонять, настроение становилось чудесное! Но Лена почувствовала себя неловко и шепнула Люсе:

— Рассматривают-то нас как!

— Это потому, что не привыкли работников горкома на катке видеть, — зашнуровывая ботинок, объяснила Люся. — Ты признайся, когда ты последний раз каталась, Леночка?

На лавке напротив пожилой толстый мужчина кончил прилаживать коньки, поднялся и неловко, придерживаясь рукой за спинки лавок, а потом за стены, пошел на выход. Он был так толст и так неуклюже двигался, что хотелось спросить: зачем он пришел на каток?

— Смотри, смотри, — показала Люся. — Ну точно наш Гриша. Неповоротливый! Гриша тоже: пока из общей к Соболеву попадет, час пройдет.

Хорошо и весело, постукивая коньками, пройти по деревянному полу раздевалки. И вот коньки уже скользят по льду, словно сразу сил стало с избытком и они живительными струйками разлились по всему организму.

Уже не чувствовался мороз, удивительная невесомость тела радовала, бодрила. Звонко поскрипывал лед. Навстречу, наперерез, спереди и сзади — всюду скользили, летели юноши и девушки в синих, голубых, бордовых костюмах. Мелькали вышитые шарфики, девичьи шапочки с помпонами. Пролетела стайка школьниц — они катались гуськом, держась друг за друга, согласованно отталкиваясь ногами, точно многоногий зверек.

Люся и Лена взялись за руки и заскользили по просторному ледяному полю, словно полетели в голубую даль. Вдруг сзади на девушек кто-то налетел и тут же подхватил их под руки. Они вскрикнули, обернулись. Коньки их, сопротивляясь повороту, отчаянно и резко заскрипели, как по стеклу.

— Игорь! — радостно закричала Лена.

— Пришли! — тоже радостно ответил он.

— А ты без Тамары? Один? — растерянно спросила Лена и смутилась.

— Один, — коротко сказал Игорь.

Люся, смеясь и сердясь, убирала вылезающие колечки волос под вязаную, туго обтягивающую голову шапочку и тут же рассказывала, как Силин не хотел идти на каток.

— А пришел ли он? — спросил Игорь.

— Вон Гриша! — весело вскрикнула Люся, показывая куда-то в сторону, в гущу молодежи. — И ведь катается как хорошо! А к нам не подходит. Ишь! Подождите здесь, я сейчас! — быстро сказала она и скользнула, легко лавируя.

Игорь и Лена Силина не увидели. Они покатились по кругу. Каток был огромный, четырехугольный — залитое футбольное поле. И Лена, которая каталась не очень хорошо, запыхалась.

Вернувшись на то же место и поджидая Люсю и Григория, они сели на скамейку возле снежного вала, окаймлявшего каток.

Лена взяла горсть снега, скатала из него комок, и перчатки сразу вымокли. Игорь отобрал у нее комок и бросил далеко в сторону.

— Игорь! Скажи обо мне как о человеке вообще. Как ты меня считаешь? — вдруг звонко попросила Лена.

Игорь молчал. Казалось, он внимательно смотрел, как мелькают перед ним, пригнувшись, юноши и девушки, как развеваются за ними цветные шарфики, слушал скрип льда под коньками.

— Игорь, скажи, в самом деле, — настойчивее попросила Лена.

— Я думаю! — сказал Игорь, хмурясь и ломая в руках сухую ветку, которая попалась ему на снегу.

— Что думаешь?

— Сказать тебе или не нужно? Скажу! — вдруг решился Игорь, повернувшись к ней.

Игорь смотрел прямо перед собой на чистый, голубой, слегка припорошенный у краев снегом лед.

— Если бы мы встретились с тобой четыре, — сказал Игорь, медленно, как только один он мог, акцентируя слова; обломком сучка он нарисовал перед собой на льду, сильно нажимая, цифру «4» и повторил: — четыре года назад, я бы старался, чтобы отношения у нас с тобой сложились другие, чтобы все… все было по-другому.

— Я не об этом, ты не о том говоришь, — запротестовала Лена. Она испугалась и обрадовалась.

— Я тебе больше сказал. Как тебе не стыдно! — порывисто сделав ударение на слове «как», сказал Игорь. Он посмотрел Лене в лицо детски тепло и просительно и жалко улыбнулся.

А был чудесный зимний вечер. Спадал мороз. Где-то сзади звучало радио, над катком лилась, обнимая его, увлекательная мелодия вальса: «Вьется белый пушистый снежок…» Кружась, мерцая в электрическом свете, снежинки падали на лед. Незнакомая девушка стрелой пролетела мимо, она что-то кричала и большим блестящим коньком срезала цифру, начерченную Игорем.

Сбоку, тоже отдохнуть, присела стайка молодежи. Кто-то кого-то толкнул, послышался визг, хохот. Долетели обрывки разговора:

— Напрасно я двое носок надела — жарко.

— А мне ботинки стали малы.

— Дмитрий Скворушкин в позапрошлом году приз по конькам взял, а теперь совсем не катается.

Лена достала из кармана записную книжку и черкнула в ней фамилию «Скворушкин».

— Ты хоть на катке не пугай народ записными книжками, — улыбнувшись, сказал Игорь.

Помолчали, прислушиваясь к гомону, скрежету, смеху на катке.

— Странно ведет себя Соболев? — заглянув Лене в глаза, виновато спросил Игорь.

— Нет! — решительно сказала Лена. Взявшись за руки, подъезжали Григорий и Люся.

Лена поднялась. Она улыбалась Люсе, но в глазах ее стояли слезы.

— Замерзла я, — тихо сказала она, взяла Люсю за руку и, улучив минуту, когда Игорь заговорил с Григорием, покатила с нею вперед.

* * *

Все ближе, все ощутимей приближался Новый год. Он дышал на улицах свежим терпким морозом, проглядывал в настроении людей, оживленных, озабоченных, смотрел мохнатой зеленью множества молодых елок, продававшихся на улицах, из витрин магазинов, выглядывал пестрым богатством елочных украшений.

Игорь, как и все, задумывался: где и с кем, с какими самыми близкими друзьями он встретит самую первую, торжественную минуту Нового года, вместе со всею страною подымет за нее чарку вина.

Домик у Соболевых просторный, и Игорь хотел сначала собрать у себя школьных товарищей с женами, пригласив из горкома только Лену и Люсю. Но потом подумал: «Почему так?»

— Ты где Новый год встречаешь? — спросил он Григория.

— Не знаю еще… — смутившись, ответил Григорий, и Игорь понял: знает, просто не хочет сказать. Он подумал, что Силину мешает правду сказать снова какая-нибудь его «закавыка», и предложил:

— Давай соберемся тридцать первого у меня.

Белесые брови Силина полезли наверх. Небольшие глаза его неожиданно стали большими и круглыми, и даже рот, как у ребенка, изумленно раскрылся.

— Может быть, ты с девушкой? Так я тебя так и приглашаю. По-семейному, — спохватился Игорь.

— Какая девушка! — возразил Силин. — Ты как хочешь, Игорь, хочешь — сердись на меня, хочешь — нет, но только ты молодой работник, ты хотя бы советовался, ведь есть люди, которые годы проработали в горкоме.

— Вот я и советуюсь, — улыбнулся Игорь.

Силин в сердцах заметил, что если работники горкома соберутся на праздник вместе да еще выпьют… дружба заведется, естественно. Лучникова и так распустила Зайцеву, у Зайцевой из-за этого при Петрунине были большие срывы в работе. Разве не слышал Игорь о них?

— Слышал о них.

Силин волновался.

— Не пойми, что я сплетничаю. Лучникова секретарь. Мою точку зрения она на это знает.

— Значит, ты дружбы боишься, — сказал Соболев, а сам нахмурился. Вдруг почувствовал себя очень обиженным — ведь он пригласил Григория к себе. От всей души пригласил — и тот отказался.

— Я тебя не понимаю, — пожимая плечами, продолжал Силин. — Скажи, можешь ты критиковать человека, требовать от него, если с ним за одним столом водку пил?

— Кстати, Куренков на Новый год будет с нами.

Силин только передернул своими узкими плечами.

— Ты ищешь каких-то высших отношений. Я не спорю: может, они будут или есть. Только не у нас. И Куренков другом тебе теперь никогда не будет, не из того теста он сделан, вот увидишь! Он и не придет к тебе, очень ты ему нужен. А ты только распустишь дисциплину. Я, например, будь я секретарем да заведись у меня в горкоме друг, я бы сказал: или он, или я!

— Какое право ты имеешь так плохо думать о наших людях? — тихо спросил Соболев.

— Ну, как хочешь, только меня уволь, — раздраженно сказал Григорий. — Это мое личное дело, и ты не настаивай. Но хоть ты и секретарь, я и тебе не советую. Устроишь гулянку, да еще с музыкой?

Игорь промолчал.

— Да ведь весь город знать будет! У секретаря горкома комсомола! Вот посмотришь, как тебе и всем нам на следующий день в горкоме партии голову намылят за семейщину и за выпивку.

— Если ты так это расцениваешь, в самом деле, тебе лучше не быть с нами, — сухо сказал Игорь.

* * *

В последние минуты пятьдесят четвертого года, без двадцати двенадцать, Лена Лучникова подходила к дому Соболева. Была безлунная морозная ночь. Улицы города опустели, хотя еще час назад они были очень оживленны: люди торопились кто куда со свертками, с кульками в руках. Иногда встречались знакомые люди, они заходили в знакомые дома. Многие окна были ярко освещены, и сквозь них проникали на улицу говор, песни. Лене казалось, что она слышит звон бокалов и этот звон знаменует что-то особенное, радостное и счастливое, что должно наступить в новом, 1955 году.

Лене открыл Игорь.

— О-о, наш второй секретарь! — вскричал он. — Проходи, Лена. Я думал, ты опоздаешь, как всегда.

Игорь был в новом синем костюме, в белоснежной рубашке. Он, должно быть, хотел быть хорошо причесанным, то и дело поправлял расческой волосы, но они тут же падали ему на лоб.

В первой комнате Лена увидела сидевших на диване с гитарой в руках незнакомых ей школьных товарищей Игоря и Зою Грач с мужем — это была, видимо, очень дружная пара. Игорь под руку провел Лену в другую комнату, где у застланного ослепительно белой скатертью стола хлопотала, расставляя всевозможные закуски, бутылки вина с цветными этикетками, необыкновенно красивая молодая женщина в черном вечернем платье. Помогала ей седая старушка в кружевной накидке.

Лена не сразу узнала в молодой женщине Тамару Соболеву, которую она несколько раз видела на улице, впрочем, всегда хорошенькую и очень изящно одетую.

Тамара быстро обернулась, легко, приветливо пожала Лене руку и радостно сказала:

— А мы уже знакомы — заочно, очень рада.

Только теперь Лена заметила сидевших возле дивана на маленькой скамеечке, потому что всем места не хватило, Павла Куренкова и тоненькую — Лене показалось очень молодую — девушку в строгом желтом платье.

— Галина, — сказала она, когда Лена протянула ей руку.

Ввалились еще школьные товарищи Игоря с женами и Евгений и Эмма Картавых. Лена до сих пор видела Эмму только на совещаниях и на сцене и впервые — вблизи, в тесной компании. Ее поразило славное, несмотря на то, что было сильно подкрашено, лицо молодой артистки. Эмма не стеснялась больших ярких сережек в своих ушах и держалась со спокойной, привлекательной простотой. Картавых гордился своей женой, это было видно по его сияющему лицу. Эмма сидела с Зоей Грач, с которой виделась раньше, а Евгений уже рассказывал, как он вчера весь вечер просидел у проруби на Ине и выудил полупудовую щуку, ту самую, которая сегодня будет подана к столу. И как он чуть не упал в воду, вытаскивая щуку, и как он напугался, когда мимо пробежала целая стая волков.

— Ой, да как же так! И они вас… волки… ничего? — изумленно воскликнула Галя Куренкова.

— Ничего, представьте себе, — поддержала Евгения одна из гостей, подтрунивая над наивной доверчивостью Гали.

— Ой!.. А я бы напугалась, — восхищенно сказала Галя.

— Евгений у нас один с палкой на волков ходит! — крикнула Лена и, увидев, как широко раскрыла Галя глаза, добавила: — Не верьте, Галочка, это все шутки.

Люся Зайцева помогала Тамаре. Тамара нашла работу и Лене: расставить приборы. За столом Тамара посадила Лену рядом с собой, просто, доброжелательно засыпала ее вопросами. Она уже знала, что у Лены погибли родители. Расспрашивала ее про сестренку, как та живет, как учится, попросила привести Дину к ним.

Тамара искренне сочувствовала Лене, что та живет одна, обрадовалась, узнав, что Лена на будущий год хочет поступить учиться дальше — в университет. И Лена вдруг почувствовала себя у Соболевых с тою необыкновенной совершенной простотой, когда исчезает все тяжелое, что было в жизни, и радость, бурная как вино, кружит и дурманит голову. Лена уже много лет не ощущала, что такое родной дом, она жила по частным квартирам: строгий и настойчивый комсомольский вожак, она иногда тосковала, приходя ночевать в свою просторную и почти казенную комнату. Наступили мгновения, когда все, решительно все это было забыто. Лене казалось, что у нее никогда не было такого ощущения счастья, ощущения родного дома, которое появилось сейчас.

Игорь включил радиоприемник. Загорелся изумрудный глазок, медленно передвинулась по шкале стрелка. Все замолчали. Далеко-далеко, за многие сотни километров от Павловска, на родной Кремлевской башне звучно и размеренно часы отсчитывали последние секунды пятьдесят четвертого года.

Год трудностей, год строек… Почему не поклониться тебе? Ты многому научил нас!

Замерли часы. Мелодичный, молодой и радостный, зазвучал бой Кремлевской башни. Здравствуй, Новый год!

Игорь поднялся. Яркий свет лампы переливался в поднятом им бокале.

— Товарищи! — порывисто сказал он, — Я пью не просто за Новый год. Не за какой-то Новый год. Я пью за год молодости… молодости каждого из нас… И мне хочется, чтобы эта молодость шла под руку с самым прекрасным в человеческой жизни: с дружбой. Я пью за дружбу большую, пью за дружбу не выдуманную, такую, в которой друг становится дороже самого себя человеку… Я пью за счастье в Новом году, товарищи!

Лена чокнулась с Игорем, чокнулась с Тамарой, с остальными товарищами. Звенело стекло, казалось, еще, и еще, и еще раз били часы на Кремлевской башне.

Дружба… Тамара изящными пальцами пододвигала Лене закуску, улыбалась ей. Лена любила Игоря, может быть, еще большей любовью, но, как ни странно, присутствие Тамары точно рукой сняло прежнюю эгоистическую любовь к нему. Она просто не думала об этом. Разве это не счастье: быть в кругу настоящих друзей, радоваться вместе с ними? Вместе с ними, вместе со всем городом войти в неизвестный еще, но уже свой, понятный и близкий новый год. И если бы Лена умела заглядывать вперед, она узнала бы, что этот вечер будет переломным в ее отношении к Игорю. Но это не значило, что их отношения станут мельче, беднее: они не потеряют ни прелести, ни богатств своих.

Глава 4

Новый год начался ясными и морозными днями. Город — дома, панели, деревья — все стояло в нежной бахроме инея. Не индевело лишь чугунное литье ограды городского парка, как в последнее время стали называть городской сад.

Игоря вызвали на сессию. Однажды утром, в воскресенье, Лена и Дина, которая накануне приехала к ней из Калягина, зашли к Тамаре.

Тамара, лежа на диване, читала. Наталья Петровна поливала цветы. Она вылила на черную, со всходами какой-то травы землю остатки воды, поздоровалась с Леной, поцеловала Дину и присела к окну с вязаньем.

Тамара, улыбаясь, разглядывала Дину.

— Что читаешь? — спросила Лена и посмотрела на обложку книги. — Новый роман Андре Стиля?

— Нравится мне, как он описывает жизнь и быт Франции, — задумчиво ответила Тамара. — Не верится: неужели такова теперь Франция, страна горячих сердец, страна первой в мире коммуны… Какая у тебя хорошенькая сестренка! — сказала вдруг Тамара, лукаво посмотрев на Лену.

— Ну уж и хорошенькая! — запротестовала Лена. Она и сама стала замечать, что Дина повзрослела и очень хорошеет. Но она не хотела, чтобы Дина думала об этом, и отделалась шуткой: — Нос-то картошкой!

Тамара засмеялась и упрямо повторила:

— Да, да, хорошенькая, и не возражай!

Девочка покраснела, а Наталья Петровна неодобрительно, с укоризной посмотрела на Тамару и Лену. Тамара заметила это и замолчала.

— Мы сейчас с Диной по Ленинской улице шли, — нарушила Лена неловкое молчание, — и новые дома разглядывали. Какие же они все там разные! На один смотришь не насмотришься — формы изящные, а другие — коробки и коробки. Знаешь, я самого архитектора в такую коробку посадила бы: пусть бы жил.

— Стоит, — снова рассмеялась Тамара, вспомнив, как она первый раз ехала с Игорем в Павловск.

В купе возник спор. Кто-то спросил, что собой представляет город. Пожилой мужчина, собиравшийся сходить в Павловске, ответил:

«Ничего особенного».

Дама в очках, тоже павловчанка, возмутилась:

«Как ничего особенного? Вы, наверное, давно из Павловска?»

«Очень давно. Ровно неделю».

«А какой «Гастроном»!»

«Плохой».

«Был плохой, пока в старом здании был».

«А сейчас грязный».

«Значит, заведующий плохой, а не «Гастроном». А дома! В сорок шестом году в Павловске на улице Ленина шестиэтажный поднимали — вот, который напротив театра, большой такой. Прекрасный дом. А теперь вся Ленинская в новостройках».

Давно ли был этот разговор, а вот теперь Ленинская уже вся застроена.

Дина вдруг спросила, трогая сестру за руку:

— Леночка, а ты в каком университете будешь учиться? В Ленинградском или в Московском?

— В Московском.

— Почему? — огорчилась Дина.

— Потому, что отсюда ближе. Да ты не огорчайся, зайчонок. Где бы я ни училась, в Ленинград мы с тобой поедем. Обязательно.

— Ты, значит, твердо решила пойти в университет? — быстро спросила Тамара.

— Да, биологом буду, — просто ответила Лена.

— Ты молодец! Игорь рассказал мне, какая у тебя была трудная жизнь. Поедешь в Москву, останавливайся у моих родных, ладно, Леночка? Ты была в Москве?

— Нет, — с огорчением сказала Лена.

— Как жаль! Ты обязательно зайди в Третьяковскую галерею. Ты не представляешь, какая это прелесть! Я особенно залы передвижников люблю. Крамской, Маковский… Эта игра полутеней, эта жизнь… Без прикрас, без выдумок! — Серые глаза Тамары светились воспоминаниями, и вся она стала еще симпатичнее Лене, еще привлекательнее для нее. Лена была рада за Соболева, что у него такая Тамара — простая, сердечная. И сама она себя чувствовала так спокойно, как давно уже не чувствовала. Было удивительно хорошо и легко на душе.

— Потом Айвазовский. Эти зори над морем… Смотришь — и точно летишь куда-то… Ты зайди обязательно, слышишь!

— Зайду. Игорь звонил? — спросила Лена и сама удивилась, как просто она разговаривает об Игоре.

Тамара ответила:

— Звонил. Сдает. По истории средних веков тройку получил.

— Да? — встревожилась Лена. — Как же это случилось?

— Занимался мало. Где ему заниматься, — недовольно сказала Наталья Петровна. Щурясь, она ловила спицами петли, торопясь связать Тамаре носки.

— Еще один экзамен остался, — продолжала Тамара.

— Ты скучаешь, наверно, очень? — ласково, понимающе спросила Лена, уже давно заметив, что Тамара совсем не может оставаться без Игоря.

Когда первого января они вместе пошли в городской сад на гулянье, Тамара была оживленная, веселая. Но стоило молодежи из швейной артели зачем-то позвать Игоря, молодая женщина сразу сникла и уже не захотела ни танцевать, ни веселиться.

Сейчас Тамара промолчала, искоса взглянув на свекровь.

Дина давно уже подобралась к Наталье Петровне и следила за движениями ее натруженных, но ловких рук. Старая женщина улыбнулась девочке. Они тихо переговаривались. А потом Дина с заговорщическим видом проследовала за Натальей Петровной в соседнюю комнату.

Тамара будто ждала этого момента. Она редко откровенничала. Но Лена с самого начала ей понравилась.

— Не знаю, что со мной происходит! — сказала она. — Очень мне плохо, так тоскливо, ты не представляешь, Леночка. Конечно, у Игоря началась новая жизнь. Воспитание подрастающего поколения! Как громко. И вот это стало новой жизнью Игоря…

— Ты говоришь, будто это его собственный мир, — шутливо заметила Лена. И вдруг спросила: — Тамара, а отчего ты в горкоме у нас не бываешь? Ты ведь комсомолка!

Тамара чуть повела плечами и улыбнулась.

— Не тянет меня как-то…

— Идем ко мне! Чего ты дома сидишь? Говоришь, что у Игоря большая жизнь, а сама все от этой жизни в сторону.

— Да ну, что ты! Разве уж так в сторону?

— Мне сейчас инструкторы нужны, идем ко мне. Ты даже не представляешь, как тебе будет интересно. У меня много молодежи с высшим образованием.

— Нет! Я еще там наломаю дров, Леночка. У меня Игорь активист, хватит. Ты извини, Леночка, — мягче добавила Тамара. — Может быть, потом… Сейчас я не могу и не хочу. Не получится из меня, я знаю. Может быть, я эгоистка, но я не могу смириться с тем, что Игорь всего себя отдает работе и забывает… меня.

— Ну как… забывает? — растерявшись, сказала Лена. — Ты сколько живешь с Игорем? Четыре года? — Лене вдруг вспомнился тот нечаянный вечер в горкоме, и этот вечер показался ей настолько чужим, настолько не ее, что ей даже не было стыдно за него перед Тамарой.

— Игорь о тебе не думает?! — с искренней обидой воскликнула Лена. — Много думает, Тамара, поверь, я вижу его на работе, я знаю. А без общественной работы я не смогла бы жить. Быт, личная наша жизнь — это только кусочек жизни.

— Самое лучшее в жизни — это близость двух людей, — возразила Тамара и закусила губу, чувствуя, что не может сказать Лене всего, что думает. Маленькой ручкой с алым нежным маникюром она потерла лоб. — Ах, как жизнь сложна! Как должны… понимать друг друга люди, как должны дополнять друг друга… Понимаешь, я даже выразить этого не могу…

В лице Тамары появилось что-то неразгаданное, милое и зовущее.

— Этого мало для жизни, — убежденно сказала Лена. — Слишком мало. Зачем мы будем делать нашу жизнь убогой, когда у нас есть все возможности, чтобы сделать ее… замечательной.

— Не спорь! Это я про Игоря говорю. Мне все время кажется, что Игорь уходит от меня дальше и дальше… Я гордая женщина, я ведь этого не вытерплю.

— Здравствуйте! Почему же уходит? Тамара, ты любишь Игоря?

— Наверно… конечно, люблю! — не сразу ответила Тамара.

— А мне кажется, если бы я любила человека… Где бы я ни была, хоть на севере, мне бы казалось, что он со мной, и мне не было бы скучно.

— Это только так кажется… Хотя, может быть… Но я так не могу. Это ужасно, когда чувствуешь: жили друг для друга, жили — и вдруг… Неделю его нет! Вчера позвонил… пятиминутный разговор: сдал, сдаю, а я тут одна.

— Сама ты себе одиночество устраиваешь, — сурово сказала Наталья Петровна, появляясь в дверях.

Тамара вздрогнула, но ничего не ответила. Она поймала себя на мысли о том, что, может быть, не будь Юрия Алексеевича Крутилина… И она иначе об Игоре думала бы тогда! Почему она стала все время противопоставлять Крутилина Игорю? Сначала Тамаре льстило внимание директора завода и то, что он все время заговаривал с ней.

Однажды Тамара пожаловалась Крутилину на одиночество, в другой раз проговорилась, что уловила в отношении Игоря к общественным делам какую-то особую, чуждую ей заинтересованность.

Крутилин своим отношением к Тамаре словно подчеркивал невнимание к ней Игоря. Однажды Крутилин сказал Тамаре: «Когда я женюсь, в ней, в моей жене, будет вся моя жизнь…» На днях Тамара случайно сказала Юрию Алексеевичу, что просила Игоря купить в области духи «Белую сирень» и штапельного полотна на платье. Юрий Алексеевич в тот же день вручил Тамаре «Белую сирень». И где он только ее нашел, ведь эти духи почти не бывают в продаже в городских магазинах! Тамара, поколебавшись, подарок приняла, потому что Игорь, она знала, был слишком забывчив, когда дело касалось подарков для жены. Обо всем Крутилин умеет говорить удивительно понятно и легко! Как Тамаре хотелось, чтобы Игорь сегодня, сейчас же был ближе к ней… Неужели Тамара боится за себя? Какие глупости! Они с Игорем так любили… и любят друг друга. А Крутилин… Тамаре кощунственным казалось само предположение, что Крутилин может как-то повлиять на ее отношение к Игорю. Но почему вечерами она с удовольствием стала вспоминать, о чем говорил Крутилин с нею последнее время?

В заводе Тамара не дружила ни с кем. Она не встретила там ни девушки, ни молодой женщины, которая привлекла бы ее остротой ума, отзывчивостью или особенным свежим взглядом на жизнь. Лена, сама того не подозревая, с первой встречи понравилась Тамаре. Тамара не сомневалась, что Лене можно сказать многое, она поймет. Поэтому, дождавшись когда Наталья Петровна, взяв из шкафа какие-то книги, ушла в другую комнату, Тамара проговорила:

— Лена… Знаешь, Лена, Крутилин за мной, кажется, ухаживает.

Лене почудился вызов в этих словах Тамары, может быть, потому, что Тамара деланно засмеялась.

— Что ты! — изумленно воскликнула Лена и тряхнула волосами.

— Ты его знаешь? Да? Только ты Игорю не говори.

Странная пауза повисла в комнате. Точно перед Тамарой и Леной была гладкая поверхность воды, и каждый боялся бросить в нее камешек.

— Нет… Не скажу, если ты не хочешь. Еще он рассердится. А тебе не показалось, Тамара?

— Не знаю… Он все заговаривает со мной, да и по лицу видно.

Тамара медленно прошлась по комнате, потирая тонкими пальцами виски.

— Как ты думаешь, что он за человек?

— С личной-то стороны я Крутилина мало знаю. — Лена огорченно вздохнула.

— Он… Очень, по-моему, несчастный, одинокий человек, — в голосе Тамары прозвучало искреннее сожаление.

— Ну, не знаю, — резко сказала Лена. — По-моему, он скорее обтекаемый — такого ни одно несчастье не возьмет — и самодовольный. И мне не нравится, если это правда, то, что ты говоришь.

Тамара устало улыбнулась. «Конечно, — думала она. — Юрий Алексеевич не всегда бывает прав. Например, он говорит, что в горком комсомола на работу идут люди нерастущие, которые не способны ни на одно серьезное дело. Но ведь Игорь не такой, да и Лена разве такой уж тихий, осторожный человек? Но Крутилин, безусловно, прав вот в чем… Как он красиво говорит о том, что человек должен думать о себе, каждый должен, обязан построить красиво свою семейную жизнь, а уж если человек захочет согрешить, то он должен сделать это по-настоящему. Крутилину нравятся люди, которые не побоятся сделать великолепную глупость! Крутилин любит деньги, он говорит, что если человек много тратит на работе сил и нервов, он должен и жить, получая много денег, ему непростительно ломать голову над тем, что можно купить в эти полмесяца и что нельзя. А у секретаря горкома комсомола ведь очень скромная зарплата!»

Тамаре становилось страшно своих мыслей.

— Ой, Лена, какие там вышивки красивые! — Дина вбежала из другой комнаты и упала на колени к Лене. — Правда, что это все вы вышивали, Тамара Алексеевна?

— Я, — с гордостью ответила Тамара и снова ласково посмотрела на девочку.

— А какую мне книгу Наталья Петровна дала! Посмотри, Леночка, — затормошила Дина сестру. — Ты знаешь, Наталья Петровна, оказывается, в школе была учительницей. Только сейчас уже не работает. Она на пенсии.

— Хорошая у вас мама, — обнимая сестренку, сказала Лена.

— Мама любит с детьми возиться, — улыбнувшись, кивнула Тамара.

Лена тихонько отстранила Дину и встала.

— Пойдем сегодня с нами в театр, Тамара? — спросила она. — Люся Зайцева еще пойдет.

Тамара нерешительно сказала:

— Нет, не пойду, настроения нет. Без Игоря…

Может быть, не пообещай Юрий Алексеевич Крутилин позвонить сегодня вечером, Тамара пошла бы в театр. Но ей уже словно чего-то не хватало, если она за день не поговорит с Крутилиным. Да нет, разве в этом дело?

Тамаре было самой непонятно, как случилось, что она все рассказала Лене.

— Тамара, Тамара… хочешь, я тебе прямо скажу, что думаю? — вдруг с болью спросила Лена.

— Конечно, скажи! — Тамара насторожилась.

— Разные вы с Игорем! И что разные, это мне даже нравится. Но как ты так можешь, Тамара? Мне кажется, ты стараешься раньше времени состариться. — Лена почувствовала, что говорит гораздо меньше, чем ей хотелось бы.

— Я — состариться? — удивилась Тамара.

— Тамара! — вдруг звонко сказала Лена. — В тебе так много хорошего. Ты такая симпатичная и такая… хозяйка. Мне нравится, что у вас так красиво все в доме! Честно говоря, я себе даже шторки купила такие, как у тебя, мне твой вкус нравится, Тамара, только то, что ты говоришь, это… немного на мещанство похоже.

И Лена добавила:

— И Игорь у тебя такая непоседа.

— Игорь непоседа, — медленно повторила Тамара.

* * *

Иван Пахомович Русаков, не выпуская телефонной трубки, строго сказал Цылевой:

— Пятьдесят метров кумача в красные уголки, дерево и стекло для газетных рамок. Устраивает?

— Устраивает! — весело сказала Соня. — Теперь я вижу, что вы дружите с комсомолом.

— Очень приятно, — пряча улыбку, прогудел Русаков. — Все?

— Не все! — бойко сказала Соня, удобней устраиваясь в мягком кресле у директорского стола. — Нам деньги нужны для ремонта красных уголков, для спортинвентаря, для музыкальных инструментов и на костюмы для самодеятельности.

— Денег нет, — коротко бросил Русаков. — Опять план не выполняем.

— Уделяли бы комсомолу в том году больше внимания, думаете, молодежь хуже работала бы? Лучше, — сказала Соня, и сама смутилась из-за своей дерзости.

— Не спорю, — холодно согласился Русаков. — Но дирекция комсомолу не нянька. Мы комсомол и ценим, когда он нам, старикам, покою не дает, а когда его руководители ходят и нюни распускают, не любим, ты это запомни, девочка.

— Запомню, Иван Пахомович. Но мы хотели провести несколько вечеров…

Вошла Болотникова. Прислушалась к разговору.

— Цылева, у тебя много энергии… Это ценно, конечно, — сказала Болотникова сдержанно. — Но ты пойми, беспокойная ты девушка. Ты теперь волей-неволей должна стать старше своих лет. Вот ты вечерами увлеклась, ты про учебу не забудь, смотри!

— Анастасия Петровна! — умоляющим голосом заговорила Соня. — Чем же плохи вечера? Мы посвятим вечер Некрасову, Горькому или молодежи из демократических стран — это та же учеба. Сочиним пьеску с критикой — это ударит по лодырям. Люди к нам пойдут! Организация крепче станет. Это значит, легче будет направлять людей на учебу в школу, на производственную работу.

— Я боюсь, что ты увлечешься второстепенными делами.

— Не увлекусь, Анастасия Петровна!

— Ну, смотри! А насчет денег ты тут говорила — соберите-ка с комсомольцами металлолом. Сколько его на заводской территории валяется?

Соня молчала, а потом лицо ее словно зажглось. Совсем алыми стали круглые щеки, и сливинки глаз лукаво сощурились. Соня тряхнула головой — взлетели и упали льняные легкие волосы.

— Соберем лом, — упрямо сказала она.

* * *

В волочильном отделении Павел Куренков кончил исправлять поломку в машине, с удовольствием разогнул усталую спину и вытер руки паклей. Он не отходил: хотелось видеть, как рабочий пустит машину. Пришлось все-таки осваивать кабельное производство. Рабочий повернул рубильник. Заурчали, двинулись валки.

До конца смены оставалось немного времени, и Павел тоже пошел в красный уголок. Надо было напомнить комсомольцам о воскреснике и узнать, кто пойдет в общежитие строителей.

Бригада заводских коммунистов, разбиравшаяся в УНР довольно долгое время, добилась, чтобы со строительства уволили плохих десятников, по ее сигналам горком партии через обком связался с трестом и с министерствами, и снабжение строительства лесоматериалами улучшилось. Повысились темпы работы, а вместе с ними и заработки рабочих.

Заводская партийная организация поручила комсомольцам завода шефствовать над общежитиями строителей.

О воскреснике по сбору металлолома группа Варежки уже знала. Знали комсомольцы и о том, что их группу закрепили за самым трудным — двадцатым общежитием строителей. Как всегда по четвергам, если в этот день не было цеховых собраний, комсомольцы собирались в красных уголках группами.

Даша развешивала чистые занавески. Но на месте ей не сиделось. Недавно ее сделали ответственной за порядок в красном уголке.

Михаил сбивал рамки, в которых под стеклом будут вывешиваться газеты «Правда» и «Известия». Тонкие, легкие планки казались игрушками в его огромных, узловатых, потемневших от въевшегося мазута руках. Михаил говорил густым неторопливым голосом; с тех пор как Мишка стал бригадиром — а это случилось недели три тому назад, — он не изменился ничуть, только что-то острое и насмешливое появилось в его больших добрых глазах.

Павла молодежь встретила вопросительным, хотя теперь уже вполне доброжелательным молчанием. Шурка Веснянкин нарочно замер в неловкой, смешной позе.

— Ого, как тут у вас! Работа кипит, — сказал Павел, проходя по комнате. Он сделал вид, что не замечает выходки Веснянкина. Сам не зная почему, он избегал разговаривать с этим шустрым парнишкой.

Но Веснянкин не собирался молчать.

— А как же, обязательно идет! — воскликнул он. — Мы с Мишкой Корнюхиным в честь этого… в честь этого домой сегодня вместе идем! — Шурок сказал это потому, что только что Ала Варежка поручила ему следить за учебой Миши Корнюхина — тот, поступив в школу рабочей молодежи, недавно снова бросил ее. Шурок был теперь в группе ответственным за учебу. Он собирался поговорить об этом с Михаилом по дороге домой.

— Ребята, а кто пойдет в общежитие к строителям? — спросил Павел.

Молодые люди замолчали. Идти никому не хотелось.

— Даша Хохлова, — шутя, предложила одна из девушек.

— К строителям? — тотчас откликнулась Даша. — Чего я там не видела?

— Ребятам надо идти, а не девчонкам, — прогудел Корнюхин.

И Веснянкин вдруг так нажал мехи, что гармонь весело и басом рассмеялась.

Ала шлепнула Шурку по затылку.

— Перестань! Серьезный разговор, а ты…

— Да я не могу! — оправдывался Шурок. Он вытащил из кармана помятую тетрадь с нотами. — Здесь же написано форте.

— А что с девчонками будет? — задорно спросила Даша, останавливаясь перед Михаилом.

— Ну, что? Набьют вам.

— А спорим, не набьют?

Шурка не выдержал и снова развел мехи, прижав пальцем одну клавишу. Гармонь запищала.

— А здесь опять фортис… фортиссимус, — сказал он, перехватив отчаянный взгляд Алы.

— Не выдумывай, Даша, ты не маленькая, — сказал Мишка. Не поднимая головы, он продолжал стучать молотком.

— Если ты пойдешь, хуже будет: от тебя разбегутся, — убежденно сказала Даша.

— А правильно, Даша… — заметила Варежка. — Ты еще Надю Веснянкину с собой возьми, она девушка умная. А ты боевая.

— Значит, я торпеда, а Надя — мой мудрый телохранитель? — сказала Даша, и все рассмеялись. — Даша остановилась, важно повела плечиками и мечтательно громко сказала: — А что? Придем в общежитие и скажем: «Девочки и мальчики, что же вы в клубе у нас не бываете? И вообще: до чего это дожили, что люди вас уже бояться стали. Ходите по поселку грязные, как, извините, поросята».

Хлопнула дверь красного уголка, появился Ромка Дынников. Он замялся на пороге. В красивых тонких чертах его лица дрогнуло и замерло горделивое пренебрежение. Но поза Ромки была далека от гордости: он отставил ногу, ссутулился, дряблость и безволие были в его высокой фигуре. На днях комсомольский комитет отказался утвердить решение цехового бюро, которое еще при Гавриловой приняло Романа в комсомол. Гаврилова не случайно, нарушая устав, не вынесла заявление Дынникова на цеховое собрание, она знала отношение комсомольцев к Роману как к работнику и как к человеку. И, вместо того чтобы помочь молодому человеку стать лучше, сдружиться с коллективом, Гаврилова, чтобы не ссориться с Дынниковым-старшим, убедила в свое время бюро принять Романа в комсомол.

И вот комитет комсомола назвал это ошибкой бюро. В первый раз, пожалуй, Роману стало не по себе.

— Ах, извините, пожалуйста. Конечно, беспартийная молодежь найдет себе и другое место, — сказал Ромка и повернулся, чтобы уйти.

Но Варежка живо сказала:

— А у нас секретов нет. Заходи, Рома!

— Спасибо! — Дынников снисходительно пожал плечами и, сунув руки в карманы, разболтанной походкой направился к столу, за которым над белым листом бумаги, спиной к выходу, сидели члены редколлегии. Они увидели Дынникова, лишь когда он нагнулся над ними. Одна из девушек испуганно вскрикнула и быстро перевернула лист.

— Меня в газету разрисовываете? — с презрительной гримасой спросил он. — За брак, позвольте спросить? Газетчики! Двух слов грамотно не сумеете написать. Культура!

— Потише! — звонко сказала Даша. — Может, в нашей культуре мало «пожалуст» и «спасиб», да разве культура только в этом?

Дынников, скривив губы, глянул на Дашу и, не вынимая рук из карманов, пошел обратно в цех.

В дверях Ромка Дынников столкнулся с Филатовым.

— Идем мимо, Антон Батькович, нас сюда не звали!

Но Даша, увидев в дверях любопытную физиономию Тошки, уже выскочила из-за стола и подбежала к дверям. Она схватила Филатова за рукав комбинезона и, захлопнув перед самым носом озадаченного Дынникова дверь, потащила упиравшегося Антона на середину комнаты.

— Тошка, тебе комсомольское поручение, — выпалила Даша и обернулась к Але за поддержкой.

Та хотела что-то сказать, но промолчала.

— Ха, — сказал Тошка. — Я комсомолец, что ли? Своих дел хватает.

— Но мы просим, Тоша, — внезапно растерявшись, сказала Даша. — Без тебя мы просто не знаем как и быть.

Всякие просьбы «по-хорошему» действовали на Антона магически.

— Ну ладно, — смиряясь, сказал он. — Какое там еще поручение?

* * *

В крутильном отделении, где скручиваются кабели, грохочут фонарные машины. Каждая машина действительно напоминает три фонаря, положенных набок один за другим. В фонарях закрепляются катушки с проволокой, и фонари вращаются в разные стороны; с первого из них, самого маленького, идет внутрь следующего фонаря серебристая витая жила, это первый повив. Второй фонарь окутывает жилу средним повивом. А через калибр последнего уже ползет, наползает на вращающийся приемный барабан готовый толстый кабель, свитый из десятков, а иногда из сотен тонких проволочек. Потом этот кабель оденется резиной, закутается в броню. Он понесет в себе жизнь экскаваторам, пересекая поля, леса и горы, свяжет города нашей огромной Родины, ляжет на далеких морских глубинах.

Принимая смену, Даша Хохлова проверила исправность трущихся частей машины и перевела к нулю счетчик метража. Она штангенциркулем проверила технические данные, закрепила тормоза катушек и только после этого включила машину. Возле грохочущих фонарей, которые были чуть не в два раза выше ее, Даша сама себе казалась необыкновенно сильной и большой.

