Сергей Васильев

Император из стали: Сталь императора

Дряхлеющая нация опирается на былые заслуги, как немощный старик – на посох; сильная оставляет их музеям, сжигает штандарты врага и шагает дальше.

© Сергей Васильев, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

У истоков XX века

Доверху груженный межнациональными конфликтами и сварами транснациональных корпораций, отягощенный биржевым и банковским кризисом, громыхая пока еще региональными войнами и отчаянно скрипя перьями дипломатов, поезд мировой геополитики и макроэкономики тяжело вползал на заснеженный полустанок 1901 года.

Человечество вступало в новую эпоху – «век электричества». Из салонных развлечений и фокусов вылупились невиданные ранее промышленные отрасли – электромеханическая и энергетическая. Забавная игрушка Майкла Фарадея превратилась в двигатель на электротяге, а соленоид с сердечником Андре Мари Ампера открыл незнакомые ранее способы выработки электроэнергии. Промышленность и города стремительно электрифицировались.

Словно откликаясь на невидимые магнитные поля, создаваемые тысячами неведомых машин, пришел в движение человеческий океан. Избыточное население метрополий сливалось в колонии. Село перетекало в города. Совсем еще недавно крестьянская, Европа к 1900 году почти половину своих бауэров и пейзан делегировала на заводы и фабрики.

Там, где встречались и сталкивались людские потоки, человеческие драмы соседствовали с трагедиями, по сто раз на дню завязывались новые отношения и рушились вековые союзы, торговались товары и головы, а особо ушлые представители хомо сапиенс цинично заявляли, что друг – это тот, кого невозможно купить, но можно очень выгодно продать… Впрочем все, что касается людей, было абсолютно справедливо и для государств.

Британские потомки отчаянных пиратов, ставшие лордами и пэрами, метались по всей планете, защищая свое «священное право» единолично грабить страны Третьего мира, уже не успевая закрывать все щели, через которые в зону их жизненных интересов со всех сторон лезли деловитые конкуренты. В 1900–1901 годах в Африке Лондон увлеченно давил и душил бурские государства. Постоянно отступая под ударами английских войск, буры перешли к тактике партизанской войны, совершая налеты на коммуникации и отдельные британские посты. Лорд Китченер приказал заключить женщин и детей, находящихся в родстве с повстанцами, в концентрационные лагеря и усилил начатую Робертсом тактику «выжженной земли», разрушая бурские фермы.

В это время на другом конце империи, в Индии, уже начинался очередной голодомор. Вместе с ним росло недовольство колонизированных племен. А буквально в двух шагах от главного бриллианта Британской короны уже бродили летучие отряды русских охотников. Германия шастала вдоль всего побережья Индийского и Атлантического океанов, примеряясь, где бы взяться за него поухватистее. Раздухарившиеся американские колонисты расползались по Тихому океану, как тараканы, объявив в 1900 году своей собственностью Гавайи…

Да и в самой столице королевства было совсем неспокойно. На конференции в Лондоне Независимая лейбористская партия, Фабианское общество, Социал-демократическая федерация и профсоюзы учредили Комитет независимого представительства трудящихся в парламенте. Секретарем Комитета был назначен Рамсей Макдональд.

Аккурат 31 декабря у одного из кромлехов в доисторическом памятнике Стоунхендж в Южной Англии вдруг упал вертикально стоящий камень и рухнула перемычка. Впервые подобное случилось в 1797 году и ознаменовало приход Наполеона, поставившего Великобританию перед смертельной угрозой поражения. А потом, в самом начале 1901 года, умерла королева Виктория, и элиты Европы замерли в ожидании…

В первую очередь застыл Париж. Лощеная и утонченная законодательница европейских мод, Франция в 1901 году больше напоминала старуху-процентщицу Достоевского. Ростовщичество – главная кобылка, на которой выезжала экономика Третьей республики в конце XIX – начале XX века. Два миллиона французов существовало за счет вкладов в банки и ценные бумаги. Причем из 100 миллиардов кредитных франков лишь десятая часть была влита в национальную промышленность. Остальная масса оказалась вывезена и размещена в зарубежных векселях с доходностью на четверть выше национальной. Собственная индустрия страдала малокровием – в 1900 году 94 процента всех французских предприятий имели от одного до десяти работников. И хотя с 1870 года французская промышленность выросла в три раза, мировое производство в те же годы увеличилось в пять, и гордые галлы покинули тройку лидеров, переместившись со второго на четвертое место, уступив США и Германии, стремительно набирающим темпы промышленного роста.

Над всей этой мелочевкой уже вздымались стальными исполинами прусский милитаризм и германский экспансионизм, еще не успевшие напиться крови, но уже не скрывающие свои аппетиты. Быстро растущее население, экономика и амбиции Германии все больше ощущали недостаток Lebensraum (жизненного пространства), хищно поглядывая на соседей по глобусу, отягощенных явно излишней земельной собственностью.

В 1900 году в Германии был принят Закон о военно-морском флоте. В соответствии с ним планировалось построить океанский Hochseeflotte, превышающий по своей мощи британский Grand fleet. В этом же году в Германии первый испытательный полет осуществил цеппелин, незамеченный и неоцененный ни одним военным экспертом. Глядя на это неуклюжее недоразумение, никто не мог предположить, что совсем скоро гигантские воздушные корабли начнут наводить ужас на полях сражений. А в концерне Круппа уже трудилось 40 тысяч человек, денно и нощно штампующих оружие. Весь финансовый и материальный потенциал оружейного гения был направлен на армейские нужды, вся продукция имела военное приложение. С Австро-Венгрией и Турцией уже был согласован маршрут железной дороги «Берлин—Багдад», откуда до британских владений было рукой подать. От всего вышеописанного холодела спина и у процентщицы Франции, и у чопорных островитян с Туманного Альбиона.

Точно такими же глазами, как Германия, из-за океана на весь Старый Свет глядела Америка. Она не хотела колоний. Она не стремилась к союзам. Америке нужен был мир. И желательно – весь! В США, или как тогда их называли – САСШ, происходило все самое интересное. Генри Форд уже изобрел, но пока не внедрил массовое поточно-конвейерное производство, которое совсем скоро перевернет весь потребительский рынок, сделав дешевыми товары, доступные еще недавно только очень богатым людям. Там же, в Америке, уже оперились и вылезли на свет две крупнейшие финансовые группы – Моргана и Рокфеллера. Они вот-вот станут инициаторами учреждения Федеральной резервной системы – банка мировых войн. Американец Ре́джинальд О́бри Фе́ссенден в 1900 году впервые осуществил передачу публичного выступления по радио. «Истмен Кодак компани» приступила к выпуску фотоаппаратов «Брауни», предлагаемых всего по доллару за штуку. Братья Райт в своем сарае увлеченно мастерили первый в мире аэроплан. Верфи Крампа штамповали военные корабли, как горячие пирожки: «Индиана» – головной корабль этого типа для ВМФ США, «Касаги» – для ВМФ Японии, броненосец «Ретвизан» и крейсер «Варяг» – для России, «Меджидие» – для Турции.

По другую сторону Тихого океана затаилась оскорбленная Япония. У нее отобрали отвоеванный у Китая Ляодунский полуостров, тут же прибранный к рукам русским царем. Японцы поняли, кто среди гайдзинов является самым главным гадом. Японии поддакнули добрые английские друзья: «И что, вы это все так просто стерпите?» Япония терпеть не собиралась и сосредоточенно готовилась. Тридцать лет назад – в 1870 году – произошла революция Мэйдзи, превратившая феодально-раздробленное государство в сверхцентрализованное, упразднившее сословные привилегии и положившее начало вестернизации и индустриализации. В 1900–1901 годах этот локомотив уже разогнался и неуклонно тащил Японию в гору милитаризма, превращая страну в один большой военно-промышленный лагерь. Семьсот семьдесят миллионов иен, половину из которых составляли кредиты Британии, были брошены на строительство нового флота и модернизацию армии.

Можно сказать, что к войне с Россией Японию готовили всем миром. Франция взяла шефство над легкой промышленностью, начав с продажи Токио трехсот новейших шелковых мотальных машин. Поль Брюнэ возглавил коллектив французского технического персонала, следившего за работой на машинах, и обучал японских рабочих. Британское правительство озаботилось строительством железных дорог, предоставив финансирование, железнодорожные вагоны и даже главного инженера-строителя Эдмунда Мореля. В общей сложности около трех тысяч иностранных специалистов прибыло в Японию на пике модернизации, и это не считая военных.

Офицеры британского военного флота натаскивали японских моряков. Прусские военные специалисты усиленно дрессировали армию. Англосаксы строили для ВМФ Японии военные корабли и подвижной состав, поставляли портовое оборудование и снаряжение. Широкой полноводной рекой лились в Японию американские природные ресурсы и продовольствие. Естественно, что с такой «спиной» аппетиты японских генералов росли не по дням, а по часам – они уже видели флаг Хиномару не только над Кореей и Маньчжурией, но и над всем русским Дальним Востоком и даже над Уралом.

И вот между этими клокочущими, полными энергии германским и японским вулканами простиралось громадное сонное царство Российской империи. Уже ушло в далекое прошлое время, когда без разрешения русского царя не стреляла ни одна пушка в Европе. Крымская война излечила Старый Свет от боязни русской армии, а неуклюжая русско-турецкая кампания 1877 года окончательно убедила весь мир, что медведь одряхлел и уже не может претендовать на былое величие.

В 1900 году граф Муравьев, министр иностранных дел России, предложил Франции и Германии оказать совместное давление на Великобританию, чтобы положить конец войне в Южной Африке, и был дипломатично послан в дальние дали. Германия вежливо отклонила предложение. Франция решила воспользоваться ситуацией для того, чтобы усилить свое присутствие в Марокко. Англия инициативу России демонстративно проигнорировала. Ранее русский царь был поднят на смех «своими западными партнерами» за предложение о всеобщем разоружении. Коллективный Запад воспринял эти инициативы как мольбу о пощаде, а такой опции в списке доступных у него сроду не было. На России поставили крест и оставили на сладкое.

Когда в Османской империи началась резня армян, Николай II попробовал возмутиться, но был встречен ледяным евроравнодушием, а кайзер даже демонстративно посетил Стамбул, чтобы выразить свою поддержку султану и показать России, что он думает по поводу ее возмущений.

Зато крайнюю озабоченность Англии вызвало строительство Транссибирской магистрали, военные и дипломатические успехи русских в Китае. И «англичанка опять начала гадить», сколачивая антироссийскую коалицию. Обратилась даже к нелюбимой ею Германии. Там канцлером недавно стал фон Бюлов, тоже бывший сторонником англо-австро-германского блока против России и Франции. Удалось достичь договоренности: кайзер прекратит помощь бурам, а англичане смирятся с ростом немецкого влияния в Турции. Британцы сочли, что Берлин поможет укрепить расшатанную державу Абдул-Гамида, что тоже ложилось в русло антироссийской политики. Слава богу, что дальше переговоры зашли в тупик. Лондону требовалась поддержка для войны на Дальнем Востоке. Берлин рассудил, что в такой компании весь выигрыш достанется Британии, а кайзеру нужна была помощь для войны в Европе. Это не устраивало уже англичан, поскольку означало установление германского господства у себя под боком. В итоге высокие договаривающиеся стороны до дележа России не доехали.

Впрочем, царю это помогло слабо. Не найдя понимания в Германии, правительство Британии обнаружило его в Японии, и с этого момента дружба Лондона и Токио превратилась из взаимовыгодной в закадычную. Достаточно сказать, что новейшее английское орудие 12"/40 Mark IX, ставшее главным калибром английского флота, впервые было установлено на японских броненосцах «Фудзи» и «Ясима». На британских военных кораблях оно появилось лишь спустя четыре года! Это к слову о том, насколько серьезно относились англичане к вооружению японского флота новейшей техникой.

Четверка других японских броненосцев – «Сикисима», «Хацусе», «Асахи» и «Микаса», построенных на верфях «Армстронг», «Джон Браун» и «Тэмз Айрон Уоркс», – при всех их небольших различиях, находилась в одной весовой категории с крупнейшими и сильнейшими в мире английскими кораблями и ни в чем им не уступала. А может быть, и превосходила.

Тогда же у ВМФ Японии появились построенные в Эльсвике, как раз прославившемся созданием относительно небольших и дешевых, но при этом весьма мощных судов, крейсеры «Асама» и «Токива». За ними последовали почти идентичные «Идзумо» и «Ивате». Мощностей одного «Армстронга» японцам не хватало, поэтому еще два сходных крейсера – «Адзума» и «Якумо» – были заказаны во Франции и Германии.

А в это время Российская империя не спеша достраивала Транссиб, разрывалась между возведением крепостей в Либаве и Порт-Артуре, боролась с банковским кризисом 1899 года, переползающим в промышленность, и понимала, что уже не успевает латать все экономические дыры и отвечать на все геополитические вызовы. Стеснение в оборотных средствах регулярно приводило к срыву поставок и затруднениям производства товаров отечественной промышленностью. Банкротились вчера еще надежные предприятия, на ладан дышали банки, откровенно нищенствовала деревня.

Благодаря золотому рублю и чрезвычайно высокому покровительственному тарифу общий объем иностранного капитала в России скакнул к 1900 году с 200 до 900 миллионов рублей, а доля его в российских предприятиях поднялась до половины от всех инвестиций. За сомнительную радость быть достойной внимания денежных мешков Россия платила полмиллиарда золотых рублей в год в виде завышенных цен на жизненно необходимые товары.

Все это время всесильный министр финансов С. Ю. Витте держал военно-морской флот на строгой финансовой диете. Выбор типов судов при строительстве определялся не их тактико-техническими качествами, а дешевизной производства. Например, сошедшие со стапелей Санкт-Петербурга крейсеры, носящие имена древнеримских и древнегреческих богинь «Диана», «Паллада» и «Аврора», при внушительном водоизмещении в шесть с половиной тысяч тонн, были оснащены самой слабой в этом классе кораблей артиллерией без всякой броневой защиты. Сэкономили даже на примитивных щитах.

В армии положение было не лучше. Армейские уставы на разные лады перепевали рулады на тему «пуля – дура, штык – молодец», а за ними скрывался жесточайший патронный дефицит и отсутствие всяких соображений, как его преодолеть. С огромным трудом доведенная до производства трехдюймовка не имела достойной обвески и боеприпасов. Первую партию мосинских трехлинеек и ту пришлось заказывать во Франции – в России просто не оказалось достаточных производственных мощностей. А еще были проблемы со снаряжением, обувью, подготовкой офицеров и унтер-офицерского состава, планированием, интенданту-рой и прочая, прочая, прочая…

На фоне этой тотальной безнадеги был один нюанс, не учитываемый ни Западом, ни Востоком, – личность одного из самых успешных и самых грозных руководителей Красной империи, закинутая в 1900 год из 1953-го. Страстное желание завершить незаконченные дела, высказанное на смертном одре, привело к внезапному пространственно-временному катаклизму, и сознание красного императора оказалось отброшенным на полвека назад. Приняв вызов и смирившись с выкрутасами мироздания, он решил сполна использовать столь оригинальным образом представившийся шанс предотвратить разрушение государства и массовую гражданскую бойню, восстановить социальную справедливость и решить проблему узурпации власти идеологическими клерикалами.

Все вышеописанные обстоятельства император помнил, учитывал и принимал во внимание, с любопытством осматривая пригороды Нюрнберга, где была назначена неофициальная встреча с кайзером Германии Вильгельмом II. На рандеву именно в этом городе настоял он сам, удивив немецкую сторону своим выбором. Символизм имеет значение, и хотя император в прошлой жизни был материалистом до мозга костей, тем не менее считал, что в этом городе стены будут помогать не только германской делегации. Император вез предложения, от которых кайзер отказаться точно не сможет. Шахматные политические доски были тщательно подготовлены. Фигуры расставлены. Император намеревался в этой партии играть белыми.