Попросив сменщика, который еще не ушел, поработать лишних «пять минуточек», Даша узкими переходами между крутильными машинами побежала в контору. У служащих кончался рабочий день. Надя Веснянкина запирала ящик стола.

Жена Шурика Веснянкина еще до замужества увлекалась шахматами, а недавно ей присвоили по шахматам второй спортивный разряд. Даша шахматы терпеть не могла из-за того, что Надя, бывало, долгие часы проводила за шахматной доской, Но нельзя же, чтобы все жили одинаково.

Даша передала Наде поручение.

— Главное, я Тошку уговорила, он с нами пойдет, — тихо, чтобы слышала одна Надя, говорила Даша. — Он строителей всех знает.

— Здорово! — выпрямляясь — тонкая, хрупкая, она была на голову выше маленькой Даши, — сказала Надя. — Двоим и правда страшно: я бы не пошла вдвоем. Неужели Антон пойдет?

— Да! — смеясь и махнув рукой, сказала Даша. — Сначала не хотел. «У меня, — говорит, — на стройке друзья. Чего, — говорит, — я с ними ругаться пойду?» А потом согласился: «Что ж, если для хорошего…»

Поправляя изящную меховую шапочку и повязываясь сверху теплым платком, подошла бухгалтер Изольда Павловна.

— Девочки! Опять секретничаете! — томно сказала она, поводя общипанными начерненными бровями.

Девушки недружелюбно посмотрели на нее и ничего не ответили.

— Бедная Наденька! — сочувственно сказала Лукошкина, надевая пестрые перчатки. — Сейчас домой заспешите, мужу ужин готовить?

— Нет, я только к сыну загляну. Сегодня шахматный кружок. Муж во вторую смену, он в двенадцать придет, успеется, — спокойно, с высоты своего роста глядя на короткую Лукошкину, ответила Надя.

— Шахматы! Что за занятие для женщины! — вздохнув, прикрывая глаза, медленно сказала Изольда. — Ничего хорошего вы, мои девочки, в этой дыре не видите… Вот я в молодости…

— Что вы в молодости? — язвительно спросила Даша.

Но Лукошкина не заметила насмешки. Полузакрыв глаза и цепко держа под мышкой сумочку, она мечтательно говорила:

— Большой город… театры, кавалеры, лодки…

Даша ответила быстро, но в тон Лукошкиной:

— Лодок и здесь сколько угодно… летом. Кавалеров круглый год хватает. А в большом городе небось леса не найдешь такого, как у нас!

Но Лукошкина не слушала Дашу.

— Девочки, вы всегда меня спасаете, — ласково сказала она, хотя ни Надя, ни Даша не помнили, когда же они спасали Лукошкину. — Вы в воскресенье ведь пойдете на танцы? Надя с мужем, конечно? Вы не зайдете за мной? Вам близко. Один интересный мужчина сказал, что хочет видеть меня на танцах…

— Заводской мужчина? — лукаво поинтересовалась Даша.

— Да, здешний, — кисло сказала Изольда. И тут же, спохватившись, добавила: — Но он не такой, как все…

— Мы не пойдем на танцы, — сказала Надя.

— Приглашены куда-нибудь? — осведомилась Лукошкина.

Надя не нашлась что ответить, а Даша бойко возразила:

— Мы в воскресенье в двадцатое унээровское общежитие идем.

— В двадцатое? — ахнув, растерянно переспросила Изольда. — Там же ни одного хорошего мальчика нет. Это не общежитие, это уголовщина. Вас убьют там!

Даша загадочно свистнула.

— Пойду, меня сменщик ждет, — быстро сказала она и выбежала из конторы.

* * *

Давно выздоровела Фаина. Возвращаясь из банка, она заходила в ясли и приносила домой завернутого в окаймленное кружевами одеяльце черноглазого розового мальчугана. Он весело агукал, очень редко плакал и научился сам, без помощи матери, держать свою верткую головку.

Отношения, так необычно завязавшиеся между Фаиной и Лилей в дни болезни молодой матери, незаметно превратились в дружбу. Не матери и не невестке, а именно скромной и предупредительной, мечтательной Фаине несла Лиля свои девичьи секреты. И Фаина, разглядевшая под внешним легкомыслием Лили доброе и отзывчивое сердце, свежий, хотя до сих пор плохо развивавшийся ум, вдруг прониклась к Лиле уважением и взялась ее «перевоспитывать», тем более, что и Лиля, хоть и была ее ровесницей, относилась к ней как к старшей: ведь Фая уже и техникум окончила и матерью стала.

Фая и Лиля часто встречались на кустовых комсомольских собраниях. Обе занимались в кружках по изучению истории партии и дома часто вместе читали книги. А уж стоило одной прочесть, книжку и похвалить ее, другая не успокаивалась, пока не прочитывала тоже.

Однажды вечером Фая, покормив и уложив в кроватку заснувшего сына, стирала пеленки. Сегодня она получила письмо от мужа. Он писал, что жив и здоров, проходит военную науку, но скучает по ней, по сыну, считает дни, оставшиеся до возвращения домой.

Фая, согнувшись над стиральной доской, намыливая и оттирая белье, задумчиво улыбалась и напевала свою любимую песенку:

За дальнею околицей, за молодыми вязами

Мы с милым, расставался, клялись в любви своей.

Фая, оставив стирку, подошла к кроватке, посмотрела на спящего сына, улыбнулась и снова подошла к корыту.

И были три свидетеля: река голубоглазая,

Березонька пушистая да звонкий соловей…

Ласково журчала вода, падая с доски в корыто. Мягко светила электрическая лампа под розовым абажуром. Тюлевые шторы, сплетаясь с морозными узорами на окнах, — свадебный подарок от банковского коллектива — делали небольшую комнату удивительно уютной.

В коридоре захлопали двери, раздались резкие голоса. Фая покачала головой: «Опять у Куренковых скандал». Дверь Куренковых захлопнулась, и снова лишь невнятный шум доносился сквозь стену. Потом снова стук в коридоре, тупой грохот, звон разбитой посуды… Внезапно дверь в Фаину комнату распахнулась, и вбежала Лиля. Девушку было не узнать. Всегда тщательно причесанные волосы ее были растрепаны, широко раскрытые глаза блестели, как безумные. На губах размазалась краска.

Лиля почти упала на стул возле Фаины и, уткнув лицо в мокрое полотенце, комкая его, громко разрыдалась. Перепуганная Фая, бросив белье, подбежала к ней, но Лиля уже вскочила, схватила Фаю за руку.

— Идем… Я боюсь… Он убил ее.

В комнате Куренковых, заставленной множеством тяжелых и дорогих, но большей частью старых и безвкусных вещей, валялся, беспомощно растопырив ножки, обеденный стол. И рядом с ним на осколках разбитой посуды навзничь лежала Раиса. На лице ее, сквозь потеки крови, проглядывал страшный синяк. Рая дышала — грудь ее под стареньким синим джемпером тяжело поднималась. Над ней стоял муж, он был пьян, но в глазах его хмель прошел, глаза были испуганные. Бабка, тоже растерянная, подбежала с миской воды и тряпкой стала мочить невестке лоб.

Фая потом сама удивлялась, как она в первые минуты могла оставаться спокойной. Она стала командовать. Послушный Осип помог ей и Лиле перенести жену на кровать. Потом Фая, попросив Лилю посмотреть за ребенком, бегала в аптеку, советовалась с провизорами. И только когда Раиса, наконец, тяжело раздвинула отекшие веки, Фая почувствовала себя способной говорить с Куренковым.

— Вы человек или зверь? — задыхаясь от волнения, спросила она Осипа.

Фая думала, что Осип начнет оправдываться, смутится, захочет уйти…

— Ты… мне… указывать? — хрипло закричал Осип. — Ты кто? Жена без мужа? — и, шатаясь, пошел на Фаю, но по глазам его Фая поняла: он притворяется, что пьянеет, и грубость у него напускная, ему стыдно так вести себя.

Фая и опомниться не успела, как Лиля и бабка подхватили ее под руки и насильно вывели из комнаты.

Через несколько минут Лиля, снова горько плача, сидела на диване в Фаиной комнате.

— Брат всегда так… — сквозь слезы говорила она. — Я тебе прежде не говорила, потому что ты такая — обязательно вмешаешься. А он… он тогда бы и тебя стал бить. И Раисе только хуже бы было.

— Ну, знаешь! — удивленно сказала возмущенная Фаина. — Разве нет на него управы?

— Найди ее! — зло выкрикнула Лиля, ставшая совсем безобразной в слезах.

— И найду! — сказала Фая.

Но Лиля тут же испуганно схватила Фаю за руку.

— Что ты? Нам всем тогда житья не будет. А Раиса… Она все равно скажет, что он ее не бил, она боится.

— Она скажет, — повторила Фаина. И воскликнула: — А мы с тобой! Двух свидетелей достаточно.

— Ой, Фая, — испуганно сказала Лиля. — Я? Нет, нет, ты выбрось это из головы.

— Тоже откажешься? — горько улыбнувшись, спросила Фая.

— Откажусь! — запальчиво крикнула Лиля. — Мне жить, моя семья.

— Эх, Лиля, — вздохнула Фая, с участливым сожалением глядя на подругу. — Прости меня, Лиля, дура ты, дура, а еще комсомолка.

Фая помолчала, потом продолжала, глядя прямо в широко раскрытые Лилины глаза:

— Мы с тобой о коммунизме говорили. А вот если такие люди будут, с такими поступками, разве мы придем к нему? И неужели твоя совесть позволит молчать? — Слово «молчать» Фая произнесла брезгливо.

— И пусть, я не коммунистический человек, — вспыхнув, сказала Лиля и отвернулась.

В кроватке заплакал ребенок. Фая быстро встала, подошла к нему, взяла на руки.

— Витя, Витюшка…

Успокоила несколькими ласковыми прикосновениями рук, поцеловала в нежный розовый лобик. Вернувшись, опять села на диван и, расстегнув кофточку, стала кормить сына.

Лиля молчала.

Фая, чувствуя в руках своих подвижное, упругое тело мальчика, думала о будущем сына, о своем будущем. «Как много мерзости в жизни, — думала она, — только потому, что мы позволяем ей гнездиться рядом с нами, боимся поцарапаться, вырывая ее…» Фая хотела сказать Лиле, что на первом же собрании она расскажет всем комсомольцам о сегодняшнем случае, о том, как отнеслась к нему комсомолка Лиля Куренкова. Но Фая сказала иначе. Сказала просто, проникновенно:

— Лиля, помнишь, мы говорили о Соболеве? Как думаешь, он поступил бы так, как ты?

— Соболев? — медленно поднимая голову, сказала Лиля. — Нет, он нет…

* * *

Даша Хохлова любила воскресенья. Не потому, что в эти дни не нужно было идти на завод. Завод она любила, ей даже казалось: если б наступили дни, когда не нужно было предъявлять коричневый пропуск в дверях проходной и в гудящем цехе, где каждый шаг, каждая деталь имеет свой особенный смысл, командовать рожденьем живого неповоротливого кабеля, жизнь ее стала бы удивительно пустой.

Но перед воскресеньем в просторной трехкомнатной квартире Хохловых, в столовой, на стол стелилась чистая скатерть, а на кухне бабушка «творила» пироги. Семья у Хохловых большая — «сам-семь». Даша уже работала, сестренки и братишки бегали в школу. В семье каждый знал свое дело: бабушка готовила, мать стирала, Даша бегала в магазины и на рынок, если она уходила на завод не в утреннюю смену.

Даша любила воскресенья за то, что в эти дни можно вволю поболтать с подружками, посмеяться.

Но в выходной было очень много времени, и было оно какое-то рыхлое: ткни — и лопнет. Однажды на лекции лектор сказал: отдыхать надо уметь. И Даше после этого стало казаться, что она не умеет отдыхать.

Иногда мать, лаская Дашу, говорила:

— Мужа бы тебе хорошего, дочка. Жить бы тебе с ним как за каменной горой, не знать ни заботушки, ни работушки.

— Да я с тоски тогда помру, — смеялась Даша.

Дашина мать сама всегда работала. А говорила она так больше потому, что так принято было говорить.

О себе Даша думала с пренебрежением. Подумаешь, простая работница — уйди она, встанет на ее место другая, что от этого изменится? Но об этом Даша думала мало. Просто ей всегда было хорошо.

В то утро, когда надо было идти на воскресник, Даша проспала. Потом понадобилось заштопать чулок: «Обойдутся без меня», — решила она.

Полуодетая, Даша повалила на кровать младшую сестренку Олю и щекотала ее за то, что та утащила у нее и спрятала туфлю. Девочка визжала и брыкалась. Сестры любили повозиться. В это время в коридоре раздался легкий быстрый топот и ворчанье матери: «Разденьтесь же, разденьтесь, ох и козы!» В комнату влетели, прямо в валенках и пальто, Надя Веснянкина и с нею девушка из третьего цеха.

— Да-аша! — удивленно протянула Надя, увидев подругу непричесанную, в расстегнутой блузке. — Ты это что?

— А что? — Даша улыбнулась, сверкнув подковкой ослепительно белых ровных зубов.

— А воскресник?

— Я уже про него и думать забыла, — рассмеялась Даша и в одних чулках побежала в другую комнату за стульями, чтобы усадить девчат. На бегу крикнула: — Да раздевайтесь!

— Да-аша! — уже испуганно воскликнула Надя. — Мы ведь за тобой. Мы вышли на воскресник, нас собралось всего человек сто, и нам велели идти за неявившимися.

— Ну? — на полдороге остановилась Даша.

— Да! — словно удивленно и вместе требовательно говорила Надя. — Соня Цылева сказала: пусть позже начнем, но чтобы все пришли, чтобы каждый понял ответственность.

— Ой, девчата, скажите, что меня дома не было, — растерянно сказала Даша. И тут же повелительно добавила: — Скажите, хорошо, ладно?

Подруги знали, что Даша, очень бойкая на людях, становилась тяжела на подъем, когда оставалась одна. И она не была такой простодушной, какой могла показаться сначала.

— Нет! — вспыхнув, сказала Надя. — Да как же это? Врать. Нехорошо. Нет! Ты уж иди.

— И потом вчера мы с отцом пилили дрова, и сегодня мне колоть, ох, сколько надо! — Даша снова сказала неправду: дрова обычно колол отец, но сейчас он ушел к товарищу, и Даша убеждала себя, что отец может задержаться, тогда колоть придется ей. Лучше уж дома дрова колоть, чем сейчас одеваться, спешить… Еще вечером в общежитие унээровцев надо идти. И просто хотелось настоять на своем.

— А мы поможем, — просто сказала девушка из третьего цеха. — Соня велела, кто дома занят, помочь, только чтоб явку обеспечить.

— Да у нас топор один, — рассмеялась Даша.

— Даша, ну попроси топоры у соседей, — умоляющим голосом сказала Надя.

Даша покрутила головой, подергала крепкими плечами и изумленно уставилась на подруг.

— Вот привязались! Да дрова не к спеху, у нас сегодня топить есть чем. Но я прежде поем, я есть хочу.

— Ешь, — снисходительно согласились девушки. — Только быстрей. Нам еще в несколько домов зайти надо…

Даша все-таки принесла девушкам стулья. Пристроившись на краешке стола, она торопливо пила чай, разбавив его холодной кипяченой водой, чтобы можно было пить скорее, огромными кусками откусывая хлеб с маслам.

— Будете со мной? — обратилась к девушкам.

Те только руками замахали.

Вошла мать, поворчала:

— Ешь лучше, знаю я тебя: молодо-зелено… Все спехом.

Даша загадочно улыбнулась. Ей вдруг понравилось, что за нею пришли, что без нее вот, оказывается, не обойдутся.

Поселок Озерная рос когда-то на открытом поле. Потом примкнул к лесу. Потом стал врастать в него. И названия новым улицам дали: Первый просек… Девятый… Пятнадцатый… Древние лесные деревья, нетронутые, остались в палисадах, они словно охраняли домашний покой застройщиков-рабочих. Другую часть поселка занимали многоквартирные рабочие дома.

Был чудесный солнечный день. На ослепительно белой коре высоких стройных берез точно кто-то огромным корявым пером нацарапал черные таинственные знаки — это потрескалась, разрастаясь, кора, зарубцевалась многослойными чешуйчатыми наростами. Ввысь, к голубому небу, поднимались огненно-оранжевые сосны. И хотя в чистой яркой дали голубого неба не было видно ни облачка, стоило пробежать безмятежному легкому ветерку, и под деревьями шел снег: он срывался с сучьев быстрыми стайками белых комочков и снежинок. На крышах новых домов из-под серебристого снега проступала розовая черепица. И снег был словно множество маленьких звездочек, которые то тухнут, то загораются.

Гурьбой пробежала на горку детвора; несмотря на сильный мороз, женщина вышла к колонке за водой в одной вязаной кофточке. Повстречался дед-пенсионер, девушки хором поздоровались с ним.

Через час девчата, уже всемером, вошли на территорию затихшего завода. Впрочем, не затихшего: за корпусами звенели молодые голоса.

На большом фанерном листе, прибитом к столбу, черной краской было написано, кто из комсомольцев по неуважительным причинам не явился на воскресник. Из группы Варежки не было одного Пескарева.

— Шурок! Что там с Митькой, не знаешь? — крикнула Даша попавшемуся им на дороге Веснянкину.

Шурка катил большое заржавленное колесо. Он толкнул колесо и нехотя ответил Даше:

— Ты что, не знаешь Митьку? Я сам за ним ходил. Время только зря потратил. «Не пойду», — говорит, и все.

Даше стало стыдно, что она сама чуть было не поступила, как Пескарев.

Даша никогда не бывала на воскресниках. Назначались они на ее памяти раз или два, и на них почти никто не являлся.

Мороз был сильный, и рукавицы давно стали мокрые, но все равно было жарко. Как же все-таки может быть увлекателен этот добровольный труд!

Еще ярче становилось солнце, укорачивались серо-голубые тени на свежем снегу, искрящемся и таком ослепительно белом, что на него было больно смотреть. Ночью дул ветер; и там, где не проходила дорожка, где снег не был смят колесами машин, где его не раскопали комсомольцы, вытаскивая металлолом, и возле барабанов с готовым кабелем снег замер, искрясь нежными, наметенными ветром волнами.

Хорошо здесь было! Среди старых елей, строгих и красивых, что росли вдоль дороги, по которой обычно ходят рабочие, в их зелени висели на столбах белые матовые шары ночных фонарей. Вдоль множества тропок-дорожек, что жилками связывали корпусы цехов, были посажены молодые елочки. Они тянулись вверх, и каждая из них подняла свою прямую, словно по линейке сделанную вершину, длинную стрелку-веточку с большой мохнатой коричневой почкой на конце, спрятанной в зеленых иголках. Одна елочка почему-то засыхала, она стояла огненно-рыжая; яркий цвет ее словно подчеркивал, что она не хочет умирать.

Заводскую территорию поделили на участки. Каждый комсомолец работал как умел. Зина Гаврилова поднимала из-под снега сложенные возле тарного цеха, годами пролежавшие там старые, изношенные детали машин так, точно она боялась, что они взорвутся. Она пришла на воскресник в шляпке и в туфлях на высоких каблуках.

Веснянкины как-то быстро пристроились работать вместе; Шурка все время шутя придирался к жене, а Надя совсем не обращала на него внимания и все пыталась подсчитать, сколько же даст комитету выручка за металлолом.

Ала больше бегала и командовала, чем работала.

Возле узкоколейки Мишка Корнюхин один грузил на машину старые, негодные рельсы, несколько лет валявшиеся в штабелях. Даша Хохлова стала помогать ему.

Михаил посмотрел на Дашу, как на ребенка, в присутствии которого ему очень неловко.

— Хохлова, уйди, тяжело ведь, — сказал он.

— Ну и тяжело! — беспечно отозвалась Даша, подхватывая рельс, который Мишка поднял с другой стороны.

Михаил быстро перехватил рельс посередине, чтобы меньше тяжести досталось Даше, и с недоумением посмотрел на нее.

— Постояла бы лучше, — посоветовал он.

— Правда? — засмеялась Даша. Ей всегда было смешно, когда она видела Мишку Корнюхина. Большой и неуклюжий он, но работает ладно. Ее забавляло, что он смутился.

Положив рельс, Даша подошла к Михаилу и попыталась застегнуть на нем телогрейку.

— Простудишься, — сказала она.

А солнце заливало снег, вдоль полотна узкоколейки припорошенный черными точками паровозной сажи. Иногда легкое облачко закрывало солнце, и тогда набегала серая тень, но солнечные лучи выбивались из-под облака и ложились вдали между другими дальними корпусами — там снег оставался ярким, бело-кремовым. Хотя был мороз, солнце уже грело, и местами, где рельсы ночью заиндевели, на них появились лужицы и капельки воды — над рельсами, над шпалами стал подниматься пар. Поэтому Даша, стараясь не становиться на рельсы, чтобы не промочить валенки, полезла в кузов машины — компактней уложить рельсы. Она во всем любила порядок. Спросила оттуда:

— Миша, ты же по выходным домой ездишь, отчего не уехал?

— Так сегодня воскресник! — ответил Корнюхин.

На соседнем участке трое комсомольцев из четвертого цеха тоже разыскивали под снегом лом и, когда находили что-нибудь покрупнее, торжествующе играли на губах туш:

— Тра-та-та-та-та-та, та-та-та-та-та-та!

И вдруг там раздался крик:

— Что вы, черт вас возьми, куда тащите?

— На машину!

— Да что это такое, вы не видите?

— Утиль, по-моему. Вася, как ты считаешь, это утиль или не утиль?

— Утиль второй сорт, — тоненько пропищал Вася.

Даша посмотрела. Разъяренный заведующий гаражам в незавязанной, с болтающимися ушами шапке-ушанке стоял перед комсомольцами, раскрылатившись, как наседка перед цыплятами.

— Это утильсырье?

— Нет, а по-моему, это деталь-сирота, — невозмутимо сказал первый комсомолец, высокий, тонкий и чем-то напоминавший Веснянкина.

— Это мотор, не видите, что ли? Оставьте сейчас же. Я сказал, значит — все.

Вася нагнулся и зачем-то понюхал его.

— С душком, — задиристо заключил он, поднимаясь.

— Я вот тебе покажу с душком! Я из тебя дух вышибу!

— Товарищ «вышибало»! Не надо! Давайте по-деловому решим этот вопрос, — вмешался высокий комсомолец.

— Какой еще вопрос?

— Мы, может, по сходной цене у вас этот моторчик купим?

— Я вот вам куплю!

— Ну если вы сами купите, это еще лучше. Только обращайтесь в другой раз поаккуратнее. А то у вас шоферы, я сам видел, плакаты пишут: «Не держите детали под открытым небом!»

— Я требую категорически: сейчас же оставьте эту территорию!

— Слышишь, Вася? Давай поспорим с ним, что больше от нас он ничего не потребует.

— Давай.

— Пари?

— Пари.

— На что?

— На этот моторчик.

— Товарищ Цылева! — закричал заведующий гаражом, увидев проходившую Соню.

Соня Цылева работала вместе со всеми — она пришла на воскресник в брюках; сначала ее можно было увидеть на всех участках, а потом она задержалась в группе четвертого цеха, которой достался самый трудный, заснеженный участок.

— Что, товарищ Голышев? — серьезно спросила она, подходя.

— Заберите сейчас же своих комсомольцев! Вы посмотрите, чуть мотор не унесли. Это безобразие!

— А вы в другой раз не оставляйте деталей во дворе: имейте в виду, ничего не останется! — лукаво улыбнувшись, сказала Соня.

Соня чувствовала себя на новом посту уже достаточно уверенно и время от времени по-хозяйски оглядывала усыпанный молодежью заводской двор.

Мимо Сони пробежал Павел Куренков.

— Павлик! Как дела? — остановила его Соня.

— Да вот машины нам задерживают.

— Павел! Ты расстроен чем-то? — вдруг обеспокоенно спросила Соня.

Павел отвернулся. Он хотел ответить «нет», хотел пройти мимо, но нечаянно опять взглянул на Сонино разрумянившееся от работы и от мороза лицо, в ее синие доверчивые и заботливые глаза.

— Да Галина, понимаешь… Стирка у нее сегодня, ну и трудно ей с ребенком одной. Просила воды принести, то, другое…

— Ну, так пойди помоги ей! — подумав, сказала Соня.

— А потом опять скажут… — Павел махнул рукой.

Соня, снова улыбнувшись, взяла Павла за рукав.

— Чудак человек: другое дело, когда без тебя обойтись не могут. А сейчас мы обойдемся! Конечно, иди! У тебя ж семья!

И не в том было дело, что Соня отпускала Павла. Но впервые Павел подумал, что эта синеглазая девочка понимает его, и, как знать, может быть, она и вправду к нему хорошо относится.

— Хорошо, я только насчет машин договорюсь… и пойду, пожалуй… — как-то очень тихо сказал Павел.

Комсомольцы-шоферы увозили на грузовиках к станции сотни тонн металлолома.

Перед тем как уходить с территории, комсомольцы из четвертого цеха сделали возле гаража над мотором будочку и написали: «Осторожно, здесь настоящий моторчик. Слезы мотора продаются в палатке напротив по шесть рублей капля». Другие, посмеявшись, приписали: «Привет завгару!»

* * *

И вот наступил вечер. Крепчал мороз. Сначала Даша, подняв пушистый воротник пальто и крепко взяв Надю под руку, бойко топала валенками по улице, которая вела в сторону двадцатого общежития. Вот фонарь. От него, как бывает только в сильные морозы, свет уходит вверх ярким, совершенно прямым столбом.

За поселком дорога пошла полем. Где-то здесь, левее, в низине, закованная льдом дожидается весны речка. А луна чудная, так бывает тоже только в морозы: она небольшая, с одного боку ущемленная, а вокруг нее, точно кто-то высыпал из мелкой муки или вылил из серовато-мглистого тумана, большой правильный круг, он повис в сине-фиолетовом, расцвеченном золотыми звездами морозном ночном небе.

От быстрой ходьбы снова стало жарко; разгорелось лицо, морозный ветер уже не обжигал щеки. Даша замедлила шаг.

— Пойдем потише, — попросила Даша. — Высвободив руку, она отвернула воротник. Искоса оглянулась на Филатова. Он чуть отстал: вертел в руке найденный по дороге прутик и насвистывал мелодию какой-то одному ему известной песенки. Даше стало обидно оттого, что Тошка не разговаривает с ними.

«Ну, гордись! Захотели бы, обошлись без тебя…» Но тут же Даша призналась себе, что даже с Филатовым, который знал в поселке всех «блатных», ей жутко идти в двадцатое общежитие, да еще ночью. Она робко спросила, стараясь при неярком свете луны разглядеть выражение Тошкиного лица:

— Тошка, ты на нас не сердишься?

— За что? — удивился тот.

— Что мы втянули тебя в это дело?

— Ладно, чего там, — вежливо ответил Филатов.

В это удивительное воскресенье, которое Даша начала довольно легкомысленно, к вечеру ей становилось все страшнее: «И надо мне было согласиться идти к этим унээровцам, пусть бы кого постарше послали». На воскреснике Даша хотела сказать об этом Але, но подумала: «Ала, пожалуй, только упрекнет: «От поручения отказываешься!» Пойти к Соне? Соня мягче. Она умная. Но и она скажет: «Кто боится, нечего посылать». Выходит, Даша боится? Трусливой тоже не хотелось быть. Еще ребята будут смеяться.

И небывалое чувство большой, настоящей ответственности вдруг овладело Дашей. Ее работа в цехе пусть важная, но обычная. А сейчас вмешайся они правильно, и скольким девчатам и ребятам жить станет лучше!

Вот и освещенные окна бараков. Над бараками рассыпался рассеянный свет луны. Кто-то быстро прошел под окнами. Сбоку кто-то оглушительно свистнул.

— А? — сказала Даша, сжимая локоть подруги.

— Может, повернем? — с отчаянием сказала Надя. — И зря мы Шурку не взяли.

Александра не взяли потому, что если пойдет много народу, вряд ли получится разговор по душам с молодежью.

Даша снова сжала Надину руку и оглянулась на Тошку. Ей не хотелось, чтобы Филатов понял, как им страшно.

Поднялись по обледенелым ступенькам. Надя чуть не упала, поскользнувшись. Филатову пришлось поддержать ее. Но, войдя в коридор, молодые люди сразу почувствовали себя спокойнее. И чего они боялись, в самом деле? Как и в заводских молодежных общежитиях, общий коридор, электрическая лампочка под потолком. Влево приоткрыта дверь в кухню: там плита, бак, правда, совсем не видно посуды… Даша, узнав у Антона, где девичья комната, постучалась.

Хотя в общежитии теперь были стулья и тумбочки, а на койках приличные одеяла — комната поразила заводских комсомолок своим невоскресным видом. На одной из коек сидел длинный, чисто одетый, но совершенно пьяный парень и лениво тренькал что-то на балалайке. Многих унээровцев Даша и Надя знали в лицо: они ходили на стройку через поселок. Поодаль, на койке возле окна, Аленка Бубнова целовалась с кряжистым парнем. На голом, непокрытом столе нагромождены чашки, тарелки, бутылки… И холодно. В помине нет доброго запаха жилья. Воздух промозглый, сырой. Унээровцы укутаны в платки и бушлаты.

Дашу с Филатовым молодые люди заметили не сразу. Первым увидел их веснушчатый рослый парень в вышитой русской рубахе, выглядывающей из-под накинутого на плечи пальто.

— Динамит, здорово! — приветливо, но сдержанно сказал он. Он тоже был выпивши, но на первый взгляд казался трезвым. Девушки не знали, что Филатова в этой компании зовут «Динамитом».

— Твоя? — кивнул парень Филатову на Дашу. Не дожидаясь ответа, он протянул ей руку и представился: — Колька.

Филатов ничего не ответил, а Даша познакомилась: поджимая губы, назвала свое имя. Тут только Николай заметил остановившуюся за порогом Надю. Он удивленно взглянул на Филатова: «Что это ты с двумя сразу?» — но все-таки пригласил и ее «проходить».

Такой вежливый прием еще больше ободрил девушек. Даша, чуть улыбнувшись, взглянула на Надю и бойко прошла на середину комнаты. Кто-то подал ей табурет. Даша села, расстегнув пальто и опустив на плечи теплый платок. Она думала, что их будут расспрашивать, кто они, откуда. Но это никого не интересовало. Впрочем, унээровцы тоже знали их. Пьяный парень, осоловело взглянув на Дашу, сплюнул себе под ноги короткий, словно заплесневелый окурок, который он держал в углу рта, нахмурился — морщина у него на лбу легла косо — и, полузакрыв глаза, снова ударил пальцами по струнам балалайки. Инструмент точно заплакал у него в руках, и он запел непристойную песенку, припевая «шары, шары, шары голубые». Даша видела, как Надя, хотя и была старше ее, густо покраснела, застеснялась. Она словно не знала, куда деть растерянный тоскующий взгляд. Надя боялась как огня плохого слова, плохого поступка. А унээровцы, сгрудившись вокруг пьяного парня, смеялись весело и откровенно.

Даша убеждала себя: она сейчас не просто девушка. Она выполняет поручение. Она выполняет… Она должна держать себя в руках, она обязана…

Даша украдкой взглянула на часы — довольно поздно. Пора прекращать концерт.

— А кто здесь Маруся Чоботова? — спросила она. Все-таки непрошеная робость прозвучала в ее голосе.

Чернявая девушка, сидевшая на кровати, облокотившись на спинку, вопросительно, с недружелюбием отозвалась:

— Я!

Марусе, видимо, очень хотелось спать — лицо у нее было злым и безразличным. Она сидела на своей койке, это Даша поняла по тому, как заботливо она поправила одеяло, когда другая девушка встала и не одернула его за собой. Даша знала, что Маруся, по настоянию Сони, недавно принесла в унээровский комитет комсомола свою учетную карточку. Но в бытовом совете Маруся работать не стала. Дашу и Надю предупредили, что Чоботова — слабая опора, но Маруся была комсомолкой, и Даша дружески улыбнулась ей.

— А что? — насторожившись, спросила Чоботова и пересела поближе к Даше.

Наверно, в вопросе Даши прозвучала официальная струнка, потому что вдруг замолчала молодежь, и все снова обернулись к Даше. Пьяный парень оборвал песню, резко рванув последние аккорды, и стал сверлить девушку маленькими хмельными глазками.

Даша редко говорила со многими сразу, да и то со своими цеховыми ребятами. Она обернулась к Наде. Та стояла выпрямившись.

Даша собрала все душевные силы, сунула руки в карманы — они дрожали. Девушка не хотела, чтобы кто-либо видел, что ей не по себе. Спокойно пояснила она, обращаясь ко всем:

— Мы из комсомольской группы.

Тишина встретила Дашины слова.

В глубине комнаты заскрипела кровать. Приятель Бубновой встал, был он могучий, высокий, — так и хотелось увидеть его за красивой, большой работой. Вразвалку он подошел.

— А, девочки! Приветствую вас, девочки. Какой комсомольской группы? — спросил он, останавливаясь и отставляя ногу.

Подошла и Бубнова. Она села рядом с Чоботовой.

— Нашей, — ответила Даша. — Первого цеха, группа Варежки.

— Очень приятно, — сказал парень. Он достал из широких штанов новенькую коробку папирос «Казбек», аккуратно распечатал ее, сунул в рот папиросу.

— Ты, Тошка, что ли, тоже в комсомол вступил? — спросил он у Филатова, прикуривая у одной из девушек, которая задумчиво дымила папиросой.

— Нет, я не вступил, — смущенно ответил Тошка и потянулся к нему за папиросой.

— Ага, — подытожил парень. Он посмотрел на девушек с завода. — Только я не пойму, какое дело вашему первому цеху до нашего УНР?

Даша начинала сердиться. И сама не заметила, как досада выживала в ней боязнь.

— Очень простое, — вспыхнув, сказала она. — У нас тоже есть молодежное общежитие. Только у нас уже в одиннадцать часов посторонних не бывает. Сейчас двенадцать…

— То у вас, — издевательски сказал парень. Он пододвинул другой табурет и уселся напротив Даши. Нагнувшись к ней, глядел черными нахальными глазами прямо в ее хорошенькое лицо.

— Вас как зовут? — в упор спросила она.

— Положим, Анисим Мухин.

— Вы кем работаете? — гневно спрашивала Даша.

— Я то есть? Положим, здесь никем не работаю, — с усмешкой отвечал Мухин.

Даша вспомнила, что в этом общежитии обретаются парни, которые нигде не работают, занимаются кражами, и осеклась. Выручила Надя:

— Видите ли, здесь был секретарь горкома комсомола товарищ Соболев.

Соболева унээровцы помнили очень хорошо: вскоре после того, как он побывал на строительстве, в общежитие провели радио, поставили тумбочки, шахматы и шашки дали.

— Можно к этому прибавить: наряды теперь пишут да работой обеспечивать стали. Только Соболев уехал — и все по-прежнему, — угрюмо проговорила Чоботова.

— Что по-прежнему? — спросил Мухин, поворачиваясь к Чоботовой, и что-то зловещее было в его дрогнувших плечах под широким бушлатом.

— Ничего, — коротко ответила Маруся, встала и вышла. Мухин усмехнулся ей вслед.

— В самом деле, сегодня воскресенье, почему вы не в клубе? — с невинным видом спросила Даша.

— А чего мы там не видели? — вызывающе спросила Бубнова, поправляя на груди дешевую брошку. — Прежде денег не было ходить, сейчас зарабатывать стали, так чего там? Танцы? Своих хватает.

— Нет, ребята, ну, как так можно? — говорила Надя. — Что вы видите? Работа да здесь… выпивка да балалайка…

Слово за слово. Все согласились, что Надя права, никому не хотелось так жить. За жарким разговором никто не заметил, как встала и вышла Даша. Филатов спохватился, лишь когда и Мухина не оказалось в комнате. Чтобы не пугать Надю, он ничего не сказал ей и тихонько вышел в коридор.

В соседней комнате на столе тоже стояли пустые, видимо только что распитые, бутылки — вчера ведь в УНР была получка; на полу валялись хлебные корки и селедочная голова. Но ребят не было. Филатов заглянул в другую комнату — тоже пусто. Постучал к семейным, там спали. Выбежал на двор.

Унээровские ребята стояли у самого крыльца: одни — раздевшись, другие — накинув на плечи ватные стеганые куртки, точно на спектакле.

Даша Хохлова прижалась к завалинке. В лунном свете блестели ее глаза. Видно было, что Мухин хотел оттеснить Дашу за угол, но это ему не удавалось. Даша уже ничего не боялась, она ругала Мухина, чувствовалось, что она его ненавидит.

— Эх, и чешет! — с удовольствием проговорил Филатов, он хотел броситься на выручку, но остановился.

* * *

С Дашей произошло вот что. Она рассердилась по-настоящему. «Что они, не такие люди, как мы? — думала она о строителях. — Почему здесь должны хозяйничать мухины? Обрадовались: в мутной воде рыбка ловится». Даша досадовала на Бубнову, решив, что Соболев совершенно напрасно ее пожалел, давно ее надо было выгнать. Страху у Даши как и не бывало. Можно ли терпеть, чтобы в Озерной их соседи так жили? Даша решила посмотреть, что делается в других комнатах. У ребят тоже выпивали. «И так еще мало получают, завтра ведь хлеба купить будет не на что», — подумала Даша, останавливаясь на пороге.

Ребята гостеприимно пригласили девушку к столу. Но, увидев пьяные лица, Даша сделала шаг назад. Сзади стоял Мухин. Он не уступил Даше дорогу, а когда она хотела обойти его, сказал:

— Постой. Погоди.

«…Уж труса праздновать не буду!» — подумала Даша и остановилась.

— Выйдем! — Мухин кивнул на крыльцо. Видно было, ему понравилась смелость девушки. В углах его красивого рта дрогнула усмешка, на этот раз дружелюбная. — Поговорить хочу, — пояснил он.

Даша повела плечами, посмотрела на Мухина снизу вверх — он, как и Корнюхин, был чуть не в два раза выше ее ростом.

— Тут поговорим, — сказала она, отходя к стенке коридора. Но она просчиталась. Стоило ей повернуться спиной, как Мухин схватил ее сзади под мышки. Коридор был короткий — два шага, и, не успевшая опомниться, Даша уже стояла на улице, на снегу. Она не закричала, и это тоже понравилось Мухину.

— Тяжеленькая. Даром что мала, — пошутил он.

Даша сразу не нашлась, что и ответить.

— Вот что, — сказал Мухин. — Ты девка ничего. Но ты сюда не ходи. И Надежде своей закажи. Понятно, шары голубые?

— Очень понятно! — вспыхнув, сказала Даша. — Только чего ты здесь распоряжаешься? Подумаешь, нашелся!

— Стало быть, распоряжаюсь, — раздельно сказал Мухин.

— Да кто ты такой? Ты здесь не живешь, я знаю! У нас в поселке нет таких, как ты. Чем ты живешь?

— Ну, ну, договаривай, — подбоченившись и подступая к Даше, сказал Мухин. — Докажи, чем я живу!

Доказывать Даше было нечем. Она могла лишь предполагать.

— Ведь не работаешь? — пятясь, спросила она. Но рассматривала Мухина с любопытством.

— Ну? — наступал Мухин.

— И как тебе не стыдно? — разразилась Даша, останавливаясь у завалинки. — Ведь в советской школе учился? Чего сюда пришел, кровь пить? Клопов и так в этом грязном общежитии хватает, не бойся! Посмотри, как люди кругом нужны! Строек сколько! Да ты не маши руками, ты посмотри на них — вон, чисто клешни, горы ведь ими ворочать можно! Думаешь, боюсь тебя? Вон ты сам себя боишься, посмотри на себя! И пьешь оттого, что боишься, за водкой спрятаться хочешь…

Даша, может быть, еще долго бы «разорялась», если б не стал рядом с ней Филатов.

Возвращались в поселок за полночь. Филатов по-прежнему молчал, но кто бы знал, что творилось в его душе!