Нюрнберг. Январь 1901 года

Швейцарский правовед Карл Хилти на рубеже веков иронизировал, что немцы любят завершать свои жалобы на нервозность словами Бисмарка: «Мы, немцы, боимся Бога, но кроме Него – ничего на свете». Сарказм немецкоязычного ученого состоял в том, что как раз Бога немцы не боятся, зато им страшно от многого другого, «а это и образует одну из главных причин неврастении». Нервозность под маской педантичности – чисто немецкое изобретение! Невролог Франц Виндшейд отмечал: «чувство, что не успеваешь что-то доделать» – «один из наиглавнейших источников» немецкой «профессиональной нервозности». Правда, так было не всегда. Психиатр Ганс Бюргер-Принц хроническую боязнь не успеть выполнить повседневные задачи, не справиться или сделать что-то неверно назвал массовым явлением эпохи модерна.

Всему виной, конечно, была Англия. «И удовлетворенность ушла из этого мира», – лаконично комментировал один экономист начало индустриальной революции. Не случайно в XVIII веке нервные расстройства нового типа фиксировались как «английская болезнь».

В полном соответствии с императивом Бенджамина Франклина «время – деньги» уже вторая половина XVIII века характеризовалась стремлением к экономии времени. Предпосылка для модерновой суеты и спешки в принципе уже была. Стимуляторы той эпохи – кофе и чай, противодействовавшие естественному чувству усталости, – бурно распространялись и обсуждались. Знаменитый голландский врач Бонтеку рекомендовал своим пациентам выпивать до 200 чашек чаю ежедневно, что в целом шло на «ура», пока его не разоблачили как наемника Ост-Индской компании.

Главный социолог модерна Георг Зиммель в «Философии денег» дал классическое определение ментальных последствий монетаризации, затронув самый центр мира нервов. Он описывал, как деньги ускоряют «темп жизни» и производят вечный непокой, метание между множеством разнообразных желаний.

Ярчайшую иллюстрацию выводов всех вышеупомянутых психологов, неврологов, экономистов и социологов представлял собой кайзер Вильгельм II.

«На всех крестинах он стремился быть крестным отцом, на каждой свадьбе – женихом, на любых похоронах – покойником», – злословили о последнем немецком кайзере современники. Порой эксцентричные выходки правителя, страдавшего комплексом неполноценности из-за поврежденной при рождении и полупарализованной левой руки, заставляли многих усомниться в его психической нормальности. Самовлюбленный и суетливый, любитель театральных поз и напыщенных речей, Вильгельм всегда стремился играть главную роль. По этой причине еще молодой монарх поссорился с канцлером Отто фон Бисмарком, который не терпел вмешательства в свою политику и в результате ушел в отставку.

Государственными делами кайзер занимался мало и всегда плохо. Ума небольшого и неглубокого, хотя и быстрого, образования поверхностного, конечно, не могло хватить на все бесчисленные прожекты Вильгельма. Он заменял все эти качества дилетантским апломбом, самоуверенностью, с которой рассуждал и о живописи, и о музыке, и о востоковедении, и о Библии, и об архитектуре, и об истории, и вообще о чем угодно. На настоящую умственную работу, на серьезные, сколько-нибудь длительные усилия мысли его способностей не хватало. Он был суетлив, но совсем не прилежен. Его близких серьезно беспокоила явная и всегдашняя лень императора, временами полная неспособность ни к какому усидчивому труду, болтливость и нежелание прослушать доклад до конца, не перебивая докладчика.

Самохвальство, тщеславие и связанную с этими чертами лживость первой заметила в нем его мать, а потом и многие другие, кто с ним сталкивался. Все его провокационные высказывания, волновавшие и раздражавшие Европу в течение всего царствования, заявления, что нужно порох держать сухим, воинственное бряцание оружием – все это Вильгельм пускал в ход именно тогда, когда Германии ровным счетом ничего не грозило. Самую неистовую речь он произнес, отправляя войска в совершенно безопасную для них экспедицию в Китай в 1900 году, где немцы действовали вместе со всей Европой против плохо вооруженных и слабых боксерских отрядов. Он потребовал, чтобы солдаты вели себя, как гунны при Атилле. Но когда в самом деле было возможно нарваться на отпор, Вильгельм, при всей словоохотливости, всегда хранил молчание. Его бахвальство кончалось там, где начиналась боязнь за себя. А это состояние жило в нем постоянно.

При выборе вариантов развития политических событий Вильгельм всегда отдавал предпочтение самому крайнему из них, если только ему лично это не создавало опасности: даже в случае незначительного риска он уклонялся от любых решений. Поразительный пример этой склонности характера – отказ от встречи с малолетним сыном, больным пневмонией. Российский император помнил и другой пример из пока еще не состоявшегося для кайзера будущего – его отказ от престола и бегство в нейтральную Голландию при первой угрозе вооруженного нападения на кайзеровскую военную ставку в ноябре 1918 года…

Исходя из всего вышесказанного, Вильгельм был самым удачным собеседником и переговорной стороной для дебюта императора в новом качестве на международной арене.

Встреча состоялась в городской ратуше, куда первой прибыла русская делегация, вынужденная два часа слоняться по залам и слушать занудного бургомистра, взявшего на себя добровольно роль экскурсовода.

– О! Его императорское величество интересуется работами Дюрера? Это очень лестно для нас! А вот как раз экслибрисы…

Гофмаршал наконец подал голос, и царь, кряхтя и морщась, начал натягивать на себя форму офицера Прусского гвардейского гренадерского полка, дарованную кайзером во время последней встречи.

Лесть эта, конечно, была примитивна, как лапти, пряма, как оглобля, но сработала как надо. Вильгельм был польщен и восхищен – на императоре мундир сидел отменно – и сразу же объявил, что обязательно учредит специальный орден за образцово-показательное ношение военной одежды. Настроение кайзера улучшилось еще больше, когда он узнал про жуткие последствия двух покушений, из-за чего кузен Никки страдает частичной амнезией и не может уже так бойко, как раньше, изъясняться на иностранных языках. Вильгельм, имея некоторые природные увечья, вообще относился с ревностью к абсолютно здоровым людям, зато контуженный русский царь, плохо двигающийся, косноязычно говорящий, да, наверно, еще и неважно соображающий, вдохновил кайзера и поднял его самооценку на ступеньку выше. Оценив состояние «клиента», император пошел в наступление без какой-либо предварительной увертюры.

– Я приехал просить совета, Вилли, – заговорщицки понизив голос, сообщил кайзеру император и сразу же перешел на беглый огонь: – Ты на десять лет дольше находишься на престоле, ты опытнее, решительнее и ты, наконец, умнее меня…

С каждым сказанным комплиментом лицо кайзера растягивалось в улыбке, сначала недоверчивой, потом довольной, хотя глаза оставались холодными и внимательными, как льдинки.

– Никки, Никки! Ты, как всегда, мне льстишь, – довольно хохотнул он после короткой паузы. – Так говорят обычно, когда собираются попросить денег. Надеюсь, ты проделал столь долгий путь не для этого?

– Ну что ты, Вилли, для решения денежных вопросов у меня есть Витте.

Министра финансов России Вильгельм тихо недолюбливал за его приверженность французским банкам, а потому заметно поморщился.

– Но думаю, что это ненадолго… – заинтриговал кайзера император.

– Господи, Никки, в чем же провинился этот мужлан? – притворно удивился кайзер, а император отметил, что только что он выиграл еще одно очко в схватке за симпатии этого высокородного хама…

– С некоторых пор я считаю, что хорошее правительство – не то, что лихо делит деньги, а то, что способствует их зарабатыванию, а господин Витте огромный специалист как раз по первой части, – притворно вздохнул император, не сводя глаз с кайзера.

– Дорогой Никки, – Вильгельм сделал максимально участливое выражение лица, – как я тебя понимаю! У меня та же проблема. Наверно, нам нужно одновременно отправить в отставку наших финансистов и принять на работу кого-нибудь из конторы Ротшильдов. Ты так мило беседовал с ним в Баку. Вот они-то точно оставят нас без штанов! – и, не дожидаясь реакции собеседника, довольно захохотал над своей удачной шуткой.

– Да, – легко согласился с кайзером Николай, – но Ротшильд хотя бы не скрывает, что его цель – прибыль. А чиновники постоянно прячутся за удобную вывеску государственных интересов. И главное – с Ротшильдом, дорогой Вилли, я все-таки не советовался, что мне делать, а приехал для этого к тебе…

– Я тронут, – склонил голову кайзер, – искренне ценю твое расположение и готов помочь всем, чем смогу. Так что же беспокоит моего дорогого кузена?

– Мучает проблема выбора, русские расстояния и ужасное распыление и так невеликих ресурсов по бескрайним российским просторам от Кракова до Владивостока. А еще обременяет необходимость играть сразу на двух досках – европейской и дальневосточной. Мне надо выбрать, на какой из них сосредоточиться, – император четко обрисовывал ситуацию, пристально посматривая на кайзера. Тот слушал все внимательнее. – Меня раздирают на части. Одни говорят – надо строить флот и крепости на Балтике, другие – что все это должно быть на Дальнем Востоке. Ноги разъезжаются!

Император посмотрел на кайзера как можно более жалобно и, потупившись, как школьник, прогулявший уроки, продолжил обиженным голосом:

– Я же вижу: если пытаться успеть и там, и здесь – не получится нигде. Не хватит людей и ресурсов. Денег, кстати, тоже. Хорошо можно сделать только где-то в одном месте, – акцентировал император последние слова и исподлобья посмотрел на кайзера. Тот сидел с открытыми глазами и таким же ртом. Вся его поза и выражение лица были исполнены ожидания и требовали продолжения.

– Но есть существенное обстоятельство! – воскликнул русский монарх с гамлетовской интонацией. – Там, на Востоке, я один и вокруг только враги – Япония, Китай, Англия, Америка… А тут у меня есть ты, Вилли, мой старый друг, не раз доказавший, что выше пошлых интриг и подлых ударов в спину! Все доступные мне средства я хочу перебросить на Восток и прошу тебя мне в этом помочь! Перед самым выездом я принял решение о замораживании строительства военно-морской базы и крепости в Либаве[1] и отменил возвращение на Балтику эскадры Чухнина[2]…

Император замолчал, любуясь произведенным эффектом. Судя по выражению лица кайзера, он сейчас физически ощущал, как ему в уши вливается елей. То, чего Вильгельм так страстно желал, на его глазах становилось явью.

– Вилли! Надеюсь, я могу положиться на тебя, как на своего лучшего друга, который всегда прикроет спину? – с нажимом произнес император.

– Да-да, Никки, конечно! – наконец пришел в себя и засуетился кайзер. – Всецело можешь на меня рассчитывать! Ты принял очень правильное и своевременное решение! Действительно, эти макаки обнаглели сверх меры, а бабушка Викки, царствие ей небесное, разбаловала их до крайней степени. Я полностью согласен с тобой. Там надо держать сильную армию и боеспособный флот. Я готов тебе в этом помочь! Германия будет для тебя самым надежным и самым спокойным тылом!..

– Вот! – император удовлетворенно потер руки. – Это именно те слова, которые я хотел от тебя услышать, Вилли! Как я рад, что не ошибся! Ты снял у меня с души один камень, а это так важно!

– Один? – удивленно поднял брови Вильгельм. – Только один? А сколько их у тебя там? Я готов снять все!

«Ну вот и все, наркоз подействовал, пациент потерял связь с реальностью, – подумал про себя император, – пора приступать к операции».

– Второй камень, а точнее – заноза, это Польша, – сказал он вслух и выложил на стол свежую карту: – Оставлять польский вопрос нерешенным – значит постоянно ждать удара в спину…

– И как ты собираешься его решить? – кайзер заметно напрягся, в голове моментально всплыл пример «умиротворения» армян турецким султаном.

– Польшу надо объединять! – уверенно заявил царь. – Разделенная – она опасна, объединенная – будет спокойна и счастлива.

От природы слегка навыкате, глаза кайзера начали жить отдельной жизнью. От интенсивной работы мысли напряглись вены на висках и покраснели уши. Казалось, еще минута, и над редеющей прусской прической начнет куриться легкий дымок. Насладившись произведенным эффектом, русский император закинул в уши врага главную информационную гранату:

– Как ты смотришь на то, Вилли, чтобы объединить Польшу под твоей рукой? – вкрадчиво спросил он, взяв карандаш. – Например, вот так, – начертил аккуратную линию по границам Виленской и Гродненской губерний, срезав польский «балкон» и вопросительно заглянув в глаза кайзеру. – И мне будет спокойно – не придется держать целую армию для гонористых шляхтичей, и им хорошо – они уже почти сто лет страдают. Да и твоя империя только прирастет…

Вильгельм не верил своим ушам. Еще утром он подписал предварительный план развертывания на случай войны с Россией, где Польша была первой естественной целью. Умница Шлиффен удалился считать потребное количество войск-патронов-снарядов, необходимых для отсечения этой территории от России. Цифры выходили пугающие. Тайная полиция усердно подкармливала польских сепаратистов самого разного толка, присылая неудобоваримые счета. Не меньшие ресурсы сжирали террористы, готовившие ряд «революционных эксов» в Привисленских губерниях. И вдруг этот недоумок Никки предлагает отдать часть сладкого пирожка без всякой войны. Сам! Нет, все-таки его изрядно приложило в Баку! Надо успеть воспользоваться таким скорбным состоянием кузена. Брать немедленно все, что он отдает, остальное будет должен…

Все эти бурные эмоции так явно отражались на нервном лице кайзера, что император удовлетворенно про себя хмыкнул – рыбка заглотила наживку, пора подсекать!

– И все же у любого хорошего плана есть несколько «но», – вздохнул Николай, – сейчас Царство Польское – это крупнейший индустриальный и транспортный узел, сотни тысяч квалифицированных рабочих, тысячи предприятий, домбровский уголь, товаров на полмиллиона рублей в год… Изъяв из народного хозяйства этот кирпичик, мы обрушим все бюджетные стены, и от банкротства меня уже ничего не спасет…

– И как помочь моему любимому кузену? – небрежно спросил Вильгельм, уже представивший себя въезжающим на белом коне в Варшаву. – Говори, что тебе нужно? Где мой секретарь? Сейчас составим реестр.

– Мемель, Вилли, – проникновенно произнес император, – меня спасут Мемельский порт, Марианские острова[3] и твои концерны, точнее, их филиалы в России. Вот полный список того, что необходимо построить.

Кайзер небрежно посмотрел на лист – в глазах рябило от названий предприятий, которые русский монарх захотел получить в качестве компенсации. Кроме ожидаемых Круппа и Тиссена во всем многообразии были представлены химические концерны, предмет гордости всей Германии – BASF, «Bayer и Hoechst», а также пять небольших фирм, производящих почти 90 процентов мировых поставок красителей. В истории рейха еще никогда не было такого аккордного заказа на поставку «под ключ» целых предприятий, да еще с сопутствующей инфраструктурой.

«Пожалуй, для выполнения пожеланий кузена придется отменить негласное эмбарго на вывоз химического оборудования за рубеж и приостановить строительство предприятий в самой Германии», – шевельнулась где-то в животе кайзера холодная противная жаба.

– Ты сказал – Мемель? – вслух произнес Вильгельм. – Это невозможно. Мемель – мой второй порт после Гамбурга, он обходит по грузообороту Данциг и Кенигсберг…

– Да, но девять десятых его грузов – это наш лес, а главный торговый партнер – Англия.

– Но это старинный прусский город…

– Который уже входил в состав России после семилетней войны и был возвращен Пруссии мирно и без каких-либо условий…

– Я немцев на поляков не меняю, – набычился кайзер.

– Опять не получается, – улыбнулся император, – из ста сорока пяти тысяч проживающих в мемельском крае только двадцать тысяч можно отнести к этническим немцам, остальные – местные племена жемайтов и аукштайтов, которых называют летувинками и мемельландерами… Как-то странно ты за них печешься, если даже литовцы-лютеране имеют право стоять только на пороге кирхи, не смея заходить внутрь… А российские остзейские немцы вполне комфортно чувствуют себя, никто их не притесняет… Офицеры русского флота на треть состоят из них. Впрочем, для всех жителей края, как и для русских подданных в Польше, предлагаю предоставить право свободного выбора подданства, включая двойное…

Кайзер напряженно размышлял над плюсами и минусами такого действа. Марианские острова – понятно, имея их, русский монарх ставит свою базу в тылу Японии… Но размен в Европе… Никки хочет отодвинуть границу от своей базы в Либаве… Это тоже ясно… Но отдать второй по величине, коммерчески успешный порт… Отдать немецкие земли… Хотя… Восемь миллионов в Польше против 140 тысяч в Мемеле… Варшава стоит мессы.

– Где собираешься строить заводы? – спросил он вслух.

– Как можно ближе к Дальнему Востоку, – широко улыбнулся царь. – Заводы закладывать будем тут, – и он уверенно обвел овалом Южный Урал и Западную Сибирь, включая еще не существующие Кузбасс и Магнитогорск…

– Кстати, а что ты говорил про сущий пустячок на Востоке?..

– Эта мелочь не будет стоить тебе ни пфеннига, но послужит гарантией серьезности моих и твоих намерений, поэтому предлагаю оформить ее в виде отдельного протокола и пока не афишировать…

* * *

– Иван Дмитриевич, дорогой, ну что ты смотришь на меня прошлогодними глазами? – не выдержал император, глядя на постную физиономию Ратиева, когда все бумаги были подписаны, протокольные слова – сказаны, прощальные салюты – отданы и делегация двинулась в обратный путь.

– Ваше императорское величество, – дрогнувшим голосом подчеркнуто официально ответил князь, – я не собираюсь препятствовать вашему волеизъявлению, а посему не хотел бы комментировать подписанные вами с кайзером соглашения…

– Даже если я буду настаивать? – смешливо прищурился император.

– В таком случае, – еще больше нахохлился Рати-ев, – я позволю себе привести слова вашего предка – Николая Первого: «Где раз поднят русский флаг, там он уже спускаться не должен».

– Хорошие слова, – кивнул император, – правильные. Но как быть тогда с сыном этого предка, который спустил русский флаг на Аляске и в Форт-Россе в Калифорнии? Объявить государственным преступником? Или все-таки признать, что императивы в политике и на войне крайне опасны, ибо делают позицию одной из сторон прогнозируемой и уязвимой. Вы ведь военный человек, Иван Дмитриевич, и знаете, какой это подарок – абсолютно предсказуемый противник, не так ли?

– Так это на войне…

– А мы и есть на войне. То, что вы видели – ее невидимая часть, рекогносцировка местности, выбор диспозиции и прочие манёвры, всегда начинающиеся задолго до того, как заговорят пушки.

– И что же у нас с вами за диспозиция, оправдывающая именно такие манёвры? – уже открыто дерзил Ратиев.

– Плохая диспозиция, – не обращая внимания на тон князя, вздохнул император, – крайне неудачная для начала военной кампании. Польша в нынешнем ее состоянии, несмотря на индустриальную развитость и образованность, не усиливает, а наоборот – ослабляет государство. Польша и Финляндия всегда обладали такими правами и привилегиями, которых нет ни у одной другой провинции. И тем не менее шляхта постоянно бунтовала, а сепаратизм только усиливался. Сейчас к нему добавился еще один, очень специфический – национал-социализм, им инфицированы все левые движения – Польская социалистическая партия, Социал-демократия Царства Польского и Литвы, Национально-демократическая партия, куда вошли махровые националисты – «Лига Народова». Германия, Франция, Англия и Австро-Венгрия постоянно тревожат это гнездо польского национализма, укрывая у себя бунтовщиков и щедро подпитывая деньгами социалистов-террористов. Царство Польское сегодня – это троянский конь, стоящий внутри русской крепости, и наша задача – как-то попытаться использовать его в мирных целях…

– И вы решили… – начал Ратиев.

– Я решил продать этого троянского конька-горбунка, – закончил за него император, – под самым благовидным предлогом – под маркой воссоединения единого польского народа. Кто из националистов будет против единения польской нации? Они же так его добивались! И теперь в это булькающее, испускающее миазмы болото на всем скаку влетит прусская администрация. Предполагаю, что этот «подарок» Германия будет переваривать не один год… А значит, в это время она не создаст проблем нам. Кроме того, Австро-Венгрия не захочет отдавать свою часть Польши «для воссоединения польской нации», чем огорчит кайзера, уже примерившего тогу объединителя поляков, и тем самым возмутит польских националистов. Наступит прогнозируемое обострение отношений между этими странами. Это не все… За кусок, скажем прямо, вражеской территории Германия должна поставить нам три десятка остро необходимых предприятий, большая часть которых – это заводы по производству заводов. Представьте, Иван Дмитриевич, сегодня мы заложили основу отечественной химической промышленности.

Ратиев смотрел все еще угрюмо, но уже без первоначальной демонстративной отстраненности. Его прямое, как шпага, офицерское сознание никак не могло смириться с двойным и даже тройным дном в этих политических комбинациях.

– Ну и последнее, – усталым, глуховатым голосом продолжил император, – каждый завод, построенный немцами у нас, они не построят у себя. А это тоже ослабление противника, схватка с которым неизбежна…

– Мы будем воевать с Германией?

– Очень не хотелось бы, но, скорее всего, придется. Россия слишком велика, чтобы соседи оставили ее в покое. Так что наша задача – максимально усилиться самим и не дать это сделать противнику, исключив неоправданные риски. И в связи с этим меня интересует, как дела у группы Герарди, отправленной в гости к этому Фальку?

– Завтра узнаем, – взглянув на часы, ответил Ратиев. – Честно говоря, я был уверен, что Фальк – это наша единственная причина путешествия в Германию.

– Полноте, Иван Дмитриевич. Как человечество изобрело правителей, так сразу же появились желающие их уничтожить. И количество богоугодных дел никак не влияет на численность заговорщиков. Относиться к этому надо философски и всегда помнить – власть нужна не для того, чтобы построить рай, а для того, чтобы на земле не воцарился ад.

Визит к Фальку

Любимая внучка королевы Виктории Аликс пользовалась ее особым расположением, включая право входить к бабушке без предварительного доклада. Бабушка не только не сердилась, но даже поощряла желание юной леди посидеть в ее кресле, а со временем и поучаствовать в какой-нибудь совместной работе, например, разобрать корреспонденцию. Именно тогда любознательная девочка впервые увидела письма с пометкой «Фальк» и услышала историю, которой сначала не придала вообще никакого значения.

Августу, внучку императора Павла I, выдали замуж за Вильгельма I Прусского, младшего брата императрицы Александры Федоровны – жены Николая I. При этом монарх Пруссии Фридрих II в обстановке почти полного завоевания страны Наполеоном очень долго носился с идеей передачи правления своей дочери Александре и ее жениху Николаю – на тот момент лишь третьему принцу. Не получилось, а то бы уже с XVIII века Пруссия украсила корону Российской империи.

Собственный прусский наследник, будущий Вильгельм I, обиженный таким пренебрежительным отношением папеньки к собственной персоне, перенес эту обиду на всю Россию и царствующую династию в целом. Потом все это наложилось на амбиции юной Августы, которая искренне верила, что Николай I – это вовсе не Романов, а плод адюльтера Марии Федоровны и Кристофера Бенкендорфа, и поэтому Николай I и все его присные – узурпаторы, не имеющие никакого права на русский престол.

Августа, сперва королева Пруссии, а позже императрица единой Германии, считая себя законной наследницей русского престола, вполне серьезно требовала от своих подданных приносить ей присягу как правопреемнице короны Российской империи и жаждала безусловного истребления как всего потомства Николая Романова, так и вообще всей русской элиты, «погубившей истинных русских царей Петра III и Павла I».

Королева учредила особый фонд, из которого она обещала выплачивать по тридцать тысяч марок – позже рейхсмарок – за голову каждого из семейства Романовых. Выплаты были обещаны как непосредственным убийцам, так и любым их наследникам, ибо молчаливо предполагалось, что собственно убийца любого из Романовых до Пруссии доберется вряд ли.

Создавая свое детище, Августа исходила из убеждения, что «все русские – это сволочи и предатели, погубившие законных государей», и потому сыскать среди них продажного иуду будет легко. Именно ради этого и был учрежден фонд Августы. Соответственно, возникло предположение, что достаточно поманить русских увесистым денежным призом, и все получится. В теории королевы Пруссии было две фазы: сперва русские дворяне, будучи иудами, истребляют Романовых, а потом немецкое дворянство должно истребить всех русских дворян как природных изменников.

Впервые указанные тридцать тысяч марок были выплачены личному врачу Николая Александровича – старшего сына Александра II, умершего неожиданно во время подготовки к венчанию на Дагмаре Датской, а сам врач стремительно покинул земли Российской империи и предпочел дальше жить где-то в Европе инкогнито – его так в итоге и не нашли. Вторая выплата была кузине бомбиста Русакова, принимавшего участие в убийстве Александра II. Но ей деньги не шибко понадобились. Она почему-то померла средь Берлина в течение недели после указанной выплаты.

Целая череда терактов в России прервалась только со смертью Августы. Стоило бабушке умереть, как в России нигилисты-бомбисты разучились метать бомбы в царей и великих князей…

Всю эту историю Аликс воспринимала как дела давно минувших дней, никоим образом ее не касающиеся. Она вообще не особо интересовалась политикой, пока политика не заинтересовалась ею самой. Первый раз новоиспеченная императрица почувствовала ее безжалостный холодок во время визита в Санкт-Петербург наследника британской короны, старшего сына королевы Виктории – Эдуарда, когда этот компанейский парень заявил на семейном завтраке, что ее муж Николай – просто вылитый Павел I.

А потом была Ливадия, где она по-настоящему испугалась, поняв, что недомогание ее мужа – это никакой не тиф… Вспомнила реплику Эдуарда про сходство Никки с убиенным императором, вспомнила, что собственный муж Августы, процарствовав всего 99 дней, умер так же скоропостижно от той же болезни, что и несчастный сын Александра I – тоже Николай… А когда, вернувшись в Царское Село, она услышала от Марии Федоровны имя «Фальк», перед глазами сразу предстали надписи на конвертах…

Для императора вся эта история была не больше, чем досадная помеха. В происки сумасшедших прусских правительниц и даже в официальный берлинский след дворцовых интриг он не верил. Беда германского руководства эпохи Фридриха-Вильгельма заключалась в отсутствии законченной модели действий на территории врага, которая имелась у Британии. Обезьянничанье с террором против правящей элиты, будь оно немецким, не опиралось бы на политические силы внутри атакуемой страны.

В начале XX века немецкая дипломатия и разведка не обладали в России даже бледным подобием того влияния, которое имелось у Франции и Англии. Не было лобби, «агентов влияния», какой бы то ни было организованной пропаганды со стороны как российских немцев, так и самой Германии – ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего прогерманскую политическую партию или прогерманскую линию в средствах массовой информации. Немецкие дипломаты не прилагали ни малейших усилий, чтобы работать в связке со своими же коммерсантами, ведущими дела в России, и совершенно не интересовались их деятельностью. Один из генеральных консулов писал: «Официальные представители в России находятся в весьма сложном положении, будучи практически не способными похлопотать за того или иного германского претендента». В таких условиях ликвидировать Романовых – значит играть за Англию, подготовившую сразу два плана развития «сюжета» – парламентский, с опорой на Витте, и монархический, с упором на великих князей Александровичей. При любом из этих вариантов Россия пристраивается в фарватер к Британии, а Германия начинает готовиться к войне на два фронта.

Мнение Аликс, что под именем Фальк скрывается официальный кайзеровский фонд, император считал необоснованным. А вот в переписку прусской королевы с Викторией и возможность манипулирования социально-активной, но душевно-нестабильной императрицей Германии более квалифицированной английской коллегой верил безоговорочно – такие комбинации вполне соответствовали британской традиции. Поэтому визит к Вильгельму II он решил совместить с прогулкой небольшой разведгруппы под командой поручика Герарди в Потсдам – в резиденцию бабушки Вильгельма…

В Берлине, во время стоянки императорского поезда, из последнего вагона тихо, незаметно вышли четверо импозантных мужчин и направились по отдельному маршруту с заданием – узнать все возможное о «фонде Августы», найти его и, если он работает, предложить свои услуги, завязать связи и постараться добыть хоть какие-то доказательства идентичности Фонда и Фалька.

Проблема была в том, что в распоряжении царя не было никого похожего на специально подготовленных разведчиков-диверсантов. Как он помнил со слов Алексея Игнатьева из той, прошлой жизни, «…азам организации разведки в Николаевской военной академии офицеров не учили. Разведка считалась делом грязным, недостойным дворянина и предназначенным только для сыщиков, переодетых жандармов и подобных им темных личностей». Но ни тех, ни других также не учили работе под прикрытием, проникновению на охраняемые объекты, похищению документов и людей. Поэтому при необходимости провести какую-либо операцию собирали группу, руководствуясь личными симпатиями руководителя либо конкретными требованиями к подбору кандидатов, оказавшихся пригодными. «Первыми попавшимися» на этот раз оказались поручик Герарди, как известный жандармский полиглот, вездесущий Александр Гучков, учившийся за границей аж в трех университетах – Берлинском, Венском и Гейдельбергском – и поэтому чувствующий себя в этой местности почти как дома, корнет Щетинин, чьи старания по выявлению фальшивых дворян существенно подняли его ставки в глазах императора, и криминалист Аркадий Францевич Кошко́. Задача последнего заключалась в присмотре за молодыми и горячими, чтобы в ходе выполнения поручения они не влезли в какой-нибудь криминал и не наследили, и дополнительно – в обеспечении обратного перехода границы в непредвиденном случае за счет неформальных связей сыщика с контрабандистами. Категорический запрет во избежание утечки информации и привлечения лишнего внимания пользоваться официальными дипломатическими службами добавлял перчику и щекотал нервы. Поэтому к выполнению задания путешественники приступили слегка встревоженными.

В Потсдаме все сразу пошло не по плану. Оказалось, что Августой зовут не только бабушку и супругу действующего кайзера. Кроме них среди местной аристократии присутствовало не менее пяти высокородных Август, каждая из которых занималась благотворительностью и у каждой было не по одной душеспасительной конторе. Адрес, предоставленный группе, привел как раз в одну из таких богаделен, не имеющей никакого отношения к бабушке Вильгельма II.

– Ну что, господа? – озадаченно потирая переносицу, спросил Герарди спутников, когда они уселись в ближайшем кнайпе и обзавелись кувшином свежего местного пива. – Как будем выполнять поручение? Попросим справку в резиденции кайзера?

– Эх, молодежь! – вздохнул Кошко. – Для того чтобы получить информацию о нужном адресе, требуется определить самое информированное лицо в городе. А таковыми во все времена были извозчики. Вы сидите, а я пойду, так и быть, покажу вам, как надо работать…

Не прошло и получаса, как вся честная компания катила в закрытом тарантасе по тихим зимним улицам в поисках «кузины», оставившей название конторы, где ее можно найти, но не приложившей точного адреса. Извозчик со звучным именем Дитрих, обрадованный арендой своего транспортного средства на весь день с обязательством кормить и поить его и лошадь, пообещав провезти по всем благотворительным заведениям, мурлыкал что-то под нос, управляя одной левой, а правой ощупывая бонус – плоскую жестяную бутылку шнапса, презентованную запасливым Кошко, ибо холодно. После посещения четвертого адреса бутылка закончилась… Вместе с ней закончился и кучер.

Вышедших из очередной конторы путешественников встретил осиротевший облучок и Дитрих, удобно устроившийся в тарантасе и прочно перешедший в категорию багажа.

– Сегодня нам определенно не везет с транспортом, – тяжело облокотился на крыло повозки Гучков.