До сих пор Антон был весьма высокого мнения о себе. Ему казалось, что он знает жизнь, что он прошел сквозь огонь, и воду, и медные трубы. Сначала Антон не думал долго задерживаться на заводе. Но очень уж было хорошо жить в светлом сухом общежитии, где каждую неделю меняют постельное белье, рядом со столовой, где всегда найдешь, чего душа просит. Лучше зарабатывать в месяц тысячу рублей, которых за глаза довольно на жизнь, чем скитаться по крышам вагонов, ночевать под заборами, торжествуя лишь в минуты удач, и всегда чувствовать себя как затравленный заяц.

Но не каждому дано прийти на завод, овладеть профессией. Антон не осуждал Мухина и его друзей: каждый живет для себя, каждый сам ищет свою дорогу.

Месяц назад скажи Филатову, что можно прийти в чужой дом и поинтересоваться чужими личными делами, Тошка сказал бы сердито: «Кому какое дело? Пусть ко мне придут, в морду дам!»

До сих пор Антон о комсомоле думал как о чем-то далеком и не совсем ясном. Антону никто не советовал вступать в комсомол. Он был на слишком плохом счету. И он не жалел об этом.

А сейчас он шел и мучительно думал: в самом деле, почему он, Антон Филатов, живет в хорошем общежитии, а Аленка Бубнова — в этой дыре? Ну, у Аленки еще заступа есть: Мухин. А у Маруси Чоботовой, он знал, никого нет.

Антон уж не вертел хлыстиком, как по дороге в общежитие, он глубоко засунул руки в карманы простого, но теплого пальто и шел, то и дело заглядывая в лица девчат. Обе они были очень возбуждены. Надя ахала, и охала, и возмущалась. Даша сердилась.

— Нет, так не оставим, — горячилась она. — Завтра же опять к унээровскому начальству пойдем. И пусть хорошенько топят общежитие, пусть перегородки сделают. Что это такое, комната на двадцать человек, строительная организация называется, сапожники без сапог.

— Ты же не прикажешь? — удивленно сказал Филатов.

— И прикажем, если правильно! — запальчиво ответила Даша. — Не послушают, в горком комсомола поедем. Надо, чтобы этого Мухина здесь не было.

— Ты знаешь, ты лучше этого… не тронь его, — предостерегающе сказал Тошка.

— А вот и трону!

Проходили мимо дома Варежки. В окнах горел свет — семья еще не спала.

— Позовем Алу погулять? — предложила Даша. — Спать не хочется.

— Позовем! — согласилась Надя.

Алу Антон не то что недолюбливал, а как-то не понимал: она вечно спорила, шумела, всем навязывала свое мнение, порой не разобравшись как следует.

И поэтому, когда Ала выскочила в одном платье и за руки потащила подруг в дом, на ходу тараторя: «Ну что? Ну как? Рассказывайте!», Антон, хотя Ала пригласила и его, попрощался и ушел.

Ему тоже не хотелось идти в общежитие. Не хотелось идти в комнату, где многие товарищи его уже спали спокойно и безмятежно. Странное, суматошное настроение требовало разрядки.

Необыкновенной, удивительной вдруг представилась Антону жизнь. Неужели человек может жить не только для себя, может вот так, ни за что, помогать другому, а люди, еще недавно незнакомые, могут вдруг становиться близкими?

Почему эта девчонка, Даша Хохлова, так верит в свои силы? Филатов направился к чайной.

Несмотря на поздний час, чайная гудела как пчелиный улей. Антон прошел между столиками, разыскивая свободное место. В чайной, как всегда, полным-полно знакомых.

— Здорово, Миха! — сказал Антон, проходя мимо Корнюхина, который сидел в чайной вместе с ребятами из третьего цеха.

— Здорово, Антон. Подсаживайся, — прогудел Михаил.

Но Филатов прошел мимо.

За крайним столом он увидел мастера Дынникова в компании отъявленных пьяниц из своего цеха. Те часто опаздывали на работу, часто давали брак, Дынников их всегда выручал. Но с этими людьми Филатов чувствовал себя проще и, когда Дынников радушно пригласил Филатова, подсел к ним.

Василий Дмитриевич был уже изрядно пьян. Большое лицо его словно изнутри налилось испорченной кровью, совсем сизым стал нос. Жидкие седоватые волосы свесились на лоб, глаза блуждали.

— Антон, ты мой выученик! — самодовольно, покачиваясь за столом и с трудом выговаривая слова, сказал Василий Дмитриевич и обратился к собутыльникам: — Скажи я ему: «Разбейся для Василь Дмитрича!» Знаю: разобьется. Потому я его из грязи вытащил. Кто он был? Вор! А теперь Антон четвертый разряд получил, потому кто к мастеру хорош…

Официантка, проходя мимо, уже несколько раз вопросительно поглядывала на них. Антон понял: мастер ждет магарыча, и посмотрел Дынникову в глаза. Тот рассуждал:

— Тошка, ты меня уважаешь? Как человека, уважаешь ты меня? Я понимаю: мой сын чистый! Он не может с тем, кто прежде… Тошка! Ты магарыч ставь всем. Потому ты нам всем обязан. Мы коллектив.

Сегодня, в этот морозный вечер, Тошка вдруг удивился: неужели у взрослого человека — он считал себя совершенно взрослым — может быть на уме сегодня одно, а завтра другое? Еще вчера Антону казалось, что в коллективе вот такие дынниковы по праву занимают свое место.

У Филатова были с собой деньги. И ему хотелось выпить. Но только не с мастером: «Вот ведь такие суки… помогали мне воровать. И еще просит магарыч, дешевка…» Антон решил не пить, брезгливо глянув на Дынникова. Но тут же передумал. Быстро достал из кармана бумажник, вынул из него пачку новеньких десятирублевок, нарочно пошелестел ими, пощупал их, бросил официантке:

— Водки пятьсот!

Водка явилась. Филатов подвинул себе чистый стакан, а стакан Дынникова, вдруг размахнувшись, бросил об пол. Официантка вскрикнула, Филатов небрежно заметил ей:

— Вычтешь за посуду. — Ты, крохобор, отвернись, — сказал он Дынникову.

— Ты что, смеяться надо мной при людях? — медленно поднимаясь, угрожающе спросил Дынников.

Антон, не чокаясь, не глядя на товарищей, которые, трезвея, в чем-то убеждали его, в чем-то успокаивали, не чувствуя, что замолчала вся чайная, пригубил полный до краев стакан водки и встал, бросив мастеру:

— Хватит двухсот рублей.

Филатов отлично знал неписаные законы людей, с которыми ему приходилось общаться: не выдавать друг друга ни в каких случаях. И как ни был он зол, Дынникову он сказал так, что непосвященный не поймет. Но Дынников спьяну сам начал выдавать себя. Он закричал громко и визгливо:

— Нет, ты мне ответишь! Какие двести рублей! Ты докажи! Чтоб каждая ворюга да честного мастера… Слышали, люди добрые? Да я тебя в суд, нет, в суд за клевету!

Сзади словно разорвалось что-то. Народ шумел, но Дынников кричал громче всех. Филатов пошел к выходу. Он не видел Корнюхина, остановившегося в дверях. Слышал раздававшийся у него за спиной лающий крик Дынникова. Он чувствовал себя так, как человек, который сейчас ударит. У Антона все похолодело внутри. Только протянуть руку… Засунув руки в рукава пальто, он пересилил себя и спустился со ступенек чайной.

И уже на дороге цепкие пальцы пьяного мастера схватили Антона за плечо. Вывалившаяся из чайной толпа тотчас окружила их.

Антон, хмелея от вина и от злости, увидел перед собой точно пляшущие при свете тусклого фонаря лица: разъяренное — Василия Дынникова; губастое, напряженное, красное — Корнюхина. Антон рванул прочь руку Дынникова — Василий Дмитриевич только зубы ощерил и, ругаясь, еще больней сдавил его плечо. У Филатова сжались кулаки. Эх, не хотелось еще раз в тюрьму за хулиганство, за мордобой, особенно сейчас.

— Пусти, бандит! — хрипло выговорил он.

— Я т-те покажу бандита! Нет, ты к участковому пройдешь! — Дынников оглянулся. Он был сильный мужик, но он не хотел сам вести Филатова в отделение милиции. Из толпы принялись усовещивать пьяного мастера.

Маленькие глазки Дынникова остановились на Корнюхине.

— Миша! Ты комсомолец! Дуй за участковым.

Корнюхин смотрел на Дынникова, на Филатова, пригнув голову. Большие зубы его, обычно приоткрытые, были крепко сжаты.

Услышав свое имя, Корнюхин даже вздрогнул; мгновение постоял, словно обдумывая, что ему делать. За плечами людей мелькнули перепуганные лица Нади, Даши и Варежки.

Не комсоргу Але Варежке, честной, но взбалмошной, а именно молчаливому, сдержанному Корнюхину поверяли ребята из смены свои сокровенные дела. Правда, Филатов не откровенничал и с Михаилом. Но Корнюхин от других знал про такие же случаи, как с Филатовым, поэтому намек Антона он отлично понял.

Михаил снял руку Дынникова с плеча Филатова, развел обоих и вдруг, багровея, что было силы ударил Дынникова кулаком в лицо.

Видно было, как напряглись большие пружинистые руки Михаила. Удар был короткий, сильный, но прозвучал он удивительно отчетливо и просто.

Толпа ахнула.

Филатов увидел мелькнувшую за чьими-то плечами перепуганную Надю. Значит, Даша тоже здесь… Ему вдруг очень захотелось уйти. Но Мишка!

Впрочем, Корнюхин в помощи Филатова не нуждался. Он постоял, наблюдая, как люди с помощью выбежавшего заведующего чайной поднимали Дынникова, убедился, что Василий Дмитриевич живой, и, решительно раздвинув толпу своим могучим плечом, пошел прочь.

На Филатова больше не смотрели. Он бросился из толпы и сразу же наткнулся на девушек.

— Ой, Тоша! — только и выговорила Надя, когда Филатов очутился возле них.

— Антон, зачем ты с ним связался? — сердито говорила Ала, а Даша смотрела на Тошку круглыми понимающими и испуганными глазами.

— Пошли спать, что ли? Завтра в утреннюю смену, — сплюнув, сумрачно сказал Антон.

* * *

Экзамены Игорь сдал не очень хорошо. По некоторым предметам у него были тройки. Но все-таки можно было считать, что сессия прошла благополучно. Позади осталась студенческая, по-своему утомительная и бесшабашная жизнь. Он в родном городе.

Широко шагнув в дом, увидел, что в нем по-прежнему уютно. Тамара что-то шила. Покраснев от радости, она вскочила, прижалась к Игорю на секунду и стала быстро целовать его в губы, в щеки, в лоб, в волосы…

Игорь бросил пальто и стал выкладывать подарки: Тамаре — штапельный шелк на платье, кое-что из технической литературы и фарфорового олененка, матери — пачку отличного индийского чаю.

— Ты когда приехал? Только сейчас?

— Ну, конечно, утренним поездом. Только «Белой сирени» не купил. В нескольких магазинах был — нету, — говорил Игорь, еще раз целуя жену.

— У меня уже есть «Белая сирень», — с гордостью сказала Тамара; перед зеркалом прикладывая к себе материал, смотрела, как пойдет расцветка к ее волосам, к серым задумчивым глазам.

— Да? Купила?

— Мне подарили.

— Кто?

— Товарищ, — сказала Тамара, не решаясь назвать фамилию Крутилина.

Игорь озабоченно посоветовал ей отдарить этого товарища.

— Вот еще, — усмехнулась Тамара.

Тамара все отложила, и сели они, рассматривая друг друга, не говоря ни слова.

Наталья Петровна приготовила завтрак.

— Ты же голоден, наверно, чего ты сидишь? — наконец улыбнулась Тамара.

— Хорошая ты моя!

За завтраком Тамара сделала замечание мужу, что он некрасиво ест: очень торопливо, набивая рот.

— Какая разница? — улыбнулся Игорь, притянул Тамару вместе со стулом к себе, не отпуская, принялся целовать, чувствуя мягкую, как шелк, кожу Тамары, еле уловимый запах духов и тепла, именно запах тепла.

— Да ну тебя! — отбивалась Тамара. Она глянула на часы. — Ой, я же на работу опаздываю!

Через несколько минут Соболевы выходили из дому. Игорь проводил жену до завода, а сам пошел в горком.

Только он собрался поговорить с Лучниковой о том, как бодро у него шли дела, позвонил заведующий промышленным отделом горкома партии. Поинтересовавшись институтскими делами Игоря, он спросил, читал ли Соболев в «Комсомолке» статью «Быстрее претворять в жизнь рационализаторские предложения молодых рабочих»?

— Читал, читал, — сказал Соболев, а сам, прикрыв ладонью трубку, нажал кнопку, которой вызывал Кузнечика, и сказал ей: — Газеты мне, сегодняшние и вчерашние, быстро!

— Конечно, читал, — повторил он, листая газеты, и тотчас покраснел, поймав на себе укоряющий взгляд Лены.

— Посмотрите, что у вас делается с рационализаторскими предложениями молодых рабочих, и сообщите мне, — сказал Соболеву заведующий отделом.

— Везде более-менее благополучно, — говорил Соболеву через несколько минут Силин. — Вот только на молокозаводе… Крутилин не находит, видите ли, времени разобраться с рацпредложениями молодежи. Там интересные есть: по экономии холода, например. Да и по другим вопросам. Комнату комитету Крутилин дал, а обставить ее, собрать на заводе разное барахло — столы и стулья — не разрешает. С членами комитета не считается. Попросили две девушки, чтобы их подменили в смене, они участвуют в соревновании по гимнастике, так он не разрешил!

И Силин, подумав, сказал:

— На послезавтра мы в порядке контроля решения бюро молокозаводской комитет на отдел вызвали.

— Кого пригласили на отдел?

— Ну кого? Членов пленума, которые закреплены за моим отделом, инструкторов. — Силин улыбнулся. — Даже Крутилина пригласили. Да он говорит: «Некогда».

— Некогда? — сурово переспросил Игорь и взял телефонную трубку.

— Кабинет Пурги, — попросил он телефонистку. Из горкома партии ответили, что Артем Семенович разговаривает по другому телефону. — Хорошо, я подожду, не буду класть трубку.

Игорь облокотился грудью на стол и кивнул Силину, чтобы тоже подождал.

Недавно Артем Семенович распорядился:

— Ко мне без звонка, без предупреждения могут заходить только два человека в городе: председатель горисполкома и секретарь горкома комсомола.

Это не только облегчало работу, но и создавало авторитет, а он так нужен комсомольскому горкому!

Порой Артем Семенович сердился на Игоря, когда тот, правда, учась у самого Пурги партийной настойчивости, слишком уж надоедал ему комсомольскими нуждами. Но зато Пурга помогал Соболеву, очень часто подсказывая там, где Соболев сам бы не сообразил.

— Артем Семенович! — возмущенно сказал Игорь Пурге, когда тот взял трубку. — Опять с Крутилиным беда. Пригласили его на отдел. Да нет, нет, мы вовсе не заставляем директоров бегать к нам. Мы просим…

— Я бы на его месте тоже не пошел, — веско ответил Пурга. — Крутилин не мальчишка, чтобы бегать на твои отделы, что ты, Соболев, брат ты мой? Если бы ты еще его на бюро горкома комсомола пригласил, куда ни шло…

— Ну хорошо, мы на бюро его приглашаем, Артем Семенович!

— То есть как?

— Так! Сегодня вечером будет бюро горкома комсомола. Значит, позвоните ему? Ну, спасибо! — облегченно сказал Игорь.

Положив трубку, он обратился к Силину:

— Лена и Зоя будут у тебя на отделе. Ты пригласи — смотри, обязательно! — еще Картавых и Ольбину, вот тебе и бюро. Расширенное!

Только Игорь отпустил Григория, позвонил прокурор города Гаврила Никодимыч Терехин. Он ставил в известность Соболева о том, что мастер Дынников с кабельного завода подал в суд на комсомольца Корнюхина.

Игорь снова вызвал Силина. Да, Силин знал об этом и не сказал Игорю сразу потому, что это материал для бюро, а советоваться насчет бюро Силин рассчитывал в отведенное для этого время.

— Ну, друг, тут такое получается, а ты «отведенное время» ждешь. Что же там случилось?

— Повздорил с мастером, — неторопливо, спокойно объяснил Силин.

— Из-за чего повздорил-то?

— Да есть там один рабочий, недавно из заключения. Филатов, кажется. — И Силин деловито сказал: — Корнюхина надо исключить. А то с комсомольским билетом на суд явится.

— Эх, брат, совсем ты не разобрался, — с досадой сказал Игорь.

Подняв телефонную трубку, Игорь набрал номер кабельного завода. Долго слушал сбивчивый, огорченный голосок Сони. Соня, наоборот, считала, что Корнюхину благодарность надо вынести за то, что он раскрыл взяточника. А остальным комсомольцам первой группы — порицание. Они знали о взяточничестве и молчали. Соболев не сомневался в искренности Сони, но горячая юность… Соболев по собственному опыту знал: свойственно ей судить слишком быстро и оттого не всегда правильно.

Соболев не успел ничего больше сказать — вошла ответственная за куст центральных учреждений Ирина Яблокова. Она, положив ногу на ногу, прикусила крупными зубами попавшую ей в руки спичку и, протянув Игорю докладную, ждала, что он скажет. Комсомолки ее — Купринина и Куренкова — сообщали о хулиганских выходках гражданина, проживающего на Приреченской, 188.

— Приреченская, сто восемьдесят восемь, — взволнованно повторил Игорь, потому что он хорошо знал этот домик, бегая в него школьником почти каждый день.

Но Яблокова не заметила его взволнованности.

— Жена не только не обращается в суд, она сама хочет, чтобы никто не знал, — поясняла Ира. — Но девушки считают: нельзя так оставлять это. Ведь если разным Куренковым повадку давать, что у нас в жизни будет?

— Правильно, — хмурясь, твердо сказал Соболев. Он прочитал докладную. — Я сегодня позвоню вам. — Игорь положил ладони на стол тем особенным, резким движением, которое он делал, когда хотел показать, что разговор кончен, что его ждут другие дела.

Когда Ира вышла, Игорь снова взял докладную. Силин молчал, ожидая, что скажет Соболев. Но Игорь, ничего не объясняя Силину, быстро набрал номер прокурора.

— Извини, Гаврила Никодимыч, это из горкома комсомола, опять Соболев. Тут от наших комсомолок заявление поступило на расследование. Ты когда сможешь людей вызвать? Завтра? Хорошо. Теперь о Корнюхине. Я тебя очень попрошу, задержи, пожалуйста, на несколько дней это дело. Ну да, скоро у нас пленум, а после пленума наши товарищи выедут на кабельный завод. Давай уж мы прежде сами разберемся. Договорились? Спасибо!

* * *

Вечером, как всегда в среду, был семинар по организационной работе. Проводила его член бюро Маруся Ольбина. После семинара она зашла к Соболеву. И снова Соболев, уже в который раз за этот день, рассказывал об экзаменах, о новостях в областном центре. Но и сам он не уставал расспрашивать во всех подробностях о том, что нового произошло без него в городе, в горкоме, в организациях. Неизвестно, сколько времени протянулся бы этот разговор, если бы Лучникова, которая уже несколько раз заходила в кабинет, не сказала довольно нетерпеливо:

— Товарищи! Вы что же хотите, чтобы я здесь до полуночи сидела?

— А ты не сиди, — рассмеялась Ольбина. — Мы разве тебя держим?

— Тебе хорошо говорить. А у меня через два дня пленум, — запальчиво заявила Лена.

— И у меня пленум, — спокойно продолжая улыбаться, сказала Ольбина. — Да что ты на меня так грозно смотришь? Успеешь еще посоветоваться с товарищем Соболевым. Не может же он пользоваться информацией только второго секретаря.

— Так что ж у нас с пленумом? — спросил Соболев Лену, когда Ольбина, наконец, ушла.

— Вот доклад принесла.

— Доклад я посмотрю. Ну, а настроение?

— Настроение нормальное, — многозначительно сказала Лена.

— Да? А отчего, Лена, на тебя Чирков в горкоме партии жалуется?

— Ну, если он жалуется, ты у него и спроси.

— Я спрашивал. Говорит, что не считаешься с его мнением.

Лена колебалась: рассказать или нет Соболеву о том, что она пережила, что передумала. В последнее время Чирков старался быть внимательным к Лене. Но она ему не верила. Поэтому вчера в горкоме партии она оборвала Бориса Исмаиловича, когда он стал хвалить «товарища Лучникову» за интересный доклад, с которым она собирается выступить на пленуме. При инструкторах она сказала Чиркову, что пришла не за похвалой, а за советами товарищей, которые поопытнее, чем она.

— Хочешь, я расскажу тебе, что обещала? — тихо спросила Лена.

— Расскажи, конечно!

И Лена рассказала, как случилось, что она вдруг очень доверчиво отнеслась к Чиркову, очень поверила ему. Рассказала о том, что ей было тяжело не оттого, что с ней нехорошо обошлись, а оттого, что есть такие люди, как Чирков. Были тяжелые паузы в рассказе Лены. Чтобы не смущать ее, Соболев иногда опускал глаза и старательно вычерчивал на клочке бумаги затейливые фигуры.

— Да… Представляю, каково тебе было.

И Лена так и не поняла, что было в его голосе: недоброжелательство к Чиркову или желание успокоить ее.

Они занялись докладом, когда неожиданно дверь широко распахнулась и в комнату шумно вошла седая женщина. Старуха, казалось, сначала не заметила Лену, а увидев, подошла и оглядела девушку с головы до ног. По лицу Лены пробежала тень, она выпрямилась и, неприязненно посмотрев на незнакомку, спросила, что ей надо. Тут только Куренкова — это была она — поздоровалась и пояснила — в тоне ее была официальность:

— Мне к товарищу Соболеву. — Помолчав, она добавила, выразительно посмотрев на Лену и ожидая, что та уйдет: — Мы с Игорем Александровичем старые знакомые.

Игорь нахмурился.

— Наш второй секретарь, — представил он Лену. И кивнул на стул: — Садитесь, пожалуйста, Евдокия Трофимовна.

Куренкова поняла, что говорить придется при Лене. Она тут же улыбнулась ей и обратилась к Соболеву со слезливой фамильярностью. Она припомнила Игорю, как часто мальчиком он бывал в их семье, как хорошо они к нему относились. Игорь помнит, наверно, как Осип чинил ему сломавшийся трехколесный велосипед? Осип — добрый человек, он очень любит жену и детей. Этот случай — недоразумение. Во всем виновата соседка Фаина Купринина. Она одна мутит воду и дочь ее, Лильку, восстанавливает против семьи.

Игорь слушал, нервничал, поглядывая на часы. Наконец, когда слезливый поток слов прервался, сказал, пожимая плечами и с искренним огорчением глядя в сплющенное, постаревшее лицо женщины:

— Но я ничего не могу сделать, Евдокия Трофимовна. Материалы уже переданы в прокуратуру. Там разберутся. Тут что важно. Чтобы такие случаи не повторялись.

— Не повторятся, не повторятся, — с готовностью заговорила Куренкова. — Это первый раз…

— А мне говорили другое. Не первый…

Соболев понимал, что надо поговорить с Куренковой подольше, все объяснить ей. Но время позднее — и дома его ждут и доклад еще не кончили.

— Простите, Евдокия Трофимовна, у меня работы много, заходите как-нибудь в другой раз. Заходите к нам домой!

Куренкова поднялась.

— Судить Осипа не будут? — настороженно спросила она.

— Обязательно будут, — с сожалением сказал Игорь.

Куренкова зло взглянула на Соболева.

В этот вечер Игорь и Лена почти до полуночи читали и правили доклад.

Многие разделы Игорь предложил переписать, потому что они были очень общими. Лена согласилась.

Позвонил телефон.

— Ну когда же ты придешь? — капризно спрашивала Тамара у Игоря.

Игорь и Лена очень удивились, что Москва уже передавала последние известия. Звучный голос диктора несся над городом из репродуктора, укрепленного на столбе неподалеку от горкома. На улице Игорь и Лена не заметили, как от тополя, росшего напротив горкомовской двери, отделилась согнутая фигурка и шмыгнула за ними. Закутанная в теплый платок старая женщина плелась за молодыми людьми весь квартал, пока они на перекрестке, подав друг другу руки, не разошлись каждый в свою сторону.

* * *

На следующее утро Люся Зайцева спешила в горком обычной дорогой — по Советской улице. У нее был очень мелкий, истинно дамский шаг: она бойко и часто постукивала точеными каблучками изящных меховых ботинок по обледенелому асфальту тротуара. То и дело попадались знакомые, тоже торопившиеся на работу, Люся звонко, тщательно выговаривая слова, отвечала на приветствия, здоровалась сама.

Люся заглядывала в витрины магазинов, думала и о предстоящем пленуме и о том, что Лена Лучникова, наверно, очень волнуется, и в уме прикидывала, сколько еще дней осталось до получки и где бы достать дымчатые чулки, которыми, как ей недавно рассказывали, «болеет» вся Москва.

— Люсечка! — раздалось сзади.

Люся остановилась. Ее догоняла Куренкова. В каждой руке она несла по тяжелому бидону — видимо, торопилась на базар продавать молоко. Люся знала Евдокию Трофимовну: Куренкова до войны носила Зайцевым молоко, но потом была уличена в том, что разбавляла молоко водой, и ей отказали.

Люся сразу поняла: Куренковой что-то нужно. Все ее сморщенное, сплюснутое лицо являло показное доброжелательство: Евдокия Трофимовна улыбалась широко, но улыбка у нее была неприятная. Поравнявшись с Люсей, она с трудом поспевала за ней, потому что Люся пошла еще быстрее.

— Красавицей стала. И ботиночки хорошие. Давно купила? — тараторила Куренкова, то заглядывая Люсе в лицо, то рассматривая одежду на ней.

— Давно, — сухо отвечала Люся.

— Нарядная ты какая стала! Словно и в Сибирь не ездила. Оттуда ты вернулась похудевшая, — все улыбалась старая женщина: некрасивая улыбка ее открывала редкие желтые зубы.

Люся, искоса взглянув на нее, промолчала.

— Ты все в горкоме работаешь?

— Да!

— Я вчера у вас в горкоме была. Девушка у вас там есть такая… хорошенькая, Леной зовут.

— Была, была такая девушка, — передразнила Люся и прибавила шагу. Она снова взглянула на Куренкову и усмехнулась — у той по носу катилась крупная капля пота, а она, «язык на плечо», все бежала рядом с Люсей.

— Хорошенькая девушка! — повторила Куренкова. — Она замужем?

— Нет! — резко ответила Люся. «Что тебе нужно, черт старый», — негодовала она.

Куренкова бежала за Люсей, переваливаясь с ноги на ногу, но бидоны она старалась удерживать на одном уровне, чтобы из них не плескалось молоко.

— Часто Лена в горкоме допоздна остается? — в упор спросила Люсю Куренкова.

— Когда нужно, остается, — ответила Люся. Они подошли к перекрестку. Люся выждала минутку и ловко перебежала дорогу между двумя встречными машинами, Куренкова осталась позади, она уже не собиралась догонять Люсю. «Так тебе и надо», — оглянувшись, подумала Люся.

В горкоме Люся рассказала Лене о Куренковой.

— Все-таки напрасно ты с ней так, — укоризненно сказала Лена. — Она старая и… нельзя…

— Знаю, что нельзя, — с брезгливой гримаской сказала Люся. — Да уж очень она противная.

* * *

Тамара, придя с завода домой на обеденный перерыв, увидела, что обед, по обыкновению, готов, хотя Наталья Петровна куда-то ушла. Тамара вспомнила, что та собиралась на несколько дней за город к своей старинной знакомой. Обедать одной не хотелось. Обернув кастрюльки газетой, Тамара прикрыла их теплым платком, чтобы не остыли до прихода Игоря, и села писать родным письмо.

Во дворе скрипнула калитка. Тамара выглянула в окно. На крыльцо подымалась Куренкова. Она несла кринку молока.

Обычно Тамара ходила к Евдокии Трофимовне за молоком сама. Удивившись ее предупредительности, она быстро открыла дверь.

— Зачем вы беспокоитесь? Я бы вечером зашла.

— Ничего, ничего, Тамарочка… — хлопотливо ответила Куренкова.

Пока Тамара переливала молоко из кринки в кастрюльку, Куренкова сладким голосом говорила, что раз Натальи Петровны дома нет, она очень беспокоилась, не осталась бы Тамарочка без молока, и молоко хорошее — свежее, парное. Бросив несколько комплиментов насчет простенького шелкового платья, в котором была Тамара, и похвалив ее вкус, Куренкова как бы между прочим сказала:

— И что твоему Игорю нужно? Такая жена умница, хозяйка.

— Наверно, ничего больше не нужно, — рассмеялась Тамара.

— Как сказать… — и такое было в тоне Куренковой, что Тамара насторожилась.

— Вы к чему? — спросила она, возвращая кринку.

— Жалеючи тебя… — поджимая губы, сказала Куренкова и замялась у порога.

Тамаре не стоило большого труда заставить старуху рассказать, в чем дело. Та точно знала: муж Тамары изменяет ей. Нашел шлюху в горкоме, «секретарша какая-то, он сам мне говорил, Ленкой зовут», это с ней он прогуливает вечера.

— И девка-то так, одна видимость, — тараторила Куренкова, бледными глазками наблюдая за Тамарой, которая остановилась перед ней, опустив руки. — Шла я сегодня с Люськой Зайцевой на базар.

— Зачем же Люся на базаре сегодня была? — машинально перебила Тамара.

— Не была она на базаре! — нетерпеливо махнула рукой Куренкова. — Говорю тебе, я ее встретила. Я ее вот такусенькой знаю, как твоего Игоря. — Куренкова показала рукой два вершка от пола. — А то я б стала близко к сердцу принимать? Игорь ведь мне как родной. Остановила Люська меня, «Ой, — говорит, — тетя Дуня, чего на белом свете делается? Игорь Александрович-то наш — кто бы подумал? Кажин вечер ведь с ней, кажин вечер…»

Куренкова ушла, а Тамара невидящим взглядом посмотрела в окно, дотронулась пальцами до висков. «Болтает глупости какие-то…» Тамара решила почистить картошки на ужин, но ничего у нее не получилось. Тамара стала припоминать разные случаи… «Нет, неправда, — сказал внутри нее чей-то голос, — я знаю Игоря Соболева». — «А частые задержки Игоря, — сказал другой голос, — а его теплые отзывы о Лене, а сама Лена — простая, непосредственная и на новогоднем вечере и в обращении с Игорем, «точно хозяйка». Молодой женщине все теперь представилось в ином свете. Тамарина мать говорила дочери: «Дружбы между женщиной и мужчиной не бывает, если говорят: дружба, не верь». А Соболев толковал ей, что бывает. Уж если люди говорят: знают! А может быть, болтает старуха? Но что-то непонятное уже влезало в душу. «Может быть, все знают, только я одна такая, не замечаю», — думала Тамара. Ей становилось страшно. Даже Люся знает, только Тамара такая глупая, такая доверчивая. Ну что ж, вот так… Вот и все… И вдруг Тамара по-новому мучительно и сильно поняла, как дорог ей был, был и есть Игорь. И что все равно она ему никогда-никогда не простит. И хотя беда пришла незваная, негаданная — Тамаре раньше и в голову бы не пришло, что Игорь может изменить, — ей уже казалось, что она предвидела катастрофу.

Тамара, сжав руками голову, в изнеможении опустилась на диван.

Позвонил Игорь.

— Тамара, — бодро говорил он. — Ты извини, я сегодня днем не приду. Пообедаю в столовой.

— Не придешь? — иронически спросила Тамара.

— Да. У нас пленум идет, постановили перерыв на обед с трех часов. И вечером я сегодня поздно вернусь…

— Ладно, я тоже вернусь поздно. Тоже задержусь, слышишь, я тоже поздно вернусь! — Тамара с отчаянием бросила трубку, но все еще говорила Игорю, едва шевеля губами. — Где буду? Не твое дело! Придешь — узнаешь!

Пленум закончился в восьмом часу вечера. Прения были жаркие. У Игоря оставалось хорошее настроение, хотя он понимал, что теперь горкому достанется! В каждой организации еженедельные комсомольские вечера… Постоянная школа массовиков при горкоме, которую вдруг в ходе пленума предложила организовать Лена, и кружки баянистов при клубах. Но самое трудное, пожалуй, будет создать комсомольские лектории.

Соболеву очень понравилось, как держалась на пленуме Лучникова.

После пленума к нему подошел Рудаков.

— Игорь, хоть пленум и постановил, а я не согласен с решением. Насчет баянистов. И так дел много самых разных, только не хватает еще баянистами заниматься.

— Тебе что, они не нужны?

— Нужны, да как ты не понимаешь, ведь трудно…

Соболев улыбнулся.

— Ладно, об этом мы поговорим потом. Сейчас вот мне звонил директор театра, приглашает всех участников пленума в театр, на просмотр нового спектакля «Аттестат зрелости».

Соболева и прежде приглашали в городской театр. Он приходил, но потом на художественных советах большей частью отмалчивался: судить о том, верно ли передана актерами и художниками, например, средневековая Италия в шекспировской «Ромео и Джульетте», он не брался, другие вещи ему просто нравились.

В этот вечер новый спектакль Игоря возмутил. В роскошном зале театра, с потушенной золоченой люстрой, с горящими матовыми лампами на стенах, которые освещали выступающие из стен дорические полуколонны, игра актеров показалась просто жалкой. Пьеса была хорошая, но актеры, взрослые, конечно, люди, изображая комсомольцев-школьников, неловко прыгали и бегали по сцене. Юношескую порывистость они превратили в какую-то истеричность. Пионервожатая была без пионерского галстука — режиссер, оказывается, не знал, что вожатые тоже носят галстуки. И учительница не понравилась Соболеву. Хорошо играли школьниц две молодые актрисы: одна из них была Эмма Картавых, другая, рыженькая, Люба Златогорцева, недавно приехавшая в Павловск из Казанской студии.

На художественном совете Игорь пустился в спор со всей горячностью и уверенностью молодости.

— Ну вот, если не говорить, как играют Златогорцева и Картавых, не верится, что это правда, — доказывал он режиссеру, худощавому мужчине с ярким бантиком у ворота.

Волновался директор театра Илья Ильич Бессонов, толстый человек с нервически подергивающейся щекой. Он все время шарил в карманах и ничего не находил там.

— Вы говорите о правде жизненной, но в пьесе правда сценическая… — возражал Игорю режиссер, взглядом ища поддержки у присутствовавшего на обсуждении второго секретаря горкома партии Мамонтова. Николай Христофорович в этот раз ничего не говорил, но с одобрительной улыбкой прислушивался к замечаниям Соболева.

— А разве правда сценическая исключает правду жизни?

Все-таки Игорю удалось уговорить режиссера прийти на пионерский сбор, посмотреть, как работает школа. Он посоветовал ему прийти к Марьяне Рудаковой и актеров привести с собой.

Особенно довольный уходил из театра Федор.

— Вот замечательно! Марьяна им покажет правду жизни, — сказал он на улице. — У нее девчонки, может быть, ходят не такие аккуратные да прилизанные с виду и не бегают без толку, а все равно в каждой словно пружина сидит. Внутри пружина — это надо показать, правда, Игорь? Ну ничего, Марьяна их научит!

— О, ты уж и торжествуешь, — с упреком сказала Лучникова. — Только показать это актерам тоже не так просто.

А Игорь был недоволен собой. Может быть, он слишком бесцеремонно выступал на художественном совете? Кто их знает, артистов, как с ними нужно разговаривать, попросту или каким-нибудь особенным языком. Но он все-таки, наверно, не сказал ничего лишнего, иначе Мамонтов обязательно заметил бы ему об этом. Мамонтов — это такой придирчивый товарищ. И все-таки настроение было неважное.

— Ну, будем расходиться? — сказала Лучникова, останавливаясь на перекрестке. — Федя, про баяны не забудь!

— Есть, товарищ секретарь, — ответил Федор.

Когда Игорь вышел на Приреченскую, над городом медленно закружился снег. И снова легко и просторно стало на душе. Игорь вспомнил декабрьскую прогулку на каток и разговор с Леной на льду. Ему стало жалко Лену. Такая хорошая девушка… Конечно, Лена еще будет любить и будет любима. И неужели тогда, на катке, Игорь пожалел, что он женился на Тамаре? Нет, конечно, нет! А вот если бы не было Тамары, а была бы Лена! Какие глупости иногда лезут в голову! Разве Тамара виновата, что она не похожа на Лену? Не бывает же на свете похожих людей. Тамара все равно для Игоря самый дорогой человек.

Подойдя к дому, Игорь удивился: окна были темные. «Мать уехала, но Тамара-то где? Неужели спит?» — подумал он. Подумал еще о том, что надо было пригласить Тамару на просмотр в театр. Хотя нет, не нужно — спектакль на просмотре идет сырой, актеры волнуются. А с Тамарой они вместе посмотрят премьеру. Найдя в условленном месте ключ, Игорь вошел в дом. В комнате — беспорядок, как будто Тамара спешила куда-то.

Игорь позвонил на молокозавод. Вахтер ответил, что Тамара Александровна ушла, как и всегда, в пять часов. Игорь поискал на столе, на диване — записки Тамара не оставила. Ушла к знакомым? В кино? Но она обычно предупреждала.

Игорь навел в комнате порядок. Сел заниматься, но в голову ничего не шло. То ли потому, что только что была сдана сессия и так хотелось отдохнуть. Игорь закрыл учебники, переставил настольную лампу на спинку дивана и раскрыл «Водителей» Рыбакова. Книга, вначале показавшаяся Игорю сухой, увлекла его поэзией труда шоферов — казалось бы, такого обычного труда.

В первом часу ночи вернулась Тамара. Игорь удивленно и радостно спросил:

— Где ты пропадала?

Тамара размотала платок, скинула пальто. Подошла к зеркалу и, поворачиваясь перед ним, стала рассматривать свое вечернее платье. Черное, оно очень шло к нежному лицу Тамары, к ее роскошным каштановым волосам. Ответила Тамара не сразу, холодно, вызывающе и не глядя на Игоря:

— В ресторане!

— В ресторане? — обалдело переспросил Игорь.

— Не бойся, не скомпрометирую, — с отчаянием сказала Тамара. — Мы в закрытой кабинке сидели, нас почти никто не видел?

— Кто это мы?

— Крутилин Юрий Алексеевич и я. Я не ты, скрывать не буду.

Тамара едва сдерживала слезы, но старалась, чтобы муж их не заметил.

— Выйди в другую комнату, переодеваться буду, — потребовала она.

Игорь, побледнев, вышел. Когда он вернулся, Тамара заботливо протирала суконкой новые туфли и укладывала их в коробку.

— Странно, очень странно, — сказал Игорь, останавливаясь перед ней. — Крутилин приглашает тебя в ресторан, дарит тебе духи. — Игорь все-таки настоял, чтобы Тамара сказала, кто подарил ей духи.

— Юрий Алексеевич вовсе не такой плохой человек, как ты думаешь! — сказала Тамара.

— Да я против него ничего и не имею, — сказал Игорь. — Только жуковатый…

— Добрый, славный… Отзывчивый, да-да, отзывчивый человек.

И потому, что Игорь молчал, изумленно глядя на нее, Тамара, понимая, что говорит глупости, с отчаянием, со слезами на глазах закричала:

— Он не распутник! Что ж, что я ему понравилась, он холостяк. Что ж, что дарит? Ты же мне не привез из области духов? Ты, наверно, своей Лене привез.

— Тамара, ну что ты, что с тобой сделалось, я тебе говорил, что заходил в ма… Постой, постой… Лена… Какая Лена? — И вдруг Игорь понял страшный смысл Тамариных слов. — Тамара, милая, какое недоразумение! С чего ты взяла? — говорил Игорь, обнимая вздрагивающие плечи жены.

Но Тамара оттолкнула Игоря. Бросив туфли в нижний ящик гардероба, она подбежала к дивану, упала на него и, уткнувшись лицом в валик, заплакала громко, навзрыд.

Игорь попытался успокоить ее:

— Ну, я виноват. Я все время занят. Но я обещаю: теперь мы больше будем бывать вместе, обязательно. Ну, может, я тебя чем обидел. Ну, дорогая моя, не надо. Ведь я места себе не нахожу, когда ты расстроена.

Но Тамара, приподнявшись, с мокрым злым лицом выкрикивала:

— Теперь мне понятно, почему у тебя никогда не было для меня времени! И ты ввел ее в дом! Так и от меня… от меня ожидай теперь то же самое!