– Надо хотя бы узнать следующий адрес, – с отвращением глядя на безмятежное лицо ямщика, скривился Герарди.

– Он лопотал что-то вроде Александр, – предположил Кошко, – может, Александрплатц?

– Кажется, я знаю, что он имел в виду, – кивнул Гучков. – Ну-ка, господа, помогите оседлать место кучера, дальше я повезу. Думаю, нам нужна Александровка…

– Александровка? – удивился Герарди.

– Да, поручик, русская колония в Потсдаме аккурат рядом с Сан-Суси, построена Фридрихом в память о своем друге императоре Александре Первом. До нее мы доедем, но если ничего не найдем, придется возвращаться несолоно хлебавши.

– Ну конечно же, русская колония! – хлопнул себя по лбу Герарди. – Если хочешь спрятать деревья, делай это в лесу. Поехали!

Русская колония была создана по желанию Фридриха III в память об умершем друге – царе Александре I. Она состояла из дома смотрителя и двенадцати маленьких усадеб, расположенных в форме Андреевского флага, а также капеллы на прилежащем холме с примыкающим флигелем церковного старосты, высокопарно называемым Королевской Усадьбой, потому что в нем любил гостевать сам кайзер и баловаться русским иван-чаем, заготовленным для него по специальному рецепту. Изначально чисто русская, к началу XX века колония сильно онемечилась, но пока еще сохраняла славянский экстерьер, поэтому путешественникам показалось, будто они из Германии разом перенеслись куда-то в Подмосковье.

Утомленная лошадка понуро брела мимо кукольных домиков с резными наличниками, а разведчики напряженно вглядывались в окна, пытаясь угадать, за каким из них находится искомая контора. Отличие жилого помещения от служебного во все времена легко обнаруживается по утвари, находящейся во дворе, и наличию-отсутствию гирлянд постиранного белья в самых неожиданных местах.

– Кажется, приехали, – подал голос с места кучера Гучков.

– Точно приехали, – подтвердил Кошко, озираясь по сторонам. – Ну что, командир, разрешите приступить?

Герарди коротко кивнул, не переставая осматривать окрестности. Дом стоял очень удачно, в самом конце аллеи, поэтому отсюда были видны все передвижения в колонии.

– Закрыто и никого, – доложил Щетинин, подергав дверную ручку и постучав набалдашником трости по косяку. – Наверно, сегодня просто не наш день.

Кошко подошел поближе к Герарди и тихо произнес:

– Я, конечно, не специалист, но кое-чему научился у своих подопечных из мира лихих людей. Замок плевый. Могу попробовать…

– А, была не была, Аркадий Францевич, валяйте, – махнул рукой Герарди, – больно не хочется с пустыми руками возвращаться, а тут хоть какая-то надежда.

– Позвольте, господа, – возмутился Щетинин, – но это же незаконно! Скандал!

– А мы никому не скажем, – улыбнулся, свесившись с облучка, Гучков.

– Но замок? – не успокаивался корнет.

– Да не было там никакого замка, – улыбнулся Кошко, уже покручивая дужку в своих лапищах. – Так, только видимость. Одним словом – милости прошу, господа…

– Князь, – обратился Герарди к корнету уже официальным тоном, – щадя вашу щепетильность, предлагаю прогуляться до дома смотрителя, рассказать ему нашу легенду об искомой кузине, попросить помощи… ну и вообще – занять разговором, чтобы он какое-то время сюда не совался.

* * *

Контора находилась в приличном и совсем не заброшенном состоянии.

– Не далее как вчера здесь тщательно убирали, – констатировал Кошко, проведя пальцем по крышке бюро.

– И не только пыль, – продолжил Герарди, вороша клюкой в печи, – последний раз топили явно бумагой – пачка даже в золу не рассыпалась…

– При этом хозяева не торопились, все аккуратно сложено. Никаких следов спешки, – заключил Кошко.

– Александр Иванович, – обратился Герарди к Гучко, – посидите, пожалуйста, тут, поизображайте местного клерка, заодно поизучайте содержимое ящиков, а мы с Аркадием Францевичем прогуляемся по остальным помещениям.

Из-под массивного конторского стола, куда Гучков залез в поисках какой-либо случайно оброненной или забытой бумажки, его вытащил настойчивый стук в дверь. На пороге стоял моложавый франт, одетый по последней парижской моде, явно не клерк и не коммивояжер, которого можно было бы представить служащим в этой скромной конторе. Редкая пока еще бородка клинышком плохо сочеталась с гусарскими, закрученными вверх усами, а учтивое выражение лица – с холодными серыми глазами, глядящими поверх собеседника.

– Простите за вторжение, – на прекрасном немецком, с легким акцентом произнес незнакомец, насмешливо оглядев помятого и замызганного Гучкова, – я без предварительного доклада ввиду срочного дела. Когда бы я мог увидеть господина Вюртсшафтпруфера?

– Да-да, конечно, – автоматически кивнул Гучков, мучительно соображая, как в таких случаях полагается себя вести, – а как вас представить?

– О! Не утруждайтесь, – махнул тростью гость, усаживаясь в кресло. – Просто доложите, что прибыл гонец со срочным сообщением от Фалька… А вы, судя по акценту, тоже не здешний? Польша? Соратник пана Пилсудского? Угадал?

– Господи, какая встреча! – раздался неожиданно над ухом Гучкова торжествующий голос Герарди. – Князь Оболенский, флигель-адъютант его величества собственной персоной! Вот уж никак не ожидал вас здесь увидеть!

Оболенский вскочил, как будто внутри его разжалась пружина, лицо моментально стало пунцовым, а пальцы, сжимающие набалдашник трости, побелели от напряжения.

– Спокойно, господин капитан, спокойно, – уже другим, металлическим тоном прозвучали слова жандарма, мягким, приставным шагом перемещающегося ближе к князю и держащего на уровне пояса крошечный браунинг. – Зачем нам здесь, в таком тихом месте, скандал? Ну так, что хотел поведать господину Вюртсшафтпруферу герр Фальк?

– Господа, вы меня неправильно поняли, – натужно улыбнулся Оболенский, на лбу у него моментально выступила испарина, – это была шутка. Я со специальной миссией его величества отправлен в Данию к полковнику Мадсену.

– Ну да, ну да, – охотно согласился Герарди, – а в Потсдам заехал, спросить, как быстрее добраться до Копенгагена…

– Вы мне не тыкайте, господин жандарм! – с вызовом бросил Оболенский. – Вы мне не ровня!

– Да где уж нам, – ухмыльнулся поручик. – О! А вот и корнет возвращается! Сейчас с вами будет беседовать тот, чей титул вполне сопоставим с вашим. Надеюсь, что…

Это было последнее, что успел сказать Герарди. Воспользовавшись тем, что он перевел взгляд на окно и на мгновение потерял бдительность, Оболенский нанес поручику молниеносный удар тростью в солнечное сплетение, а вторым движением швырнул ее в Гучкова. Спрятавшись под стол от летящего предмета, Александр услышал грохот распахивающейся настежь двери.

– Корнет! Задержать! – сдавленный хрип Герарди перекрыл звуки сухих, как треск ломающихся деревьев, выстрелов…

– Князь, вы меня разочаровали…

Щетинин виновато развел руками.

– Все произошло слишком быстро! Сначала грохот дверей, потом он мчится прямо на меня, и через мгновение я сам уже лечу кувырком и слышу ваш голос: «Стрелять!» Ну и высадил всю обойму в белый свет, как в копеечку, не успев даже приземлиться…

– Задержать, корнет, – раздраженно поправил Герарди, – я просил его задержать!

– Простите, Борис Андреич, – вмешался Гучков, – но ваш хрип после удара можно было понять как угодно. Я лично разобрал только «…ать!».

Герарди обреченно махнул рукой.

– Что будем делать?

– А не кажется ли вам, господа, что главное мы уже сделали, – предложил свой вариант произошедшего Кошко. – Во-первых, подтвердили, что заговор существует, во-вторых, нашли штаб-квартиру заговорщиков, встретили и опознали одного из них и, в-третьих, узнали нечто важное – в комплот вовлечены весьма влиятельные персоны, стоящие у престола, – Оболенский один из них, а главное – Фальк находится не в Германии, а в России. А вот кто это – можно только догадываться. Ни одной ниточки к нему у нас нет…

– Да, – задумчиво произнес Герарди, – как вода сквозь пальцы… Кстати, князь, при вас смотритель не упоминал, случайно, фамилию Вюртсшафтпруфер?

– Боюсь, Борис Андреевич, что это не фамилия, а должность. По-русски просто ревизор…

– Тупик…

* * *

Когда поезд «Берлин—Санкт-Петербург» подкатил к государственной границе, разведчики, скинувшие напряжение последних дней, позволили себе расслабиться, тем более что роскошный салон первого класса вполне к этому располагал[4]. Особенно, когда чай с коньяком понемногу превращается в коньяк с чаем…

– Когда мы стояли лагерем под Ледисмитом, – рассказывал Гучков заплетающимся языком, так как лимит выпитого превысил отметку «вам на сегодня хватит!», – местные жители приносили в дар духам на алтарь, расположенный недалеко от нашей части, разные вещи. В основном еду. Почти каждый день…

– И местные жители думали, что духи будут ее есть?

– Так духи и ели…

– Господа, тише! – шипел на расшалившихся офицеров Кошко. – Вы нас демаскируете.

– Почему? – делал брови домиком Герарди. – Мы же говорим по-немецки!

– Да, но материтесь-то вы по-русски! – вздыхал непьющий сыщик.

– Господа, – подал голос Щетинин, когда Гучков начал с подозрением осматривать салон в поисках тех, кто не любит буров, – а не соизволите ли прогуляться в купе? Я хотел бы предложить партию в вист!

– Ну как не уважить человека после такого витиеватого приглашения? – покорно кивнул командир группы.

– Только, если можно, бегом, – прошипел на ухо кутилам Кошко.

– Всемилостивейший государь, – заметил Гучков, – мы – контуженые. Посему высочайшей милостью от бега освобождены. Правда, милорд?

– Зрите в корень, ваше сиятельство, – еще раз кивнул Герарди.

– Тогда ползком, но только быстро! – подхватил под руки подопечных Кошко, тревожно оборачиваясь на остальных обитателей вагон-салона, с явным интересом разглядывающих «великолепную четверку».

– Любезный, – притормозил у тамбура командир разведгруппы, – почему так долго стоим? Когда двинем на российскую границу?

– Не могу знать, – пожал плечами проводник, – но думаю, что теперь не скоро…

– А что так? Дрова закончились? – пьяненько прыснул в кулачок Гучков.

– А вы что, не знаете? – удивился проводник. – В России – революция!..

Госсовет и комплот

Днем ранее

Граф, общественный и государственный деятель, почетный член Императорской Академии, ближайший советник императора Александра I Михаил Михайлович Сперанский (по отцу – Васильев) получил свою фамилию при поступлении во Владимирскую семинарию не случайно. «Sperare» по-латински – надеяться. Государственный совет – главное детище Михаила Михайловича – создавался в полном соответствии с приобретенной фамилией графа и тоже был надеждой – на создание справедливого демократического общества как основы всеобщего процветания и согласия.

Безусловная демократичность Госсовета Российской империи заключалась в том, что его членами могли стать любые лица, вне зависимости от сословной принадлежности, чина, возраста и образования. Предполагалось, что учреждение объединит самых бойких, прогрессивных и профессиональных, без оглядки на происхождение. Прекрасная задумка! Беда была в том, что членов Государственного совета назначал и увольнял император, и только его личное представление о вышеперечисленных качествах имело значение. Добивало хорошую идею то, что за результаты своей работы члены Госсовета не несли вообще ни малейшей ответственности. Не удивительно, что в результате неразборчивой кадровой политики Госсовет очень быстро превратился в синекуру для приближенных к престолу, в этакий элитарный клуб, где можно было ненапряжно порассуждать о политике, экономике и заодно учесть свои собственные, насквозь шкурные интересы.

Однако в морозный зимний день 1901 года Госсовет собирался совсем в другом настроении. События последнего месяца напрочь выбили высших чиновников империи из привычной благодушно-созерцательной колеи. Атмосферу заседания можно было смело использовать для генерации электричества. Последние, пока еще полуофициальные известия из Германии о наличии польской сделки прорвали плотину привычной сдержанности, породили водовороты и цунами, их энергия вот-вот готова была выплеснуться из стен высокого собрания на бескрайние просторы России.

Вот уже сто лет Польша была любимой мозолью империи. Принципиальным отличием от всех других приобретений было достаточно высокое развитие завоеванных территорий, превышающее уровень подавляющего большинства провинций метрополии. Кроме того, своими западными границами польские владения упирались в еще более развитые, а следовательно, более привлекательные, чем в России, немецкие земли.

Естественно, что в таких условиях поляки категорически не хотели становиться русскими, искренне считая их дикарями и варварами, гуннами, разорившими «сверкающий град на холме». И через сто лет после раздела Польши они продолжали относиться к западнорусским землям как к своему достоянию. Территория, которую русские, в свою очередь, воспринимали как колыбель собственной государственности и культуры, была для поляков важнейшим геополитическим трофеем, обеспечившим золотой век Речи Посполитой. Идея восстановления Польши «в границах 1772 года» до всех ее разделов – с восточной границей по линии Смоленск—Киев – прочно владела умами практически всей польской элиты.

Весьма чувствительны были также внешние факторы. Судьба привислинских подданных моментально стала предметом международной политики, определяющим взаимоотношения России с западными соседями. Со времен второго польского восстания и знаменитой речи императора Александра II, призвавшего поляков «оставить мечтания» о возрождении собственной независимости, польская тема не переставала интересовать правительства других великих держав, ориентирующихся на мировоззрение польской элиты. «Приходится признать, – отмечал секретарь русской миссии в Ватикане Сазонов, – что наша польская политика обусловливалась не одними воспоминаниями о былом соперничестве между Россией и Польшей, оставившем глубокий след на их взаимных отношениях, ни даже горьким опытом польских мятежей, а в значительной мере берлинскими влияниями, которые проявлялись под видом бескорыстных родственных советов и предостережений каждый раз, как германское правительство обнаруживало в Петербурге малейший уклон в сторону примирения с Польшей».

Русская аристократия начала XX века в массе своей находилась под французским или английским влиянием, а в этой среде хорошим тоном было сочувствие к несчастной, страдающей Польше. Герцен «колоколил» о необходимости ликвидации самодержавной власти в России и предоставлении полной независимости территориям бывшей Речи Посполитой не от своего имени, а выражая консолидированное мнение всей западноевропейской элиты, мгновенно забывающей собственные распри, когда дело касалось возможности нагадить России.

Но печальнее было другое – внутри русской элиты не было не только какого-либо плана действий, но даже понимания, а что вообще можно сделать с этим польским чемоданом без ручки? Русская интеллигенция как нельзя лучше отражала элитный разброд и шатания. В работах «придворного историографа» Николая Герасимовича Устрялова, посвященных в том числе и периоду правления Николая I, отстаивалась позиция о необходимости «жесткого обращения» с поляками. Он писал, что сама история доказывает России – от Польши нельзя ожидать ничего, кроме «неблагодарности и предательства». Устрялов и Карамзин очень много говорили о культурной русификации, в частности, о необходимости широкого распространения православия вместо католичества и униатства. Единственное, чего избегал декан историко-филологического факультета Петербургского университета и автор гимназических учебников истории, – конкретных указаний, в чем должно заключаться «жесткое обращение» и каким же таким образом было возможно обеспечить «культурную русификацию».

Такое же «па-де-де» исполняли и оппозиционные славянофилы. В данном случае можно упомянуть Ивана Аксакова. После 1863 года он резко отказался от идей, связанных с польской независимостью. Весь свой авторитет известный славянофил-консерватор направил на открытую поддержку имперского репрессивного курса. Поляки, по его мнению, должны проявить «покорность и верность», «признать необходимость единства верховенства русского государственного начала». Один из главных интеллектуалов своей эпохи требовал растворить поляков в русской массе, иначе они поступят аналогичным образом со славянским населением Украины и Белоруссии. Единственное, чего не указал неистовый Иван Сергеевич, где взять тот самый «растворитель», приводящий поляков в состояние преданности.