— Тамара!

— Тебе все нужны, только не я! В городе… тысячи человек, и до каждого тебе есть дело, что с ним будет… через десять лет! А вот что со мной, тебе нет… Тебе не нужно, не интересно это!

— Тамара, но ведь в городе есть много твоих сверстниц, которым живется гораздо тяжелей, чем тебе.

— Скажите, союзный деятель! Мне до них нет дела, и тебе не должно быть!

Не будь этой последней фразы, Игорь продолжал бы уговаривать Тамару.

— Ну перестань, Тамара, не нужно. Надоело, — довольно холодно сказал он.

— И разговаривать с тобой не хочу! — задыхаясь, сказала Тамара и замолчала, только зло поглядывала на Игоря. Странными выглядели ее всегда такие мягкие серые глаза — в них блестела злость.

Игорь постелил себе постель.

— Как это несерьезно, по-женски, в плохом смысле по-женски — не разговаривать, вместо того чтобы разобраться, — раздраженно сказал он.

* * *

Толя Чирков слыл одним из самых давних докладчиков горкома комсомола, но доклады он читал редко. Лена чувствовала, что комсомольцы могли бы полюбить Толю. Простой, очень непосредственный в отношениях с людьми, он умел хорошо выступать. Но в организациях Анатолия прозвали Чирком-свистуном за то, что он, многое отлично понимая, все-таки несерьезно относился к товарищам: был вспыльчив и часто поступал не так, как, казалось, хотел.

В тот раз, когда он не поехал на птицекомбинат, он оправдывался как мальчишка, сказал даже, что у него заболела мама, но это тоже оказалось неправдой. Толю вызвали на бюро, с ним довольно долго разговаривали, и только после этого, наконец, он выполнил задание на птицекомбинате. С тех пор прошло два месяца.

Лучникова пригласила Чиркова к себе, чтобы просмотреть вместе с ним разработку его доклада. Когда он вошел, Лена читала новые протоколы и отмечала то критическое, верное и нужное, что сказали комсомольцы на своих собраниях. Поздоровавшись с Чирковым, Лучникова машинально посмотрела книгу, которую он принес: «Очерки об Америке».

— Любишь Горького? — спросила Лена.

— …Очень люблю. И Маяковского я… так люблю… А ты?

— Тоже люблю, — сдержанно сказала Лена.

Она по-новому внимательно посмотрела на Анатолия. Но ничего не сказала. Отложила книгу и придвинула к себе доклад Чиркова. Сказала, что доклад ей не понравился: сухой, общий, полон надерганных отовсюду цитат.

И надо было видеть, как изменились Толины глаза. Они не стали ни больше, ни меньше, его зеленоватые светлые глаза, но приветливость исчезла, и что-то неуловимо нехорошее заблестело в них. Толя испытующе смотрел на Лену.

— Боевой путь всесоюзного комсомола — ведь это боевой путь и наших организаций, — страстно говорила Лена, будто не замечая того впечатления, которое произвели на Толю ее замечания, — но ты ведь и из истории почти не взял живых примеров, у тебя все больше громкие, всем известные слова. А уж о нашем городе ты совсем не говоришь. Например, кабельный помогает унээровцам, автобаза борется за рационализацию, — это надо пропагандировать, но это далеко не все, что нам нужно.

— Ну вот, — недовольно сказал Толя, — тебе всегда кажется, что ты одна много понимаешь, только не другие. Слишком умной ты себя считаешь, вот что.

Такие споры случались у Лучниковой с Чирковым не раз. И Лене казалось иногда, что Анатолий просто получает удовольствие, когда она сердится, спорит.

Однажды Лена сказала Соболеву, что с Чирковым невозможно работать.

— Поправлять его надо, — твердо сказал Соболев.

— Да он возмущается, говорит, что я считаю себя умнее его. Вот что!

— А не сбиваешься ли ты на мораль, Леночка?

— Не знаю!

— Подумай!

Игорь старался в каждом человеке найти хорошее, вытащить это на свет и растить, и люди с ним становились лучше. Но на это уходило много времени и терпенья. Он учил Лену выдержке, уменью подчинять личные страсти долгу и необходимости.

— Ты не бойся человеку показать, что ты веришь в него, если ты действительно в него веришь!

— Ты умеешь сдерживаться, а я нет. Но учиться сдерживаться, когда нужно, я буду обязательно, Игорь!

Разговаривая сейчас с Толей, она напрягала все свои силы, чтобы следить за собой, но все-таки не удержалась, не сказала ничего, но посмотрела на молодого человека с усмешкой, неприязненно.

Это не ускользнуло от Толи. Яркий румянец залил его щеки. Исподлобья он смотрел на Лену.

— Захочу и не буду доклады читать.

— Как хочешь. Можешь не читать. По крайней мере нервы не будешь мне трепать.

— Так у тебя нервы, а у меня балалайка?

Лена подняла глаза. Перед ней сидел злой, взъерошенный мальчишка. Да, да, мальчишка, а не учитель средней школы. Это сразу ее как-то охладило. «Неужели и я сейчас такая! Вот глупость!» Окончательно овладев собой, Лена спокойно сказала:

— Однажды Марс сказал Юпитеру: «Юпитер, ты сердишься, значит ты не прав…» По крайней мере я не права, Толя, в том, что стала навязывать тебе то, что думаю я, и не посоветовалась с тобой.

Лена говорила сдержанно, спокойно, по-взрослому. Но эта сдержанность тоже не понравилась Анатолию, выражение его лица все время оставалось вызывающим. Обдуманно, осторожно, теми словами, которые подействовали бы на Толю, а не рассердили бы его, Лена говорила, где, по ее мнению, Толя заговорил в докладе шаблонным языком, где появились слишком общие места. Да, Лена нашла тот ровный, покоряющий тон, который сумел пробраться в тайник Толиного сердца и хотя не совсем утихомирил его, но сделал мирным и искренним. Порою Толя возражал, приводил свои доводы, новые соображения. Разговор получился деловой и интересный.

— И потом еще вот что: мы у каждого докладчика будем требовать портфель, — настойчиво сказала Лена.

Толя удивленно посмотрел на нее. Улыбнувшись, Лена пояснила:

— Вот ты приходишь в организацию и тебе задают вопросы, не относящиеся к истории комсомола. Ты ведь не скажешь им, чтобы они ждали, когда ты подготовишь новую лекцию. Ты должен быть готов беседовать на самые разные темы: поэтому в твоем портфеле должен накапливаться различный материал. Ты посоветуйся с ребятами, у которых доклады на другие темы. Согласен?

— Согласен, — улыбаясь, сказал Толя.

* * *

В день, когда на завод приехал товарищ Пурга, Соня несколько раз звонила Костоломову.

Начальника строительства не было в управлении, секретарша его отвечала: «Он где-то на строительных объектах».

Соня ушла в заводской клуб. Там члены совета клуба и не занятые в смене комсомольцы проводили радио. На арматуру ушли все деньги, которые Русаков выделил из директорского фонда. Но члены заводского комсомольского комитета охотно пошли на это, так как средств, вырученных за металлолом, с лихвой хватило на остальные нужды. Зато сколько чудес будет со своим радио! В клубе Соня бралась помогать то одному, то другому комсомольцу, пока не хватила себя молотком по пальцу так, что потекла кровь.

— Ай, товарищ бывший бухгалтер, осторожнее, — пошутили ребята. Но когда они увидели, что Соня серьезно поранила палец, забеспокоились. Кто-то предложил позвать медсестру. Соня, тряхнув белокурой головой, накинула на плечи пальто и сказала, что она сама сбегает в поликлинику, кстати, ей нужно в строительное управление, это рядом.

Соня шла не дорогой, а через дворы — ближе и быстрее, обогнула припорошенную снегом кучу навоза, в другом месте ей пришлось перелезать через забор, и Соня, улыбнувшись, оглянулась: если увидит кто-либо из руководства завода — ну, скажут, дискредитирует себя секретарь! Но только старая женщина с любопытством выглянула из окна.

Через поселок пробежал к заводу маленький паровоз, выбросив белое быстрое облачко пара. Появился и улетел запах гари. Возле забора неторопливо бродили и купались в снегу, засовывая в него головы, краснолапые гуси. Во дворах возле сараев прыгали беззаботные серые воробьишки. На деревьях чирикали красногрудые быстрые снегири, и ветер точно играл звонкими звуками.

В кабинете врача Соня с удивлением поглядела на забинтованный, ставший почти круглым палец. Уже перестало щипать лекарство, которым ей залили ранку, и Соня ждала, когда доктор покончит с формальностями приема.

Вдруг в дверях раздался испуганный голос медицинской сестры.

— Гражданин, подождите, мы вас вызовем!

И тотчас мужской голос возмущенно, громко забасил:

— Какой я вам гражданин? Вы что, начальника своего УНР не знаете? Вы имя-отчество знать обязаны.

Соня выглянула в дверь и обрадовалась: это Костоломов, значит не придется больше его разыскивать.

Врач, пожилая внимательная женщина, не хотела ссориться с Костоломовым, хотя вел он себя грубо, нагло. Открыв дверь, она пригласила его:

— Проходите, пожалуйста, товарищ Костоломов. Сейчас принесут вашу карточку. — Потом, видимо не сдержавшись, добавила: — Только имени-отчества вашего и я, к моему стыду, не знаю.

Костоломов не заметил укора, с которым это было сказано, и, успокаиваясь, пробасил:

— Прокофий Фомич. Вот это лучше. Садиться я не буду, некогда. Вы уж мне что-нибудь от головной боли… и от бессонницы.

Соня звонко спросила:

— Товарищ Костоломов, будете сейчас у себя?

— Да, — все-таки садясь, пробасил Костоломов, потом поправился: — Сегодня у меня приема нет.

Выйдя из больницы, Соня облегченно вздохнула.

Палец у нее уже почти не болел, лишь слегка ныл, мешал бинт. «И для чего столько накрутили?»

Соня еще раз посмотрела на палец и, улыбнувшись, тут же забыла о нем. Девушка направилась в управление работ.

В управлении сухая, неприветливая секретарша повторила Соне, что сегодня приема нет. Соня остановилась возле окна. Секретарша пожала плечами.

Через несколько минут Костоломов, большой и грузный, чем-то напоминавший гуся, тяжелыми шагами прошел через приемную, потом вдруг остановился. Ему показалось, что не на месте стоит стул.

— Сколько я говорил, чтоб здесь был полный порядок! — раздраженно сказал он и схватил стул, намереваясь поставить его в угол, ближе к стенке — там стулу действительно и надо было стоять, но стул упал, в руках начальника осталась только верхняя часть спинки.

— Это что такое? — грозно спросил Костоломов, только теперь обернувшись к секретарше.

Та испуганно моргала длинными ресницами.

— Хозяйство строительства, — спокойно, с легким оттенком веселого вызова подсказала Соня, отодвинувшись от окна.

Костоломов, не взглянув на Соню, рывком двинул остаток стула к стене и, приказав секретарше вызвать мастера, скрылся в кабинете.

Соня пошла было за ним, но секретарша тотчас привстала.

— Прокофий Фомич сейчас очень занят, к нему сейчас никак нельзя, — быстро говорила она.

Соня остановилась. Секретарша, позвонив по телефону насчет мастера, назойливо застучала клавишами пишущей машинки. Соня не вытерпела.

— Долго начальник будет занят?

— Долго.

— У него товарищи в кабинете? Совещание?

— Нет, — пальцы женщины с изумительной скоростью бегали по клавишам. — Отойди и не мешай, девушка, я тебе сказала, сегодня ты не попадешь к Прокофию Фомичу.

— Тогда извините, пожалуйста, я по важному делу, — вежливо сказала Соня, и, прежде чем секретарша вскочила вслед за нею, она была уже в кабинете Костоломова.

Начальник, задумавшись, сидел за столом. Он поднял свое большое, ставшее сейчас очень усталым лицо и безразлично посмотрел на Соню.

Соня просто и решительно протянула руку:

— Будем знакомы — Цылева, секретарь комсомольской организации кабельного завода.

Услышав «секретарь комсомольской организации», Костоломов вспомнил Соболева и внимательно посмотрел на девушку. Невысокая, совсем девочка, у нее едва сформировавшаяся фигурка и совершенно детское лицо.

— Кабельного завода? — повторил Костоломов. Своего работника Прокофий Фомич обязательно отправил бы обратно, он не любил, когда к нему врывались без доклада. Но кабельщицу…

Строители работали для кабельщиков. Еще недавно понятие «кабельщики» ассоциировалось у Костоломова с простым понятием «заказчики».

Но партийный актив завода пришел на стройку с авторитетом горкома партии. Эти люди, в сущности, такие же рабочие, как и те, что работали у него на объектах, позволяли себе вмешиваться в хозяйственные и организационные дела стройки. На их сигналы скорее, чем на просьбы Костоломова, откликнулись и трест и министерство! Прокофий Фомич понимал, что кабельщики во многом помогали ему. Но они принесли ему много хлопот и личных неприятностей.

— Слушаю вас, — устало, настороженно сказал он Соне.

Маленькие круглые губки Сони чуть выпятились, дрогнули. Синие глаза сощурились.

— Разрешите присесть? — спросила она.

— Пожалуйста, — вежливо ответил Костоломов. — Это с вами мы в поликлинике встретились?

— Со мной, — сказала Соня. Костоломов молчал.

— Мы поручили одной из групп нашего первого цеха помочь молодежи в двадцатом общежитии, — корректно сказала Соня. — В воскресенье комсомольцы группы ходили в общежитие и доложили, что помещение почти не отапливается — вода замерзает, что эти огромные комнаты нужно перегородить и отремонтировать. И нужно, чтобы воспитатели туда заглядывали!

Костоломов слушал багровея. Ну понятно, когда вмешивались люди из города или коммунисты завода по заданию горкома партии.

— А вам, собственно, какое дело? — грубо спросил он.

Соня вспыхнула.

— Вы оставьте этот тон, — требовательно сказала она. — Я с вами говорю как комсомолка и руководитель тысячи человек молодежи. Наши комсомольцы очень интересуются, до каких пор ваши молодые рабочие будут жить, точно какие-то пасынки и падчерицы?

— Не вижу необходимости отвечать вам, — устало и неприязненно сказал Костоломов.

— Решительно? — вскинув голову, спросила Соня.

— Решительно, — ответил Костоломов. Он нажал кнопку звонка и отрывисто сказал вошедшей секретарше: — Я вам сказал: я занят! Никого не пускать! — и углубился в бумаги.

Расстроенная секретарша с досадой обернулась к Соне.

Девушка не стала дожидаться, пока ее «попросят», и вышла сама. В приемной Соня остановилась, раздумывая, что делать дальше. Секретарша что-то выговаривала ей.

— Ваши порядки грязной метлой вымести надо, — сердито возразила Соня и сбежала вниз по лестнице.

В бухгалтерии управления, которая помещалась в нижнем этаже, у Сони было много знакомых. Ей, конечно, разрешили воспользоваться телефоном. Соня позвонила Болотниковой, спросила, где Пурга.

Потом она набрала номер заместителя Русакова, попросила его дать «газик» в распоряжение комитета комсомола «на полчасика». Зачем? Она просит простить ее, но этот разговор не для телефона. Получив разрешение, Соня улыбнулась и села возле аппарата поудобней. «Ага, так», — прищурившись, сказала она сама себе, и только теперь позвонила Куренкову.

— Павлик, чем занимаешься?

— Да вот фонарные машины взяли на профилактический ремонт. — Павлик назвал номера машин.

— Слушай, Павлик, есть срочное дело. Ты вот что: ты отпросись у начальника цеха на полчасика, скажи: из комитета комсомола поручение. Бери «газик», я уже договорилась, и дуй в УНР. Срочно, срочно! Чудак человек, не могу же я по телефону объяснить сейчас зачем.

Через четверть часа Павел Куренков вошел в кабинет начальника УНР.

— Просьба доставить вас к товарищу Пурге, он сейчас на кабельном заводе, — строго сказал он Костоломову, дипломатично, как просила Соня, умолчав, от кого просьба. — Машина у крыльца.

Когда в машину вслед за Костоломовым села раскрасневшаяся Соня, растерявшийся начальник УНР решил, что Цылева нажаловалась на него Пурге и поэтому секретарь горкома вызвал его к себе. Машина понеслась, разбрасывая колесами снег.

— Мы с вами одни могли договориться, — буркнул он Цылевой.

Соня весело улыбнулась.

— Знаете что, Прокофий Фомич, — сказала она, повернувшись к Костоломову и на мгновение кладя свои маленькие розовые пальчики на широкий обшлаг его пальто, — может, вы скажете, что я много моложе вас и все равно не будете меня слушать. Я вам сочувствую: у вас голова, бессонница… нервы… Только если бы вы больше заботились о них, и людям было бы лучше, и стройке, и вам.

Болотниковой в кабинете не было. Пурга сидел за ее столом и разбирался с начальником четвертого цеха.

— Ну, ну, пойдем к тебе в цех, — сказал он начальнику и встал, когда в кабинет заглянула Соня.

— Можно к вам, Артем Семенович?

— Вы по какому вопросу? — не узнав ее, спросил Пурга.

Он пошел было к вешалке, но остановился посреди комнаты.

Соня осмелела и вошла в кабинет. За нею, сразу потеряв грузность шагов и грозную осанку, вошел Костоломов.

— А-а, товарищ Цылева! — узнал Пурга, и в черных живых глазах его загорелись огоньки. — Ну, здравствуйте, юный комсомол! Здравствуй, Прокофий Фомич! Вы что — вместе?

Костоломов и Соня замялись. Костоломов вдруг, поняв, что Пурга не знал ничего о нем, с бешенством уставился на Соню, а Соня, чуть оробев, но все-таки задорно поглядывала то на начальника УНР, то на Пургу.

Артем Семенович вдруг рассмеялся громко и заразительно.

— Извини, брат, извини, — сказал он Костоломову и даже вытер слезы. Потом обратился к начальнику цеха:

— Ты иди работай. Я к вам еще приду.

Пурга внимательно выслушал Соню. Он ничего не сказал ни ей, ни Костоломову, но, по тому как Пурга отнесся к рассказанному, Соня поняла, что между секретарем горкома партии и начальником строительства будет сейчас такой разговор, который ей знать не обязательно.

* * *

С сегодняшнего дня начиналась работа заводского комсомольского лектория. Толя Чирков должен был прочитать первую лекцию.

— Вы только доклад будете читать или еще что-нибудь вас интересует? — с лукавинкой спрашивала Соня, потому что на пленуме говорилось: докладчики не должны ограничиваться чтением докладов, они — представители горкома в организациях.

— Мне еще Корнюхина повидать надо, ты мне его найди, — просто, сразу переходя на «ты», и в то же время несколько рассеянно сказал Чирков.

— Такая беда с этим Корнюхиным, — огорченно проговорила Соня, — такая беда! Тут его бригаду в министерство на звание бригады отличного качества представили, он уже на занятиях стахановской школы опыт свой передает, и вдруг… вдруг его отдали под суд…

Они вышли из машины и направились в комитет комсомола.

— Митя, ты ведь в одном общежитии с Корнюхиным? Позови его ко мне! — обратилась Соня к проходившему мимо высокому парню в модном пальто и в ослепительно белом кашне.

— Сонечка, для тебя я всегда с нашим удовольствием. Да я только из дому, не с руки возвращаться-то; примета есть: вернешься — дороги не будет, — молодой человек улыбнулся и щегольским движением синей от татуировки руки вынул из кармана папиросу.

Чирков поймал на себе взгляд Сони, брошенный украдкой. Этот взгляд был похож на взгляд Лены Лучниковой, только у Лены взгляд был прямой, открытый, а у Сони чуть лукавый и в то же время спрашивающий. Соне было стыдно за этого парня.

— Комсомолец? — спросил Толя.

— Комсомолец, — вздохнув, ответила Соня.

— Так ты пошли за Корнюхиным, а я через час у тебя в комитете буду, а сейчас по цехам похожу, — и Чирков ушел на завод.

В комитете комсомола Соня говорила Шурке Веснянкину:

— Шурик, ты понимаешь, если мы установим, что Дынников брал взятки, мы Корнюхина не будем сильно наказывать. И потом кончать с этим надо, со взятками!

— Ну да, — мычал обычно разговорчивый Шурка.

— Что да? Вот у меня есть сигналы, что ты Дынникову тоже взятку давал, когда тебя в первый цех переводили. Это правда?

— Откуда знаешь?

В комитет заглянул Корнюхин.

— Звали меня? — спросил он.

— Звала, — смущенно сказала Соня, — ты подожди, пожалуйста, где-нибудь, Миша, у нас сейчас такой разговор.

Александр отлично помнил, как осенью он вместе с четырьмя другими ребятами солидно «поблагодарил» мастера за то, что тот помог им перейти из третьего в первый цех, где заработки были лучше. Шурка думал: если бы это касалось его одного… Но из этих парней двое по-прежнему работали в цехе, один был некомсомолец. Может, они не захотят рассказывать?

Вошла Надя, жена Шурки.

— Ну-у, тебя еще не хватало! Брысь отсюда! — сказал ей Шурка, повернувшись.

— Александр! — не вытерпела Соня. — Как так можно вообще с кем-нибудь обращаться, а тем более с женой?

Надя лишь улыбнулась и села в сторонке.

— А насчет взяток ты лучше с другими поговори, Соня, — миролюбиво посоветовал Шурка.

— Шурка, зачем крутишься, словно конь… — вмешалась Надя, и голос ее был тверд. — Ты уж лучше иди прямо… как ладья. В самом деле, стыдно сказать: я расскажу, я ведь тоже все знаю!

Шурка посмотрел на жену так, словно впервые видел ее.

— Я и без тебя сумею рассказать, — наконец ворчливо проговорил он.

…Давно уже Соня отпустила Веснянкиных, давно уже занималась другими делами, и Корнюхин, войдя в комитет, сидел на подоконнике с усталым и разочарованным видом. Прошел уже час, и другой, и третий. Соня Цылева несколько раз звонила в цех Чиркову, говорила, что Корнюхин его ждет, Чирков отвечал, что сейчас придет, а сам все не шел. «Ну и человек… Пустомеля!» — с досадой думала про него Соня.

* * *

Михаила знали многие рабочие даже из других цехов, не только из первого, и все отзывались о нем хорошо. Поэтому на комсомольское собрание Анатолий Чирков пришел, проникнувшись симпатией к этому плечистому медвежистому парню, хотя в разговоре с Чирковым Михаил на все вопросы отвечал коротко и угрюмо.

Когда на собрании Михаилу дали слово, он медленно вышел, встал у стола, широко расставив ноги, и вся его медвежистая, большая фигура приобрела угрожающий вид. Насупив широкие, словно кисть мазнула черным, брови на круглом, губастом, обычно добродушном лице, он говорил о правде, о справедливости. Слова рождались у него с трудом, но комсомольцы слушали Мишку затаив дыхание.

Он говорил о бракоделах и об их укрывателях вроде мастера Дынникова, который потворствует своему сыну, о том, что сам он, Корнюхин, до сих пор сидит на шестом разряде только за то, что осмелился однажды упрекнуть Дынникова на производственном собрании.

— Мы привыкли говорить: великие стройки коммунизма, — медленно говорил Корнюхин, — а подчас забываем, что они складываются из вот таких… как это, — он пальцами показал что-то маленькое, гораздо меньше его большого почерневшего ногтя, — винтиков. Василь Дмитрич насчет каждого случая брака в цехе шумит так, будто его режут. А он и не подозревает, что в нашем цехе он — самый крупный брак… Ну, а насчет этого случая… Насчет этого случая… Не мог я ему, товарищи, не дать в морду. То есть… не ударить. Ну… понятно, почему.

Или вот еще я о чем хочу сказать. Товарищ Чирков на меня кричать не стал. Он со мной хорошо обошелся, я даже не ожидал. А вот что у меня четыре часа времени задаром пропало, на это ему, наверно, наплевать! Мне говорили: занимайся в школе. Я стал! А вот уроки я сегодня не выучил. Это как? Хорошо?

Мишка сел, и тотчас на смену ему на сцену маленького красного уголка выбежала Варежка.

— Ну, хорошо, это все правда, Корнюхин правду говорил, — горячась, заговорила она. — Только ему сейчас не других критиковать, а на себя посмотреть надо! Зачем Мишка драться стал? Он же сильнее всех. Он мог просто развести дерущихся.

— Молодец, девушка! Зазнался парень! — визгливо крикнул красный, будто снова пьяный, Дынников.

— А вы помолчите! — сурово одернул его присутствовавший на собрании парторг цеха, и тон у него был такой, что Дынников неожиданно смолк и побелел.

Но Михаил, засопев, опустил голову.

Комсомольцы постановили вынести Корнюхину строгий выговор.

После собрания Толя Чирков задержался в красном уголке.

— Девушки, книгу бразильского писателя Фальяса «Мамита Юнай» никто из вас на участках не читал? Ну? Это про выборы. Почитайте обязательно. Это чудо, а не книга. Да, Соня, что это за парень с татуировкой? На улице еще он нам встретился, и сейчас я его на собрании видел.

Толя спрашивал про Пескарева. Он и на собрании интересовался больше фигурами и прическами девушек, чем выступлениями.

Соня рассказала Толе про Пескарева, про то, как он считает себя покорителем девичьих сердец, работает прокатчиком и упорно пытается походить на бездельничающих молодых людей, которых он видел в областном центре.

— Ну ладно, товарищи… Вы идите, а я еще побуду, кой о чем подумать надо, — сказал Толя и раскрыл свой портфель. Как и советовала Лучникова, в нем были материалы, с помощью которых можно было рассказать молодежи завода о многом, что интересовало ее, помимо темы лекции. Сейчас это очень ему пригодилось.

К восьми часам вечера в заводском клубе стала собираться молодежь.

Правда, собирались с трудом. И слушали доклад Чиркова молодые люди завода сначала тоже плохо. Но понемногу зал затих, стал слышен даже каждый шорох. Анатолий интересно и красочно рассказал об истории комсомола, о героическом труде юношей и девушек всей страны и, в частности, маленького Павловска в дни войны, о подвигах молодежи на целине, говорил, что молодежь сейчас еще больше должна быть олицетворением прекрасного будущего нашей страны.

Соня Цылева сидела на лекции не в первом ряду, а у выходной двери. Она видела и Чиркова, и весь зал, и в приоткрытую дверь — коридор. К середине лекции по коридору уже слонялись юноши и девушки, которые пришли на танцы, объявленные после лекции. Среди них был и Пескарев. Соня вышла и пригласила молодежь на лекцию.

Молодые люди застеснялись. Да им вовсе и не хотелось идти на лекцию. К чему думать о серьезных вещах, когда можно поболтать, поговорить о пустяках? Но они послушались Соню.

— Только проходите тихонько, — предупредила она.

Когда Соня села на свое место, Толя говорил, что боремся мы за красоту и культуру жизни.

Но вот на кабельном заводе есть молодые люди, причем даже комсомольцы, которые ложно представляют себе красоту и культуру. Они похожи на Борю Н., героя стихов Слободского и Дыховичного, помещенных недавно в «Крокодиле». Боря одевается всегда «интеллигентно»:

Кепка-блинчик «Всем я нос утру».

Из-под кепки — чудо перманента —

Вьется, вьется чубчик на ветру,

Низкие сапожки как гармошка,

И, конечно, брючки в сапожки,

Брови чуть подбритые немножко,

Чтоб имелась видимость тоски.

Соня видела, как Пескарев, лениво присевший рядом с ней, вытянул голову и начал слушать.

Чирков рассказывал о Бориных вкусах:

Синие штрихи татуировки

В полной папуасской красоте.

Надписи, портреты, зарисовки.

На груди — две женские головки,

Сердце и стрела — на животе.

Соня смеялась. Трудно было поверить, что сейчас выступал тот самый Чирков, на которого она так рассердилась недавно.

Вечером, когда молодежь идет на кружковые занятия или в вечернюю школу, Боря «фокстротит» на танцплощадке. Язык у него «дикарский», «жаргонно-тарабарский». Анатолий, видимо, собирался назвать, кто же из заводских рабочих похож на Борю Н., но не успел, его перебил Пескарев.

— А какое кому дело? — громко, возмущенно выкрикнул он.

Оглушительный смех в зале прервал лекцию.

— Это же Пескарев из первого цеха. Точно! — раздались голоса. — Сам себя узнал.

Пристыженный Пескарев поднялся и направился к выходу, стараясь делать вид, что он идет с достоинством, но под конец не вытерпел и выскочил из зала.

* * *

Завод выполняет план. Простые, понятные слова. А сколько за ними кроется огромного напряжения, огромной согласованности, труднейшей координации сотен рабочих участков, борьбы за отличное их питание, работы с каждым из многих тысяч людей.

Русаков чувствовал себя так, словно скинул с плеч жаркую шубу. Он пригласил к себе начальников основных цехов. План выполнен — хорошо, но завтра его надо перевыполнить! Как это сделать, обсуждали директор и начальники цехов — люди разных возрастов, из которых одни в скором времени уже собирались на пенсию, а другие только что кончили вузы.

Дотаивали в самом низу широких квадратных окон морозные узоры, а за окном звенела капель и кружила метелица; разгулялась зима в последние свои дни, хотя впереди еще март, весенний месяц крепких зимних морозов.

Вошла технический секретарь.

— Костоломов у телефона, Иван Пахомович.

— Угу, — прогудел Русаков и взял трубку.

Всегда усталый, медленный голос Костоломова звучал необыкновенно бойко и взволнованно:

— Иван Пахомович, это непорядок!

— Что такое, Прокофий Фомич?

— Ты не в курсе дела? Ваши комсомольцы, то есть ваши вместе с нашими, выпустили какую-то газету, «Жало» называется. Там… ну, одним словом, я этого тебе говорить не буду, одним словом, они подрывают мой авторитет.

— Ну? — сказал Русаков, еще сам не зная, как отнестись к этому.

— Я приказал снять, а они перевесили на проходную вашего завода, как раз там, где мои рабочие ходят и все равно читают! Цылева твоя дерзит. «Попробуйте снимите, — говорит, — еще хуже вас разрисуем!»

— Д-да, некрасиво получается, — прогудел Русаков. — Одну минуточку. — Прикрыв рукой трубку, он обратился к начальникам цехов.

Те уже все читали «Жало», и никто не увидел в нем ничего страшного. Болотникова была того же мнения, тем более, что и Цылева с ней советовалась. Наоборот, все радовались войне, которую подняли комсомольцы Озерной против бюрократов из строительства.

Через несколько минут Русаков сказал в трубку:

— Алло! Прокофий Фомич! Сочувствую тебе, да, сочувствую. К сожалению, поделать ничего не могу, прав не имею. Обращайся в комитет комсомола, да, да, к Цылевой, к Цылевой…

Глава 5

Весна врывалась в горком сквозь открытые форточки свежим весенним воздухом, ветром, звуками помолодевшей улицы.

Наталья Петровна в этот день наломала разбухших березовых почек и приготовила настой, который она любила втирать в поясницу, когда в сырую погоду у нее начинались боли. Она отнесла этого настоя соседу, мужу своей подруги.

В хлопотах Наталья Петровна забывалась, ведь она замечала, что вот уже месяц Игорь и Тамара почти не разговаривают друг с другом. Наталья Петровна пыталась заговорить с Тамарой, узнать от нее, в чем дело, но та грубо ответила ей:

— Ах, отстаньте от меня, ради бога! Спросите у сына, может быть, он вам пожалуется!

Но Игорь не жаловался. Хотя иногда ему хотелось рассказать все матери, не создавать в доме этих мучительных, тревожных загадок. Но что он будет рассказывать? Глупую, грязную сплетню? Игорю казалось, что он взрослее и выше этого. О Тамаре все труднее было думать, Игорь чувствовал, что не понимает ее и любит. Эти дни размолвки становились все невыносимее. Иногда Игорь сердился. И Тамара, наверное, все-таки любила Игоря, если каждый день с молчаливой ревностью следила, где и с кем бывает он.

В коридоре Игорь встретил Лучникову, на мгновение ему стало неприятно, словно Лена была виновата в том, что случилось. Если бы Игорь в эту минуту взглянул на девушку, он увидел бы испуг и недоумение в ее зеленоватых, пронзительных глазах.

Лена видела, что Соболев замкнулся, и у нее было такое ощущение, словно ей чего-то стало не хватать, словно не светлее, чище, а мрачнее стало вокруг. Что-то удерживало Лену от расспросов. Может быть, она заметила, что Соболев избегает разговоров с ней. Но Лена Лучникова так верила в дружбу с Соболевым, большую и чистую, что не могла заподозрить ничего дурного.

— Товарищи, а ведь сегодня первое апреля! — вдруг, вспомнив и улыбнувшись, сказала Лучникова, входя в общую.

— Да, — сказала Зоя Грач. Она и сама любила этот день — день весенних шуток, веселых обманов.

Часов в двенадцать Лена Лучникова вдруг подмигнула Зое Грач и Силину, сняла телефонную трубку и назвала номер Соболева — прикрыла трубку папиросной бумагой.

— Это из лесного техникума звонят, — сказала она, облокотившись о стол, и дразнящими глазами смотрела куда-то мимо товарищей.

В эту минуту Лене казалось, что она сейчас скажет что-то такое, на что Соболев ей ответит так же хорошо, как прежде, и объяснятся и тревога, и боль, и недоговоренность. Да ведь этого и не может быть — недоговоренности между нею и Соболевым.

— Мне дали очень серьезное поручение, товарищ Соболев, — говорила Лена, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться в телефон. — Комсомольцы меня просили узнать, почему вы, товарищ Соболев, все время такой, что к вам… ну, ну… подойти страшно, ну, точно вы лягушку проглотили?

В общую заглянула Валя Кузнецова. Она широко раскрыла глаза, увидев, что Лучникова почему-то говорит в телефон через папиросную бумагу, а когда поняла, в чем дело, то громко рассмеялась и убежала. Мягко, чуть гулко прозвучал и рассыпался в горкоме ее легкий, беззаботный топоток.

Соболев не стал отвечать Лене и положил трубку. Валя Кузнецова обежала все комнаты.

— К Соболеву на совещание! Срочно, срочно! — звучал ее голосок, и казалось, что даже веснушки стали ярче на круглом, по-прежнему удивленном маленьком лице.

— Ну что же, надо идти, — сказал Силин и поднялся, забирая с собой объемистый блокнот.

Зоя Грач улетела из общей, словно ее ветром выдуло. Простучала по коридору каблучками Люся Зайцева.

— Что, товарищи? — изумленно спросил Соболев, когда горкомовцы собрались у него в кабинете.

— А совещание? — и все посмотрели на дверь, точно сквозь нее можно было увидеть Валю, которая, наверное, сейчас сидела на своем обычном месте, в приемной у машинки.

Но веснушчатая смеющаяся Валя как раз в эту минуту заглянула в кабинет и тотчас скрылась.

— Все-таки это безобразие, — вспыхнув и побледнев от злости на эту девчонку, сказал Силин.

Соболев вдруг громко расхохотался — первый раз за много дней. Нажав кнопку звонка, он сказал Вале, снова появившейся в дверях.

— Больше так не делайте. — И повернулся к Силину: — Да брось, Гриша, ну что ты волнуешься…

— Я не волнуюсь, я взбешен, вот что!

— А впрочем, тебе, наверное, хочется, чтобы мы были серьезные и надутые… как… индюки?

— Ничего я не хочу. А только, если нас выбрали в горком, надо работать, а не детскими шуточками заниматься.

Соболев поморщился.

— Детей здесь нет, Григорий. Только и чиновниками в комсомоле не надо быть, а как же!

Игорь заговорил о делах. Летом в городе предполагалось провести молодежный фестиваль.

Апрельские шутки словно придали смелости Лене. «Вот сейчас и спрошу, — думала она, — ну почему Игорь стал относиться ко мне плохо?»

Игорь говорил, что перед фестивалем надо будет, чтобы работники искусства прочитали лекции по культуре. Лена возражала: такие лекции надо прочитать до фестиваля, а перед ним собрать активистов, только никаких решений на этом собрании не принимать, а организовать продажу цветочных семян, создать отряды по озеленению города да пригласить художников-модельеров, чтобы показали молодежи хорошие модели платьев и костюмов, и работников ателье, чтобы принимали у комсомольцев заказы тут же.

Когда совещание кончилось, Лена задержалась в кабинете Соболева, а он вдруг прямо и робко спросил:

— Ты не все сказала, Лена?

— Нет. Это личное.

— Хорошо, — сказал Игорь и снова старался спрятать от Лены серые посуровевшие глаза.

— Ты странный стал, Игорь, — и по тому, как Игорь обеспокоенно тронул что-то на столе, Лена поняла: не ошиблась в своих предположениях. — Я даже хотела зайти домой.

— Ты лучше не приходи!

— Почему? — изумилась Лена.

Игорь, встав и отойдя к окну, вдруг понял: мещански и очень глупо прозвучали его слова. Но уж начал клубочек разматываться.

— Ты понимаешь, — прислонясь лбом к стеклу, проговорил он. — Какие-то были разговоры. Тамара приревновала меня к тебе. Кто-то что-то сказал…

— Что сказал? — с упрямой настойчивостью, с легкой и придирчивой, но готовой тут же улететь досадой спрашивала Лена.

— Про нас с тобой. Что у нас с тобой какие-то отношения, которые могут оскорбить Тамару как жену.

— Не может быть! — но голос Лены все-таки зазвенел и дрогнул.

В это время распахнулась дверь, и вразвалку вошел Рудаков. Он огляделся, как будто первый раз был в этом кабинете с кумачовыми гардинами, с цветами на окнах. Игорь обрадовался: ему трудно было с Леной, он не знал, что ей сказать, и не хотел говорить всего, что было у него на душе.

— Здравствуйте, — проговорил Рудаков. — Я не помешал?

— Нет, ничего! — откликнулся Соболев. Он помедлил, потом размашистыми шагами подошел к Рудакову и крепко сжал его руку. — Что у тебя, Федя?

Пока Соболев с Рудаковым говорили о делах, из-за которых Рудаков пришел к Соболеву, Лена молчала. Она встрепенулась, только когда Федор спросил:

— А ты очень веришь в людей, Игорь?

— Ты спрашиваешь, верю ли я в людей? — думая о чем-то своем, заговорил Игорь. — Я верю в то, что человек может быть так прекрасен, как ничто на свете не бывает. Иногда думаешь: пройдет сто лет… И кто-нибудь пожалеет, что не родился в наше время, не видел романтики молодого коммунизма, как мы, мальчишками, жалели, что не родились в гражданскую войну.

Лена слушала этот разговор со смутным, непонятным ей чувством. Когда ушел Рудаков, она сказала возмущенно:

— Говоришь-то ты красиво, Игорь. А разве ты не мог… чтобы Тамара все поняла, правильно поняла? Ты не мог? — Лена вдруг опустила голову. — Конечно, тот случай. Помнишь, в кабинете, вечером? Еще месяц оставался до Нового года. Да, помнишь, конечно! Но ведь у нас же ничего. Ведь мы же честно поступили?

Лена гордо продолжала:

— Я не зайду к тебе! А к Тамаре зайду обязательно. Игорь, хочешь обижайся, хочешь нет, а я не верю, чтобы Тамара в самом деле думала так. Да и зачем оставлять все это на моей ли душе, на ее ли?

Игорь молчал.

— Так ты не хочешь, чтобы я поговорила с ней?

— Нет! Лена, она… ты не представляешь, в ее душе сейчас происходит целая буря. Но уж если что взбредет ей в голову! Последний разговор был так похож на то, что называется скандалом.

— А я все равно… — Лена не договорила и тяжелыми шагами, словно боясь, что ее удержат в кабинете, вышла из комнаты.

Она бежала по коридору и не заметила, как очутилась в общей. Здесь было много студентов, и Лена приостановилась в дверях: «Зачем они здесь? Да, ведь сегодня редколлегия фотоокна «За боевые комсомольские организации».

— Здравствуйте, — громко сказала Лена, проталкиваясь к своему столу. «А наша дружба, Игорь, разве это плохо? Об этом можно как-то говорить?» — мысленно разговаривала она с Соболевым.

— Постойте, секретарь! — обратился к ней худой длинный юноша в очках. Он начинал писать яркими красками название окна «С добрым утром, комсомольцы города!». Он смотрел на Лену серьезно и покраснел. Через минуту он назвал Лену «товарищ Лучникова», а потом смутившись, просто «Леночка». Он интересовался, как Лене нравится подбор красок, расположение букв, название и все остальное.

— Нравится, — улыбнувшись, сказала Лена.

— Коля жить не может, если его не похвалят, — пропищал девичий голос. На Лену смотрела студентка с длинными косичками. Бесстрашное круглое лицо и нос кнопкой. — А отчего вас так много, товарищи?

— Мы просто так пришли. Нам уйти? — огорченно проговорила девочка.

— Нет, зачем же, — Лена просматривала фотографии.

В окне будет и уголок сатиры: вот мчится на лекцию вечно опаздывающий студент, вот Галя Воробьева, которая окончила пединститут, но предпочла не работать, а жить за мужней спиной, бредет по улице, протирая кулаком глаза.

— Ой! — вскрикнули Инна и Роза Птицыны из лесного техникума.

Они уронили у Коли баночку с краской. Им было жаль и баночку и то, что они забрызгали платья. Кто-то журил их, кто-то смеялся, кто-то побежал за бензином.

Лене были бесконечно дороги эти люди с их веселым шумом, с озорною возней, со студенческими дурашливыми, беззаботными песенками, которые все время вспыхивали то там, то здесь. Лена и сама была молода, и у нее могло меняться настроение. На какое-то мгновение она даже забыла о Соболеве.

Оглянувшись, Лена увидела Игоря. Он, несколько раз коротко взглянув на Лену, посмотрел фотографии и взял подшивку газеты «Павловский коммунист».

— Опять о молодежи ничего не печатают. Буду в горкоме партии, я им хвост накручу, чтобы для наших статей всегда место оставляли, — сказал Соболев. — Да, мне сегодня из киоска звонили, новые брошюры из Москвы пришли, ты завтра зайди посмотри, какие будем молодежи рекомендовать, тоже в газету напишем.

— Хорошо, — нервно согласилась Лена.

— И ты сегодня проводи бюро без меня.

— А что такое? — участливо спросила Лена.

— Мне надо уйти, — в порывистых движениях Игоря, во всем его облике почудилось Лене что-то уж очень беспокойное, не свойственное ему.

Игорь вышел. Лена посмотрела ему вслед долгим, внимательным взглядом. И только тут она по-настоящему поняла, что произошло, и ей стало по-настоящему страшно.

Обедать Лена не пошла. Она забежала к Люсе Зайцевой и пожевала у нее холодных оладий с творогом, которые та взяла из дому.

— Ну, какие новости? — спросила Люся, заметив Лене, что она стала еще лучше выглядеть и что комсомольцы, пожалуй, скоро станут интересоваться ею не только как секретарем.

Лена все рассказывала Люсе о себе, но почему-то обо всем, что касалось личных дел Игоря, его семьи, она не говорила ничего и никому.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — невесело пошутила она.

* * *

Бюро было внеочередное. После бюро оказалось, что Лену дожидается Толя Чирков. Он вернул ей горкомовскую путевку, на которой Цылева написала, что лекция была «очень хорошей» и что комсомольцы кабельного завода просят почаще читать такие.

— Интересно было на кабельном? — быстро спросила Лена и выпила воды, чтобы прогнать легкую усталость, которая пришла к ней после бюро.

— Любопытно, — ответил Толя.

Он стал рассказывать, что он видел на кабельном. Толя остро и точно оценивал людей, и Лена невольно заслушалась его.

— А что у тебя с Корнюхиным получилось? — вдруг спросила Лена. Соня Цылева позвонила ей о том, что Толя замучил его ожиданием.

— С Корнюхиным? А что такое? А, так это что ждал он меня? Он потом даже на собрании об этом говорил. Это же мелочь!

Нет, Лена не вспыхнула, хотя ей хотелось выругать Толю. Хорошенькая мелочь! Ничего себе пример работники горкома показывают!

Но Лена проговорила сдержанно:

— Это не мелочь, Толя. Надо ценить время человека, его силы и нервы. Обращение с людьми — это не мелочь. Разве у тебя не было времени позвонить из цеха, сказать, что ты задерживаешься, но что все-таки придешь и когда придешь.

— Было. Просто я все время собирался уйти.

— Толя, ты только представь, что так поступили бы с тобой, и тогда ты поймешь, как это плохо, — мягко сказала она.

Лена вдруг подумала, что Толя мог бы быть очень красивым человеком, если бы был добрей и человечней.

— Подумай над этим обязательно. А сейчас иди, Толя, хорошо?

Но Толя, поднявшись, подождал, пока Лена оденется, и вдруг просто спросил ее:

— Можно проводить тебя? — заметив удивление Лены, он поспешно пояснил: — Нам ведь в одну сторону. Да и поздно уже.

— А я ведь каждый день так поздно хожу, — чуть улыбнувшись, сказала Лена. — И представь, ничего со мной не случается.

— Я вижу, ты меня за человека уже не считаешь, — глядя в сторону, заметил Толя.

Лена промолчала. А потом, когда они вышли все-таки вместе, сказала с усмешкой:

— Ну что с тобой делать, Толя, если я тебе что ни скажу, ты все перевернешь, и наоборот все получается. Чего доброго, сейчас опять окажется, что я читаю тебе морали. Может быть, иногда я и срываюсь на морали, но это не нарочно, честное слово.

— Морали, это ладно. А вот зачем ты насмешничаешь?

— Я насмешничаю? — искренне удивилась и даже растерялась Лена. — Когда, например?!

— Прошлый раз, например. Когда мы о докладе разговаривали. Будто и слова у меня от души пропали, и все… Один тон у тебя что стоит!

— Ну-у, разве дело в тоне? — рассмеялась Лена.

Толя хотел сказать Лене: какой бы она могла быть хорошей, очень хорошей, если бы не было у нее этой зловредной насмешливости. А Лена думала: «С чего это Толя вдруг решил выяснить отношения?» В глубине души Лена не верила, что Толю может и вправду волновать то, что она о нем думает.

Было уже темно, прошел дождь, и на тротуарах было скользко. Лена, задумавшись, то и дело попадала в лужи.

— Осторожней иди, — сказал Толя, но таким безразличным, равнодушным голосом, что Лена даже не обратила внимания на его предупреждение и тут же снова угодила в лужу.

— Тебе же говорят, осторожней иди! — зло, чуть ли не с ненавистью крикнул Толя.

Лена даже остановилась от изумления. А Толя ту же фразу говорил уже сдержанно, с нежностью, и она звучала точно объяснение в любви.

— Вот видишь, Лена, — с укором сказал Толя. — Сколько разного можно сказать одной и той же фразой.

Лена уже все поняла. Она чуть не рассмеялась, а Толя видел, что она чем-то возбуждена и что-то трогательное и задумчивое появилось в его лице.

Подул ветер. Закачались еще голые тополевые ветки. Девушки, которые шли навстречу Лучниковой и Чиркову, взявшись под руки, пошли быстрее. Прохожая женщина туже завязала платок. Лена поздоровалась с ней, называя ее по имени-отчеству, — это была работница городской фабрики.

— Можно взять тебя под руку? — спросил Толя и, когда Лена согласилась, подчеркнуто сказал: — Благодарю вас.

Молодые люди, переглянувшись, засмеялись. Толя — громко и весело. Лена — облегченно, но тут же замолкла.

Лене вдруг очень захотелось рассказать этому человеку все, что лежит у нее на душе. Толя умный, он поймет. Но не имеет же права она рассказать ему о жизни Соболева!

— Толя, скажи мне, — спросила она, — тебя обижали когда-нибудь?

— Конечно. Вот ты, например.

— Нет, я серьезно.

— Не очень-то. Если меня кто обидит, сдачи дам… Лена, почему ты об этом заговорила? Что у тебя произошло? — спросил Толя.

— У меня ничего, — усмехнувшись, ответила Лена. — Это у моих знакомых, у друзей моих.

— А почему ты смеешься? Я могу подумать, что это относится ко мне. Может быть, мне пойти другой дорогой, Лена?

— Я смеюсь, когда я волнуюсь, — звонко, и горько, и упрямо сказала Лена.

Ей так захотелось, чтобы Толя понял ее и не осудил за то, что она не научилась еще хорошо чувствовать человека, все струны его души, чтобы знать, когда и какую можно задеть.

— Мне тогда становится легче, и мне казалось… другим тоже. Я иногда чувствовала, что в этом есть что-то плохое. Я постараюсь, чтобы этого больше не было, — тихо, но так же упрямо сказала Лена. — А ты мне искренне об этом говоришь, Толя?

— Знаешь, Леночка, — сказал Чирков, придерживая локоть девушки и тоже задумчиво, виновато улыбаясь. — Я тебя прежде, по правде сказать, все поймать хотел. Думаю: задается, хочет показать, что все знает.

— И поймал? — ревниво спросила Лена.

— Тебя трудненько поймать!

Толе не хотелось идти к себе. Он попросил Лену посидеть еще на лавочке. Но Лена сказала, что не может. Ведь она живет одна, и мало ли что нужно бывает сделать дома!

Прощаясь, Толя сказал словно невзначай:

— Вот такой друг нужен мне. — Он вдруг дотронулся до Лениного плеча и, ничего не сказав больше, нагнув голову, пошел прочь.

Хозяйка дома, открывая Лене, заметила удалявшуюся мужскую фигуру и заговорщицки кивнула вслед:

— Залетка, Елена Михайловна?

— Какая залетка? — не поняла Лена.

— Ну, значит, в сердце залетел!

— Что вы, тетя Паша! — искренне удивилась Лена. — Это наш товарищ.

* * *

Иван Овсянников дожидался Соню Цылеву. Он стоял на дороге, потому что знал: Соня сейчас в четвертом цехе, а оттуда пойдет в шестой.

Вот уже полгода Иван работал секретарем комсомольской организации механического цеха. Но что бы Иван ни делал, где бы он ни был, самым любимым его занятием было думать о Соне Цылевой.

Вот она показалась вместе с начальником шестого цеха Кузьмой Демьянычем и с Кимом Сорокиным.

Иван Овсянников слишком хорошо знал Соню Цылеву. Он знал, что она утрами накручивает на палец маленький белый локончик надо лбом, чтобы все думали, будто он вьется сам собой, и что она занимается гантелями, чтобы быть сильной, как парень.

Он видел, как Соня носком валенка толкнула попавшуюся на дороге большую прозрачную ледяную сосульку и оглянулась на Кузьму Демьяныча и на Кима, приглашая их полюбоваться, как покатилась сосулька, и засмеялась. Ей было восемнадцать лет, и Соня с гордостью говорила, что ей восемнадцать, когда люди давали ей больше.

— Соня! — с отчаянной решимостью сказал Иван, когда Соня, Ким и Кузьма Демьяныч поравнялись с ним. — Можно тебя на минутку? Мне нужно поговорить с тобой.

По лицу Сони видно было, что хотя она и хорошо относится к Ивану, сейчас она торопится и ей не очень хочется разговаривать с ним. Все-таки она попросила Кима:

— Ким! Зайди, пожалуйста, возьми у Кузьмы Демьяныча плакаты. Только их в комитет нужно принести!

— Хорошо, — деловито ответил Ким.

— Ты сегодня в третьей смене работаешь? — спросила Соня, когда они с Иваном отошли к скамейке на аллее, идущей от четвертого к восьмому.

— Да, Соня, — Иван смущенно улыбнулся, в улыбке его была безудержная радость оттого, что он видит Соню.

— Что у тебя?

Иван посмотрел на девушку, потом куда-то вдаль, у висков его, пульсируя, просвечивали синие жилки. Он сказал, ковыряя снег носком сапога:

— Ты меня полюбишь когда-нибудь, Соня?

Соня задумчиво и грустно улыбнулась.

— Чудак ты, Иван! Ну разве можно влюбиться по заказу?

— Да нет, я не о том, — смутившись и жадно глотая воздух, сказал Иван. — Что мне делать, Соня?

Иван еще что-то говорил, но Соня не слушала его. Она думала о том, что как было бы хорошо, если б она смогла полюбить Ивана, было бы хорошо и ему и ей, потому что Иван все-таки хороший парень. Но почему-то Соня ждала другого. И ей казалось, что то, другое, будет настоящее. Может быть, Соня когда-нибудь и полюбила бы Ивана, если бы он не любил ее так сильно, не делал бы решительно все, как Соня делает, и не думал бы обо всем так же, как Соня думает; если б не эти вечно преданные глаза, в которых, Соне казалось, отражаются ее собственные мысли.

— Почему ты молчишь, Соня? Ты обиделась, я тебе надоедаю, да?

— Ах, Иван, Иван, Ванечка! Ты не представляешь, как я на самом деле отношусь к тебе.

— Соня, я тогда уеду.

— Куда это ты уедешь?

Иван подумал и сказал, сам первый раз поверив в то, что он говорит:

— На целину, вот куда.

И они пошли рядом и очень долго не могли друг другу ничего сказать.

* * *

Только что прогудел гудок. В столовой до отказа набилось народу.

Шурка Веснянкин прибежал прежде других рабочих, он купил талончики для себя и для товарищей. Комсомольцы, сдвинув табуреты, шумно сели за один стол. «Для аппетиту» перед обедом Шурка взял каждому по стакану простокваши.

— Что это — один стакан, — разочарованно сказал Корнюхин, выбирая ложечкой остатки.

— А десять стаканов съешь?

— Съел бы, — равнодушно сказал Корнюхин.

— Спорим, не съешь? Поспорили.

На столе стыл обед Корнюхина, а ребята, съев щи, уписывали котлеты и с восторгом смотрели, как Мишка, лишь слепка покраснев, допивал десятый стакан.

— А еще? — млея от изумления, спросил Шурка.

— Если есть в буфете, так давай.

Шурка подумал и махнул рукой:

— Ну тебя, еще лопнешь.

Мишка сказал:

— Тяжело, — и погладил рукой живот.

Что взять с Шурки? Ребята советовали Михаилу заставить его сплясать или спеть петухом. Или чтобы после работы Шурок сыграл на баяне подряд десять вальсов. Но Михаил только равнодушно махнул рукой.

В столовую вошел Иван Овсянников. Иван работал в ночную смену, и ему давно уже полагалось спать. Но он даже не переоделся со смены. Из-под расстегнутой спецовки у него виднелась грязная выцветшая майка. Из-под лихо заломленной кепки на лоб падали растрепанные черные волосы. Иван, пошатываясь, искал кого-то, и казалось, что он вдребезги пьян. А ведь Иван давно уже не пил! Увидевший его Пескарев даже обрадовался, что Иван появился в таком безобразном виде.

— Посмотрите, пожалуйста, на вашего активиста Ваньку Овсянникова — наклюкался! — презрительно выговорил Пескарев.

Иван услышал.

— Чего врешь? — подойдя к Пескареву, вызывающе спросил он, держась на ногах хорошо и говоря совсем твердо.

— Вань, ты совсем не пил? — притворясь доверчивым, вмешался в разговор Веснянкин.

— А докажешь, что пил?

— Ой, Ванька-а!.. Кепку-то ты задом наперед надел!

Если бы Овсянников схватился за кепку — кепка была надета правильно, — все бы рассмеялись и, пожалуй, поверили догадке Пескарева. Но Иван сунул руки в карман, презрительно посмотрев на Пескарева, и направился в другой зал. Иван был трезв, но он не спал две ночи, работая в смене, и не отдыхал днем.

А Соня Цылева, радость и горе Вани Овсянникова, стояла в это время возле буфета. Буфетчица хотела продать Соне талончик без очереди, но Соня отказалась и заняла очередь.

— Павлик, и ты здесь! — воскликнула она, увидев, что стоит за Павлом Куренковым.

— А, Соня! — сказал Павел и первый раз, может быть, за много месяцев, с искренней приветливостью посмотрел на Соню.

— Дома все в порядке, Павлик?

— Да.

Для Павла это было сложное и большое понятие — в порядке ли у него все дома. Недавно болели Галина с маленькой дочерью — подхватили где-то вирусный грипп. Но теперь в самом деле было все в порядке, и Галина собиралась даже устроить младшую дочь в ясли, чтобы пойти работать.

— Кстати, Соня, Галина приглашала тебя к нам в гости. Говорит: «Что это, видимся мы с нею в поселке часто, а познакомиться как следует не успели».

— Ну, и познакомимся в два счета! — сказала Соня, заглядывая в вывешенное на стойке меню: она выбирала себе обед. В это время очередь подвинулась, им обоим пришлось подойти поближе к стойке.

— Павлик! А ведь май скоро.

— Ну и что?

— Да заводской сад нужно в порядок приводить.

— Обязательно нужно.

Павлу вдруг захотелось чем-то помочь Соне, и он даже сам не смог бы объяснить, отчего ему захотелось это. Павел сейчас ненавидел всех ребят, кто портил то, что комсомольцы сделали. Он заговорил быстро, закурив и покусывая зубами мундштук папиросы:

— Ведь какое безобразие: там даже бревна из танцевальной площадки повыдергал кто-то. Ты знаешь что, Соня? Ты Смагулова возьми, Лилиенкова и Иванова из третьего цеха. Они сразу площадку починят, заборчики подновят… Безотказные ребята, послушные.

— Договорюсь. Насчет ребят ты хорошо посоветовал, — улыбаясь своей легкой, шаловливой улыбкой, которая делала ее совершенно девочкой, сказала Соня. — Еще стадион нам нужно поднимать, ой, как нужно!

Тут Куренков с неудовольствием пошевелил бровями. Дело было в том, что в прошлом году, когда заводу перевели деньги для строительства стадиона, Русаков не дал Куренкову рабочих. Павел был уверен, что и в этом году не дадут рабочих. Затеет Цылева строительство, а потом весь комитет за нее отдувайся.

Павел нехотя ответил:

— От нашего Ивана Пахомовича ты ни одного рабочего не дождешься.

— И не надо. Сейчас в заводе каждый человек на счету. Сами построим!

— Ну уж это ты, Соня, прости, ерунду говоришь. Все равно без квалифицированных штатных куда мы? Наберем мальчишек, комсомольцев! Дисциплины никакой не будет… Ты не думай, Соня, что я против стадиона, я сам думал о нем, еще когда был секретарем, но ведь так же мы его никогда не построим!

— Если по такой дорожке идти, — сощурив синие глаза, сказала Соня, — нам не нужно заниматься физкультурой: на заводе инструктор-физкультурник есть. И культмассовой работой профсоюз занимается.

Вдруг Соня замолчала. Она увидела Ивана Овсянникова. А Иван бродил между столиками. «Может быть, меня ищет?» — подумала Соня.

Иван и в самом деле искал Соню, ему сказали, что она в столовой. Ему не хотелось ни переодеваться после смены, ни идти домой. Только видеть Соню Цылеву, услышать ее ровный-ровный ласковый голос. Улучив минуту, когда Иван заглянул в другой зал, Соня подбежала к ребятам из первого цеха.

— Коля, — сказала она парнишке, с которым Овсянников иногда ходил в кино, — отведи, пожалуйста, Ивана домой.

Тот был близорук и, приподняв очки, сказал с ученым видом:

— Сам дойдет. Подумаешь, две ночи не спал.

— Да? — озадаченно проговорила Соня. — Все равно уведи.

Смутные догадки мелькали у нее в голове. Неужели из-за нее Иван после смены ночь не спал. Соне очень хотелось подойти к Овсянникову, ей было жаль, что он уезжает, и в то же время она чувствовала, что не стоит подходить. Может быть, это будет для него слишком больно?

Николаю идти не хотелось, весело было в компании, да и сейчас официантка должна была принести кисель, а сладкое он любил. Однако Соня, боевая и требовательная, но вместе мягкая и простая, так поставила себя с комсомольцами, что ей трудно было в чем-либо отказать. Николай поднялся. Соня села на его место и отдала официантке свои талончики. Ребята тем временем съели кисель.

Пескарев кивнул Корнюхину на стакан Николая.

— Придется тебе.

— Чего же добру пропадать! — пробасил Корнюхин и выпил кисель Николая.

— Как вы будете реагировать, Сонечка, если вам сказать, что Мишка съел сегодня тринадцатый стакан жидкости? — обратился Пескарев к Соне.

После лекции на Пескарева в заводе, что называется, показывали пальцами. «Боря Н.» — так стали называть и Пескарева и других похожих на него парней.

Пескарев хоть и пытался «не обращать внимания» на товарищей, но постепенно как рукой сняло с него чванливость. Митька состриг свой перманент, ослепительно белое кашне заменил пестрым и мягким, которое гораздо больше шло к его черному пальто, и сам стал проще, лучше. Пескарев, кажется, начал понимать, что такое действительно хорошие манеры. Но он снова перебарщивал, стараясь говорить «культурно»: вместо «я думаю», например, говорил «я реагирую»; если спрашивали, сколько времени, он отвечал не «две минуты, скажем, шестого», а «две минуты восемнадцатого».

Посмеявшись, хотя ей не очень хотелось сейчас смеяться, Соня сказала:

— А я к вам по делу, ребята. Комитет комсомола решил проводить каждую неделю на заводе комсомольские вечера, и за каждый такой вечер должна отвечать какая-нибудь цеховая комсомольская организация или комсомольская группа. Готовить вечер, последний перед майским праздником, комитет поручил Варежке, лучшие номера из него войдут в майскую программу, а может быть, и в фестивальную.

Соня придумала ответственным за вечер назначить Мишку Корнюхина.

— Ме-ня? — удивленно пробасил Корнюхин. — У нас культорг есть.

— Официантка, еще стакан простокваши — ему плохо!

— Культорг культоргом, — пояснила Соня. — С него никто ответственности за вечер не будет снимать. Но что же он один, бедненький, будет потеть? Если мы сами будем руководить, от этого только интереснее будут наши вечера.

— Да я уж и так… физорг, — покраснев, как девушка, сказал Корнюхин. — Да ведь ничего у меня не получается. Ты же помнишь, как меня Куренков в это дело втянул!

— Помню… — Соня улыбнулась, припомнив дни, когда в цехе никто не знал, что может заинтересовать Михаила Корнюхина. Агитатор или ответственный за учебу не выйдет. В контрольный пост его? Но там работали другие ребята, работали хорошо, зачем же отрывать их от заинтересовавшего их дела?

И вот однажды Павел Куренков привел Корнюхина в одну из клубных комнат, где лежали новенькие штанги, купленные на средства, вырученные за металлолом. Мишка играючи поднял шестидесятикилограммовую штангу, попыхтел и поднял стокилограммовую. Михаил стал тренироваться и скоро так увлекся, что дня не мог прожить, чтобы не зайти в клуб.

— На городскую спартакиаду поедешь! — обнадеживали Михаила не без зависти приятели-штангисты.

После этого ни у кого уже не было сомнения, что самое подходящее для Корнюхина дело — быть физоргом.

Шли недели и месяцы, но, несмотря на это, над группой Варежки смеялись все физкультурники, потому что физкультурники там были аховые.

— Да чего ж делать, если никто не хочет заниматься этой физкультурой, — недоуменно объяснял Михаил.

В цехе поговаривали, что не следовало Корнюхину давать серьезных поручений, он «такой». Но Соня, у которой на заметке были самые примечательные и трудные ребята из разных цехов, в это не верила. Ведь сумел же Михаил создать одну из лучших в заводе молодежных бригад. Недавно из министерства пришло письмо, в котором значилось, что бригаду Михаила Корнюхина утвердили в звании бригады отличного качества. А в случае с Дынниковым он оказался даже боевее, чем следовало. Соне хотелось, чтобы Мишка перестал быть «медведем», чтобы он стал живым и интересным парнем, ведь не может же он оставаться таким. И Соня решила дать Михаилу неожиданное, не по характеру, казалось бы, поручение.

— Неспособный я, — проговорил Михаил.

— Неужели неспособный? Я просто в это не верю.

— Соня, ты знаешь, у него пальцы загружены очень важной работой… во-первых, — сказал Веснянкин. — А во-вторых… во-вторых, у него дистрофия.

— Да подождите, ребята. Хватит дурака валять.

— Ну, не умею я, — упрямо сказал Корнюхин.

— Давай договоримся, Миша: ты будешь делать только то, что умеешь, а что не умеешь, мы за тебя сделаем, поможем. Ладно?

Когда Соня ушла, Корнюхин долго молчал. Потом вдруг нашелся:

— Шурок! Ты мне должен. Вот руководи вечером за меня.

— Тю! — Веснянкин даже присвистнул. — Это же комсомольское поручение.

— Ну что ж, поручение. Главное, чтоб вечер был.

Но ребятам затея уже понравилась.

— Чего задаешься, Шурок? — раздались голоса. — Проспорил?

— Мишка! — возразил Шурка, — если я за тебя работать буду, тебе от Цылевой, знаешь, как влетит?

— А ты за меня не работай! — забасил Михаил. — Ты мне говори, где чего сделать. Ты на это смекалистей меня, я знаю.

— Ну ладно, — миролюбиво сказал Шурка. — Говорить буду. Ты только не переживай. Спокойно! У тебя дистрофия, тебе переживать нельзя.

* * *

Вместе с Дашей в клубную комнату, где хранился спортивный инвентарь и стояли любимые Мишкой Корнюхиным штанги, вошли Чоботова, Белкина, Алена Бубнова и еще несколько молодых строителей.

Унээровские общежития были теперь совсем не такими, как прежде. На другой день после разговора между Костоломовым и Пургой в общежитие пришли мастера. Двадцатый барак отремонтировали, перегородили. И огромная девичья комната превратилась в четыре маленькие, которые поражали необыкновенными переменами: и чистеньким, словно опустившиеся белые облака, бельем и цветами на посветлевших окнах.

Белкина и Кузнецов, недавно зарегистрировавшись в загсе, жили теперь отдельно, а остальные девушки разместились по нескольку человек в комнате. В общежитии заманчиво звучало радио.

Но зато в общежитии даже у Тоси Белкиной на стене появились нелепые бумажные ковры, на которых были намалеваны тигры с человеческими лицами. Алена Бубнова повесила картинку, с которой глядела баба с глазом до уха, рядом с нею торчала беседка и приписано: «Грезы». «Неужели нельзя это повыбросить? — спрашивали заводские комсомольцы у молодых строителей. — Ведь есть же хорошие репродукции Шишкина, Айвазовского…»

Когда начали готовиться к вечеру, Даша пригласила молодежь из «своего общежития», так она называла двадцатый барак. Обращалась она к Чоботовой и еще к двум девушкам из ее комнаты, которые недавно подали заявление в комсомол. Но неожиданно откликнулась Бубнова, в эту минуту заглянувшая к девушкам, чтобы одолжить у них чайные стаканы.

— Я петь умею. Не верите? Девочки, я могла бы даже выступить на вечере, — но тут же Алена с равнодушным отчаянием махнула рукой. — Только у меня надеть нечего.

— Найдем, чего надеть, — заверила Даша, мигом сообразив, у кого из девчат можно одолжить платье для Алены.

— Только тебя нам не хватало, Алька! — заметил Мухин, появившись из-за плеча Алены; он по-прежнему захаживал в общежитие. — Сиди на месте и не суйся никуда.

— Ладно уж! — нехотя ответила Алена.

Но когда девчата оделись и вышли, Алена, накинув на плечи платок, догнала их.

Только Даша открыла дверь в клубную комнату, на них хлынул поток шума и гама, который иногда замолкал, чтобы уступить место серьезному и страстному разговору. Шептался, расплываясь в улыбке, Веснянкин с Михаилом Корнюхиным. Кто-то сердился, кому-то хотелось первому выступить, а его поставили только в начале второго отделения. Комсомольцы уточняли сроки, за которые нужно было подготовить тот или иной номер, откуда брать материал для оформления фойе и кто за что отвечает.

Унээровцев, как строителей, попросили заняться оформлением клуба к вечеру, а Бубнову включили в хоровую группу.

Споров и шуму было много, каждый говорил, что хотел. Соня Цылева, Павел Куренков и Ала давали выговориться всем и только потом иногда сами подсказывали, что и как лучше сделать.

Больше всего Соню Цылеву и Павла Куренкова занимала сейчас, хотя они об этом и не говорили, Зина Гаврилова.

С тех пор как Зина перестала быть секретарем первого цеха, она осталась членом комитета, и ей поручили вести культурно-массовый сектор.

Зина Гаврилова, неплохой, знающий технолог, молодой специалист, была из тех людей, для которых общественная работа была обязательным, но очень нежелательным делом. Зина пришла в клуб только потому, что Соня сказала ей: надо идти. Одетая в изящное крепдешиновое платье, она, приподняв его, чтобы не помять, осторожно сидела в уголке на кресле. Лицо ее казалось сосредоточенным. Кудряшки на голове торчали в разные стороны.

Будь Зина среди незнакомых людей, они бы подумали, что эта сдержанная, задумчивая девушка не спешит с советами, а уж потом развернется и себя покажет! Но в первом-то цехе знали свою Зину Гаврилову! И пока Соня Цылева так думала, Хохлова громко сказала:

— Товарищи! — в этот момент она сделалась похожей на докладчицу. — А что же у нас официально отвечающий за культмассовый сектор товарищ молчит?

Смешинки забегали в Дашиных глазах. Комсомольцы заулыбались. Только унээровцы удивились: ведь Даша сказала серьезную вещь, отчего же на лицах улыбки?

Все смотрели на Зину. Шурка Веснянкин, наклонившись: к Михаилу, снова что-то шепнул ему.

— Слово предоставляется Зине Гавриловой, — машинально повторил за ним Корнюхин.

— По-моему, все уже сказано, — покраснев и посмотрев на Веснянкина беспощадно-злым взглядом, торопливо ответила Зина.

— Зина, может быть, ты съездишь в город, в театр за костюмами? — серьезно сказала Ала. — Как ответственный товарищ. Мероприятие все-таки заводское, и костюмов понадобится много.

— Ладно, — неохотно согласилась Зина.

— Если у нее бабушка не заболеет! — переглянувшись со Звягинцевым, крикнул Веснянкин.

Но Надя, перегнувшись со штанги, на которой она сидела, дернула Шурку за пиджак, потому что Шурка, судя по выражению его плутоватого лица, хотел сказать еще что-то, отчего обсуждение превратилось бы в веселый табор.

Никто не знал, что творилось в это время в душе Михаила. Он сначала был благодарен Шурке за подсказки. Но потом стал замечать, что все посмеиваются над ним. Соня Цылева, Павел и Ала тоже не раз замечали Веснянкину, что он несерьезно себя ведет. Конечно, ни Соня, ни Павел не знали, в чем дело. Лишь Ала догадывалась и сердилась.

Корнюхину вдруг стало нестерпимо стыдно за себя. Разве он хуже всех? Хуже Шурки, который вот взялся его учить. Подумаешь, учитель, работать без брака едва выучился. И когда Шурок, нагнувшись, снова что-то зашептал Михаилу, все вдруг услышали, как Корнюхин громко сказал:

— Да отстань! Маленький я, что ли?

— Мишель, опять волнуетесь? Вам вредно, — сказал Веснянкин, но все-таки отодвинулся от Михаила.

* * *

Лена Лучникова позвонила Рудакову и посоветовала ему в субботу с группой активистов съездить на кабельный — там по субботам бывают интересные комсомольские вечера. Рудаков усомнился: на кабельном недавно секретаря сняли чуть ли не за развал работы, теперь организацией руководит какая-то девчонка, что там может быть хорошего? Поколебавшись, Рудаков решил все-таки съездить, хотя бы для того, чтобы Соболев не упрекал его больше, что он не ищет лучших путей работы с молодежью.

Взять бы человек трех активистов — и хлопот меньше и обид, если вечер не понравится. Но Лучникова сказала «бери больше», и Рудаков скрепя сердце пригласил чуть не половину членов комитета и почти всех секретарей организаций служб.

Те обрадовались поездке — оказалось, им и завод хотелось посмотреть и хотелось знать, как идет работа в других организациях.

Снова позвонила Лучникова.

— Ира Яблокова с вами хочет поехать, — сказала она.

— Пусть едет, — согласился Рудаков. И пошутил: — Если дождик пойдет, мы за вашу Иру прятаться будем. Говорят, там от станции до поселка далеко…

Неожиданно для транспортников в Озерной, на станции, их ожидали девушки. Познакомились.

— Надя Веснянкина, — сказала одна из них, высокая, в берете набекрень и в легком, хорошо сшитом демисезонном пальто.

— Маруся Чоботова, — представилась другая, чернокосая, смуглая, в простой, но чистой стеганке и в яркой шерстяной косынке. У нее было странно пугливое выражение лица и черные живые, любопытные глаза.

Ребята, знакомясь, слегка смущенно и с любопытством разглядывали девушек — хозяек Озерной. В новеньком грузовике мчались к гостинице.

Рудаков взглянул на часы — шестой час. Но весеннее яркое солнце стояло еще высоко. Распускались деревья, листья на них были еще так малы, что их нельзя было различить. Казалось, зеленоватые нежные облачка окутывали тополя и березы в поселке. Остались позади голубые озера и жирная коричневая полевая земля. Машина побежала улицей; деревянные дома рабочего поселка смотрели на гостей, выглядывая из-за тополей большими окнами в разноцветных наличниках.

— Нарядная ваша Озерная, — сказал Рудаков Наде.

— Да, — ответила та.

Рудаков поинтересовался у девушек, кто они.

— Я нормировщица, — сказала Надя.

— Я рабочая, — неловко улыбнувшись, сказала Маруся, и Федор, хотя впервые видел Марусю, вдруг услышал, что даже для нее самой сейчас по-новому прозвучали эти слова.

— Ну, а в комсомоле?

— В комсомоле? — подумав, переспросила Надя и, чуть заметно улыбнувшись, ответила: — Активистами нас называют.

— Вот что — значит, девушки-активистки, — с уважением сказал один из транспортников. — А выйдут замуж, и ставь крест на активность.

— А я замужем, — просто сказала Надя.

В гостинице гостям показали забронированные для них койки, показали, где можно умыться. По лестнице торопливо поднялась Соня Цылева. Рудаков, растирая полотенцем свое красивое лицо, обиженно сказал ей, обращаясь, как к старой знакомой:

— Не могла сама встретить.

Соня смело взяла Рудакова под руку и, отведя его в сторону, просительно сказала:

— Ты извини, Федя. Я была занята. Но даже и не в этом дело. Мне хотелось поручить встретить вас нашим девушкам. Ведь это так интересно — встречать делегацию. — И тут же Соня встревоженно спросила: — А что, они что-нибудь плохо?

— Нет!

— Ну вот, — повеселев, сказала Соня. — А девушкам комитет поручил шефствовать над вами. Сейчас они покажут вам завод, потом поведут в столовую — поужинаете…

Было без четверти восемь, когда транспортники, оставив в раздевалке клуба шинели, входили в фойе. И сейчас же где-то наверху, невидимое, загремело радио:

— Привет комсомольцам транспортного узла! Добро пожаловать, дорогие гости!

Федор оторопело остановился. Вот это да: по радио приветствуют! Ну и выдумка! А невидимый диктор на этом не успокоился. Сбиваясь и посмеиваясь, он представлял своим комсомольцам транспортников.

— Черноволосый, высокий, на котором особенно ловко сидит форменный китель, — Федя Рудаков, секретарь комитета.

Комсомольцы завода встретили гостей аплодисментами. Федор кивнул товарищам, взял под руки Надю и Иру Яблокову, кивнул своим ребятам и поспешил пройти в самый дальний угол фойе, подальше от любопытных глаз. Надя тотчас куда-то исчезла, а вернувшись, подвела худощавого быстроглазого парнишку и просто сказала:

— Знакомьтесь, ребята, мой муж.

— Александр Веснянкин, — бойко улыбаясь, представился тот.

— Александр? — тоже улыбнувшись, переспросил Рудаков.

— Шурок, — быстро поправился Веснянкин.

— Встречают точно героев! — пожаловался Федор. У Федора без всякой причины вспотело лицо, он вынул чистый платок и стал вытираться.

— Обыкновенное гостеприимство, — лукаво взглянув на него, ответил Шурка.

А Надя восторженно сказала:

— Радио у нас впервые на вечере. Наш цех придумал.

Радио продолжало греметь:

— Привет Михаилу Корнюхину, организатору сегодняшнего вечера! Но просим не забывать, что Миша — и герой сегодняшнего дня! Он выполнил месячное задание на двести процентов.

Федор увидел, как Корнюхин, появившийся в дверях зала парень гигантского роста, вдруг густо покраснел. Он мгновение постоял в дверях, потом вдруг повернулся и неловко, поспешно бросился куда-то, чуть не сбив Соню, приостановившуюся в дверях.

Соня медленно вошла в зал. Она искала Ивана Овсянникова.

Ей так хотелось сказать сейчас Ивану что-нибудь ласковое, но, как нарочно, он куда-то исчез.

Соня остановилась возле девушек из механического цеха и спросила:

— Где Иван?

— В горком сегодня уехал, — ответили девушки. «Вероятно, поехал узнавать, с каким эшелоном будут отправлять», — подумала Соня.

В фойе Соня увидела очень полную девушку.

— Кто это у вас? — спрашивала Ира Яблокова, показывая на юношей и девушек в зале с красными повязками.

— А это коменданты вечера, — отвечали ей. Федор обратился к Веснянкину:

— Куда же он убежал, ваш Миша?

Федор вдруг увидел, что Веснянкин нахмурился и с досадой посмотрел на Федора, — ему, видимо, не хотелось отвечать, но неловко было не ответить гостю.

Веснянкина выручила немолодая красивая женщина, тщательно и с большим вкусом одетая. Любезно улыбаясь, женщина с любопытством обратилась к Рудакову:

— Как вам нравится вечер?

— Начало очень нравится, — так же любезно ответил Федор.

А радио гремело:

— Привет унээровцам, строителям завода будущего!

— Товарищи, вот опять входят лучшие производственники нашего завода.

В это время Миша Корнюхин сломя голову влетел по лестнице на второй этаж клуба, в комнату, где лежал спортивный инвентарь. В ней, около окошечка, которое комсомольцы специально сделали в стене так, чтобы из него можно было видеть зал, был помещен радиопередатчик. Возле него сидел групорг Жуйко.

Жуйко смотрел в окно, в зал, и говорил в аппарат:

— Товарищи, вот опять входят лучшие производственники нашего завода…

Корнюхин, тяжело дыша, остановился за спиной Жуйко и, горячась, зашептал:

— Ты же знал, что не я один. Я же говорил: нас двое. Веснянкин еще. Почему не сказал?

Жуйко замахал руками, показывая на аппарат. Нагнувшись к окну, он разглядывал кого-то в зале. Корнюхин сжал губы. И вдруг решился. Левой рукой он сгреб Жуйко вместе со стулом и с необыкновенной для своей неповоротливой большой фигуры быстротой нагнулся к аппарату.

А в зале в это время Изольда Павловна, которая уже успела познакомиться с Федором, то и дело заговаривала с ним. Она рассказывала о себе, расспрашивала о городе, о транспорте. Рудаков отвечал невпопад. Ему хотелось видеть и слышать абсолютно все, что делается вокруг.

Вдруг радио словно испортилось. Из репродуктора донесся шелест, стук, на мгновение все смолкло, и вдруг зазвучал совсем другой, густой, сильный и словно смущавшийся голос:

— Товарищи, в радиопередаче была допущена ошибка: вечер готовили Корнюхин и Веснянкин, даже Веснянкин еще и больше, — снова возня, и снова тот же голос: — И еще хочу сказать, ребята, что организовать вечер каждый может, и мы дураки были, что трусили.

В зале все стихло. Даже в дверях образовалась пробка.

И тотчас по радио раздался прежний спокойный голос:

— У микрофона выступал Михаил Корнюхин.

В зале словно что-то разорвалось — такой раздался хохот. И тотчас побежал говорок.

Веснянкин подошел к Федору и смущенно стал объяснять ему, как они с Корнюхиным готовили вечер, умолчал только про спор.

— А отчего все засмеялись? А кто это у вас Михаил Корнюхин? — настойчиво и торопливо, словно стараясь за один вечер все узнать, спрашивала Ира Яблокова у Веснянкина.

— А вот я вас сейчас познакомлю, — ухмыльнувшись, ответил Шурок и опять исчез.