А в это время шляхтичи занимались своим привычным делом – барагозили, саботировали, и как только выдавалась возможность – переходили от холодной войны с «русским игом» к горячей. Несколько поляков, в том числе братья Бронислав и Юзеф Пилсудские, вместе с братом Ленина Александром Ульяновым принимали участие в подготовке неудавшегося покушения на Александра III.

Всего на территории привислинских губерний для приведения в покорность местного населения самодержавие было вынуждено постоянно держать трехсоттысячную армейскую группировку – больше, чем будет задействовано в Русско-японской войне.

Естественно, что такая ситуация отражалась на бытовом уровне. Историк-славист Александр Львович Погодин характеризовал отношения русских и поляков в Варшаве как «взаимно раздраженные, полные недоверия и неприязни». Ему вторил Александр Александрович Корнилов, утверждая, что «в русском обществе александровской поры антипольские настроения были отнюдь не редкостью, а в войсках к полякам относились вообще враждебно». Другое дело, что в высшем обществе от этой проблемы предпочитали отгораживаться, делать вид, как будто ее вообще нет.

Только один человек в империи знал, каким образом можно интегрировать в состав государства территории с более высоким уровнем развития, чем собственные земли метрополии. После победы во Второй мировой войне он провел филигранную операцию по инкорпорации в состав СССР Пруссии во главе с Кенигсбергом, переименованным в Калининград. Опыт «умиротворения» местного населения был настолько впечатляющим, что никаких вопросов о лояльности населения присоединенных территорий впоследствии больше никогда не возникало.

В 1901 году действовать аналогичным образом в привислинских губерниях было абсолютно невозможно. Поэтому император сделал ход конем с предложением сделки для кайзера и Манифеста для собственных подданных. Сочиняя оба текста, он вспоминал слова Айтона, мысленно обращаясь к польскому социуму и германскому императору: «Все будет, как вы хотите, но совсем не так, как вы себе это представляете».

Никаких подробностей соглашения двух монархов и царского Манифеста члены Госсовета не знали, а потому страсти с самого начала закипели нешуточные. На каждый аргумент «за» сохранение привислинских губерний в составе империи во что бы то ни стало следовал немедленный аргумент «против».

– Польша – это великолепный домбровский уголь, – говорили одни.

– Который не годится для корабельных топок, поэтому приходится закупать кардифф, – парировали другие.

– Польша – это почти миллион платежеспособных налогоплательщиков!

– Да, но согласно Органическому статуту царства Польского от 1832 года, собранные налоги остаются в самой Польше…

– Польша – это почти семьсот тысяч потенциальных солдат!

– Хороши потенциальные солдаты, которых в мирное время удерживают от бунта триста тысяч регулярных войск!

– Поляки – верные офицеры империи. Вспомните шесть генералов, казненных мятежниками за отказ изменить присяге и царю!

– А вы вспомните, что казненных мятежниками было только шесть, а изменивших присяге – на порядок больше!..

Спустя час сварливых замечаний и нелицеприятных эпитетов выяснились основные противостоящие силы. В лагере, требующем удержать Польшу любыми силами, нарисовалась причудливая эклектика из сторонников жесткой русификации окраин, где первую скрипку играл генерал-губернатор Финляндии, командующий войсками Финляндского военного округа Николай Иванович Бобриков, за его спиной маячил великокняжеский комплот. К ним примыкали панслависты и чиновники, обязанные Царству Польскому своим благополучием и карьерой.

В противоположном лагере, считающем Польшу весьма сомнительным активом и почитающем за счастье сбагрить ее кайзеру, собралась не менее фантастическая коалиция из остзейских немцев и русских чиновников, требующих национального размежевания на западных окраинах Российский империи и восстановления утраченных русским народом позиций в рамках концепции «Великой России». Самым ярким выразителем этой идеи через несколько лет станет Петр Аркадьевич Столыпин[5].

– Господа! – пробовал примирить враждующих министр иностранных дел граф Ламсдорф, – вопрос польской государственности – это перезревшее яблоко, которое все равно рано или поздно упадет. Это понимают и в Вене, и в Берлине. Кто первый и при каких условиях выступит с инициативой ее восстановления, тот и окажется в глазах польской общественности «рыцарем на белом коне»[6]. Вот о чем идет речь!

Но все было тщетно. Дело уже было не в Польше, а в огромном количестве нежных струн души высшей знати, за которые последний месяц бессовестно дергал император. Польша была очень удобным поводом расплатиться за это преизрядное беспокойство. Зафиксировав разногласия, стороны разошлись каждая при своем мнении, чтобы продолжить борьбу в другом месте и другими методами.

Сразу после заседания Госсовета, Владимирский дворец

– То, что вы предлагаете, абсолютно неприемлемо, – бросил на стол бумаги великий князь Владимир Александрович. – Россия может существовать только как самодержавие. Европейский способ правления моментально приведет к разрушению государства. Это дикость – парламентаризм в стране, которая одной ногой осталась в общинном строе. И только воспитание не позволяет мне прибавить к нему термин «первобытный».

– Дикость начнется, ваше высочество, – с поклоном собрал кинутые бумаги Витте, – когда господа Мамонтов, Шарапов и Нечволодов закончат ревизию, весь дивный самодержавный мир схлопнется для нас всех до размеров каземата Петропавловской крепости. Полторы тысячи ревизоров по высочайшему повелению денно и нощно изучают казенные траты за последние десять лет, и нет ни единой возможности хоть как-то предотвратить утечку конфиденциальной информации. Дворцовый переворот в этих условиях вряд ли будет поддержан даже союзной Францией: сосредоточение власти в руках одного лица – это опять непредсказуемые династические риски, от которых они уже устали. Дворцовых переворотов может быть много. А вот смена строя на более демократический, с опорой на политические партии, уравновешивающие друг друга, связанные деловыми отношениями с Европой, – это то, что может быть одобрено не только в Париже, но и в Лондоне… Особенно, если в результате будет предотвращено усиление Германии в виде прирастания Польшей. Правда, Британия требует еще публичного отказа от движения на юго-восток – к ее колониальным владениям.

– Вашими устами да мед пить, – усмехнулся великий князь Сергей Александрович. – Но мы помним историю Французской революции, где все началось с великосветской оппозиции маркиза Лафайета, аббата Сийеса, епископа Талейрана и графа Мирабо, а закончилось якобинской гильотиной, которая укоротила на голову первых революционеров.

– Насколько я понял, – вздохнул великий князь Алексей Александрович, – господин Витте предлагает нам выбор между судьбой жирондистов и Уильяма Твида[7]. Если вопрос стоит только так и не иначе, я бы, конечно, выбрал Жиронду…

– Наши друзья из Лондона предлагают сформировать двухпалатный парламент по типу английского, в одну из них будут входить те фамилии, список которых вы сами сформируете, ваше высочество… Вы и ваши потомки будут иметь наследуемые места в сенате, формируемом по аналогии с палатой лордов… Никто принципиально не возражает и против наличия монарха, как символа государства, весь вопрос только в объеме полномочий, которые должны быть перераспределены. Абсолютизм – это все-таки пережиток.

– А вы не боитесь, господа родственники, что я, как и полагается честному офицеру, доложу императору о вашем комплоте? – подал голос великий князь Александр Михайлович.

– Меньше всего мы опасаемся именно этого, ваше высочество, – усмехнулся Витте, – во-первых, потому, что придется доложить его императорскому величеству, на какие средства было построено ваше собственное имение «Ай-Тодор», эту информацию ревизоры найдут обязательно – я уж позабочусь…

– Ну а во-вторых, – перебил финансиста великий князь Владимир Александрович, – для доклада, Сандро, тебе придется ждать возвращения Никки, а мы сами ждать не собираемся.

– Но именно это и есть безумие!

– Нет, это как раз благоразумие, а безумие – ждать, когда все эти ревизии доберутся до военного ведомства и нас поднимет на штыки наша собственная армия.

– Хватит выспренных речей. Сколько у нас есть времени?

– Пограничная стража подчиняется министерству финансов, и она уже перекрыла границу с нашей стороны. На какое-то время это задержит царя, но только в том случае, если их поддержат немецкие коллеги.

– Наши друзья в Германии понимают, что они своими руками разваливают такую выгодную для них сделку?

– Они отдают себе отчет в этом, но сознательно разменивают приобретение территорий на сближение с Великобританией и считают, что сейчас для них это важнее… Однако просят подтвердить обязательства России по польской сделке на будущее… Естественно, без лишней огласки – секретным протоколом…

– Волкодавы! Хотят выбить уступки и с Англии, и с нас одновременно. Собственные обязательства, как я понял, они подтверждать не намерены? И что будем делать?

– Простите, но я уже подтвердил…

– Сергей Юльевич, а не рано ли вы примерили мундир руководителя правительства?

– Простите, ваше высочество, но царский поезд двигался уже к границе, и времени на согласование просто не было.

– На ходу подметки режете, господин министр!

– Просто это единственный шанс. Если император вернется раньше, чем мы объявим о новом правительстве, конституции и получим признание основных держав, то все зря.

– А у вас есть гарантии, что получим?

– Нас поддерживает деловое сообщество, и в первую очередь банки, озабоченные планами царя о реформах финансов, особенно слухами об отмене золотого рубля. Кроме того, он оговорился о возможном запрете ростовщичества и крайне неодобрительно высказался об игре на бирже. То есть успел потревожить самые могущественные финансовые центры, а они такого не прощают. И если не бурный восторг, то молчаливое одобрение своих правительств они обеспечить в состоянии. Конечно, все это не бесплатно, и нам придется раскошелиться, но в свете явных угроз это уже несущественно… Условие одно: все должно быть юридически корректно, быстро и одновременно – медицинское заключение о недееспособности государя, полученное от немецких врачей, ваш Манифест регента об учреждении Временного правительства, конституционной комиссии и переходе на республиканский тип правления… Меня больше беспокоит вопрос, на какие силы можем рассчитывать в Петербурге?

– Первый гвардейский корпус выполнит любой приказ, – кивнул головой великий князь Павел Александрович, – но, думаю, достаточно будет одной демонстрации. Не только в Петербурге, но и вообще в России не существует силы, поддерживающей царя. Не считать же серьезной боевой единицей этот потешный африканский полк генерала Максимова…

Кровавое воскресенье

– А не рано ли начали, сударь? – строго спросила Мария Павловна, застав супруга, великого князя Владимира Александровича, с одиноким бокалом в руках и с мешками под глазами. – Начинается такой важный день для нашей семьи, а вы, смотрю, уже решили его завершить?

– Ты не понимаешь, дорогая, что, подписывая этот Манифест, я отрезаю себе все пути отступления? – не поднимая глаз от вишневой жидкости на дне сосуда, выдохнул великий князь.

– Я не просто понимаю это, дорогой, – произнесла княгиня с улыбкой Медузы-Горгоны, – я безмерно счастлива, что ты это сделаешь, прекратив изображать верность тому, кто этого чувства не достоин, и назовешь юродивого юродивым.

– Мне брат доверил быть регентом для сохранения самодержавия, а не для его разрушения.

– А кто заставляет тебя его разрушать?

– Но Витте требует, чтобы я объявил о Конституционной реформе и парламентской республике.

– Мало ли что требует Витте? – фыркнула Мария Павловна. – Этот плебей спасает свою шкуру, понимая, что только никем не ограниченная премьерская власть может быть гарантией его неприкосновенности. Это подлец… – княгиня решительно отобрала у мужа бокал и поставила его на столик. – Но полезный подлец. Он сделает за нас всю работу, а ты сможешь наконец передать престол тому, кто его больше всего достоин.

Великий князь посмотрел на жену долгим мутным взглядом. Бессонная ночь и добротный коньяк явно не способствовали быстрому осознанию шахматных комбинаций супруги.

– Ну вот смотри, – Мария Павловна зашла за спину Владимира Александровича, сжала его виски своими холодными сухими ладошками и горячо зашептала на ухо, – ты получил сообщение от немецких медиков о душевной болезни Никки. Сам он находится за границей и не-до-сту-пен для подтверждения или опровержения этого факта. Пользуясь дарованным тебе правом, с целью сохранения управляемости империи и только на время болезни императора ты передаешь полномочия Временному правительству во главе с этим кухаркиным сыном и просто ждешь. Больше ничего делать не придется. Временное правительство – это власть, которая работает вре-мен-но, то есть до следующего твоего распоряжения. И пусть он сам, если хочет, объявляет о парламенте, конституции, прочих модных новшествах. Пусть играет в свои игрушки, сколько ему влезет, лишь бы он уладил проблему Никки и Аликс. Хотя, думаю, что этот вопрос за него решили уже его друзья-банкиры. А когда Витте сделает всю грязную работу, ты сможешь объявить о прекращении полномочий его правительства и передать корону нашему мальчику.

– И он отдаст с таким трудом полученную власть? – криво улыбнулся великий князь.

– Его грязные интриги – против твоей гвардии, – улыбка Медузы-Горгоны стала неотразимой. – Дорогой мой, винтовка рождает власть[8], и пока она у тебя, а не у него, он будет играть по нашим правилам!

– Кстати, насчет винтовок и гвардии… Витте просит сразу после объявления Манифеста поднять императорский штандарт над Зимним дворцом и окружить его двойным кольцом оцепления…

– Ну… эту маленькую шалость, думаю, мы можем себе позволить, независимо от того, что задумал этот смерд…

– Если вдруг он, увидев, что я в Манифесте ничего не сказал про Конституцию и республиканское правление, откажется от своих планов, и мы так и не узнаем, что он задумал?

– Можешь подарить ему комиссию по разработке Конституции и законодательства о парламенте… Но даже без этого… Нет, не откажется. Ему просто некуда деваться. Коготок увяз – всей птичке пропасть…

– Где увяз коготок птички?

– В казне, мой дражайший супруг. Она почти всегда является главной причиной нелепых политических авантюр…

* * *

Первые организации эсеров появились в середине 1890-х годов. Одной из них был Союз русских социалистов-революционеров, родившийся в 1893 году в Берне, где самыми активными повитухами этого детища стали Швейцарская банковская корпорация, французский «Cretdit Lyonnais» и их «сердечные партнеры» из Лондонского Сити.

Весьма любопытным эсеровским подразделением была ее боевая ячейка, по размерам, подготовке и финансовым возможностям превосходящая саму партию. Задолго до официального оформления единого эсеровского центра, с активной помощью тайной полиции и разведок Франции и Англии, ее начал формировать не менее интересный человек – Григорий Андреевич Гершуни. Если еще точнее, партия социалистов-революционеров создавалась вокруг боевой организации товарища Гершуни и была идеологическим прикрытием ее насквозь коммерческой работы по ликвидации неугодных политических фигур и рыночных конкурентов. Эта структура не подчинялась партийным органам и не отчитывалась перед остальными эсерами о своих действиях, была своеобразным государством в государстве, орденом избранных, «творящим добро» самим фактом своего существования, без оглядки на кого бы то ни было, никому не подконтрольная и не подсудная.

В последнюю неделю января 1901 года «фирма» Григория Андреевича планировала выход в свет. Дебют должен был получиться оглушительным, при большом скоплении народа и привести к тектоническим политическим сдвигам в самой большой стране мира.