Веснянкин скоро вернулся, ведя смущенного и чуть упирающегося Корнюхина. Федор все еще не мог поверить, что Надя и Шурка — муж и жена. Будто они мальчик и девочка — и дружат. Будто они играют в мужа и жену. И была непередаваемая прелесть в их простых и непосредственных отношениях. Федору в эту минуту, может быть первый раз в жизни, самому захотелось быть женатым. Правда, они с женой вели бы себя иначе. Они были бы солиднее среди молодежи. Но ведь это хорошо, что кругом нет ни одного скучающего лица. А у диктора, бесспорно, способности как у Синявского. Ему бы выступить у них, на стадионе железнодорожников!

Шурка ни за что не привел бы Михаила, если бы не сказал ему, что у гостей к нему есть важное дело. Михаил оторопел, увидев среди гостей Иру Яблокову. Он теперь совсем редко бывал в городе, а Иру не видел с самой осени.

Ира изумленно и радостно протянула Михаилу руку.

— Миша, это вы?.. Это ты? Ведь я не знала твоей фамилии! Какая неожиданная и хорошая встреча!

А радио гремело:

— Здравствуйте, товарищ Зина Гаврилова! Проходите, пожалуйста! Кто не знаком, разрешите представить. Гаврилова! Вот она, вы видите в платье в горошек? Товарищи! Мы рады видеть Зину на нашем вечере. Но просим вас не думать, что она, член комитета, ответственный за культмассовый сектор, помогала группе готовить сегодняшний вечер, она слишком занятой для этого человек!

Активисты-транспортники восхищенно шептали Федору:

— Ох и шпарят! Ну и ну! Если бы на наших вечерах десятая доля этого…

— У нас такая милая молодежь, — жеманно улыбнувшись, снова обратилась к Рудакову Изольда Павловна. И, вздохнув, с искренним огорчением добавила: — Но ведь это совсем не то что в городе, совсем не то…

— Конечно, — увлеченно сказал Федор. — У нас в городе сроду такого не бывало.

Женщина странно посмотрела на него. Но Федору невдомек было, что в словах женщины был совсем другой смысл.

В фойе, у стены, — стены фойе были украшены картинами, портретами и вымпелами — стоял огромный макет книги. Деревянный расписной корешок, и на холщовом переплете золотыми буквами выведено: «Книга о нашем заводе». Эта книга привлекала внимание всех. Молодежь ходила вокруг нее — книга была очень толстая, а дотрагиваться до нее руками один из комендантов, стоявший возле, не разрешал.

На больших круглых часах в фойе стрелки показали восемь. И тотчас грянул туш — коротко, сильно. Смолк. Воцарилась тишина.

И вдруг распахнулась книга. Медленно листались страницы — первая, вторая; страницы были чистые. И вдруг из книги, точно упав со страниц, вышла пышноволосая, очень маленькая девушка. В зеленом кисейном платье с алым комсомольским значком на груди, в белых туфлях, напоминающих балетные, она казалась олицетворением весны и красоты. Девушка взмахнула зеленой палочкой, которую держала в руках, и весело сказала:

— Товарищи! Книга о нашем заводе еще не написана. Но она будет написана! А пока я заменю вам ее. Я расскажу вам все, что будет в этой книге. Прошу войти в зал!

И девушка, снова взмахнув зеленой палочкой, легкая, живая, побежала в зрительный зал, оставив за собой двери широко распахнутыми.

— Дашка Хохлова, — посмотрев вслед девушке, сказала Изольда Павловна, и в голосе ее Рудаков вдруг услышал зависть и удивление.

Женщина, не отставая от него, шла в зал.

— Кем она работает? — восхищенно спросил Федор про Хохлову.

— Простая волочильщица, — с пренебрежением сказала Лукошкина. — Еще, говорят, школу массовиков где-то в городе кончила.

Гостей провели в первые ряды. Лукошкина села вместе с ними.

«Девушка из книги» — Даша — вела программу. Выступали рабочие завода, старики; они рассказывали о прошлом и настоящем завода, молодежь рассказывала о муках и радостях, в которых были найдены новые методы труда. Комсомольцы читали стихи и отрывки из произведений советских писателей, пели песни, славящие отличников труда.

Потом Даша предложила посмотреть на тех, кто тянет завод назад. И бракоделы, прогульщики, пьяницы увидели на сцене себя. Девчата и ребята, которые сидели вместе с гостями, перебивая Изольду, которая все заговаривала с Рудаковым, показывали транспортникам: вон Дынниковы из первого цеха, сын-бракодел идет с высокомерной физиономией, руки в брюки, а рядом с ним отец; в одной руке у него хлыст, а сзади на штанах приколот мешочек с надписью: «Для денег». Зал хохотал. Обернувшись, девушки показали гостям вытянувшуюся физиономию подлинного Ромки Дынникова: он сидел в четвертом ряду и, видно, был готов провалиться на месте. Вот по сцене идет недотрога Гаврилова.

Овсянников приехал с вечерним поездом. Привез красно-коричневую тугую книжечку — комсомольскую путевку на целину. Соня подержала ее в руках — первый раз видела такую путевку — и со вздохом вернула Овсянникову.

— Не ожидала я от тебя, Ваня.

— А чего ты от меня ожидала? — блестя глазами, спросил Иван.

— Не знаю, — медленно проговорила Соня. — Ты молодец. Но жаль, что ты уезжаешь.

— Правда, Соня?

— Правда, — серьезно ответила Соня.

Потом они танцевали подряд два вальса — медленно, через один такт, а в танце смотрели друг на друга и молчали. Иван старался лучше запомнить Сонино лицо, сейчас возбужденное и мечтательное, а Соня думала о том, что ведь может случиться: Иван уедет на днях из Озерной и больше они никогда не встретятся.

Потом Иван исчез куда-то. Соня потанцевала жаркую, быструю польку с парнишкой из четвертого цеха, но, не закончив танца, вышла из круга. Когда кончились игры и танцы, Рудаков вместе с Надей Веснянкиной разыскивал Соню.

Она стояла с подругами, поправляя легкие белые волосы, и, когда к ней подошел Рудаков, улыбнулась мечтательно, грустно и непонятно.

— Ну, девочки, по сравнению с вами я старик в комсомоле, а меня аж завидки взяли, — восторженно пожимая Соне руку, сказал Рудаков.

— Хорошо? Правда, хорошо? — обрадовавшись похвале, спросила Соня. Она покачала головой и, лукаво закусив губу, добавила:

— Перебьют ведь премию у моего механического. — Она пояснила: — Мы за лучший вечер премию назначили: радиолу в цех.

— Радиолу? На какие же средства вы радиолу покупаете?

— А мы сейчас богатые, — сказала Соня. — Мы за металлолом десять тысяч выручили. И директор распорядился, что мы все их можем для нашей работы взять.

— Ну? — удивленно сказал Рудаков. — А у нас до этого не додумались.

— Додумайтесь!

— Придется, — озадаченно и серьезно согласился Рудаков.

— Нет, ну критика! — снова восторженно заговорил Рудаков. — У нас ведь хорошо, если в докладе продерут, да худо-бедно в стенгазете краешком. А тут! Я посмотрел на вашего Дынникова! Вряд ли он теперь останется прежним. Но только вот этот… кто у вас львом бегал? Не станет говорить, что все это не так, что вы издеваетесь над ними?

После танцев в фойе стало пыльно. В зал вбежали девушки с красными повязками на рукавах — они несли ведро с водой и пучок веток с молодыми листьями. Все раздались к стенам. А девушки побежали по залу и, низко нагибаясь и широко размахивая ярко-зелеными вениками, брызгали пол. Соня с Рудаковым шли вдоль стены.

— Скажет, — просто ответила Соня, отвечая на вопрос Рудакова. — Да только это не ново. Еще у Маяковского в пьесе «Баня» есть один, Победоносиков. Он, как увидит на сцене себя, кричит: «Такого не бывает в жизни!»

— Ну и чем ты докажешь, что он не прав? — улыбнувшись, спросил Рудаков.

Соня засмеялась.

— Не докажем — покажем! Покажем, как он кричит.

«Ого, какая!» — подумал Рудаков, впервые заметив, какие белые у Сони волосы.

Еще говор и смех сливались в музыку. Еще улыбалась луна комсомольцам, которые выходили на клубное крыльцо. А часы показывали время позднее.

После вечера гости решили зайти в комитет комсомола.

У двери комитета Рудаков остановился. На ней висела яркая, красиво выполненная на стекле надпись: «Школа комсомольского актива».

— Это где же школа? — недоверчиво спросил Федор.

— А здесь, — сказала Соня, распахивая дверь.

— Здесь? — не понимая, переспросил Рудаков, входя и оглядывая приветливую, но очень маленькую комнату комитета, в которой не было ничего школьного.

Правда, на специальном столике каждый комсомолец мог найти полезные брошюры, советы пропагандистам; были здесь статьи Ленина, Сталина, Калинина, Кирова, Орджоникидзе о комсомоле и политическом воспитании, интересные образцы комсомольских планов и протоколов для цеховых организаций.

— То есть занимаемся-то мы в конторе, — засмеявшись, сказала Соня. — Там места для всех хватает.

Соня, усадив товарищей, снова вывела Рудакова в коридор и, закрыв дверь, показала вывешенное на ней, составленное на два месяца расписание еженедельных занятий школы.

— Каждый вторник? И ходят активисты? — недоверчиво спрашивал Рудаков.

— Куда там — активисты! — сказала Соня. — Все ходят! У нас же очень интересно на занятиях.

— Как же так, Соня? — растерянно спросил Рудаков. — Я раз в два месяца провожу семинары, и то не соберешь на них народ. Честно сказать, скука на них.

Соня с оттенком превосходства улыбнулась и легонько взяла Рудакова за локоть.

— Если хочешь, завтра вам расскажем все подробно. Ведь у нас не только теория на этих занятиях. Мы и песни разучиваем и танцы: комсомолец должен все знать и уметь. И открываются занятия веселой песней…

Долго не спали в ту ночь и гости и хозяева. Рудаков рассказывал молодым кабельщикам о хитростях и трудностях транспорта, которых они, только пассажирами ездившие по железной дороге, не представляли себе. Говорил он о комсомольцах службы связи, дистанции пути, службы движения и тяги, о комсомольцах, которые недавно впервые в истории дороги провели тяжеловесные поезда без подталкивающих локомотивов, которые могли не спать ночами на трудных дежурствах и рисковали жизнью, если нужно было спасать товарища. Рудаков был честолюбив. Он простить себе не мог, если у кого-нибудь что-либо оказывалось лучше, чем у него, Федора. Ему очень хотелось пригласить кабельщиков к себе, и чтобы они тоже, позавидовали его организации. Но для этого надо было перещеголять комсомольцев из кабельного завода. И вдруг Федор вспомнил о волшебном аппарате эпидиаскопе, который он однажды видел, когда учился в железнодорожном училище. Эпидиаскоп! Пока это будет секретом, но он посмотрит, что скажут потом в других организациях. Ну, конечно!

* * *

— Довольно, Лена, — Тамара дрожащими пальцами поправила кофточку на груди, — рассказывать сказки. Перестань, перестань! И я прошу: уйди отсюда.

Тамара побледнела, серые глаза округлились. Она прислонилась к дверному косяку, и видно было, как вся ее фигура напряглась.

— А то сейчас Наталья Петровна придет. Вот уж будут эти… разговоры.

В комнате наступила тишина. Неожиданно ворвался стук часов. Они бежали куда-то весело и напряженно, как молодость.

Лена сказала слабым возмущенным голосом:

— Выпей воды, Тамара, и успокойся. Мы же с тобой взрослые люди! А Наталью Петровну действительно не стоит вмешивать в эту глупую историю.

— Наталья Петровна все знает, понятно? — крикнула Тамара, на мгновение останавливаясь перед Леной.

— Да? Очень хорошо. Значит, она поможет убедить тебя.

— Если ты не уйдешь отсюда, тогда я уйду, я!

Тамара бросилась в другую комнату. А Лена с грустью оглянулась.

Лена верила, что Тамара должна понять ее в конце концов. И если Лена когда-нибудь была виновата перед Тамарой, то ведь сейчас она пришла к ней с чистой душой!

Тамара в это время лихорадочно набирала номер телефона Крутилина:

— Юрий Алексеевич! Вы хотели, чтобы мы с вами сегодня поехали за город. Поедемте!

— Вы замечательная женщина, Тамара Алексеевна! — раздался ей в ответ довольный баритон Крутилина.

Если бы Лена слышала этот разговор, она бы ни минуты не осталась в доме Соболевых. Но сейчас она всячески старалась взять себя в руки, не волноваться. В самом деле, почему она должна волноваться? Мало ли какие ошибки бывают!

В комнате появилась Тамара.

— Тамарочка, — ласково сказала Лена. — Ты же знаешь, что я никогда не стану говорить тебе неправду. Веришь мне, что я к Игорю отношусь точно так же, как и к тебе?

Тамара даже не взглянула на Лену. Она боялась сейчас Лениного взгляда. Вдруг действительно все не так, как говорила Куренкова. А Тамаре не хотелось уже отступать. Она с шумом раскрыла гардероб, сорвала что-то с вешалки, выбежала из комнаты и захлопнула дверь. Тогда Лена, вспыхнув, поняла, что ее попытка ни к чему не привела, и она вышла на улицу.

Тамара ходила по комнатам, решительно размахивая теплым жакетом. Постепенно все бессильнее становилась ее рука. Тамара остановилась напротив большой фотографий Игоря в рамке, что висела рядом с портретом Натальи Петровны, быстро отвернулась и прижалась головой к стене, закрыв глаза. Ей вспомнилось все хорошее, что было прожито с этим человеком, его любовь, его неловкая забота. У Игоря чистая душа. Но отчего, отчего он так изменился к ней. Разлюбил? За что?

И вдруг Тамара рванулась к телефону.

— Юрий Алексеевич, — сказала она, позвонив Крутилину. — Может быть, мы не поедем?

Юрий Алексеевич рассмеялся.

— Ну что вы, — сказал он. — Я уже за вами машину отправил. Шофер вас ждет.

* * *

Много времени у Игоря заняло создание постоянной рейдовой бригады при горкоме комсомола. Это был тот самый контроль, о котором давно еще говорила на активе Соня. Случалась ли беда у молодежи на производстве, появлялись ли хулиганы на улице — члены рейдовой бригады сейчас же отправлялись туда. Они умели помочь молодежи в самых неожиданных случаях: к кому-то надо было прийти домой, с другим пойти в кино, с третьим, будто случайно, пообедать вместе. Командиром рейдовой бригады назначили Иру Яблокову. Соболеву казалось, что эта любознательная, смелая девушка сможет сделать многое. В руководстве кустом ее заменила другая девушка.

Ира работала неплохо, но уже не раз Игорь замечал, что многие комсомольцы в бригаде видели больше, чем она видела, и не так напрямик, грубовато обращались с людьми, как она.

Однажды Игорь возвращался с чугунолитейного завода в десятом часу вечера и, несмотря на позднее время, завернул в горком. К концу дня туда должны были прийти школьники: в небольшом палисаднике возле горкома, где прошлый год все лето росли лопухи, они хотели разбить клумбы.

Пионеры еще работали, подравнивая землю лопатами.

Возле горкома на улице Игорь лицом к лицу столкнулся с Тамарой. Она стояла под руку с Крутилиным и тоже наблюдала за работой комсомольцев. Игорь растерялся. Заметил: Тамара отвернулась, а директор, всегда отлично владевший собой, тоже растерялся.

Когда Игорь увидел Тамару с Крутилиным, ему стало неприятно и… страшно. Но он спокойно, даже слишком спокойно поздоровался.

— Добрый вечер, — ответил Крутилин и заметил со снисходительной вежливостью богатого человека: — Эх-хе-хе-хе, ну и жизнь у тебя, Игорь Александрович: командуешь мальчишками и девчонками, которые лопатами машут. Эх-хе…

Тамара повернулась к директору:

— Проводите меня, Юрий Алексеевич, раз уж вы так добры.

Игорь властно взял Тамару под руку и холодно сказал Крутилину:

— Я очень благодарен вам, Юрий Алексеевич, за внимание к моей жене. Но я сейчас освобожусь, и трудиться вам, право, нет необходимости. — Он обратился к Тамаре: — Пойдем посмотрим, что там мои ребятишки сделали.

— Иди, я здесь постою подожду тебя, — поежившись, сказала Тамара и высвободила руку.

Соболев зашел в палисадник, поблагодарил ребят и вернулся к Тамаре.

Крутилин раскланялся и ушел.

Соболевы долго шли молча.

— Слушай, Томка, ну что это? Что у нас с тобой получается? — сказал Игорь и запнулся.

Он видел, как вздрогнула Тамара и опустила голову.

— Любишь ли ты меня? Ты так изменилась.

— Сад в горкоме разводишь, — вместо ответа с раздражением проговорила Тамара.

— Тамара, Тамара, а ведь как мы могли бы жить с тобой хорошо…

Молодая женщина хотела что-то сказать, но Игорь лишь увидел, как приподнялась ее маленькая бровь, упрямо-недоверчиво сузились серые глаза.

— Ведь я понимаю, что не сад тебя волнует. Ну, почему ты противопоставляешь нашу с тобой жизнь работу? Неужели очень плохо, если я хочу, чтобы наши с тобой ровесники научились управлять жизнью и чтобы это умение сохранилось у них на всю жизнь?

— И ты опять скажешь, что все-таки дружишь с Лучниковой?

— У нас сейчас отношения хуже стали, но я очень хочу, чтобы мы с нею были друзьями!

— Дружба! А я не верю. Не верю в дружбу мужчины и женщины. Куренкова мать мне рассказывала, как одна женщина вот так дружила-дружила с нею да однажды чуть мужа от нее не увела.

— Ну, наверное, эта женщина сама была похожа на Евдокию Трофимовну, если дружила с ней. Тамара, мне непонятно и страшно за тебя. Почему для тебя так важно, что говорит эта мещанка?

— Ах, оставь, — устало и не совсем уверенно сказала Тамара.

* * *

Игорь возвращался домой из инструктивного лагеря для пионервожатых. Два дня он пробыл в этом лагере и все время особенно и по-новому думал о Тамаре. Прошлый раз они не договорили. И целый месяц прошел с тех пор. Месяц, за который в город жизнерадостно и молодо пришла весна. Месяц, который и Тамара провела не дома: она уехала в Москву получать какие-то новые приборы для завода. Очень скоро вслед за нею в Москву уехал и Крутилин.

Приближался выезд пионеров в лагерь, но Игорь торопился в город не только поэтому — лагерниками больше, чем он, занималась Лучникова. Он надеялся, что за это время, может быть, все-таки Тамара уже приехала? Раньше Игорь никогда не замечал, что в Павловске очень много садов. Казалось, что розовая цветень заполнила все в городе, залила город сладким ароматом. Лишь иногда между яблонями белыми пятнами, точно пена кипящего молока, мелькали цветущие вишни.

На Приреченской, недалеко от своего дома, Игорь выпрыгнул из машины и поблагодарил шофера. По распорядку недели сегодня можно было заниматься. Он очень скучал по Тамаре, любил ее, может быть даже за безразличие к нему, но в прошлом месяце остро понял, что они расходятся во многом. И в то же время как ему хотелось скорее увидеть Тамару, прижать ее к груди и ощутить — близкую, добрую, понятную.

На пороге дома Игоря встретила Наталья Петровна, жалкая, сгорбленная. Он почувствовал что-то недоброе. Поцеловав мать в морщинистую щеку, решительно шагнул в дом, прошел в комнату, в которой жил вдвоем с Тамарой. Странный беспорядок был вокруг: не прибрано, раскиданы книги, распахнут шкаф. Прежде всего Игорю хотелось прибрать в комнате, но когда Игорь обежал ее глазами, тотчас заметил, что на столе, придавленная чашкой, белела записка.

И Игорю, мальчишкой рвавшемуся на фронт, вдруг стало страшно взять эту записку. Он прежде заглянул в шкаф. Платьев Тамары не было.

И тогда похолодевшими руками Игорь взял записку:

«Игорь, я не прошу у тебя прощения. Ты виноват передо мной больше, чем я перед тобой. Порванного не свяжешь. Лучше маленькое, да счастье. Я беременна от Крутилина. На твое благородство в том, чтобы дать мне развод, я надеюсь».

И приписка:

«Не думай, что виноват Крутилин. Я сама пошла ему навстречу. Он кажется мне мягче, добрее, лучше тебя. А жить и обманывать я не могу».

Странные мысли проносились у Игоря в голове. Он не мог ни поймать, ни осмыслить их. Игорь почувствовал, что задыхается. Надо уйти куда-нибудь, уйти отсюда. Скорее. Рванувшись, он почти выбежал из комнаты. Но, столкнувшись с матерью, остановился, нежно привлек ее к себе. Сказал, взяв себя в руки:

— Ты не волнуйся, я пойду пройдусь.

Ночь Соболев не спал. Он бродил по городу, потом ушел далеко в лес. Не чувствуя сырости, он переходил широкий, разлившийся весной ручей. Дубы и ели шумели над ним. Заполыхал по-майски не угасший на ночь, алой струйкой замерший где-то на севере закат. Превратившись в восход, он осветил поднимавшуюся от речки и уходившую далеко, к другому городу, белесую извилистую дорогу. Тянулись вдоль нее придорожные телеграфные столбы, аккуратные, выкрашенные поперек белыми широкими полосами.

Игорю казалось, что природа смеется над ним, просыпаясь во всем своем весенне-летнем великолепии красок, звуков, напоенная свежим утренним ароматом. Игорь не в силах был видеть эту могучую, покоряющую, вечно живую красоту. Измученный, возвращался он домой. Бледно глянули на него комнаты, показавшиеся пустыми, хоть мать зачем-то суетилась, что-то пыталась сделать в них.

Игорь вышел в сад. И здесь весело, звонко пели птицы. Через улицу, тоже в саду, пожилой рабочий, раздетый до пояса, увалисто приседал, делая зарядку. Неторопливо подгоняя лошадей, в город въехали колхозники, они сидели на груженных доверху чем-то подводах, наверно ехали на базар торговать. В этом же направлении тянулись молочницы в белых косынках с бидонами.

Игорь не знал, сколько он так простоял, словно в оцепенении. Уже прошли рабочие, потянулись служащие. Вот и Силин идет.

— Здравствуй, Игорь! — издалека закричал Гриша. — Пошли, пошли, уже без десяти девять. Пора! Да что с тобой? Посмотри на… — Силин оборвал на полуслове и, подойдя вплотную к Соболеву, почему-то тронул его рукой. — Игорь, — сказал он голосом, которого Соболев никогда не слышал у него, — простым, отзывчивым и удивительно человеческим.

— Тамара… ушла…

Силин понял, что произошло непоправимое. Он решил, что говорить об этом с Игорем сейчас не стоит. Тамара ему никогда не нравилась. Она раздражала Гришу тем, что была всегда хорошо одета, что сознавала какие-то свои, неведомые Силину достоинства, и еще тем, что носила всегда большие, тщательно уложенные локоны. Силин за последнее время привязался к Соболеву, он тут же решил, что Игорь с Тамарой и должны были разойтись, ведь Игорь гораздо лучше своей хорошенькой и, наверное, не очень умной жены. Силин вошел в сад и под руку увел Игоря в дом. Он понял, что Игорь всю ночь не спал, уговаривал его прилечь, не обязательно сейчас же идти в горком.

— О Тамаре переживать не стоит, она дрянь, если способна на такой поступок, — пробурчал он под нос.

— Не смей так говорить о Тамаре! — резко сказал Соболев.

За окном зафырчали машины.

Силин взглянул в окно и радостно воскликнул:

— Ну, поехали наши лагерники!

Улицей, в направлении из города, неторопливо и бережно двигались расцвеченные флажками и убранные кумачом грузовики; в них, прикрывшись белоснежными панамками от ярких лучей солнца, ехали пионеры: девочки в белых кофточках и мальчики в белых рубашках. Они с любопытством разглядывали окраины города. На лицах их были ожидание интереснейших лагерных приключений и радость, что они будут. Над улицей, обгоняя машины, лился звенящий хор детских голосов.

Мы горды-ы Отечеством своим.

Люби-им свой дом! —

пели в одном грузовике.

Эх, хорошо бойцом отваж-ным стать!

Эх, хорошо и на Лу-ну сле-тать!

Эх, хорошо все книжки про-читать!

Все рекорды мира перегнать, перегнать! —

пели в другом.

Песни переплетались, наслаивались одна на другую.

Дети, уезжавшие в зеленую даль, и не подозревали, что из окна на них смотрит секретарь комсомольского горкома, человек, который думает о судьбе этих малышей и немало труда, времени, сил отдал, чтобы лето у них было хорошее. Какое им было до него дело? А Игорь, отодвинув рукой шторку, выглаженную еще Тамарой, смотрел на них и думал: «Как сделать, чтобы эти дети росли, понимая, что прожить узкой маленькой жизнью гораздо легче, но большое человеческое счастье можно найти только на большом, трудном пути. А как нам всем хочется счастья!»

— Ты поспал бы… — снова нерешительно сказал Силин.

— Ну что ты!

Через двадцать минут Игорь был в горкоме. В приемной взапуски стучала на машинке Валя. Женя Картавых молодцевато, то раздергивая, то задерживая застежку-молнию на куртке, иногда выпуская ее и для убедительности размахивая руками, рассказывал товарищам о каких-то своих, должно быть, южных прошлогодних впечатлениях.

— Камбала плывет, прямо страшно, а зажаришь ее, свежую, чистая курятина. А то еще есть рыба корюшка. Вот ее подхватишь в начале лета в устье реки, зажаришь — ну, чистые огурцы. Прямо запах огурцов.

— Игорь! Я к тебе! — закричал он, увидев Соболева.

— Заходи, — сказал Соболев и стал разговаривать с Картавых, удивляясь сам себе: он еще может думать о тренировках, о гимнастических городках и теннисных кортах, о спортивных площадках.

— Игорь! — взволнованно сказала Зоя Грач, останавливаясь в дверях. — Пивзавод и деревообделочный до сих пор не завезли в свои лагеря продовольствие.

Соболев устало посмотрел на Зою. У него были опущены уголки губ и было такое странное безразличие, утомление в лице, что Зое стало неловко. Но тут же Игорь подумал о детишках, которые ожидают выезда в лагерь. И что за головотяпы! Соболев нагнул голову, чтобы Зоя Грач не видела выражения его лица, и сказал:

— Хорошо, я сейчас поднимусь в горисполком и узнаю, в чем там дело.

С Шибутовым, председателем горисполкома, Соболев договорился быстро и, не заходя к себе, вышел на улицу. И хотя было время, в какое Соболев обычно не ходил в горком партии, он направился к Пурге.

Он, по обычаю, без предупреждения, зашел к первому секретарю горкома партии. Артем Семенович указал ему на стул и занялся с директором птицекомбината, который просил отвести ему новое помещение для инкубатора; с председателем пошивочной артели, который просил устроить на лечение его дочь; с маленьким согнутым стариком, который судился с братом из-за квартиры. Все эти разговоры были знакомы Соболеву, все эти люди что-то доказывали Артему Семеновичу, волновались.

«Боже мой, как у меня болит голова, — подумал Соболев. — А отчего ей болеть? Зачем болеть?»

Потом Соболев смотрел, как Пурга записывал что-то, и острое перо самописки неторопливо бежало по глянцевому листу бумаги. Пурга отдал написанное секретарю.

— Что у тебя, Соболев? Да что с тобой? Из обкома нагоняй получил, брат ты мой, что ли?

Соболев сказал, что случилось.

Он не слышал, как Пурга вышел из-за стола. Почувствовал лишь, что тот обнял его за плечи.

— Соболев, да подожди ты… ты… Расскажи толком, как случилось, Игорь!

Соболев рассказал. Рассказал, как ревновала его Тамара, как последнее время они часто ссорились. Рассказал про записку, про все, про все и про то, как у него сейчас вертится что-то в глазах, он, кажется, ничего не понимает.

Пурга крякнул, качнул головой и затормошил Соболева.

— Любишь?

— Тамару? Да, Артем Семенович, иначе не пришел бы к вам.

— Ну это напрасно, если б не пришел. Что ревновала тебя жена, я раньше… слышал. Признаться, нарочно, не разговаривал об этом с тобой. Сначала присмотреться хотел… Были к этому основания?

— Нет!

Пурга думал еще о многом, о чем Соболев сгоряча и не подумал: про общественность, что развод — это значит газеты, объявление в газете. А горком комсомола читает лекции о том, как построить счастливую семью.

— Ну, хочешь, я поговорю с этим… франтом, с Крутилиным?

— Нет! Не надо. Да и поздно.

— Что поздно? — серьезно возразил Пурга. — Я тебя понимаю. Но ведь главное — человек. Бывают на свете ошибки и пострашнее. И ты сам тоже виноват. Такое в семье творилось, а молчал.

— Крутилин будет отцом, Артем Семенович.

Пурга вскинул голову и ничего не сказал.

Лицо у Соболева после бессонной ночи стало жестче, словно выдвинулся вперед подбородок и иначе легли губы.

— Да, брат ты мой, — словно соглашаясь, а думая о своем, заговорил Пурга. — А ведь и я в этом виноват. Да ведь тебе от этого не легче. Должен я был, обязан был вмешаться вовремя. А я все ждал.

И Соболев понял, почувствовал, что Пурга переживает за него гораздо больше, чем ему показалось сначала.

— Да, вот так, — сказал Соболев, потому что нечего было больше сказать.

Игорь не мог представить Тамару вместе с Крутилиным. Это было тяжело и обидно.

Ветер рванул ставнями раскрытого окошка и, непрошеный, ворвался в комнату. Он пошелестел бумагами на столе у Пурги, приподнял прядь волос на голове у Игоря — совсем так же нежно, как ее поднимала Тамара, — и улетел из кабинета, оставив в комнате разноголосый шум улицы.

* * *

Борис Исмаилович не часто возвращался домой рано. Он по-своему увлекался работой. Ему приятно было сознавать важность своей работы. В этот день Борис Исмаилович Чирков возвратился домой несколько раньше обычного и шумно вошел в дом, носком штиблета брезгливо отбросив с порога кошку.

— Анатолий, ты дома? — спросил он, зажигал в коридоре свет.

Анатолий сидел за письменным столом. Он не зажег настольной лампы, потому что на улице было довольно светло и закрывать окно не хотелось, а если не закрыть окна и зажечь свет — налетят ночные бабочки. На кухне громко разговаривали родители. Кажется, отец жаловался на председателя облисполкома. Он работал в городском финансовом отделе и последнее время имел обыкновение часто жаловаться.

— Мама, ужин готов? — крикнул Борис в кухню. Мать прокричала, в свою очередь, что еще не сварилось мясо, ведь она не ожидала Бориса так рано.

— Сыграем в шахматы, Анатолий. Брось тетради, завтра проверишь. Да, ты слышал новости? От Соболева жена ушла.

— Боречка! Толечка! Ужинать идите! — закричала из кухни мать.

— Подожди, мама! — откликнулся Борис. Улыбаясь, он достал из кармана спичечную коробку, вынул спичку, поковырял ею в зубах, потом понюхал спичку и бросил ее далеко в угол. — А сегодня он сидел у Артема Семеновича долго! Я хотел зайти. Не стал. Вероятно, Соболев добивался, чтобы супругу заставили вернуться, говорят, она сама бросила его. Вот ведь как бывает. Хотел бы я в это время посмотреть на Соболева. — И Борис снова широко улыбнулся своей нежной, обаятельной улыбкой.

— Борис! Я не люблю, когда ты с удовольствием говоришь о несчастиях других людей! — покраснев, сказал Анатолий.

— С удовольствием? Не говори глупостей! Просто я к тому, что теперь гонорок сойдет с Соболева, когда начнем разбираться у него в личном деле. Вредный у него гонорок.

— Ты сам жену бросил.

— Я не расписывался с ней!

Анатолий хорошо помнил жену Бориса. Он был еще мальчиком, они жили в Дзержинске, когда Борис привел в дом кудрявую девушку. Толе долго не хотелось верить, что эта девушка — жена Бориса, так не похожа она была на взрослую. Она играла с ним и покупала ему мороженое. И сама она любила мороженое и интересные книжки больше всего на свете. Но, должно быть, она любила и Бориса, потому что становилась скучной и без дела слонялась по квартире, если Борис где-нибудь задерживался. Однажды Борис не ночевал дома. Она плакала и что-то говорила ему. Тогда Борис выгнал ее. Он так и говорил потом: «выгнал», потому что выбросил ее вещи на лестницу. С тех пор Толя не видел кудрявой девушки.

— Помолчи! Ты думаешь, что все это было мне так легко, просто? Ты не видел ничего. Такие ошибки остаются в памяти на всю жизнь. Мне дорого это стоит. — И настороженно Борис спросил: — А кто-нибудь в городе знает об этом? Ты никому не говорил?

Румянец медленно сходил с лица Анатолия, оставляя лишь красные пятна.

— А зачем мне надо? Твое дело.

— Ну и ладно. А то ведь разные люди есть. Такие, как Лучникова, узнают, например.

— Ведь тебе Лучникова, по-моему, нравилась.

— Хм, нравилась! Да она просто за мной бегала.

— Врешь! Такая девушка ни за кем бегать не станет, — вспыхнул Толя.

— О-о! Как горячо, как страстно! Надежная защита. Толя, Толя! — И Борис игриво погрозил Анатолию пальцем. — Ну, шучу, шучу.

— Я убью тебя когда-нибудь, Борис!

— Ну, знаешь, у меня работа потрудней, чем у тебя, а ведь я, смотри, спокойнее, чем ты, — с пренебрежением сказал Борис. — Чего ты взбесился?

В дверях, торопливо одергивая повязанный низко на лоб платок, появилась мать и воскликнула своим не по возрасту громким голосом:

— Анатолий! Боречка! Да что вы в самом деле!

— Ладно, мама, давай ужинать! — после паузы сказал Борис и, легко поднявшись с дивана, пошел за матерью в соседнюю комнату.

* * *

В первую субботу июля, когда солнце уже падало за город и, почти касаясь крыш, окрасило западную часть неба в огненно-малиновый нежный цвет, из Павловска выехали туристы. Выехали они поездом и машинами, чтобы сойти с транспорта в разных местах и разными маршрутами, словно по лучам огромной звезды, лесами прийти туда, где сливаются речки Иня и Тайнинка. Там на следующий день, в воскресенье, в лесу должно было быть празднование Дня туриста.

Соболев поехал с туристами из центральных учреждений. Ему хотелось лучше узнать, как «привился» комсомольский куст, сдружились ли молодые учрежденцы настоящей комсомольской дружбой — ведь это не всегда увидишь в официальной обстановке.

Выехали к вечеру поездом: до места высадки предстояло сорок километров железнодорожного пути. И хотя этим поездом ехали туристы всего лишь одного куста, несколько вагонов были почти битком набиты юношами и девушками в походных брюках, с рюкзаками за спиной. Игорь невольно думал о том, как было бы хорошо, если бы среди комсомольцев оказалась вдруг Тамара.

Может быть, и правильно, что Тамара ушла от Игоря, пока их не связали дети? Игорь отвечал на случившееся разумом, а сердцем он понимал, что ни одну девушку он сейчас, несмотря ни на что, не смог бы представить на месте Тамары.

А поезд бежал-спешил. Одно время Игорь забеспокоился: догоняя поезд, над курчавой полоской лесов, что окаймляла вдали поля, повисла голубоватая дождевая дымка.

Дождя, конечно, испугаются только изнеженные молодые люди, оставшиеся в городе. Но что такое дождь для отряда туристов? Вот только как бы не сорвалось завтрашнее празднование!

Опасения были напрасны: летний дождь прошел стороной — наверное, он был короткий. Над поездом, над полем, над лесами в синеющем небе по-прежнему таяли, убегая, легкие струйки облаков, как дымки, золотисто-алые — у заката, фиолетовые — на востоке и белые — высоко над поездом. Да на остановках в поезд врывался земляной теплый запах пыли. Из окон вагонов рвались, летели веселые комсомольские песни.

Игоря уже несколько раз просили запевать: комсомольцы узнали, что у секретаря горкома хороший, сильный голос. Потом Соболев отправился в другие вагоны посмотреть, чем занимаются в дороге комсомольцы. В третьем вагоне ехали Ира Яблокова, Фая Купринина, оставившая малыша в яслях, и Лиля Куренкова. Девушки к брюкам надели простенькие, но хорошо сшитые блузки, Лиля и Фая были затейливо причесаны. Комсомолки набрали где-то семечек и звучно щелкали, аккуратно ссыпая шелуху в карманы. Пожилой мужчина в белой гимнастерке связиста, сидевший напротив них, долго и нудно их отчитывал.

В этом вагоне, так же как и в других, пели, играли в «балду», рассказывали занимательные истории и смеялись. Совсем недавно эти комсомольцы почти не знали друг друга: работали по разным маленьким учреждениям, жили разными интересами, часто — узкими; и вот уже единый коллектив! Коллектив туристов, спортсменов, дружных молодых советских людей.

* * *

Лучникова ушла с учительским кустом. Молодые учителя появились на берегу речки Тайнинки, где должны были сходиться первые лучи «звезды», когда здесь еще никого не было. Послышались радостные голоса:

— Мы первые!

Близилась полночь: пройдено двадцать километров, комсомольцам было весело, но все устали, и через час после ужина лагерь затих. Только из нескольких палаток доносились голоса: это комсомольцы что-то рассказывали друг другу. Думал ли кто-нибудь сейчас о перинах, о домашнем комфорте? Вряд ли! Куда удобней перины прохладный брезент на смолистых душистых ветках. А что может быть лучше свежего лесного воздуха, напоенного тонкими ароматами трав, и деревьев, и цветов, ночью они особенно нежны и своеобразны, таких не бывает днем. Лес полон таинственных звуков… Лена Лучникова, начальник отряда, сидела возле костра; подле нее, подогнув на траве ноги, расположился Толя Чирков. Сначала Лена думала: подойдет Толя к ней или нет? Толя шел с отрядом, но держался все время с другими девушками, хотя Лена, где бы ни была, все время чувствовала его взгляд на себе.

Лене хотелось еще раз поговорить с Анатолием, она не понимала его, хотя Анатолий и привлекал ее. Лена не раз с недоумением вспоминала, как Толя сказал, что он хотел бы, чтобы у него был такой друг, как она. В другое время Лена бы просто позвала его к костру. Но сейчас боялась. Вдруг он скажет, как Борис, что она хочет чего-то от него? Кто их разберет братьев!

Толя Чирков должен был дежурить ночью, с двух до четырех, но он недолго пролежал в палатке.

— Не спится что-то, я свои часы отдежурю, ты не думай, — сказал он Лене.

Лена дежурила. Собственно, их было трое, дежурных; но два комсомольца, воспользовавшись тем, что Лена не оставалась теперь одна, отправились бродить по ночному лесу.

Они молчали, прислушиваясь к звукам леса. Где-то ухнула сова. Спросонья звучно вздохнула лягушка. И вдруг переливчатыми затейливыми трелями совсем рядом рассыпался, засвистел соловей! И тотчас из одной палатки откликнулся юный, ломкий еще тенор:

А солове-е-ей…

И очень удачное подражание:

Фьють, фьють…

Среди ветве-е-ей… фьють, фьють!

Пел соловьиные частушки, заливался.

Анатолий и Лена переглянулись и улыбнулись друг другу. Потом они снова сидели молча. Неровный свет пламени освещал молодую траву.

— О чем задумался, Толя?

— Так, философствую, — словно очнувшись, ответил Толя. — Ведь многое в жизни зависит от нас самих, Леночка. И иногда так хочется размахнуться на что-нибудь, что один никогда не сможешь сделать. У тебя не было такого ощущения?

— Есть такое ощущение, — улыбнувшись, сказала Лена.

— А чему ты улыбнулась?

— Ничего. Тоже… так.

Толя уже не прежним спокойным, а сердитым, исподлобья взглядом смотрел на Лену. Потом он посмотрел вслед искрам, которые вылетали из костра веером, красновато-золотым вихрем, они то летели вверх стремительно, и тогда каждая искорка оставляла за собой струйки — золотой след, то вдруг искр становилось меньше, улетали лишь редкие яркие точки и змейки, тогда становился резче смолистый запах и над костром виднелся синеватый дымок. Кто-то воткнул в костер сухую елку. Костер вспыхнул и стал высоким, выше леса. Певуче потрескивали смолистые ветки. И к самому синему небу понеслась, кружась и волнуясь, метель крупных оранжевых, золотых искр. Палатки хороводом стояли вокруг костра, входами к огню.