Манифест регента империи, великого князя Владимира Александровича о недееспособности царя и передаче власти Временному правительству во главе с Витте, пришедшийся на последнюю пятницу января, всколыхнул столицу, уже и так немало растревоженную последними инициативами императора. Известие о душевном недуге государя, несмотря на содержащиеся в Манифесте надежды на скорое выздоровление, взъерошило обывателей более, чем известия о покушении. Всем было интересно узнать, что теперь будет с царскими указами за последний месяц? Они будут отменены, так как приняты и провозглашены сумасшедшим? А как же освобождение от налогов и податей малоимущих, к коим относили себя четыре пятых населения империи? Что теперь будет со снятием запретов на обучение и других сословных ограничений? А как же отмена телесных наказаний? А восьмичасовой рабочий день и запрет на труд детей? Это все теперь недействительно? Поэтому, когда в субботу над Зимним взвился императорский штандарт, сигнализирующий о присутствии государя на своем рабочем месте, народ решил идти за правдой. Очень способствовали организации шествия «народные энтузиасты», материализовавшиеся накануне в самых разных районах города, бойко призывавшие не оставаться безучастными зрителями и не дать «злым боярам» порушить добрые начинания царя. Слухи о том, что придворные гады хотят перекрыть свежий воздух свободы, а император на самом деле жив-здоров, но силой удерживается знатью, недовольной его последними реформами, настойчиво гуляли по питерским улицам и закоулкам. Штаб «народных энтузиастов» в доме 59 на набережной реки Мойки, аккурат в том же здании, где находился филиал «Лионского кредита», перешел на круглосуточную работу, вдохновенно дирижируя потоком слухов, определяя точки и время сбора, формируя колонны для организованного движения на Дворцовую площадь.

* * *

– Ваше высокопревосходительство, – образцово вытянулся, войдя в кабинет, адъютант командира 1-й гвардейской пехотной дивизии генерал-лейтенанта Бобрикова, – к вам начальник Главного политического управления полковник Юденич.

Повинуясь короткому кивку головы, адъютант неслышно исчез за дверью, а перед глазами начальника появился невзрачный офицер в мешковатой полевой форме, смотрящейся в гвардейском храме военной роскоши вызывающе чужеродно. Генерал с усмешкой осмотрел вытащенного из туркестанской тьмутаракани армейца, похожего на него полным отсутствием растительности на голове. Зато генеральские усы по пышности и ухоженности давали сто очков вперед аналогичному украшению полковника.

– Слушаю вас, – не переставая перебирать бумаги, отрывисто произнес генерал, – только прошу кратко, у меня дел невпроворот.

– Я как раз по поводу ваших дел, Георгий Иванович, – учтиво кивнул Юденич, – прошу ознакомиться с письмом, адресованным лично вам. Надеюсь, вы знакомы с этими печатями на пакете? Мне поручено дождаться ответа.

Генерал кивнул, взял в руки конверт, вслух прочитал:

– Командиру первой гвардейской пехотной дивизии генерал-лейтенанту Бобрикову, лично в руки. Вскрыть в случае покушения на мою персону, неожиданной болезни, а равно моего безвестного отсутствия или другой причины, из-за которой я буду объявлен недееспособным…

Генерал вскинул глаза на полковника.

– И когда сия бумага была составлена?

– Не могу знать. Имею поручение только доставить лично в руки и всемерно содействовать вам в выполнении полученного приказа.

– Ну что ж, тогда почитаем приказ, – генерал вскрыл сургучные печати. – Та-а-ак, тут говорится про запрет на участие гвардии в подавлении возможных беспорядков… Не поддаваться на провокации… В случае угрозы жизни и здоровью солдат и офицеров – вывести дивизию из города… Та-а-а-к, вы понимаете, что это, полковник?

– Вас что-то смущает?

– Меня смущает подпись под приказом – это не почерк его величества.

– Вам прекрасно известно, что после двух покушений, а особо после контузии, моторика рук государя еще не восстановилась!

– А может быть, дело не в этом? Может, эта подпись, как и письмо – подделка? Или еще хуже – человек, писавший его, не в себе? После решения отказаться от Царства Польского именно это и приходит в голову! Вывести гвардию – значит оставить город без защиты! Это и есть провокация, господин Юденич!

– Что вы намерены делать, Георгий Иванович?

– Я намерен выполнять свой долг. Кстати, кто еще получил такие же письма?

– Командиры всех полков, шефом коих является государь, генерал Скарятин, командир расквартированной в столице 37-й пехотной дивизии и флотские экипажи Кронштадта…

– Ну ничего, это мы поправим, – криво усмехнулся Бобриков. – Дежурный! Арестовать полковника как провокатора! Передать нарочными в полки: переловить его подельников, доставивших аналогичные письма, привезти в штаб – я сам с ними побеседую.

– Зря вы так, Георгий Иванович, – вздохнул Юденич, – стреляться ведь потом придется…

– Что? Молчать! Да я вас в Сибирь! На каторгу!.. Ишь, распустились, вояки потешные! Конвой!..

* * *

Императорский поезд был остановлен «в связи с непредвиденной аварией железнодорожного полотна» почти на самой границе, и теперь местные путевые рабочие споро цепляли к нему маневровый паровозик, явно намереваясь перетащить его в какой-нибудь тупичок.

«Ну, Вилли! Ну, волкодав! – улыбался про себя император, наблюдая, как по перрону прусского городка Бромберг прохаживаются преисполненные важности полицейские Второго рейха. – Интересно, это твой собственный план, или его написали за тебя в Туманном Альбионе? И ты подумал, что старый подпольщик будет ждать, когда ты решишь его судьбу? Какая наивность!»

– Иван Дмитриевич, – произнес монарх, – пришла пора задействовать ваш волшебный театральный саквояж и переходить к особому плану, о котором я вас предупреждал. Соберите, пожалуйста, доверенных лиц в салоне. Приступаем.

Когда маневровая «кукушка» замерла на стрелке, отъехав от перрона с охраной на положенную версту, а помощник машиниста, отчаянно зевая и лениво переругиваясь со стрелочником, занялся семафором, из крайнего вагона неторопливо вышли и степенно направились к городским строениям два монаха-бенедиктинца, кутаясь в длинные рясы и прикрывая лица от зимнего ветра своими черными капюшонами. «Проклятые миссионеры-католики! Шляются тут, будто им медом намазано, – неприязненно подумал правоверный лютеранин машинист, выглядывая из своего паровозного окошка, – нашли кого в веру обращать – законченных схизматиков…» – и, сплюнув вслед ненавистным папистам, занялся своими фырчащими и дышащими паром механизмами.

* * *

Коменданта Кронштадта адмирала Макарова разбудил настойчивый стук в дверь, гулко раздававшийся в спящем доме в это раннее зимнее утро.

– От генерала Максимова, – коротко отрекомендовался посыльный и, козырнув, вручил именной конверт с лежавшим в нем пакетом, с солидной сургучной печатью и монограммой, право на которую имел всего один человек в империи.

– Вот что, голубчик, – коротко проинструктировал адъютанта Макаров, ознакомившись с посланием, – сообщи кому следует, что с сегодняшнего дня охрану внешнего периметра Кронштадта несет и пропускной режим в город обеспечивает бригада Евгения Яковлевича, ему надлежит передать все пулеметы кораблей, стоящих на зимней стоянке и на ремонте. Командирам экипажей – вскрыть пакет с литерой «Р» и действовать по вложенной инструкции. На «Ермаке» – грузить уголь, разводить пары. По готовности – выходим… Интересно, как там у Иессена?

* * *

Капитан первого ранга Карл Петрович Иессен чувствовал себя неуютно и тревожно. 28 ноября 1900 года после прощания с рабочими-балтийцами его «Громобой» снялся с бочки аванпорта Кронштадта. Показав позывные крепости и отсалютовав ей семью выстрелами, крейсер отправился в порт своей постоянной приписки – Владивосток. Но на стоянке в Киле боевой корабль нагнало высочайшее повеление – вместо перехода во Владивосток совершить плавание вокруг Британии и вернуться на Балтику, зайдя в Данциг, обосновав это необходимостью ремонта машин, где и ждать дальнейших распоряжений. Само испытательное плавание с последующей ревизией машин капитан считал вполне разумным. «Громобой» наплавал всего 500 миль и к тому же успел посидеть на мели, поэтому проверка механизмов перед дальним переходом во Владивосток была более чем оправдана. Но зачем надо переться именно в Данциг, где не было никаких условий, и сидеть там столько времени, изображая бурную деятельность на борту, Иессен понимать отказывался. Однако Карл Петро́вич, как настоящий служака, приказы начальства привык исполнять, поэтому только пожимал плечами, получая по радио один и тот же сигнал: «Ждать». И вот, наконец, когда у экипажа, зажатого в тесноте железных отсеков, терпелка начала заканчиваться, с берега подали условный сигнал, и к высоченному борту крейсера пришвартовался абсолютно невзрачный паровой катер. С него на палубу поднялись, судя по внешнему виду, два заштатных коммивояжера, в одном из которых изумленный капитан узнал…

– Ваше императорское величество?..

– Спокойно, Карл Петро́вич, не нужно привлекать лишнее внимание. Будет очень здорово, если мы побудем некоторое время у вас в гостях инкогнито. Крейсер к плаванию готов? Тогда отдавайте соответствующие распоряжения и держим курс на Кронштадт – у кромки льдов нас должен ждать «Ермак» со Степаном Осиповичем.

* * *

Барон Гораций Осипович Гинцбург был, как всегда, нетороплив и деловит, раздавая поручения за утренним чаем, куда приглашались наиболее доверенные лица. Секретари, они же – курьеры, они же – цепные псы своего хозяина, числом с полдюжины, наоборот, были поджары, сосредоточены и заряжены на немедленное действо, как скаковые жеребцы на ипподроме. Нежное, сыновнее обращение старого коммерсанта со своими подчиненными только усиливало серьезность поручений и предусматривало абсолютную исполнительную дисциплину.

– Альфред, мальчик мой, отправляйся к Варшавскому. Засвидетельствуй Абраму Моисеевичу мое нижайшее почтение и приступай к работе с газетчиками, каковую мы планировали вместе с господином Ротшильдом.

– Давид, сынок, собирай своих помощников и, помолясь, делайте свое дело в типографиях. Да-да, строго по инструкции, никаких изменений и дополнений не будет. Пожелание только одно – не затягивать, завтра к утру весь тираж должен быть готов.

– Владимир, не скучай, я ничего не забыл. На тебе – братья Поляковы. Передай им, что старый Горацио просит их помочь организовать банкет – они поймут, о чем идет речь, и далее – телеграф и московская железная дорога. Все свежие сведения и события об императоре ты должен моментально передавать Давиду – он знает, что с ними делать…

* * *

– Вы уж поберегите себя, Александр Дмитриевич! – напутствовал Мамонтов капитана Нечволодова. – Мне страшно становится, как подумаю, какую бомбу вы везете в столицу. Смотрите, чтобы по дороге она не взорвалась у вас в руках.

– Полноте, Савва Иванович, – усмехался главный армейский критик «золотого рубля», – мне по долгу службы положено уметь обращаться со взрывчатыми веществами, тем более, что еду не один – с такой-то охраной даже губернатор не катается.

– Так-то оно так, но вы даже не представляете силу и коварство человека, чьи интересы мы задели, – качал головой заводчик. – В любом случае, в Бологое меняйте транспорт – наши люди вас будут ждать. Далее до Петербурга будете добираться дровяными узкоколейками… Страсти-то какие, Александр Дмитриевич, творятся! Государь сумасшедший… Если бы я его не видел! Да он нормальнее всех нас вместе взятых…

– Ничего, Савва Иванович, не в первый раз, – напряженно улыбался Нечволодов, – стрелецкий бунт Россия-матушка пережила, переживет и министерский…

* * *

По свидетельству очевидцев, в это январское утро на небе Петербурга наблюдалось редкое природное явление – гало. На затянувшемся белесоватой мглою небе мутно-красное солнце создало в тумане около себя два отражения, и глазам казалось, что на небе три светила. Потом, в третьем часу дня, необычная зимою, в небе расплылась яркая радуга, а когда она потускнела и скрылась, поднялась снежная буря.

С самого утра, как только рассвело, со всех концов Петербурга к Зимнему потянулись длинные вереницы людей. Шли поодиночке, группами, целыми семьями – с женами, с детьми. Такого многотысячного скопления народа здесь еще не бывало. На дороге приостановили движение конок. Появились священники с иконами и народные энтузиасты с царскими портретами. Не умещаясь на улице, толпа, как дрожжевое тесто, расползалась по городу, а люди все прибывали и прибывали.

Вход на Дворцовую площадь перегораживали стройные ряды Преображенского полка. В них, как в плотину, упирался людской поток, растекаясь по сторонам и постепенно охватывая солдатский строй с флангов.

Толпа густела и ширилась, вбирая в себя все новые ручейки из улиц и переулков. Солдаты в строю явно нервничали. Невозмутимость сохранял только молодцеватый штабс-капитан, со скучающим видом прохаживающийся перед второй линией оцепления, расположенной непосредственно у стен Зимнего дворца.

– Пошто не пускаете? – истерично взвизгивал голос из глубины толпы.

– Охолони! Не велено! – строго отвечал усатый седой унтер, грозно нахмурив косматые брови.

– Да мы ж только одним глазком глянем, – игриво взывали из толпы, – убедимся, что царь-батюшка жив-здоров, и по домам…

– А ну осади! – тяжелый приклад винтовки пролетал в вершке от носа самых беспокойных, и пока это помогало. Но всем было ясно, что статус-кво ненадолго – народ напирал. Развязка случилась, как всегда, неожиданно. Веселая стайка студентов, схватив за руки одного из зевак и подбежав вплотную к армейскому оцеплению, как из пращи, швырнула его в строй солдат. Не ожидавшие применения живого метательного снаряда, служивые подались в стороны, строй дрогнул, и в образовавшуюся щель посыпалась радостно гогочущая молодежь. Унтер, уже не тратя попусту слова, огрел по спине самого наглого, который сразу рухнул как подкошенный. Подчиняясь команде, первая шеренга взмахнула прикладами и ощетинилась штыками. Хрустнули чьи-то кости. Раздались стоны раненых. На утоптанный снег упали первые капли крови. Толпа подалась назад, но, как дикий зверь, почуявший запах добычи, почти сразу остановилась и решительно двинулась на разорванную шеренгу гвардейцев. Дикий вопль «убили!» и коллективное «а-ах!» перекрыли хлопки пистолетных выстрелов. Затесавшиеся в толпу боевики в упор расстреливали солдат, расчищая проход на площадь. Усатый седой унтер первым упал на мостовую, удивленно глядя в небо остекленевшими глазами. Рядом с ним снопами валились его молодые сослуживцы. Толпа окончательно смяла строй и вырвалась на Дворцовую площадь. Вслед ей неслись истошные крики: «Царя-батюшку извели, изверги! И нас извести хотите!!! Бей сатрапов!!!»

Штабс-капитан, остолбеневший от вида обезумевшей толпы, разметавшей первую линию оцепления и несущейся прямо на него, успел, тем не менее, сделать шаг в сторону и, подняв руку, скомандовать: «По бунтовщикам! Пачками! Пли!»

* * *

– Знаете, Дмитрий Федорович, – пытался шутить Зубатов, одновременно стряхивая с себя стекольное крошево и перезаряжая револьвер, – я все чаще думаю о смене профессии на более спокойную и безопасную. Например, на укротителя крокодилов… Как вы думаете, у меня есть шанс приручить это пресмыкающееся?

– Обещаю на собственные средства приобрести и подарить вам пару рептилий, – поддержал шутку генерал Трепов, старательно перематывая оторванным рукавом рубашки окровавленную руку, – первым делом займусь, как только выберемся отсюда… Впрочем, их, наверно, можно и самому наловить на рыбалке. Точнее на крокодиловке… Надо бы только помощников с собой взять, одному с ними не справиться, уж очень изворотливые… Ратко, Спиридович! Пойдете со мной ловить крокодилов для Сергея Васильевича?

– А чем мы сейчас занимаемся? – высунулся из-за поваленного шкафа весь белый от осыпавшейся штукатурки Ратко.

– А сейчас они нас ловят, – не остался в долгу Спиридович.

– Ну слава богу, живы! – удовлетворенно прошептал Трепов. – Значит, еще повоюем.

Крепкая купеческая усадьба на северной окраине Петербурга в живописной Кушелевке, используемая лейб-жандармерией как секретная оперативная явка, была атакована сразу со всех сторон, как только руководство лейб-жандармерии собралось вместе. Это значит – за ними следили, причем долго, тщательно и очень профессионально: у мастеров политического сыска ни разу не возникло никаких подозрений. Оставшийся у входа конвой погиб практически моментально. Не повезло и жандарму, дежурившему в прихожей. После того как он, отстреливаясь, захлопнул тяжелую дубовую дверь перед самым носом нападавших, прогремел первый взрыв, сорвавший обе створки с петель и швырнувший их на унтера.

Вторая бомба взорвалась под окном, обдав защитников градом стеклянных осколков. Третью нападавшие попытались закинуть внутрь, но она застряла в ажурной решетке, покорежила и сорвала ее, обрушившись на стол, стоящий прямо у окна. Трепов, успев инстинктивно пригнуться, оставил на столешнице левую руку, за что и поплатился, выбыв из строя на следующие несколько минут. Дружный залп из всех стволов несколько охладил пыл нападавших, попытавшихся влезть через двери и оконный проем, проредил их ряды, но не заставил отказаться от первоначальных планов, о чем свидетельствовал постоянный скрип снега, тихие голоса и еле слышный лязг оружия. Самое страшное, что атакующие ничего не требовали, не угрожали и даже не ругались. Если исключить выстрелы и взрывы, все происходило в абсолютной зловещей тишине, говорящей о том, что никого тут в плен брать не собираются.

– Поручик! Чердак! – свистящим шепотом скомандовал Трепов, и Ратко кошкой метнулся к лестнице.

– Какие, кроме дрессировки рептилий, будут мысли, Сергей Васильевич? – обратился генерал уже к Зубатову.

– Если у них осталась хотя бы одна бомба, следующая атака будет для нас последней – это раз, – флегматично отозвался сыщик, – у них в нашей службе есть свой человек – это два. Очень пить хочется – это три. Скорее всего, это иностранцы – четыре.

– Сергей Васильевич, – живо откликнулся Спиридович, – а можно поподробнее про «четыре»?

– Обязательно, поручик. Давайте сначала выясним, почему так тихо на чердаке?

– Василий Васильевич! – чуть повысил голос Зубатов. – Вы что там замолчали? Команды спать никто не давал…

Будто отвечая на его вопрос, крышка чердака открылась и оттуда с грохотом скатился Ратко с выпученными глазами и диким воплем: «Все из дома!» Автоматически рванувшие к окнам жандармы были встречены беглым огнем, пули защелкали по наличникам, противно завизжали, врезаясь в остатки витых решеток, заставили отпрянуть и спрятаться за массивную мебель.

– Бомба… здоровая… просунули в слуховое окно, – просипел поручик, пытаясь восстановить дыхание… – Бикфордов шнур… изнутри не достать… сейчас догорит и каюк…

– Куда? К черному входу?

– Там нас тоже ждут!

– Давайте тогда разом попробуем! Может, хоть кто-то уцелеет!

– Поручик, отставить! – лязгнула команда Трепова. – Все ко мне! Быстро! Помогите сдвинуть стол!..

Обитатели многочисленных игорных заведений этого спокойного дачного местечка стали свидетелями неожиданных для этих мест военных действий – частая дробь пистолетных выстрелов и буханье взрывов на перекрестке Спасской и Косой буквально разорвали привычную сонную тишину зимнего вечера, выгнав немногочисленных зевак на свежий воздух. Затем бухнуло уже основательно, и крыша красивого изящного особняка напротив Беклешева сада подпрыгнула, как живая, переломилась посередине и рухнула вниз, продавив перекрытия и превратив совсем недавно крепкое здание в груду развалин с сиротливо торчащей трубой, окруженной облупленными стенами с безжизненными глазницами окон, недоуменно глядящими в ночь.

* * *

Когда Бологое было уже видно по частым столбам дыма над печными трубами, на длинном пологом повороте поезд как будто ткнулся в невидимую стену, громыхнул сцепками, дернулся вбок, видно, пытаясь объехать внезапное препятствие, заскрежетал всеми своими железками и медленно, нехотя начал заваливаться на бок. Срыв своим зеленым телом солидные придорожные сугробы, состав застыл, свернутый вокруг своей оси, как лента Мебиуса, в центре которой неестественно скособочился фельдъегерский вагон, перевозивший отчет ревизоров.

Нечволодов очнулся от энергичных частых шлепков по щекам. Бравый хорунжий, начальник приставленной к нему охраны, с которым они уже успели подружиться за эту недолгую дорогу, настойчиво приводил его в чувство.

– Александр Дмитриевич! Александр Дмитриевич! – энергично тряс его казак. – Ну же! Уходить надоть!

– А? Что? Доложить о потерях! – на автомате прохрипел капитан, старательно тараща глаза, чтобы картинка не двоилась.

– Крушение… Полагаю, что подстроенное… У нас двое раненых, один погибший… Сейчас, наверно, уже больше… – скороговоркой отвечал хорунжий, оставив в покое щеки Нечволодова и торопливо набивая барабан револьвера. – Потом появились эти… Со стороны Москвы, искали вас и ваши бумаги. Знали, где вы едете, начали палить по окнам… Ну мы им в ответ троих побили, двое ушли… Мы вас вытащили да к деревне поволокли, а они возвернулись с подмогой… Идти вам надо к станции, пока мы тут отбиваемся, сможете?

Только сейчас, сквозь отчаянный звон в ушах капитан услышал знакомый треск выстрелов. Опершись о руку хорунжего, Нечволодов рывком поднялся, земля качнулась, тошнотворный комок подкатил к горлу и ударил в нос.

– Вместе отобьемся!

– Не можно, – нахмурился хорунжий, – имею строгий приказ доставить вас в целости, даже ценой… – он запнулся. – Одним словом, Александр Дмитриевич, за нас не переживайте, мы люди привычные. А вы давайте, поспешайте. Может, дойдете… Тогда помощь какая поспеет… Тут же раненых и побитых страсть как много, особенно в третьем классе…

Всучив Нечволодову саквояж с документами, хорунжий осторожно подтолкнул его в спину, а сам потрусил в сторону лежащего на боку паровоза. Из его покореженных котлов извергался пар, создавая естественную маскировочную завесу. Перехватив половчее одной рукой сумку, а другой нащупывая в кармане штатный наган, капитан заковылял в сторону станции, поминутно оглядываясь на место крушения и тревожно озираясь по сторонам. Богатый на снегопады январь перелицевал ландшафт местности, превратив ее в ледяную пустыню. Постоянно очищаемая железная дорога оказалась в снежном тоннеле, а вокруг лежала белая целина. Ступив на нее, можно было провалиться по пояс, а то и с головой.

– Ничего-ничего, – скрипнул зубами Нечволодов, – бывало и похуже.

Хотя, что кривить душой, так плохо еще не было никогда. Как бы в подтверждение этого где-то сбоку раздалось бойкое гиканье, и капитан, забравшись на снежный валун, увидел вдалеке всадников числом не менее десятка, огибающих огрызающийся огнем поезд и яростно погоняющих лошадок, вязнущих в глубоком снегу.

– Заметили, черти, – обреченно простонал офицер, спрыгивая с валуна и оглядывая ровный, как стрела, снежный тоннель в поисках хоть какой-то мало-мальски приемлемой огневой позиции. – Ну хоть чуть-чуть вперед пройти, может, успею где сховаться… До станции версты две. Им по целине – все три будет… Идут медленно, но это – пока не выскочат на полотно, а как случится, там уже никакого соревнования в беге не получится. Хоть как-то задержать…

Нечволодов вытащил из саквояжа бумаги, старательно запихал их за пазуху, а опустевшую сумку демонстративно оставил на путях – хоть полминуты выиграть. Сам же, не оглядываясь, припустил со всех ног к спасительным дымам такой желанной деревни.

Впереди уже виднелся семафор и за поворотом угадывались станционные домики, но, задыхающийся от спурта по трескучему морозу, он понял – не уйти. Топот копыт по шпалам за спиной слышен был все отчетливее. Всадники уже не погоняли лошадей гиканьем – ясно было, что никуда одинокий пешеход от них не денется. «Не стреляют – значит нужен, наверно, живым…» – подумал капитан, когда от станции прямо ему навстречу выскочил двуконный возок с каким-то сооружением, покрытым дерюгой. Затормозив от неожиданности, капитан увидел на одном из пассажиров морскую форму и рванул вперед с удвоенной энергией. Именно об этом встречающем предупреждал его Мамонтов, и теперь капитан понимал, что это – его последняя соломинка, хотя к горлу подступало отчаяние: ну что могут сделать трое пеших против десятка конных?

– Александр Дмитриевич? – привстав на возке, то ли вопросительно, то ли утвердительно крикнул флотский.

Нечволодов, уже не в состоянии ни слова произнести, кивнул на бегу, понимая: бежать ему до возка остается ровно столько же времени, сколько осталось доскакать до него ближайшим преследователям.

– Александр Дмитриевич, ложитесь! – отчаянно закричал лейтенант, срывая дерюжку и обнажая хищное жало пулемета. С размаху шмякнувшись на землю и откатившись в сторону, капитан закрыл голову руками. «Тах-та-та-тах!» – захлебнулось звонким лаем оружие конструкции Хайрема Максима. Дикое ржание, ругательства, крики и стоны в двадцати шагах за спиной заставили Нечволодова перевернуться на спину и выставить вперед руку с пистолетом… Его участие уже не требовалось – снежный тоннель перегораживала плотина из дергающихся в агонии конских туш и человеческих тел. Их безжалостно продолжали рвать длинные пулеметные очереди. Кроваво-красные ошметки разлетались по сторонам, налипали на снежные стенки, неровным слоем покрывали все пространство на три шага вперед. Под этой грудой плоти, еще мгновение назад живой, снег стремительно таял и сразу же превращался под трескучим морозом в ярко-красный лед, по которому струились и пузырились багряно-черные потоки.

– Какой кошмар! – прошептал капитан и провалился в спасительный мрак небытия…

* * *

Отправив шифрованное телеграфное сообщение в Лондон, резидент английской королевской разведки звонко свистнул извозчику и скомандовал: на Малую Морскую! В середине XIX века молодой фотограф Уильям Кэррик вместе с другом Джоном Мак-Грегором на этой улице в доме № 19 открыли студию фотографии. Кэррик в свободное время выходил на Невский проспект и приглашал в студию лоточников, разносчиков, мастеровых, солдат. Собрание примерно из сорока таких изображений фотограф подарил наследнику престола и получил за это перстень с бриллиантом.

Фотомастерская была великолепным прикрытием для разведывательной работы. Фотопластинки с изображениями, интересующими британских военных, легко терялись среди остальных фотографий, а свободно открытые для посетителей двери фотостудии позволяли беспрепятственно и не вызывая подозрений встречаться со связными и резидентами. Сегодня был особый день, британская разведка могла смело записать его себе в актив. Да что там день! Целая неделя была на редкость удачная! Сначала очень вовремя увидели свет заявления немецких психиатров о невменяемости русского царя и Манифест о переходе власти к Временному правительству. Соглашение между Германией и Россией, насторожившее всю британскую аристократию, теперь вообще отменялось или, как минимум, откладывалось. Затем последовали воскресные беспорядки, превратившиеся в массовую бойню на Дворцовой площади. Уильяму удалось сделать настолько удачные фотографии, что их оторвут с руками все газеты Европы. Российский медведь на глазах валился в преисподнюю, и чем ниже он падет, тем меньше проблем будет создавать британскому льву в азиатских и дальневосточных делах. Поэтому все силы британской разведки были задействованы для богоугодного дела низвержения Российской империи, частью которого был постоянный сбор разведывательных данных. С минуты на минуту в фотоателье должны подтянуться агенты со свежей информацией. Ближе к вечеру появится и сам посол его величества в России Чарльз Стюарт Скотт. У него уже вырисовывались новые любопытные политические комбинации.

Шумную праздношатающуюся компанию, явно нацелившуюся сделать памятный снимок, Джон увидел, не доходя до фотомастерской. Молодые крепкие брюнеты топтались на морозе, вызывающе поглядывая на прохожих, не забывая при этом раскланиваться и всем своим видом излучая оптимизм и учтивость.

– Хелоу! – радостно вскричал один из них, увидев Джона.

– Хеллоу! – ответил англичанин, натянув дежурную улыбку и мучительно вспоминая, где и когда они успели познакомиться. – Хау а ю?..

Больше ничего он сказать не успел. Пудовый кулак гостя опустился на английскую макушку и отправил разведчика в нирвану. Он вынырнул из небытия только внутри ателье, будучи плотно привязанным к стулу. Напротив сидел один из пижонистых типов, внимательно разглядывая свеженапечатанные пластинки с утренними событиями.

– Кто вы такие? – Джон решил ошарашить грабителей своим напором. А то, что это были именно они, не вызывало у него ни малейшего сомнения. – Я – подданный британской короны! Немедленно развяжите и молитесь, чтобы вам не пришлось потом жалеть о своем недостойном поведении!

– Слушай, дорогой, – с характерным кавказским акцентом, произнося «а» вместо привычного «о», подал голос собеседник Джона, – зачем ты такой нервный? Мы же у тебя в гостях! Законы гостеприимства обязывают быть более почтительным. А ты сразу «я британский подданный»… И что ты сделаешь, подданный? Крейсер сюда вызовешь?

– Что вы хотите? – отвернулся от этой гнусной рожи Джон. – Деньги в верхнем ящике бюро…

– Деньги – это хорошо, – согласился незваный гость, – но нас интересуют не они. К вам приходят очень любопытные гости и приносят крайне интересную информацию. Вот их мы и подождем. А чтобы было не скучно, так и быть, наш кассир примет от тебя добровольное пожертвование в фонд восстановления Великой Армении.

Джон криво усмехнулся. Эти варвары будто не понимают, что так просто агенты сюда не попадают и на стол информацию не выкладывают. Но когда при посещении мастерской первым из них борец за Великую Армению, услышав пароль-вопрос, быстро сориентировался и ответил правильным отзывом, а затем квалифицированно и профессионально произвел обмен информации на гонорар и следующее задание, и сделал то, чего не должен был знать по определению, Джон откровенно затосковал. Вся история последних дней вдруг стала рисоваться совсем не в тех цветах, в которых выглядела изначально. Удачные совпадения стали казаться чьей-то хитроумной комбинацией, а явные достижения – несомненными провалами. «Все совсем не так однозначно», – подумал британский разведчик, слушая, как мило балагурит с очередным его агентом этот неожиданный гость с Кавказа.

«Карфаген должен быть разрушен»[9]

– Кто еще получил такие письма? – строго спросила вдовствующая императрица у стоящего перед ней навытяжку командира кавалергардов.

– Насколько я понимаю, ваше величество, все командиры полков гвардии и вышестоящее начальство, – поклонился ей генерал Безобразов.

– Однако выполнили приказ далеко не все, – констатировала Мария Федоровна.

– Так точно, – кивнул офицер, – командир первой гвардейской дивизии Бобриков заявил о готовности подчиниться решениям Временного правительства и послал преображенцев к Зимнему… Дальше вы знаете…

– Да, – кивнула императрица, – дальше я знаю… Но не все… Что происходит сейчас?

– Гвардия получила предписание выдвинуться к Ораниенбауму и Лисьему Носу, форсировать по льду Финский залив и привести к покорности Кронштадт, где засели мятежные экипажи и африканеры генерала Максимова.

– И вы тоже получили это предписание?

– И я.

– Что будете делать?

– Ждать ваших распоряжений.