— Лена, — вдруг напрямик спросил Толя, — а какие у тебя были отношения с Борисом?

Дежурные принесли еще веток и снова ушли в лес. Лена, разламывая на коленях звонкие сухие ветки и подбрасывая их в огонь, не сразу ответила.

— Товарищеские, а потом немного романтические, очень немного! А потом просто плохие. Твой брат карьерист. Я его сначала порядочным человеком считала. Он никого кругом не видит, кроме себя.

У Толи были и грубые слова для Лены. Хотел он спросить ее, а зачем дружила с Борисом, зачем вместе с ним ходила за город, зачем Лена вела себя так, что теперь вот Борис может говорить про нее гадости.

Но вместо этого Толя сказал:

— Не расстраивайся, Лена… — и хотел взять ее за руку.

И Лене этим он напомнил Бориса. Девушка отдернула руку и испуганно посмотрела на него.

— Когда-нибудь все само собой разберется, — сказал Толя, и Лена поняла: ему хочется еще поговорить о брате, но он бережет Лену, и Лена была благодарна ему за это.

Лена с облегчением вздохнула.

— Кажется, город сейчас так далеко… А смотри, здесь недавно был дождь: земля мокрая, — сказала она.

— Это роса.

— Да нет, роса на листьях, на ветках, а я про землю говорю. И как хорошо здесь! Мы в этом зеленом мире точно одна большая семья.

Лена тихонько засмеялась.

Где-то в вышине темно-фиолетовое ночное небо, которое едва можно было разглядеть сквозь ветви деревьев, прорезала молния. Долетел раскат грома.

— Вдруг дождь? — тревожно сказал Толя.

— Гроза, она короткая, — улыбнувшись, сказала Лена.

— А ты любишь музыку, Лена? — вдруг быстро спросил Толя. — Бетховена?

— Музыку? — мечтательно переспросила Лена. — Нет, ты знаешь, у нас в семье никто не занимался музыкой. Я ее просто не знаю. Вот песни советских композиторов очень люблю.

— Я тоже их люблю. Но ты много потеряла, если не знаешь Бетховена. Его слушаешь, и тоже хочется подняться и кричать от восторга. Такая сила! Вот у него… Слушаешь и слышишь: гроза, гром, все разбегаются. Скотина у ручья пьет воду. Пастух на дудке играет… Куда за этим литературе! Тут все… чувства человека… Я люблю, знаешь, дома включать радио: музыка играет, а ты к уроку готовишься, и на душе так хорошо.

Лена словно очнулась от вдохновения, с которым говорил Толя и которое словно заворожило Лену, и непонятно ей было, откуда в Толиных маленьких, бледных, зеленоватых глазах, во всем его длинном лице с горбатым длинным носом, к которому странно не шли очень прямые волосы, — во всем его облике было столько души, ума, жизни, большой человеческой красоты и обаяния. Просто хотелось смотреть ему в лицо, любоваться им.

Из одной палатки снова донеслась, нарастая, песня.

Лена встала, подошла к палатке, и Толя услышал ее убеждающий голос:

— Товарищи! Уже поздно, вы же спать людям не даете. Петь утром будем.

В палатке послышались смех, возня, но песня оборвалась.

Незаметно пробежали два часа.

— Надо и мне забираться в палатку, мое дежурство к концу, — сказала Лена Анатолию.

Но они просидели до утра.

Солнце, еще не показавшись, сбрызнуло лес пурпуром и золотом лучей. Поляна, на которой поздним вечером разместился туристский лагерь, была усеяна легкими белыми пушинками; они запутались в траве, белыми хлопьями легли на смуглую землю. Оказалось, поляну окружали тополя. Между тополями стоят прямые оранжевые сосны, на их ветках уже выросли стройные свечи, украшенные серебряными усиками подсыхающей смолы. И молодые шишечки, окруженные большими старыми иглами, висят рядом, они слеплены из крошечных шариков, из чешуек с ярко-зелеными сердцевинками; сожми такую, и она тихонько, звонко захрустит в пальцах, засочится, издавая нежный запах смолы и весны… И окажется, что каждая чешуйка состоит из двух живых, еще не раскрывшихся пестиков: сосна зацветает.

А рядом с соснами стояли ели, высокие, ярко-зеленые и стройные. И хотя все было прекрасно молодостью, ели были прекрасны именно своей старостью.

Время шло очень быстро. Вот за лесом, где-то между деревьями, малиновым краем сверкнуло солнце. Лене почудилось, что за деревьями послышались голоса. Нет, свои все в палатках. Лена и Толя сдали дежурство.

Под прохладным брезентом палатки Лена тотчас заснула таким крепким сном, который бывает только на свежем воздухе да после бессонной ночи.

Утром всех, кто дежурил, долго не будили. Лена не знала, что другие группы туристов тоже пришли на Тайнинку. Они остановились за излучиной реки, и комсомольцы сначала не заметили друг друга. А утром они, проснувшись с первыми птицами, отправились бродить по лесу, встречать первые солнечные лучи и, конечно, встретились друг с другом.

Лену разбудило странное ощущение; она пыталась встать, но натыкалась на чьи-то руки, ноги, словно была в мешке, ей даже стало страшно. Наконец девушка, Ленина соседка, выскользнула из-под брезента. Выбравшись тем же путем, Лена увидела, что колышки, на которых были укреплены шнурки их палатки, выдернуты и неизвестно откуда взявшийся Игорь Соболев все еще пытался скатать упавший брезент вместе с его барахтавшимися жильцами. Девушки под брезентом смеялись и визжали.

— Погоди, мы до тебя доберемся! Тоже мне, безобразничает тут! — шутливо сказала Лена.

— Нельзя спать так долго, — с напускной назидательностью сказал Соболев.

— Какие отряды пришли, Игорь?

— Все уже здесь. Я уже всех начальников видел. Все в порядке. А у вас?

— Тоже в порядке! Игорь, а знаешь… мне здесь очень нравится! Мы с Толей Чирковым вместо двух часов всю ночь у костра провели. Хороший он парень, как тебе кажется?

И Лена не без боязни ждала ответа.

— Неплохой. А можно будет сделать из него очень хорошего!.. Какое чудесное утро! — сказал Игорь. — Ну, я пойду к своим, — и он исчез, раздвигая руками ветки.

Лена вынула из рюкзака полотенце и, сказав девушкам, что нужно готовить завтрак, пошла к речке. Занятно и легко было прыгать через валежник, обегать толстые сосны, весело пугаться старых мохнатых муравейников.

Вернувшись, Лена узнала, что Толя Чирков вызвался быть поваром.

Но вот комсомольцы сели на траве вокруг расстеленного брезента, дошла очередь до чая, и тогда оказалось, что Толя по незнанию высыпал в чайник целую пачку заварки, которой хватило бы на двадцать таких чайников. Все растерялись.

— Девочки, что делать — пить-то будем? — спрашивала одна из девушек, приподняв крышку и боязливо заглядывая в чайник.

— Толя первый должен пить, говорят, от этого чаю поправляются, а он у нас ху-дющий, — предложила девушка, стриженная под мальчишку и в мальчишечьих брюках.

— Подумаешь, немножко гуще только получился, ничего особенного! — упрямо сказала, наливая себе чаю в кружку, Марьяна Рудакова, та самая Рудакова, из-за которой когда-то так хлопотал ее брат Федор.

Чай показался даже вкусным. Кружилась высоко в небе птица, наверно с удивлением заглядываясь на костер.

Глава 6

Надя Веснянкина говорила Даше Хохловой:

— Нет, ты подумай: Изольда моего Шурку остановила и «под секретом» говорит ему: «Я несколько раз видела, что ваша Надя в общежитие за рекой ходила. Надя, верно, кавалера там себе нашла, бедный вы, бедный», — говорит.

— Вот дрянь эта Изольда: всюду лезет, — с негодованием сказала Даша. — А что же Шурка?

— Слава богу, отбрил ее как следует.

— А сама-то вокруг Рудакова крутится. Постыдилась бы.

Рудаков часто стал бывать на кабельном заводе. Надя рассказывала, что Рудакову очень понравилась комсомольская организация кабельщиков. И правильно, что понравилась — никогда еще молодежи кабельного завода не жилось так интересно. Например, вдруг в цехе объявляют шепотом, на ухо: «Сегодня после работы — в Глухариную балку. Пароль — «Звезда».

— Пароль? Зачем? Зачем в балку?

— Ничего не известно!

Сколько интереснейших, захватывающих разговоров происходило где-нибудь в лесной глухомани, у костра! И обязательно баян. Прошло время, когда на собрание приходили без баяна, расходились без песни.

Говорили, что даже в горкоме комсомола стали проводить семинары для актива так, как на кабельном, и семинары перестали срываться.

В разговорах в узком кругу Изольда очень резко отзывалась о мужчинах, она считала, что все мужчины… дрянь и что она каждого из них «видит насквозь». Молодые работницы на заводе не однажды заслушивались Изольду, хотя в цехе не было секретом, что Лукошкиной нравился чуть ли не каждый «интересный» появившийся на заводе мужчина. С одним из них, новым служащим тарного цеха, у Изольды недавно завязался роман, который заключался в том, что «интересный» служащий в определенное время проходил мимо первого цеха и, улыбаясь, смотрел в окно конторы, а Изольда, которая вдруг стала носить платья декольтированные и почти без рукавов, появлялась в это время у окна и принимала самые жеманные позы. Но в цех служащий почему-то не заходил. Конторские девчата узнали: «жених» женат. И однажды, за несколько минут перед тем, как Изольда должна была появиться у окна, девчата вызвали ее зачем-то в коридор, а сами закрылись в конторе. Когда появился «жених», одна из девушек встала во весь рост на подоконник и показала ему длинный нос, а другая стала демонстративно разглядывать его в очки. Больше тот не ходил мимо первого цеха.

Еще на вечере Изольда всячески пыталась заговаривать с Рудаковым, расхваливала ему Павловск, городские кинотеатры, театр. Рудаков вежливо сказал ей: «А вы заглядывайте почаще к нам в театр. Тут ведь недалеко». И в понедельник, когда Рудаков давно уже был в городе, Изольда рассказывала в цеховой конторе о новом покоренном ею сердце. Изольда была искренне убеждена, что Рудаков приглашал ее пойти в театр вместе с ним и только ее скромность помешала «милому юноше» точно назначить время. С тех пор Изольду часто можно было видеть возле комитета комсомола. Она заглядывала туда под разными предлогами.

— Нет, пора честь знать, — сердилась Надя. — Я б ее…

— А давай проучим Изольду! — нашлась Даша.

— Да как?

Даше уже пришел в голову веселый план. У Нади был обеденный перерыв, и Даша увлекла ее за собой из конторы. Вернулись девушки минут через тридцать. Через некоторое время в конторе зазвонил телефон. Новый мастер цеха Василий Никодимович Дмитрович, который работал вместо Дынникова, взял трубку. Спрашивали Лукошкину. Дмитрович кивнул ей, подавая трубку:

— Вас просят, Изольда Павловна.

Изольда, томно улыбнувшись, взяла трубку.

— Кто говорит?

Лукошкина слушала внимательно и очень долго, потом тревожно попросила:

— Фамилию назовите, фамилию!

Даша, стоявшая, конечно, возле Нади, очень боялась, что не выдержит и громко расхохочется. Она вдруг вспомнила: у нее в кармане яблоко, совсем зеленое и пронзительно-кислое — соседские мальчишки ночью лазили в чей-то сад и угостили ее, а Даша взяла, рассчитывая ради шутки подсунуть яблоко кому-нибудь в цехе. Даша точилкой разрезала яблоко пополам.

— На, покислись! — сказала она Наде, и девушки принялись есть. Теперь можно было морщиться и смеяться сколько угодно.

— Назовите фамилию! — настаивала Изольда.

Звонил Изольде Антон Филатов из проходной — там на вахте стоял его приятель.

— Тошка фамилию забыл! — испугалась Даша.

Но накрашенное лицо Изольды скоро прояснилось, на нем появилась даже пренебрежительная гордость. Она значительно сказала в трубку:

— Хорошо, я буду вас ждать.

Воздушными движениями руки поправляя прическу, Изольда, поднявшись, подплыла к девушкам.

— Представляете, он обиделся, что я забыла его фамилию!

— Кто он? — с невинным видом, радуясь сообразительности Антона, спросила Даша и закусила яблоко.

— Не знаю! — Изольда изящно развела руками, на ее лице появилось настоящее чувство грусти, мечтательные глаза стали проще и добрее. — Он говорил мне о Москве, о Художественном театре… Ах, девочки, у меня была такая большая, полная жизнь. Впрочем, я вспоминаю одного Валерия…

Изольда сказала, что Валерий теперь, наверно, большой человек: он приехал из области в командировку; он хочет видеть ее сейчас же, но сейчас совещание у директора, а потом он обязательно придет в цех. Он спросил, можно ли въехать на завод на машине.

— Мои девочки, я так соскучилась по культурным людям в этой Озерной, — томно сказала Изольда и отошла.

Началась приемка смены. Даша подкатила барабаны для экскаваторных кабелей, которые в эти дни крутил завод, а сама думала: «Ой, что же дальше? Ну, будет ждать Изольда Валерия, а дальше что?»

Наутро уборщица передала Лукошкиной письмо. Даша, Надя и Тошка Филатов долго трудились над ним, придумывая всякие занозистые выражения, которые могли бы покорить «приличную» даму. Валерий объяснял, что совещание у директора кончилось в четвертом часу утра. «Эх, жизнь!» — сетовал несуществующий Валерий, такой же разочарованный, как и Изольда. Он говорил о какой-то случайной встрече с Изольдой; мимоходом упоминал искусство. И, бросив несколько комплиментов, умолял ее приехать в воскресенье на озеро, расположенное неподалеку от поселка. В витиеватой подписи его снова нельзя было ничего разобрать. И постскриптум: «Целую ваши божественные ручки».

Летний вечер опускался над озером. К зеленой чащобе тальника, который рос на берегах озера, несмело подошла Изольда Павловна в длинном платье, обшитом какими-то необыкновенными блестками. Она оглядывалась и, видимо, чувствовала себя все беспокойнее. Как нарочно, поблизости совсем не было людей.

И тотчас из лодки, покачивающейся в камышах у самого берега, вышел стройный мужчина — невысокий, ростом с Изольду.

— Здравствуйте, Изольда Павловна, — сказал он.

Изольда отшатнулась. Она молча разглядывала молодого человека в отличном, только несколько широковатом костюме, в шляпе с огромными, загнутыми вверх полями, напоминавшими растопыренные крылья птицы, перевернутой кверху ногами; шляпу Антон Филатов, — а это, конечно, был он — одолжил у инженера из четвертого цеха, — инженер и сам не носил этой шляпы. В руке «Валерий» держал тросточку и угрожающе — Антон не знал, что получается угрожающе, он думал, что так и нужно, — помахивал ею. Изольда не без боязни поглядывала на трость.

Где же было Изольде узнать Антона: в сумерках не разглядишь грима, который ребята из драмкружка наложили Антону на лицо, нарисовав морщинки. А усы, они придают столько утонченной солидности…

— Пардон, я надеюсь, вы не откажетесь посидеть со мной, — сказал «Валерий», показывая на ближайшие два обомшелые пня. — Я верю, дорогая Изольда, что ты так же счастлива встретиться со мной, как и я с тобой…

Изольда покачала головой.

— Но вы… вы не постарели, Валерий, — нерешительно сказала она. — Я очень долго вас ждала вчера… Я получила ваше письмо.

Даша Хохлова и Надя Веснянкина, лежа в тальнике, боялись, что Тошка не выдержит роли, ведь он должен был представлять очень образованного человека, такого, который был бы авторитетом для Изольды; вдруг Тошка позабудет все репетиции, и у него прорвется какое-нибудь заводское или, хуже того, блатное словечко.

— Садись! — повелительно сказал Антон и театральным жестом снова показал на пень.

Изольда поняла, что перед нею не Валерий. Она вскрикнула и отступила на шаг.

— Что вы хотите со мной сделать? — голос ее задрожал.

Антон тоже понял, что «Валерия» из него не получится.

— Садись и выкладывай свои грехи! — повелительно проговорил он.

— У меня нет грехов… Какие грехи? За что вы меня?!

— Надежда Веснянкина к кому ходит в заречное общежитие? — гремел Антон.

— Ни к кому! Я не говорила… Что вы!

— Ага, сплетничаешь, да еще и врешь! Сразу два греха! А за сколькими мужчинами в заводе бегала?

Изольда ничего не отвечала, только сжала руками голову.

— Тебе сколько лет?

— Тридцать… восемь.

— Врешь!

— Сорок девять!

— Эх-х, Изольда Павловна! — Антон изменил тон. — Ученая вы дамочка и красивая. Зачем же вы себя поганите? Годы себе отымаете. Мы за ваши годы вас только уважать бы больше стали. А красоты вашей от этого не убавится и… не прибавится. Не любите завод — так вас здесь силком никто не держит. На пианино играть умеете. А только вашей жизни не позавидуешь, нет!

Парень в шляпе исчез так же быстро, как и появился. Лодка скользнула вдоль берега, а потом Изольда Павловна услышала голоса — должно быть, он сажал кого-то в лодку.

Изольда стояла одна, растерянная, и ей не было жутко в лесу. «Какие… поганцы, — с привычной досадой думала она. — Некультурная молодежь. Но почему то, что сказал этот парень, так похоже на правду?» Огромным усилием воли, пришедшим помимо нее, Лукошкина заставила себя сказать: «Это правда». Она повторяла всем, что прожила лучше других. Но ведь даже когда она была актрисой, разве у нее было когда-нибудь столько сознания своего достоинства, столько уверенности в будущем, которые есть у этих юнцов, а ведь она о них раньше без пренебрежения и не думала. Она выдумывала себе жизнь, это верно. Ей казалось, что так она станет красивее… и лучше. Теперь ей скоро стукнет полвека. Неужели, неужели для нее все кончено?

Прошло несколько дней. Однажды Лукошкина, нарядно одетая, пришла в комитет комсомола. В этот раз она не закрыла дверь, оглядев комнату бесцеремонно ищущим взглядом, как делала это прежде.

— Можно видеть Соню Цылеву?

Соня хорошо знала Лукошкину. «Что нужно вам в комитете комсомола?» — говорил Лукошкиной ее изумленный взгляд.

— Извините меня, пожалуйста, я не знаю вашего отчества, — Лукошкина задрожавшей рукой поправила на груди большую брошку, тут же рука ее скользнула по седеющим завитым волосам.

— Меня зовут Соня, — девушка лукаво улыбнулась.

— Товарищ Соня… Вам не нужен для самодеятельности аккомпаниатор на пианино?

— Очень нужен, — растерянно сказала Соня, еще с большим изумлением оглядывая нарядную даму. — У нас ставки нет… Поэтому у нас ребята сами играют, кто как может.

— Что вы, Сонечка, зачем мне деньги? Я не из-за денег к вам пришла. Жизнь как-то бесцельно проходит, знаете. Если позволите, я бы аккомпанировала. Я когда-то хорошо играла, поверьте.

— Да вы садитесь, — весело сказала Соня. — Садитесь, пожалуйста, Изольда Павловна. Сейчас мы с вами договоримся.

Легкий, быстрый звонок заставил Соню взять трубку.

— Комитет комсомола слушает.

Звонил из города Рудаков, из комитета комсомола транспортного узла.

— Как жизнь, Соня?

— Спасибо, понемногу!

— Новости есть?

— У нас каждый день новости. Чудак ты, Федор, как я тебе так, вдруг скажу.

— А у нас тоже новости, Соня батьковна, ого, какие!

— Во-первых, я не батьковна.

— Не обижайся, Соня. Я тебе что-то хочу сказать, а ты обижаешься. Только это еще секрет. Мы эпидиаскоп купили, Соня.

— Ты думаешь, мне что-нибудь говорит это мудреное слово?

— А это аппарат такой. Я его видел еще, когда в железнодорожном училище учился. В него любую картинку заложи — и посредством линз изображение на экране. У нас теперь свои кинофильмы будут: один день журнал «Комсомольские новости», а на другой день — «Горячая промывка». Парокотельному цеху нашему в первую очередь достанется. Пара они мало дают паровозам для безогневой заправки… И столовой… Еще у нас музыкальное сопровождение на баянах будет, мы и баяны и магнитофон сразу купили, теперь что хочешь из самодеятельности записать можем. Знаешь, разудалые песни какие наши ребята придумали!

— Интересно… — задумчиво сказала Соня. — Мы приедем посмотреть. Можно?

— Можно, только осторожно, — засмеялся в телефон Рудаков. — Чур, пока у нас «Промывка» на экран не выйдет, ничего у нас не перенимать. Чтобы первенство осталось за нами. Договорились?

— Договорились!

— Я тебе верю, что не разболтаешь, Соня.

Когда Соня положила трубку, Изольда Павловна вздрогнула и снова поправила рукой прическу. Тоненькие морщинки легли вокруг ее когда-то красивого рта. Они старили ее лицо, но не портили его.

* * *

— Борис Исмаилович, — говорил в горкоме партии Соболев Чиркову, почему-то трогая тяжелый письменный прибор, стоявший перед ним. — Я к тебе насчет чугунолитейного завода. Там такие безобразия творятся, я даже не знал… По-моему, надо срочно меры принимать.

— Расскажи-ка, — попросил Чирков.

Началось все с Ани Зюзиной. Однажды она пришла в горком комсомола взволнованная, хотя в пышном летнем платье выглядела юной и невесомой, как девочка.

— У вас тут совещание? — с сожалением сказала она, увидев у Соболева Гришу. — А я насчет чугунолитейного завода. Меня Гриша туда инструктором перевел с кабельного, а то далеко ездить. Я могу и потом зайти… Только потом мне трудно.

— Заходи сейчас, конечно, Аня! — пригласил Соболев. И шутливо добавил: — Инструкторы у нас ведь идут без всякой очереди. А как же!

— Тем более, у нас сейчас о производственной молодежи разговор, — солидно заметил Силин.

— Дело вот в чем, товарищи, — сказала Аня. — В горкоме нам говорили, что инструктор должен не только регистрировать события, но и помогать на местах. А как тут поможешь? На чугунолитейном заводе секретарь такой очковтиратель, такой очковтиратель… Прежний инструктор верил ему на слово!

Горком комсомола усиленно добивался, чтобы на всех заводах без промедления разбирались поступающие к ним рационализаторские предложения, и вдруг теперь, когда в Москве прошел июльский Пленум ЦК партии и столько говорилось о техническом прогрессе в стране, так много оказалось непорядков на чугунолитейном заводе, если верить тому.

Прежде чем посылать на чугунолитейный завод рейдовую бригаду, Соболев провел несколько часов в цехах завода. Там пахло гарью и воздух был напитан искрящимся графитным порошком, которым формовщицы присыпают готовые земляные формы. Игорь зачарованно смотрел, как из плавильных печей льется в ковши чугун, волшебным огнем освещая цех. Частицы металла вырывались из ковшей каскадом крупных стрельчатых звезд и летели под самый потолок, рассыпаясь в воздухе. Оказалось, что на заводе очень часто в начале месяца не бывает работы. Рабочие не всегда знают, как оплачивается их труд: нарядов не выдают, и всем командует мастер с помощью какой-то своей, как рабочие называют, «хитрой» тетради: он начисляет в ней заработки кому сколько хочет. Игорь спросил молодых рабочих, почему они молчат об этом, на собрании не говорят. Ему напрямик ответили:

— А если скажем, завтра от мастера влетит.

Два дня после Соболева в заводе работала комсомольская рейдовая бригада.

— Борис Исмаилович, я сообщаю тебе то, в чем комсомольцы заводу не смогут помочь — «пороху» не хватит, — говорил Игорь, приводя новые и новые факты.

Но Чиркову не понравилось, что комсомол устраивает, как он выразился, «ревизии».

— Если б вы подняли один или два вопроса, а то все! Будто бы, кроме горкома комсомола, никто в городе ничем не занимается. И вообще, Игорь Александрович, — раздраженно сказал Чирков. — Тебе нужно пересмотреть свою работу. Что это за шумные мероприятия: то рейды, то какие-то особенные вечера на кабельном заводе и паломничество туда из других организаций. Людей от дела отрываешь. Ты пойми простую вещь: комсомол — не шумные мероприятия. Надо душу людей понять, дойти до каждого. Подумай об этом, товарищ Соболев.

И Чирков, крякнув, спрятал материалы, которые принес Соболев, к себе в стол.

— Думаю, парторганизацию чугунолитейного завода надо послушать у вас на бюро, — сухо сказал Соболев.

— Это мы сами решим, — уклончиво ответил Чирков. — Позвони через недельку.

— Неделя — это слишком долго, Борис Исмаилович!

— Ничего, Соболев, подождешь.

«Хорошо и правильно говорит Чирков, — стиснув зубы, думал Соболев. — «Душа людей, авторитет партии». Да кто же сомневается в нашей партии?»

— Ты говоришь, Борис Исмаилович, надо душу людей понять, дойти до каждого! Вот они сами идут нам навстречу, они просят помощи. А как мы их встречаем? Знаешь что, Борис Исмаилович, дай ты мне эти материалы.

Чирков отдал материалы неохотно, но и без особого желания задерживать их у себя. Соболев вышел, хлопнув дверью.

Пурга сам сделал все, что должен был сделать Чирков, но вскоре после этого заметил Борису Исмаиловичу:

— Надо больше поддерживать Соболева в отделах. По заводу разве не мог ты, Борис Исмаилович, решить вопрос? Разобрался и предложил бы внести на бюро. Что ж это: со всяким вопросом он идет ко мне.

— Нахальный парень, — согласился Борис Исмаилович, и спокойствие не изменило ему. — Я приму меры, чтобы это прекратилось.

— Дело не в нахальстве, — начал было Пурга, но в это время подошел начальник треста «Павловскстрой» и отвлек внимание Пурги.

* * *

Долгожданный фестиваль начался несколько недель спустя, в один из сентябрьских погожих дней.

Начальник штаба по фестивалю отдавал секретарю горкома рапорт. Его нежное лицо, которого, наверно, никогда не касалась бритва, покраснело. Игорь, принимая рапорт, догадывался, что молодой человек волнуется: вдруг что-нибудь окажется не так.

— Рапорт принят! — громко произнес Соболев. — Фестиваль открыт!

Бурно, как молодость, заиграли горны, быстро побежал на верхушку мачты красный флаг. Комсомольцы стройными шеренгами стали расходиться на свои поляны. Соболев, подождав немножко и отдав последние распоряжения Коле Извекову, пошел мимо за шеренгами. Ветки иногда задевали падающие на лоб волосы Игоря, заставляли его сдерживать тяжеловатый, нетерпеливый шаг. Тогда Игорь отбрасывал ветки руками.

Поляны были размечены колышками, бумажными лентами. Коллективы разместились по разным лесным кварталам. Тут были и студенты, и школьники, и ремесленники, над которыми шефствовали школы и помогали им готовиться к фестивалю, и рабочие, и люди, довольно давно перешагнувшие комсомольский возраст.

Очень помогли в подготовке фестиваля еженедельные субботние вечера, которые теперь проводились во всех организациях и были самые разные: спортивные — «Кто кого в этот раз победит», промкомбинаты проводили вечер «мечты», который молодежь начинала стихотворением молодого костромского поэта Соколова из сборника «Просторная земля»:

Летай, паши, отыскивай!

Твори, планируй, пой!

Тут хватит места чистого

Мечте твоей любой.

Были вечера любимых книг и любимой музыки. Вечером должна была начаться художественная часть фестиваля.

Соболев невольно чувствовал себя виновником сегодняшнего молодежного торжества и втайне гордился собой. Он подошел к членам оргкомитета фестиваля. Это были секретарь горкома партии по агитации и пропаганде Мамонтов, руководители добровольных спортивных обществ и директор института Зюзин, которого горком партии включил в оргкомитет, хотя Соболев и не хотел этого. Правда, Зюзин был довольно исполнителен в части общественных поручений, но Игорь не любил его за то, что тот мог в мужской компании, даже при студентах, смачно рассказать неприличный анекдот. Члены оргкомитета столпились, конечно, возле футболистов, но Иван Иванович Зюзин, обернувшись и вытирая платком лысину, все-таки посетовал:

— Не люблю футбола, Игорь Александрович, знаете, — он указал на площадку на другой стороне поляны. — Вот волейболисты — другое дело. Обратите внимание, Игорь Александрович: девушка играет. Чудесные ножки!

— Знаете что, товарищи, — сказал Соболев, не обращая внимания на болтовню Зюзина, — надо каждому из нас быть в своих коллективах. Давайте разойдемся! В случае чего ведь связные есть, всегда послать можно.

— Правильно, — поддержал Мамонтов. — Что же так кучкой стоять? Видите, что строгий комсомол нам сегодня приказывает. Он сегодня в лесу хозяин.

Возле футболистов остались только Соболев, потому что он не отвечал ни за один коллектив в отдельности, и Зюзин — играли его студенты.

— Вы знаете, Игорь Александрович, что вас на бюро горкома собираются слушать? — сказал Соболеву Зюзин и сочувственно посмотрел на него.

— Ну да? — с тревогой сказал Соболев.

— Я вчера в горкоме партии был. Борис Исмаилович Чирков настаивал. Так настаивал. Между прочим, не любит он вас, Игорь Александрович.

— На здоровье, — рассеянно сказал Соболев. — А на бюро будем отчитываться. Недостатков у нас еще много.

— Нет, вы посмотрите на эту девушку.

Игоря вовсе не привлекала к себе девушка, которая нравилась Ивану Ивановичу, но, случайно взглянув в том направлении, он увидел, что недалеко от волейболистов стоит Рита Зубкова с подругой.

— Извините, я вас оставлю, — сказал он Зюзину и отошел.

С Ритой Зубковой Соболев познакомился в институте. Однажды он, проходя по широкому институтскому коридору, заметил у окна с короткой, словно подстриженной, шторкой девушку лет девятнадцати в зеленом платье, стройную, с тугой вязкой тяжелых кос. Девушка выстукивала на подоконнике белыми пальцами и напевала одну из тех сердцещипательных ритмических песенок про бар и ресторан, которые еще звучат иногда у нас на танцевальных площадках. Напротив был вход в студенческую столовую.

— Пообедать пришли? — дружелюбно поинтересовался Соболев.

— Нет! Я дома обедаю, — ответила девушка, с любопытством оглядывая остановившегося возле нее молодого человека с симпатичным курносым лицом и кожаную тужурку, которая была на нем.

— Вы с кем живете?

— С отцом. Он у меня офицер, дома мало бывает: то в командировках, то в лагерях. А обедаю я дома из-за братишки — он маленький, и, когда меня дома нет, он возьмет кусок хлеба и удерет на целый день на улицу.

— А где же ваша мама?

— Она сейчас на курорте. А что?

— Да нет, ничего. Вы с филологического отделения?

— Нет, с физмата. Приходите к нам в институт на танцы.

— И я могу надеяться с вами танцевать? — любезно улыбнулся Игорь.

— Ну, уж это!.. — Игорь не успел мигнуть, как маленькая ручка изящно и плутовски сделала ему нос и тотчас снова спряталась на подоконнике.

— У вас, наверное, много кавалеров? — сдержав улыбку, спросил Соболев.

— Хватает. Вас как зовут?

— Игорь.

— А меня Ритой, Все равно приходите! — И доверительно девушка сообщила: — У нас на танцевальных вечерах лещенковские пластинки иногда крутят.

Игорь спросил Риту, что она думает делать после того, как институт кончит.

— А зачем загадывать вперед? Главное, сейчас пожить хорошо! — убежденно ответила Рита.

Секретарь комсомольской организации института, Олег Калатуха, парнишка, недавно приехавший в город из села, добросовестный и на многое еще в городе смотревший большими глазами, Риту сразу узнал по описанию.

— Это Зубкова. Со второго курса. Чем она интересуется? Не знаю…

— Вот поинтересуйся, — заметил ему Соболев. — И поинтересуйся, много ли таких девочек пришло в институт и откуда они пришли.

В тот вечер, придя из института, Соболев собрал в горкоме внештатных инструкторов и страстно доказывал им, что надо больше, как можно больше заниматься с юношами и девушками, которых с детства родители не приучали к труду. Надо требовать с них, может быть, учить их. В жизни, когда все сейчас так устраивается, эти люди хотят на чужой шее, что ли, в жизнь войти? Или разве хорошо, если они войдут в жизнь слепыми котятами?

Теперь Рита, одетая в узкое модное платье, в тяжелом накинутом на плечи демисезонном пальто, невесело следила за играющими.

— Можно тебя на минутку? — окликнули Соболева, когда он еще не успел подойти к Рите.

Рудаков, задыхающийся и разгоряченный, спешил ему навстречу. На висках Рудакова, там, где начинались волнистые черные волосы, выступили синие жилки.

— Хорошо играют студенты? Глядишь, лучшими на фестивале будут, — задиристо сказал Соболев.

— Ну, это еще неизвестно: студенты или кто другой, — внезапно обидчиво сказал Рудаков.

— Посмотрим, посмотрим, — улыбнулся Соболев.

— А что смотреть, — улыбнулся и Рудаков, но улыбка у него была беспокойная, ревнивая. — Игорь, я тебя спросить хотел. Ты в каких-нибудь соревнованиях участвуешь?

— А как же. Я ведь гимнаст. Центральные наши учреждения соревнуются с кирпичниками. А что?

— Ничего. Посмотреть хотел.

— Ну-ну. Смотри! Часов в двенадцать приходи. Знаешь, где играют центральные учреждения? Ну вот и приходи.

Когда Игорь тронул Риту за плечо, она обернулась к нему, словно досадуя, что ее побеспокоили. Но на самом деле она видела Соболева, еще когда он разговаривал с Рудаковым. Молодой парнишка, заговоривший с нею в институте, понравился Рите. С тех пор она все ожидала, что он придет в институт на танцы. Но Игорь не приходил. Теперь Рита, увидев Игоря на фестивале, узнала, что это секретарь горкома комсомола. И сникла. Ей казалось, что у секретаря горкома должна быть холодная, бюрократическая душа.

— Что же вы участия ни в чем не принимаете? — спросил ее Соболев.

— Не хочу — и все, — ответила Рита и отвернулась.

И снова обида за девушку, которая могла бы быть красивее и лучше, чем она есть, больно уколола Соболева.

Соню Игорь разыскал на берегу Ини. Всегда такая общительная, сейчас она сидела в стороне от всех, к самому подбородку подтянув колени. Опершись подбородком на колени, Соня мечтала… Она только что вышла первой в соревнованиях по гребле на одноместных байдарках. Соне хотелось в следующий раз взять первенство по области. Ей всегда чего-нибудь хотелось, и порою, как сейчас, Соня сама не знала, чего еще.

Соня вспомнила, как Иван Овсянников встречал ее, когда она возвращалась с соревнований. Много месяцев прошло с тех пор, как он уехал. Целина… Как живется Ивану в тех краях?

— Ты что, нездорова?

— Ну да, нездорова! — ответила Соня с той внешней беспечностью, из-за которой можно было подумать, что она никогда ни над чем не задумывается серьезно и, конечно, никогда не болеет.

— Тебя поздравить можно?

— Если хочешь! Игорь, а ты мог бы плыть… пять часов подряд?

— Иногда человек чувствует себя необыкновенно сильным. Вот так и у меня сейчас, представляешь, Соня?

— Это хорошо… Если… необыкновенно!

По реке плыли лодки, не спортивные, а обычные, для катанья. На одной из них издалека можно было разглядеть Мишку Корнюхина, который один занимал чуть не половину лодки. Он греб, и весла казались перышками в его огромных мускулистых руках, перышками, которыми он легко и затейливо чертил что-то по воде. Напротив него сидела сияющая Ира Яблокова.

— Э-эй! Ловите! — закричала Соня и, вынув из букета, что лежал возле нее, два самых больших георгина, бросила их в лодку. Корнюхин на лету поймал георгины и отдал их Ире. Оба они благодарно замахали руками.

Соня и Игорь разговаривали недолго. Отходя, Игорь не заметил, с какой подозрительностью посмотрел на него подъехавший к берегу на велосипеде Рудаков. Федор бережно положил велосипед на припорошенный опавшим золотистым листом косогор и опустился на траву рядом с Соней.

— Я очень долго искал тебя, Соня…

Если бы Игорь в эту минуту был рядом, он удивился бы, как вежливо и выдержанно разговаривал Федор с Соней, и вообще новый тон появился у него с тех пор, как он познакомился с нею и с товарищами с кабельного завода.

— Понять не могу, почему меня все время кто-нибудь ищет. А я все время на речке. С восьми часов утра!

— Соня, я хочу тебе сказать очень важную вещь. Только ты не удивляйся, в самом деле! Соня, ты… выходи за меня замуж!

— Что? — ахнула Соня. — Замуж?

— Ты же слышала, не буду я тебе повторять несколько раз, — грубовато сказал Рудаков, и на красивом его лице появилось колючее и мстительное выражение.

— Да ты подожди, Федя. Что уж так: замуж!

— Нет, ты сейчас скажи!

— Сейчас или никогда? — пошутила Соня.

— Конечно.

— Значит, никогда, — сказала Соня и ждала, что будет.

А Федор поднялся, взял велосипед; с сожалением взглянув в юное лицо Сони, он подумал сейчас, что у Сони самое заурядное, девичье, круглощекое лицо. Маленький нос, губы чуть вперед. Но Соня, посмотрев на Федора, вдруг сощурила синие глаза, и это придало ее лицу выражение славное, боевое и сильное. Федор знал свой характер и знал, что никогда больше не скажет этой чудесной девушке того, что сказал сейчас.

А Соня, разбежавшись, бросилась в речку — хотя вода была холодная и никто уже не купался — и поплыла к своим.

Лена Лучникова не любила клумбовых цветов. Она вообще не любила в жизни ничего искусственного. Вот почему ей особенно хорошо было в лесу.

Зимой, когда Соболев сказал, что каждому работнику аппарата нужно самому, хотя бы для того чтобы подавать комсомольцам города пример, заниматься в физкультурной секции, Лена выбрала баскетбол. Легкий красивый вид спорта быстро увлек девушку.

На этой поляне были почти все в майках. И Лена тоже была в голубой майке, в трусах. Удивительно хорошо она себя чувствовала на зеленой поляне, когда тело пружинило и становилось быстрым и легким, когда всей душой чувствовала неповторимую силу своего поколения.

Баскетболисты центральных учреждений проиграли учителям, и Лена ушла с поля с тем чувством легкой обиды и досады, которое бывает у спортсмена, когда все силы вложены в победу, а победы все-таки нет. Но было так хорошо в лесу. На поле выбежала мужская команда. Среди учителей быстро, уверенно играет Толя Чирков. Анатолий был тех лет, когда юноши стесняются своего возраста. Но солидность не пошла бы к Толе.

Штрафной. Чирков бьет. Судьи стоят по обе стороны от него, подняв пальцы на вытянутых руках, точно произносят приговор.

Гол. Мяч взяли голубые. Толя тотчас подлетел к ним, раскинув руки. Перехватил мяч. Он обманывает, изворачиваясь, и бросает мяч совсем в другую сторону поля. Мяч снова ловит розовая майка.

На фанерной дощечке, прибитой к дереву, появляются написанные мелом цифры — счет забитых мячей. Учителя опять побеждают.

Судьи-добровольцы бегают, зажав зубами свистки. Они словно скользят по земле со срезанной травою, успевая замечать неуловимые глазом моменты. Одеты они по-летнему, хотя осень: в белые полотняные брюки и шелковые тенниски. Кажется, что в этом году длиннее стало лето. Мяч то и дело мечется из стороны в сторону, и следом за ним бегает вся команда.

— Толенька, положи! — кричат болельщики Чиркову, когда мяч снова в его руках: на него надеются.

Толя Чирков ниже других, хотя обычно кажется, что он высокий, может потому, что он худ. И Лена болеет за Толю тоже, хотя Толя не из центральных учреждений.

Ведь когда Лена любила Соболева, ей казалось, что она никого уже в жизни снова полюбить не сможет. Но невероятно дорог становится человек, когда он растет на твоих глазах, с каждым днем становится могучее и чище и душа его раскрывается, как бутон, который несет в себе богатый, еще никому не ведомый цветок. С Толей Лене было даже интересней, чем с Соболевым. Игоря она теперь чувствовала товарищем, близким, самым дорогим на свете. Но, когда она любила Соболева, она боялась сказать об этом даже Люсе, а о том, что ей нравится Толя Чирков, что он хороший, очень хороший парень, Лене хотелось рассказать всем!

К Лене подбежала Соня Цылева. Их футболист неудачно упал и очень ушиб ногу. Лена и Соня вместе водили его к врачу, а потом отправляли в город.

— Лена, а костры зажигать можно? — спросила Соня.

— Зажигайте!

— Ты знаешь, на одной лодке у нас уключина сломалась. Ну, прямо ничего не можем поделать…

Лена, скинув розовую куртку из легкого сукна и оставшись в недлинном синем платье, помогала Соне чинить уключину. Когда почти все уже было готово, Лена почувствовала, как возле ноги ее, чуть не по самую щиколотку зарывшейся в песок, что-то зашевелилось. Вздрогнув, Лена посмотрела. Блестящий уж неторопливо вылезал из песка. В двух шагах стоял Толя и смеялся. Лена догадалась, что это Толя выпустил ужа в песок. Высвободив из песка ногу, носком тапочки Лена поддела ужа и бросила в воду. Уж поплыл по реке, подняв черную, с золотой шапочкой голову.

— Ну, почему ты такая не боязливая, Лена? — восхищенно спросил Толя.

— Уж какая есть, — улыбнувшись, ответила Лена.

Лена и Толя, не сговариваясь, пошли в лес.

Лену все занимало в лесу. Вот снялась с ольхи сорока, затрещала и полетела белобокая, веером расставив свой широкий длинный хвост. Фестонные листья дубов загадочно и словно торжествующе шептались по краям поляны. Длинные стебли трав тянули к нему свои сухие созревшие метелки, и дикая морковь уже вместо белых цветов поднимала серые розетки спелого семени. Курчавился рыжий мятлик, да кое-где выглядывали запоздалые, словно забытые, колокольчики.

Толя взял Лену за руку. Они шли, перепрыгивая через валежник, и Лена чувствовала, как вздрагивает Толина рука. Лена невольно залюбовалась красотой леса. Солнце сгорало, как говорят местные старожилы, оно клонилось все ниже и ниже к деревьям, а в листве деревьев сияла, смеялась позолота.

— Бежим? — сказала Лена, и они, взявшись за руки, побежали по белой, словно засолоневшей, тропочке.

Лена подняла несколько желудей — прохладных, твердых, в нежно-зеленых аккуратных чашечках, и стала перекидывать их из руки в руку. И бросила их. Потом чуть сомкнула ресницы, и солнечные лучи удлинились, точно иглы, переливаясь всеми цветами спектра, они прошивали листву.

— Лена, почему ты молчишь? — тихо, тревожно спросил Толя.

— Толя, но ведь ты тоже молчишь!

— Думала ли ты когда-нибудь, что мы будем идти с тобою вот так, вместе? — взволнованно и счастливо, с ожиданием сказал Толя. — Знаешь, я тебе боюсь сказать…

— А ты скажи! — внезапно замерев, тихо попросила Лена.

— Я тебя люблю! — сказал Толя и остановился.

Робкая улыбка, ожидание замерли у него на губах, особым светом осветились зеленоватые глаза и все лицо, чуть тронутое веснушками.

— А что такое любовь, Толя? — вдруг задиристо спросила Лена и посмотрела на Анатолия.

— Любовь — это вот такая, как ты, — ответил Анатолий, и, схватив Лену за руки, закружил ее между деревьями. — Вот такие глаза, как у тебя, такие вот волосы, — шелковистые пепельные волосы Лены рассыпались, — такая… как ты, такая… страстная…

— Да откуда ты знаешь, что я страстная? — спросила Лена, очутившись на земле.

— Я знаю тебя в самом главном: в работе!

Лена вдруг взяла руки Анатолия и прижала их к своему лицу. Анатолий почувствовал, что ладони у нее очень горячие.

— Лена, а ты любишь меня? — тихо, бережно произнося каждое слово, спросил Анатолий.

— Люблю, — ответила Лена, и необыкновенное счастье оттого, что она сказала это, вдруг заполнило и сдавило ее грудь так, что ей стало трудно дышать.

— Лена, мы будем вместе? Всегда вместе?

Лена опустила голову. Сказать «да», которое вдруг так изменило бы ее жизнь, было ей страшно, очень страшно!

— Леночка! Лена! — шептал над ней ласковый, любящий голос.

— Да, — отчетливо выговорила она.

— Какая жизнь у нас с тобой будет, ты не представляешь, Лена! — увлеченно говорил Толя. — Учиться мы с тобой оба будем… В вузах… Очно или заочно, какая разница?

— А сестренка? — вдруг спросила Лена.

— Дину мы к себе возьмем, обязательно, — убежденно ответил Толя.

Потом они шли обратно той же тропинкой. На большой поляне горели костры: было людно, шумно и весело.

Сгорало солнце. Еще много раз будет сгорать солнце, еще много раз придет осень, потом зима, и все равно потом снова будут и весна и лето… Звучали в лесу песни…

Лена спохватилась: ей же нужно вызвать машины для того, чтобы отправить инвентарь в город, и она пошла разыскивать члена организационного комитета, который отвечал за материальную часть, — вездесущего Женю Картавых.

* * *

Однажды мглистым утром, которое рассекал мелкий, чуть видный дождь, на платформе станции Озерной стояли двое молодых людей. Девушка была в дешевом пальто из коричневого драпа, в косынке, руки она сунула в карманы пальто. На лице ее, с ранними морщинками вокруг глаз и тонкими полуоткрытыми губами, было странное напряженное выражение: то ли она засмеется сейчас, то ли заплачет. Рослый, добротно одетый парень касался рукой ее плеча: за спиной у него болтался плохо затянутый рюкзак. Это были Алена и Мухин.

— А то поехали вместе, Аленка, — грустно сказал Мухин, чувствовалось, что он уже не в первый раз говорил это, и не верил, что Алена его послушается.

— Куда я поеду! — уныло сказала Аленка. — Уж лучше ты здесь оставайся.

— Мне не жизнь у вас… Условий нету… — вздохнул Мухин.

Несколько дней назад Алену приняли в комсомол. И хотя она уже не хулиганила, и не дралась в общежитии, и даже участвовала в заводской самодеятельности, горкома комсомола она очень боялась. Ей казалось, что секретарь горкома ни за что не согласится, чтобы ее приняли в комсомол. Но Соболев ничего не сказал. И только по тому, как он пристально посмотрел на Алену, она поняла, что Соболев ее помнит. Правда, ей задавали больше, чем другим, вопросов, но секретарь горкома был совсем не сердитый, а комсомольский устав она слишком хорошо выучила. Вместе с нею в комсомол приняли Тошку Филатова. Антон, последнее время ухаживавший за Дашей Хохловой из завода, очень гордился тем, что его приняли в комсомол.

А теперь Мухин. Алена понимала, что ему надо уйти. Ей было жалко его, и себя, и свою загубленную, как ей казалось, молодость.

И она сказала, тоже не веря в то, что ее совет придется Мухину по сердцу:

— А ты работать иди. Как Антон Филатов.

— У Тошки специальность. А мне что? Триста рублей получать? Мало.

— Учиться иди. Выучишься — будешь много зарабатывать.

Мухин молчал.

— Куда же ты теперь? — тоскливо спросила Алена. — Привыкла я к тебе. Где-нибудь тоже унээровское общежитие найдешь? Девку какую-нибудь?

— В Сибирь или на юг подамся. — Помолчав, Мухин спросил: — И чего ты в комсомоле нашла? Какая из тебя комсомолка!

— Уж какая есть, — вздохнув, ответила Алена. — Может, другой буду. А то что это за жизнь? Ничего не видишь.

Свистнув, подлетел торопливый поезд. Мухин быстро и охотно вошел в вагон. Паровоз стоял всего одну минуту. И когда вагоны тронулись, бывший приятель Алены исчез в тамбуре моментально, хотя мог бы еще стоять и смотреть на нее.

Алена долго оставалась на платформе и глядела в посветлевшую даль, в которой скрылся поезд.

Она поняла, как много мешал ей в жизни этот человек, встретившийся на пути, когда ей было всего шестнадцать лет.

* * *

Осенняя слякоть началась в городе. Даже асфальтированные мостовые были покрыты стекавшей с панелей жидкой кашицей грязи. А в горкоме, на коврах и на паркетном полу виднелись влажные следы.

— Молодой человек! В этом доме порядку учиться надо, если до сих пор не выучились! — окликала уборщица тетя Катя каждого, кто входил в горком с невытертой обувью.

Игорь посоветовал вручать провинившемуся швабру с мокрой тряпкой, чтобы он вытирал за собой.

— Только не кричите на весь горком, — сказал Игорь тете Кате, которая была не старше Люси Зайцевой. Товарищи прозвали ее так из-за нарочитой, необидной ворчливости, с которой «тетя Катя» делала замечания даже Лене Лучниковой. Но это было прежде. Теперь Лена замечаний не заслуживала.

Игорь улыбнулся, подумав о Лене. И заметил, что первый раз с тех пор, как от него ушла Тамара, он улыбнулся искренне и непринужденно.

Это было в тот день, когда Чирков и парторг транспортного узла Лев Кузьмич Ушаков сказали Соболеву, что им поручили проверить работу горкома комсомола и доложить об этом на бюро горкома партии. Что придут именно они, Игорь знал от Пурги.

Игорь положил на стол записную книжку, в которой разыскивал нужный ему телефон обкома комсомола, тяжело придавил ее рукой и с любопытством посмотрел на Чиркова, вспомнив замечание разговорчивого Зюзина, сделанное солнечным осенним днем, о том, что Чирков не любит его, Соболева. Игорь и сам замечал несколько странное, осторожное отношение к себе Бориса Исмаиловича. Оно обострилось особенно после истории с чугунолитейным заводом.

Но Игорь не боялся никаких предвзятых отношений к себе. Он был рад, что пришел именно Борис Чирков. Гораздо интереснее, если работу горкома разберет Борис Исмаилович, критически относящийся к Соболеву.

Лев Кузьмич, щуплый, низенький, расположился в кресле перед Соболевым и сразу забросал его таким множеством разумных коротких вопросов, что, хотя они были заданы с мягкой, ободряющей ласковостью, Соболеву отвечать на них было трудно. Соболев тщательно продумывал ответы, анализировал события, потому что чувствовал: ответом «просто так» Ушакова не удовлетворишь.

Чирков держался в горкоме комсомола уютно, по-домашнему. Он прошелся по кабинету и с улыбкой поинтересовался у Соболева:

— Ну как вы тут — ты и Лучникова — друг с другом ладите?

Лучникова, она только что перед этим появилась, и Борис не заметил ее, пренебрежительно улыбнулась и ответила вопросом:

— А тебе хочется, чтобы мы не жили дружно?

Чирков неторопливо, не поворачиваясь, оглянулся. В движении его, в грубоватом, не характерном для него наклоне головы была безыскусственная красота, и Соболеву показалось, что даже сейчас он любуется собой.

— Что вы, я рад, если вы дружно работаете, — вежливо сказал Чирков. — Начнем с документов, так я полагаю, Лев Кузьмич?

— Можно и так! — усы Льва Кузьмича затопорщились. — Елена Александровна, мы расположимся в вашем кабинете?

— Пойдемте, — непринужденно сказала Лучникова и еще раз оглянулась на Чиркова, который остался в кабинете Соболева.

Неужели, неужели она когда-то увлекалась этим человеком? Толя, вероятно, сказал бы, что у нее сейчас опять появился тот ненужный тон. Что же, она не сдержалась. Но ведь удерживаться от насмешки нужно только в разговоре с хорошими людьми. «Да, да, Толя, ты будешь не прав, если и сейчас мне сделаешь замечание!» — думала Лена. Было немного страшно от того, что Борис Чирков скоро станет ее «родственником». Но ведь родные — это самые дорогие, близкие сердцу люди? А Бориса она может просто вывести из своего дома, даже если он придет туда!

Через полчаса Лена забежала к Соболеву — достать у него из сейфа нужные ей материалы.

Чирков листал протоколы недавно закончившихся отчетно-перевыборных собраний и, слегка шепелявя, должно быть у него болел зуб, выговаривал:

— Смотри, что у вас делается, Соболев! Я до конца еще не просмотрел, а уже восемнадцать комсомольских организаций насчитал, которые на отчетно-перевыборных собраниях признали свою работу неудовлетворительной. Восемнадцать! А всего их девяносто девять.

— Сто двадцать четыре, — поправил Соболев. — Это было год назад — девяносто девять.

— Ну что же, — ответил Чирков. — Ты считаешь, что с этим можно мириться?

— Я этого не сказал! — удивился Соболев. — Нет, никто с этим мириться не будет. Уж это я вам обещаю.

— Ты ведешь себя словно мальчишка. Словно от твоего «нет» что-нибудь зависит! — Чирков, перегнувшись к Соболеву, снисходительно потрепал его за плечо.

— Я не привык бросать слов на ветер, Борис Исмаилович. И не привык, чтобы наше «нет» оставалось только словом, — сквозь зубы проговорил Соболев.

Лена молча слушала и думала о том, что если бы сейчас была жизнь, которая была сорок лет назад, и каждый член партии рисковал своей жизнью, вряд ли Борис был бы тогда партийным руководителем, вряд ли у него хватило бы духу. Но, может быть, Лена слишком строга к Борису Исмаиловичу?

* * *

Спустя две недели однажды утром Соболев проснулся очень рано. Он поворочался на кровати, ставшей теперь удивительно просторной, и вскочил. Но умывался опять медленно, с удовольствием чувствуя, как холодная вода возвращает ясность мысли и собирает мускулы тела, сжимая их, стискивая, словно пружину. Игорь почти не волновался, но неясное чувство, вызванное холодностью и осторожностью, которые проскальзывали в любознательности Бориса Исмаиловича, создавали на душе неприятный осадок. Не радовала его простая, с широкими жестами манера держаться, обижали частые, осторожные и двусмысленные замечания, которые Борис словно нехотя и небрежно бросал чуть не по каждому поводу.

Предубежденное отношение Бориса Чиркова ко всей работе горкома комсомола Игорь видел отлично. Конечно, дело не в Лучниковой. Лучникова — прошлое Бориса. Вряд ли он сам об этом часто думает!

Игорю не терпелось понять, в чем тут дело?

Нечаянно оглянувшись, Игорь заметил, что мать в другой комнате, приподнявшись на постели и откинув одеяло, пристально смотрит на него.

— Тебя свет потревожил, мама? Прости, — нерешительно сказал Игорь, входя в комнату Натальи Петровны.

— Что с тобой, сынок?

Игорь отдернул подшторник в маленькой комнате матери, улыбнулся.

Осенний рассвет поднял над городом свое низкое, зеленовато-малиновое перо. Выныривая из молочного, взлохмаченного рассвета, ранние пешеходы спешили куда-то.

— Сегодня нас слушают на бюро… горкома партии, мама.

— Вот как, — Наталья Петровна пожалела, что вчера, когда Игорь поздно вернулся домой, она не спросила его ни о чем, просто подала ему ужин и, усталая, легла спать. Она, вероятно, так нужна была Игорю!

— Тревожишься? — быстро, взволнованно спросила Наталья Петровна. — Да, сынок?

— Ну что ты… нет, — сказал Игорь, но сам почувствовал, что голос его дрогнул.

* * *

Игорь сердцем чувствовал общее взбудораженное, настороженное настроение товарищей. Видел сияющую физиономию Жени Картавых, видел, как передразнила кого-то Ира Яблокова, шутливо ударяя себя в грудь. Тут же сделал вид, будто не заметил Чиркова, легкой, осторожной поступью прошедшего мимо него. Но Игорь стал противен сам себе из-за этого, быстро повернулся и, поймав взгляд возвращающегося за чем-то Чиркова, поздоровался с ним.

И все-таки ожидать бюро было очень трудно.

— Борис Исмаилович, — предложил Картавых, — пойдемте покурим!

— Пойдемте! — Борис заинтересованно посмотрел на Евгения и вышел с ним в коридор — высокий, большой, импозантный.

Напряжение у Игоря было такое, что он не мог себе позволить сесть.

Маша Ольбина, волнуясь, размахивала свежим номером «Правды», развернутым на обе полосы:

— Товарищи, сегодня письмо команды танкера «Туапсе» опубликовано!

Гриша Силин отвел Машину руку с протянутой ему газетой.

— Отстань! Сегодня нам не до письма.

— А ты всегда живешь одной минутой, — упрекнула его Маша.

— Глупости! — вспылил Силин.

Вернулся Борис Чирков. Он как будто вел, слегка поддерживая под локоть маленького Ушакова, а тот сердился на что-то, усы у него топорщились. Сзади шел Картавых, сложив губы трубочкой, он делал вид, что собирается беззаботно насвистывать, но по тому, как неровно лег румянец у него на щеках, Игорь догадался, что тот очень встревожен.

В это время появился Пурга. В быстрой, молодцеватой походке Артема Семеновича, в зорком взгляде было спокойствие, как ни странно, увязывавшееся с напряжением, которое всегда овладевало Пургой на бюро.

— Ого! А разве была команда приходить сюда всем колхозом? — спросил Пурга у Чиркова.

— Да нет, это я дал такую команду, — смущенно ответил Соболев.

Борис Исмаилович поспешно поднялся, чтобы выпроводить всю молодежь, кроме Лучниковой и Соболева, но Пурга остановил его:

— Начинаем бюро.

Игорь только теперь понял всю важность того, что происходило, и то, что он стоял рядом с Пургой, словно должен был говорить не только от своего имени, но и от его имени, и то, что старшие товарищи слишком внимательно, слишком придирчиво приготовились слушать его. Перед Игорем лежали отпечатанные на машинке материалы, но в них Игорь решил не заглядывать. У него была крошечная бумажка-памятка.

Игорь сказал коммунистам, что постарается не повторяться. Каждый из них может прочитать докладную. И стал рассказывать о том, какие новые формы работы комсомольцы города искали и нашли в этом году.

Цифры, которые называл Игорь, рассказывали старшим товарищам и о достижениях молодых производственников, и о множестве рассеянных по всему городу пропагандистских кружков, и о людях, пришедших на заводы и в школы.

В заключение Игорь сказал:

— Борис Исмаилович, проверяя работу горкома, упрекнул нас — многие организации на отчетно-выборных собраниях нашли свою работу неудовлетворительной. Что ж, это значит, что требования комсомольцев еще больше выросли. Мы этого не боимся. Просто этим комсомольским организациям будем больше помогать.

Когда пришла очередь выступить с содокладом Чиркову, тот замешкался, листая блокнот и что-то разыскивая в нем.

Чирков тоже не стал повторять того, что вместе с Ушаковым они написали в справке горкому партии.

Он заметил, что горком комсомола в этом году, безусловно, далеко ушел вперед, особенно в работе с молодыми производственниками. Но обращал внимание коммунистов на то, что комсомольцы иногда проявляют недисциплинированность, неорганизованность, много шумят.

— Что такое вмешательство в жизнь? — косясь на Соболева и трогая кончиками больших белых пальцев краешек зеленого сукна, четко произнося каждый звук, спрашивал Чирков. — Это прежде всего дисциплина, это прежде всего строгое следование заветам нашей партии и уменье отказываться от минутных прихотей и это внимательная, осторожная работа с каждым человеком в отдельности, с каждым членом большого комсомольского коллектива, если говорить применительно к комсомолу. Нужны ли тысячам и тысячам наших комсомольцев вот эти бесконечные комсомольские рейды, при которых комсомольцы берутся не за свои дела и о которых сейчас в городе говорят чуть ли не на каждом перекрестке? Нет, такие нам не нужны. Комсомолу хватит чем заниматься. Когда в результате рейдов комсомольцы, еще недавно и в комсомол-то вступившие, бегут к нам и начинают докладывать о… сугубо некомсомольских сторонах производства, это только дезорганизует работу. Соболев очень увлекся рейдами. Он очень многим увлекается, только не деловой стороной в комсомольской работе.

Плавная речь Бориса Исмаиловича прервалась.

— Теперь лично о Соболеве. Мне кажется… всем известно, что у него произошло в семье. Где… как не в личной жизни, во всей… во всей своей многогранности проявляется человек?

Вдруг Игорь понял, что Борис Исмаилович только старается показать, что ему больно и мучительно говорить. Игорь заметил, как покраснела и высоко подняла голову Лена Лучникова, как с неопределенным выражением на лице Пурга перебирает какие-то бумажки на столе. Ира Яблокова нервно сжала рукой колено. А Евгений Картавых, которому Чирков, должно быть, намекнул, что он будет выступать именно так, и, может быть, даже попросил его выступить в поддержку, буравит Чиркова хмурым, непрощающим взглядом.

Чирков продолжал:

— Мы доверяем человеку воспитание тысяч и тысяч наших людей. А он собственную жену довел до того, что она от него сбежала.

Чирков говорил еще долго, опять перейдя к общественным делам. Но Игорь уже плохо слушал его.

Ему показалось, что вот сейчас он понял Чиркова. Чиркову нужны люди, с которыми легко и просто работать, которые дают возможность спокойно и быстро идти вперед от должности к должности. «Красиво говоришь ты о строительстве коммунизма, Борис Исмаилович! Только коммунизм ты хочешь строить в беленьких перчатках!»

Неожиданно слова попросил Ушаков. Соболев слышал, как он с Чирковым уславливался, что на бюро выступит кто-то один из них.

— Товарищи, я вам прямо признаюсь, — не спеша заговорил Ушаков, — что я уже лет с десяток, наверное, не бывал в горкоме комсомола. И вот нам с товарищем Чирковым пришлось почти две недели провести среди комсомольцев нашего города. Знаете, я помолодел за это время. Не буду с тобой спорить, Борис Исмаилович, — Ушаков повысил голос. — Не буду! А расскажу лучше один случай. Был у нас на транспорте парнишка. Чумазый вечно ходил, жил у тетки и был неприкаянный какой-то. Потом, когда появились у нас кружки баянистов, начал заниматься и очень скоро стал музыкальным корреспондентом в этой… ну как ее, — Ушаков сделал паузу и смешно пощипал усы, — в световой газете…

Вдруг озорной улыбкой улыбнулся Евгений Картавых. Слегка приоткрыв рот, слушала Ушакова Ира Яблокова.

Облегченно улыбнулась Лена Лучникова, взглянув на Соболева. Ушаков переступил с ноги на ногу, снова пощипал усы.

— Прохожу я на днях по нашему железнодорожному поселку. Думаю, что за какофония? Возле одного дома — песни, визг, смех. Целая толпа собралась. И частушки. Такие залихватские, озорные частушки… — Ушаков потер усы и словно приподнял их. Улыбнулся торжествующе и непринужденно. — В том доме одна чета молодая живет. Мать у них есть… Они с ней плохо обращались, прямо скажем, выгоняли из дому. Про них, про дрянных людишек, частушки придумал вот этот самый парень. И вот после того как комсомольцы собрали всю улицу и высмеяли молодых людей, они мать поместили в лучшей комнате. На другой день старушка приходит к начальнику вокзала: «Спасибо тебе, родной, за твоих комсомольцев. Уж что я им такое сделала, за что они меня, старуху, так уважили, я и не знаю». Заинтересовался я пареньком. Вот и выяснилось, что все началось с кружка баянистов. Они ведь сейчас во всех организациях есть, верно, что ли, Соболев?

Этим вот и взял меня за сердце новый состав горкома комсомола. Формы ищут не ради формы. А чтобы до каждого дойти. Но пусть они не думают, что все сделали: многих они привлекли, но немало народу пока еще не заинтересовали. Над этим горкому комсомола обязательно нужно подумать!

Тут Федор Рудаков, он опоздал на бюро и стоял у двери, словно подпирал притолоку, крикнул:

— Так, так, Лев Кузьмич, крой нас, крой за недостатки, чтобы не зазнавались!

— Не хулигань, Федор! — оборвал его Ушаков.

Чирков устало сказал:

— Ну вот вам, пожалуйста, член пленума горкома комсомола.

Рудаков буркнул:

— А что я такое сказал!

Пурга поднялся:

— Молодой человек! Вы где находитесь?

— Я извиняюсь, Артем Семенович.

Ушаков заканчивал свое выступление.

— А выводы мои… выводы мои самые хорошие, — добавил Ушаков.

Слова попросила Мария Емельяновна, председатель артели «Красный металлист», полная женщина с добрым настороженным лицом.

Все время предупреждая, что она будет говорить «коротенько» и что она не стесняется «резать правду в глаза, только не обижайтесь, товарищи!», Мария Емельяновна сказала, что у нее такое мнение: надо прислушаться к тому, что говорил товарищ Чирков. Их девчата, из «Красного металлиста», тоже принимали участие в рейдах. На чугунолитейном заводе тоже были. И хотя горком партии и вынес правильное решение, но нужно ли было девчат из артели отрывать от своих собственных дел…

— От каких дел? — не вытерпел Картавых.

— От своих собственных, — повторила Мария Емельяновна, — от нашей организации. Ведь что теперь получается: то к нам прибегают молодые люди из артели «Красный швейник», то из «Ударника». Дела у них какие-то, советы. В горкоме партии говорят о руководстве, а они, если коротенько сказать, такую бурную деятельность развили, что за каждым и не уследишь. Мало ли чего могут натворить?

Второй секретарь Мамонтов возразил Марье Емельяновне: «Разве нашим комсомольцам обязательно нужна нянька?»

Пурга слушал, хмурясь, но хмурился он одними бровями: лицо оставалось светлым.

Молчал, ероша волосы и с любопытством глядя на Марью Емельяновну, Русаков, прилетевший на бюро из Озерной на самолете.

Председатель горисполкома Василий Кириллович Шибутов аккуратно выбил трубку и попросил у Пурги разрешения выступить.

Шибутов сказал, что Марья Емельяновна напомнила ему иных деятелей, которые комсомолом пытались руководить при помощи веревочек: одну дернут — чтобы училась молодежь, другую — чтобы «решала производственные вопросы». Шибутов говорил, словно нанизывая на один стержень, легкие, непринужденные и в то же время какие-то особенно значимые слова — о том, что в наше время немыслимо и предположить, чтобы комсомольцы видели свет не дальше собственного окошка, хоть и глядит это окошко из учреждения, а не задернуто тюлевой домашней шторой. О Борисе Исмаиловиче Шибутов просто сказал: «Борис Исмаилович чего-то тут хитроумное завернул… Ну, ему по молодости простительно». Закончив свое выступление мыслью о том, что комсомол не всегда прививает своим воспитанникам гордость, честность, что не со всей беспощадностью объявлена война мещанству, Шибутов очень подробно рассказал про несколько своих встреч с детьми, о том, что есть родители, которые бьют детей либо ведут себя друг с другом грубо, бестактно, нечестно. Дети невольно перенимают у них эти качества, пришедшие в советскую жизнь из старого мира. Шибутов спрашивал: «Разве справиться нам одним, скажем, старикам, без помощи молодежи с таким вот наследием?»

А Игорь вспомнил про Риту Зубкову, родители которой виноваты были в том, что не приучили дочь к труду, и думал: борьба за цельные души подростков, которые очень скоро придут в комсомол, за настоящую семью, с правильными отношениями между старшими и младшими, должна быть на первом плане и в теперешней боевой программе горкома комсомола.

Игорь заметил, как вытянулась, непрестанно записывая что-то в беспорядочные листки бумаги, лежащие у нее на коленях, Зоя Грач, как нечаянно взялись за руки Лена Лучникова и Толя Чирков. Посмеивался в усы Ушаков.

Вдруг Толя сказал:

— А что, членам горкома комсомола выступать можно?

— Что ж ты до сих пор молчал? — посмотрел на него Пурга.

А Чирков-старший покачал головой, снисходительно улыбаясь младшему брату.

Напрягся Игорь, поймав обеспокоенный взгляд Лучниковой.

От взбалмошного Толи всего можно ждать.

Толя начал задушевным голосом, очень напоминавшим брата:

— Замечаний много дельных. Спасибо… Только я — о выступлении Бориса Исмаиловича. Мне кажется, что Чирков не имеет прав судить о Соболеве так грубо и так безапелляционно! Рассуждать о чужих семьях легко! Особенно легко, если не задумываешься, имеешь ли ты на это право! А Чирков сам подает плохой пример нам, комсомольцам, в личной жизни.

Борис Чирков с откровенным, небывалым на его лице испугом смотрел на Пургу: почему Пурга разрешает компрометировать его, Чиркова? Самому Чиркову оборвать брата казалось неудобным, а Пурга по-прежнему молчал.

— Нас обвиняют в том, что мы, — на одном запале, как будто совсем не забирая в грудь воздуха, продолжал Толя, — занимаемся мелочами, лезем не в свои дела, устраиваем шумиху. Правда, главным образом обвинял нас в этом товарищ Чирков. Но что Борис Исмаилович называет шумихой? Наши рейды? То, что мы зовем в свои ряды товарищей? То, что мы добиваемся наказания для болтунов и взяточников, вот как это было на кабельном заводе? Очень жаль, конечно, что мы приносим беспокойство, но ведь это же для пользы дела.

Громко, не стесняясь, захлопала в ладоши Ира Яблокова. Комсомольцы поддержали ее короткими, но сильными аплодисментами.

Пурга удивленно посмотрел на Яблокову и вдруг по-ребячьи подмигнул ей.

Удовлетворенно кивал головой Русаков. Сам он сказал коротко:

— Признаться, когда вот этот самый молодой человек, я говорю о Соболеве, товарищи, потому что из горкома комсомола его больше всего знаю, приехал к нам, я в душе отнесся к нему снисходительно. Думал, он похож на Петрунина. И очень рад, что ошибся. Борьбу за жизнь, за культуру, за счастье наши комсомольцы развертывают настоящую. И молодцы, что не ищут в нас нянек. Боевой комсомол нам нужен.

Пурга, изменив своему обыкновению дожидаться, пока выступят все, вдруг обратился к членам бюро:

— Разрешите мне сказать!

В каждом движении Пурги угадывалась сдержанность.

— Слушал, слушал я, товарищи… — Пурга словно делился с товарищами своими сомнениями. — Может быть, и я не прав. Посылали мы тебя, Чирков, в горком комсомола, чтобы ты разобрался… Мне ваша с Ушаковым докладная записка понравилась, потому что там о фактах написано… Мы долго готовили этот вопрос, над каждым случаем думали. Шумливый наш комсомол стал беспокойным штабом… Это ведь очень хорошо! Это замечательно! Я так скажу: большое спасибо комсомольскому горкому за то, что они на месте не стоят. Молодцы! Но хвалит только плохая матка, которая думает, что ее дитя пуп земли. И правильно сегодня мы комсомол не только хвалим, но и критикуем. Много говорили о шумихе. Но шума, лишнего, вредного, я от наших комсомольцев не слышал. Считаю, что дело не в шуме… Плохо, вот когда после него дела нет. А комсомол наш этим еще болеет: дела на полдороге оставляет. Придумали вы рейдовые бригады. Это хорошо. Но бракоделы у нас еще есть? Есть! Значит, рейдовых бригад мало одних. И сатирическими плакатами тоже не каждого человека возьмешь. Тут, мне кажется, вот что можно будет придумать. Встречи комсомольцев, которые работать еще не научились, но особенно встречи с персональными приглашениями — с коммунистами, с передовиками. Может быть, у кого-нибудь дома. А можно и не дома, прямо у станка. Но чтобы понемногу в каждой группе людей было, чтобы можно было с каждым поговорить. Если позволите, мы и в решении это сегодняшнем запишем. Парткомы обяжем комсомольцам помочь.

Хорошо и точно, без красивых слов говорил Артем Семенович о том, как надо возиться с каждым не умеющим трудиться человеком.

Игорь слушал Пургу, невольно видя все время Русакова. Тот ерзал на стуле, торжествующе поглядывая на Чиркова, видно было, что он во всем согласен с Пургой.

Чирков-старший молчал, сосредоточенно вычерчивая что-то на листе бумаги, делая вид, что ему очень нравится обсуждение.

После бюро Артем Семенович отвел в сторону Мамонтова.

— Ты знаком с Тамарой Крутилиной?

— Нет, — ответил Мамонтов. Брови его спустились и сошлись на переносице. Он закурил. Испытующе смотрел на Пургу.

— А я познакомился… Скажу тебе: не хотел я этого касаться при молодежи. Но если в том, что случилось, обвинять, то и нас с тобой тоже надо, потому что и мы просмотрели… В одно ухо впускали сплетни, а в другое выпускали. Но Чирков-то каков! Видел, как он выкручивался на бюро? Надо с ним внимательно разобраться. Что-то нечистые у него намерения. Мне уже кое-кто говорил, что он не столько о деле заботится, сколько о том, как он в этом деле выглядеть будет.

Мамонтов удовлетворенно заметил:

— Вот-вот! А ты все слушать меня не хотел, когда я тебе говорил, что рановато мы его выдвигаем.

А Борис Чирков в это время в коридоре подошел к брату, который стоял с Соболевым и Лучниковой.

— Мне с тобой поговорить нужно, зайдем ко мне в кабинет, — сказал Борис Анатолию.

— Не видишь, я занят? — сказал Толя и взял Лену под руку.

Но Лена спокойно высвободила руку и пошла по коридору. Анатолий бросился догонять ее.

* * *

— Что ты хорошего в нем нашла, Лена, — спросил однажды Игорь Лену, встретив ее в коридоре горкома комсомола.

Игорь от всей души желал Лене счастья. Но почему-то Игорю казалось, что не с Толей Лена должна пройти жизнь вместе. Не всегда симпатичен был ему Толя.

— Ты его не знаешь, Игорь, — говорила Лена, и светились ее зеленоватые глаза. — Ведь человек во многом зависит от того, как к нему отнесутся. А Толя, может быть, даже лучше меня, он может понимать такие вещи, которые я без него не понимаю. И потом, ты знаешь, Игорь, я счастливая. Правда! Я раньше не представляла, что может быть такое чувство, словно весь мир для тебя, а ты для него, как это быть счастливой. А сейчас… мне все время кажется, будто я лечу над землей… Да, да, Игорь! У тебя не было такого ощущения?

Лена стояла перед Игорем — тоненькая, легкая. Белая бабочка воротника ее стремительно падала на коричневое, красиво облегавшее ее грудь платье.

— Может быть, я не прав, — смутившись, сказал Игорь. — Оказывается, я не всегда бываю прав. Ты далеко направилась сейчас?

— В горком партии. К нам молодые специалисты едут. Надо будет их встретить, устроить, город показать. Мамонтов обещал помочь достать машины.

Когда Игорь вышел на улицу, он остановился, увидев Тамару с ребенком на руках.

Она медленно проходила мимо горкома, заглядывая в окна, и, кажется, тоже собиралась остановиться.

— Здравствуй! — испуганно сказала Тамара, увидев Игоря.

— Здравствуй, — проговорил Соболев. — Гуляешь?

Игорь давно не видел, даже не встречал на улицах Тамару. Она похудела. Странно было видеть Игорю Тамару в незнакомом ему дорогом пальто с большим пушистым воротником — ведь было время, когда Игорь знал каждую мелочь Тамариного туалета, все покупалось вместе, а если шилось, то разве Тамара могла утерпеть, чтобы не рассказать Игорю про все портнихины удачи и недостатки.

— Сынишка у тебя, я слышал, — сказал Игорь наконец. — Большой какой.

— Большой, — в голосе Тамары сквозь грусть дрогнула радость.

Игорь думал: «А почему у нас не было детей? Сначала надо было учиться, потом Тамара хотела прежде обжиться на новом месте, а потом начались разлады».

«Милая», — нежно, с болью подумал Игорь. Он смотрел на пухлые красивые губы Тамары, столько раз целованные им, на каштановую кудрявую гривку волос, выбившуюся из-под шляпки.

— Игорь… Я много раз хотела к тебе зайти… Тяжело мне… Маленький человек Юрий.

Они свернули в садик возле горкома, к скамейке.

— И ты пришла сюда для того, чтобы сказать мне об этом?

— Игорь, не надо так! Если бы я не верила в твою большую душу, если бы я не поняла, как виновата я была… я не пришла бы к тебе.

Тамара рассказывала, что Юрий Алексеевич ей все покупает, мягок с ней. Но он каждый день ей выговаривает, что она ходит на завод работать на «чужого дядю». По его мнению, жене директора нужно образование лишь для того, чтобы «культурно» заботиться о муже, о доме, о ребенке; к ней приставлена домработница, у нее все подано-принято, она обязана лишь «командовать» домом. Но ни о чем Крутилин серьезно не разговаривает с Тамарой, хотя она такой же специалист, как и он. Юрий Алексеевич считает, что он осчастливил свою жену. Он кругленький, гладкий в обращении и мелочный.

— Сейчас уйдешь от него? — глухо спросил Игорь.

— Что ты… — как-то испуганно, почти шепотом, сказала Тамара. — Сколько раз можно расходиться? Да и ребенок, отец ведь. Ты прости меня… — И тотчас спросила. — А ты взял бы меня, если бы ушла?

— Нет, — подумав, быстро, но словно виновато сказал Игорь.

— Если бы я не знала тебя, может быть, я считала бы себя счастливой, — тихо возразила Тамара.

— Да… — тоже тихо сказал Игорь, впрочем, вовсе не потому, что с ним обязательно должен быть человек счастлив. — Знаешь, у Щипачева есть: «Любовь с хорошей песней схожа, а песню нелегко сложить».

— Игорь, я тебя об одном прошу: останься мне другом, прости меня, Игорь!

— Ты же не веришь в дружбу мужчины и женщины. В дружбу без любви?

— Не знаю. — Тамара отвернулась, потому что она не могла смотреть в глаза Игорю.

Заставляя себя быть искренним, Игорь вместе с Тамарой думал, как ей построить жизнь в своей маленькой семье.

* * *

На свадьбу к Лене Игорю идти почему-то не хотелось.

Обком комсомола недавно прислал Павловскому горкому «Москвича», и вечером Игорь решил съездить на кабельный. Это уже не была лучшая в городе организация. И не потому, что кабельщики не шли вперед. Но другие организации, позаимствовав их опыт, пошли вперед быстрее их, кабельщики стали отставать.

Вечером Игорь мчался на «Москвиче» по асфальтированному шоссе, которое уходило из Павловска в Озерную. Небо было голубое. Лента дороги бросалась под колеса машины, расступались луга, и телеграфные столбы казались гигантскими, торопящимися в город путешественниками.

Завиднелась речка. Заливные луга вдоль реки не потеряли своей красоты, лишь стали пестрей и даже нарядней. Местами на луга были точно брошены пригоршни разноцветной гальки: это вдали паслись стада, коровы казались отсюда маленькими бело-карими пятнышками. Игорь думал: какая же девушка подаст ему руку?.

Игорь верил, что она будет хороший, цельный человек — таких много.

Уже в поселке Игорь увидел встречную машину, которая вдруг резко остановилась. Соболев понял, что хотят видеть его, и тоже нажал тормоза.

Соня Цылева с Павликом Куренковым, отправлявшем жену с детьми погостить к теще, ехала в город. Она вышла и удивленно спросила Соболева:

— Ты к нам?

— Да, — ответил Соболев.

— А я вот на свадьбу… к Лене Лучниковой, — растерянно сказала Соня. — А ты разве не будешь?

— Нет, — махнув рукой, сказал Игорь.

— Она тебя не пригласила?

— Пригласила, — улыбнувшись, заметил Игорь. — Сейчас, наверно, вспоминает и сердится.

Соня сказала Павлу, чтобы ехал, не ждал ее. И вдруг повелительно взялась рукой за дверцу горкомовской машины.

— Такой день! — негодуя, сказала она. — Игорь, ты на заводе сейчас не нужен. А там нужен. Поехали.

И Соболев послушно повернул машину. Вдруг Игорь спохватился:

— Ведь на свадьбу нужно приходить с подарком. А магазины уже закрылись…

— Я купила сервиз. Хороший! — сказала Соня. — Давай подарим вместе?

В Павловске «Москвич» пронесся по центру: мелькнули новые дома, освещенные голубоватым электрическим светом, краны над новостройками.

Улицы возникали перед ними все новые и новые. Переливались фонари, прохладный, звонкий осенний воздух сквозь открытое оконце забирался в машину, он отбрасывал назад шелковистые белые волосы Сони. Вся жизнь перед ними была, как этот растущий город — огромный, светлый и с каждым часом по-своему новый.

Content

Комсомольский комитет

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6