– Господи, да какие могут быть распоряжения? – присев в кресло, устало махнула рукой Мария Федоровна. – В городе смута, в высшем свете разброд и шатание, император в безвестном отсутствии… А я ведь знала, что поездка к этому напыщенному фанфарону ничем хорошим не кончится… Даже в такое время негоже одним русским офицерам, выполняя приказ, стрелять в других, тоже исполняющих приказ… Нет тут бунтовщиков, а стало быть, и оружие обнажать не след…

– Позвольте, ваше величество, – перебил своего шефа генерал, – на офицерском собрании было принято именно такое решение. Со своими воевать не будем… Но и для неподчинения приказу требуется обоснование.

– Нет у меня для вас никаких обоснований, Владимир Михайлович, – вздохнула императрица, – но я уверена, что мой сын, написав эти необычные письма, предчувствовал, что может произойти в его отсутствие, а также перед каким выбором вы окажетесь. А значит, все происходящее – не эксцесс исполнителя и не случайность. Каждое действие императора и даже каждое слово имеет смысл, но я не представляю – какой. Так что на этот раз не ждите от меня распоряжений, генерал, ступайте и выполняйте свой долг так, как вы себе его представляете…

– Ах, Никки-Никки, – прошептала Мария Федоровна, глядя из окна, как взлетает в седло командир кавалергардов и крохотный отряд срывается с места в аллюр, – что же ты задумал? Кто еще кроме моряков и гвардии получил твой необычный приказ «вскрыть в случае, если…» и что они сейчас делают?

* * *

Стоя перед иллюминатором крейсера и глядя на проплывающие мимо ледяные поля замерзшей Балтики, император задавал себе тот же вопрос: что сейчас делают те, кто получил от него пакет с инструкциями на этот пожарный случай? В голове привычно складывались события политического пасьянса. Сколько он уже сложил их за свою прошлую жизнь – не сосчитать. Но этот был любимый, потому что первый, именно благодаря ему он вознесся на самую вершину. Можно сказать, классический гамбит с перехватом инициативы и власти, впервые опробованный в прошлой жизни на старших товарищах по партии, шел вроде как по маслу. И вот именно это «вроде как» смущало императора, не давало покоя и заставляло еще и еще раз прокручивать события последнего месяца…

В дебюте он планово напугал аристократов потерей наследственных привилегий и привычного казенного содержания. Демонстративно затеял ревизии. Окружил чиновников «товарищами» из числа их врагов, то есть в деталях воспроизвел свою комбинацию образца 1926–1927 годов, когда он шокировал партию объявлением об отказе от мировой революции, подсунул Троцкому в заместители Ворошилова, а потом исключил всю «святую троицу» из политбюро и ЦК. И все это на фоне старательно муссируемой информации, что он – Сталин – серенький партийный бюрократ, у которого из оружия – только пресс-папье да чернильница.

Дебют в 1926-м удался на славу. «Демон революции» закусил удила и, почти не таясь, начал готовить госпереворот. Отмашку дал после смерти Дзержинского – и на всем скаку влетел в расставленные силки. Сейчас, в своей новой жизни, император, как прилежный ученик, аккуратно повторил домашнее задание, снова спровоцировал противника рвануть в поспешную неподготовленную атаку… Что тогда не так? Там был Троцкий, тут – Витте. Там – Каменев и Зиновьев, тут – великие князья Александровичи… И даже уши иностранных разведок из-за их спин торчат очень похоже. В голове, как мышь за стеной, скребет тревожная мысль, не упускает ли он нечто важное? Почему создается впечатление, что и Витте, и Александровичей ему просто скармливают? Или еще хуже – используют их как живца… В прошлой жизни всесильные и непотопляемые Витте и Александровичи были почти одновременно отстранены, выкинуты из политики и скоропостижно скончались после Кровавого воскресенья. Сейчас история повторяется? Два совпадения подряд – это закономерность, не так ли? В чьей же комбинации устранение этих господ является шагом к цели и в чем она состоит?

– Ваше величество, – прервал размышления вестовой, – капитан приглашает на мостик.

– Иду, – не оборачиваясь, кивнул император.

В любом случае что-либо менять уже поздно. Партия стремительно перетекает в эндшпиль. «Carthago delenda est, Ceterum censeo Carthaginem delendam esse». А вот что делать с пленными, он решит позже.

«Ах ты, засранец, – подумал император, шагая по железным ступенькам и обращаясь к невидимому противнику, – решил со мной поиграть в поддавки? Устроить рыбалку? Ну я тебе подыграю… Я тебе так подыграю!»

– Карл Петрович! – уже вслух произнес император, поднимаясь на мостик и оглядывая заснеженный Кронштадт. – Ну вот и закончился наш маскарад…

Поприветствовав монарха должным образом, Иессен повернулся к вахтенному офицеру:

– Его императорское величество на мостике! Штандарт и брейд-вымпел государя – на грот-брам-стеньгу!

* * *

Гвардейская походная колонна, уже изрядно промерзшая на ледяных ветрах Финского залива, была остановлена в полуверсте от Кроншлота самым недружелюбным и неучтивым образом – предупредительными, пока холостыми, залпами морских орудий и пулеметной трелью, выбивающей симпатичные снежные фонтанчики прямо по ходу движения.

Ранее гвардейцы проигнорировали расставленные прямо на льду вешки с красными флажками. Рядом с ними красовались таблички с предупреждающими надписями: «Особо охраняемая зона. Проход запрещен». Генерал Бобриков, лично возглавляющий колонну, устало взглянул на все эти художества и махнул рукой: «Продолжать движение!» И вот теперь такой detcevoir[10]. Георгий Иванович не был трусом – золотая сабля с надписью «За храбрость» и орден святого Георгия 4-й степени «За отличия, оказанные в составе Сербской армии, в войну 1877–1878 годов» тому свидетели. Были бы по ту сторону турки, он не раздумывая сыграл бы «атаку»… Три гвардейских полка раскатали бы этот форт, как Бог черепаху… Но в Кронштадте были свои… Для того чтобы стрелять по тем, с кем еще вчера сидел за карточным столом, а позавчера ходил в походы, нужны очень веские основания… Генерал надеялся, что и у тех, кто смотрит на него из бойниц форта, были такие же мысли, а потому решил не спешить – вот подтянутся кордебаталия и арьегард, развернут знамена, и под барабанный бой двинемся дальше. Поэтому скомандовал «привал» и подал пример, спрыгнув с тяжело водившего боками коня. Обитатели форта восприняли происходящее своеобразно, и вскоре из его мрачного чрева вывернулись несколько возков с дымящимися трубами полевой кухни и группа всадников, направившихся прямиком к Бобрикову.

«А вот и эти загадочные африканеры», – подумал генерал, с интересом разглядывая необычную униформу. Драгунскую укороченную бекешу, перетянутую ремнями, дополняли эффектные синие галифе с красным лампасом[11]. На этом фоне форменные шаровары гвардейцев, введенные Александром III, смотрелись как лапти рядом с хромовыми сапогами.

– Генерал Максимов, – отрекомендовался офицер, соскочив с бойкого коняшки и бросая повод ординарцу, – командир бригады специального назначения.

– Генерал Бобриков, – представился Иван Георгиевич и сразу же передразнил защитника Кронштадта, – командир гвардейской дивизии обычного назначения, послан с предписанием разоружить все части, не подчиняющиеся Временному правительству, и арестовать бунтовщиков.

– Имею предписание никого не пускать на вверенный мне объект без специального разрешения коменданта Кронштадта адмирала Макарова или лично его императорского величества.

– Это того, который сошел с ума? – язвительно спросил Бобриков.

– Так точно, – не принял шутки Максимов, – именно его.

– Ну что ж, вызывайте начальство – будем с его помощью снимать с вас ношу часового.

– Уже вызвали, не извольте беспокоиться, в течение получаса будут, – с усмешкой отрапортовал африканер, указывая рукой на точку, ползущую с запада и отчаянно коптящую зимнее небо, – ваши подчиненные как раз успеют отобедать.

– Дерзок ты, Максимов! – усмехнулся Бобриков. – Но твоя ретивость тебе не поможет – раньше думать надо было…

– Честь имею, – козырнул бригадир-африканер и взлетел на коня, – только прошу вас, генерал, не делайте глупости. На вас смотрят сразу десять станковых пулеметов, а вы без артиллерии – ни единого шанса…

– Ну-ну, Максимов, – поежился Бобриков, – это мы еще посмотрим, у кого ни единого шанса… Однако не смею задерживать, а за горячий обед – спасибо, это зачтется…

Черная точка понемногу росла, превращаясь в угрюмый утюг ледокола, а вслед за ним, словно старший брат, шел белоснежный красавец-крейсер. Толпы рыбаков, которыми усеян в это время года Финский залив, располагающиеся там основательно – с лошадьми, будками-времянками и с прочими удобствами, – увидев столь необычное для зимнего времени шествие, бросали свой промысел и подходили поближе – посмотреть на эту величественную картину покорения человеком ледяной стихии. Многие без устали кричали «ура!» самым добродушным образом, несмотря на то что «Ермак» не приносил им никакой пользы, а скорее – вред. При виде дымов «Ермака» огромное количество зевак выскочило из городских кварталов Кронштадта и припустило навстречу кораблям – пешком, на лошадях и даже на велосипедах, смешалось с гвардейцами, сделав вообще невозможными какие-либо маневры. Генералу Бобрикову стало окончательно ясно, что война как минимум откладывается.

Пара кораблей не спеша дошла почти до походных колонн, медленно двигающихся к Кронштадту, чуть довернула в сторону крепости и застыла, возвышаясь над копошащимися на льду людьми, как медведи над муравьями. И тут крепость грохнула залпами салюта.

– Смотрите, смотрите! – указывали рукой на мачты самые глазастые, разглядевшие императорский штандарт на «Громобое» и адмиральский брейд-вымпел на «Ермаке».

– Ну что ж, вот и начальство пожаловало, – скрипнул зубами Бобриков, – в сопровождении свиты из двух дюжин трехдюймовок и дюжины шестидюймовок, и это не считая главного калибра… Сейчас начнет диктовать условия…

Но генерал ошибся. Орудия оставались зачехленными. Морской десант на палубе не присутствовал. По оперативно скинутому трапу прямо на лед бойко сбежали всего два офицера и направились к походному лагерю гвардейской дивизии. По мере приближения идущего впереди невысокого, прихрамывающего человека в форме капитана 1-го ранга, солдаты и офицеры гвардейской дивизии сначала недоверчиво вглядывались, а потом вскакивали по стойке смирно, отдавали честь и затем провожали долгим изумленным взглядом. Подойдя вплотную к командиру дивизии, человек оглядел его, смешливо прищурившись, и произнес каким-то будничным тоном, усталым голосом:

– Георгий Иванович! Приглашаю вас в свой временный штаб, любезно предоставленный Карлом Петровичем, чтобы обсудить вопрос моего сумасшествия, а также все проблемы, из этого вопроса вытекающие.

* * *

– Евно Фишелевич? – У двери конспиративной квартиры топтался молодой человек в студенческой шинели, с живыми, черными, как угольки, глазами и только-только пробивающейся растительностью на лице, неспособной пока еще скрыть верхнюю нервную губу.

– Да, – удивленно приподняв бровь, отозвался второй человек боевой организации эсеров, разглядывая его, – чем обязан?

– Я от ваших друзей из Карлсруэ, – назвал пароль незнакомец, улыбнувшись еще шире. – Да, кстати, простите – не представился. Борис Савинков, товарищ председателя студенческого добровольного общества содействия армии и флоту.

– Это того самого, образованного с высочайшего благословления? – криво улыбнулся Азеф, всем своим видом показывая, что не хочет иметь ничего общего с представителями официальной власти, и тем не менее пропуская гостя в прихожую.

– Да, того самого, – еще более широко улыбнулся Савинков, по-хозяйски проходя сразу в гостиную. – И именно у этой организации накопилась масса вопросов к вам и вашим товарищам, которых ждете вы и которые уже ждут вас… Тут недалеко… Естественно, они там не одни, а с моими людьми.

– Да кто вы такой, чтобы тут… – театрально завелся Азеф, лихорадочно соображая, как правильно поступить – продолжать разыгрывать из себя яростного революционера или признаться, что он является агентом охранки, то есть одной крови с этим веселым общественником.

– Такой же честный человек, как и вы, находящийся на тайной службе, о чем имеются все надлежащие документы в известном департаменте… Можете справиться при случае у Сергея Васильевича Зубатова, он разрешил… А в студенческом движении я отвечаю за оперативную работу и выполняю некоторые деликатные поручения… – Савинков, казалось, вообще не замечал смятения и внутренней борьбы двойного агента. – В субботу по условному сигналу нами был вскрыт пакет генерала Трепова с предписанием оперативных мероприятий, в ходе проведения которых выяснились любопытные обстоятельства, в частности – роль вашей организации в воскресных событиях, где погибли в том числе и наши активисты, причем не от солдатских штыков и пуль, а вот от этого… – И Савинков достал из кармана и поставил на шляпную полку пулю от браунинга. – Знакомая штуковина, не так ли, товарищ…

– Вот что, господин студент, – окрысился Азеф, – а ну-ка забирайте свое барахло и валите отсюда, не знаю я ничего ни про субботу, ни про воскресенье… и про понедельник, на всякий случай, тоже…

– Я-то уйду, – вздохнул Савинков, – но вот рабочие… Они каким-то образом тоже узнали, кто из-за их спин стрелял в солдат и где вас искать. Если я не ошибаюсь, – гость наклонил голову, прислушиваясь, – они уже здесь… Ну хорошо, не буду, Евно Фишелевич, мешать вам рассказывать возмущенному пролетариату, что вы тут ни при чем. Полагаю, что вас ждет вечер, полный ярких незабываемых впечатлений… Нет-нет, даже не смотрите туда – черный ход с потайной дверью в шкафу тоже блокирован.

– Подождите! Стойте! – лицо Азефа пошло красными пятнами. – Вы можете их остановить?

– Очень ненадолго, – притворно вздохнул Савинков, – только на время, которое потребуется вам для написания краткого, но содержательного отчета, кто и по чьему распоряжению ликвидировал наших филеров? Кто и по чьему поручению стрелял в солдат и в толпу? Ну и на сладкое – кто осуществил налет на штаб-квартиру лейб-жандармерии?

– Это не я! Это не мы!!! – как от гадюки, отпрянул от гостя Азеф.

– Знаю-знаю, что не вы, Евно Фишелевич, – с лица Савинкова не сползала улыбка, – мы за вами с субботы присматриваем. Но кто? По чьему приказу? Вы ведь знаете!.. Думайте быстрее – ваши друзья из рабочих кварталов уже поднимаются по лестнице…

– Да-да, хорошо, – как-то разом сник двойной агент, присаживаясь в кресло и беря в руки перо. – На чье имя писать?

– Вы солидный человек, Евно Фишелевич. Пишите сразу на имя его величества, а он уж разберется, кому эту информацию передать… – Савинков незаметно переместился за спину к сопящему Азефу, старательно выводящему каракули. – Ну что же вы тут загадки излагаете? Какой такой Луидор? Вот так и пишите – Луи Огюст, сын посла Франции маркиза де Монтебелло… А Москович – это кто? Парвус? Гельфанд? Ну хорошо, пишите через тире – Александр Израильевич Гельфанд… Он же – Парвус… Что там дальше? Опять непонятно… Фальк – это фамилия? Псевдоним? Только не говорите, что не знаете… Вот и вспоминайте, учтите – у нас мало времени, слышите, в дверь уже колотят? Что значит «хоть убейте»? Хотя мысль интересная… Ну хорошо, поставьте знак вопроса… А подпись? Стесняетесь? Да ладно, и так сойдет. Все-все, иду выполнять свои обещания…

Савинков вышел из гостиной, раздались щелчки открываемого замка, потом какой-то шум и крик, топот множества ног, и удивленный Азеф увидел на пороге своего гостя. За его спиной маячили недобрые лица в треухах и картузах.

– А вот и он, – жестом конферансье на сцене Савинков указал на эсера, – а вот его чистосердечное признание в содеянном, – и он поднял над головой исписанный лист бумаги. Гостиную в момент затопила волна людей в рабочих куртках.

– Савинков, – успел крикнуть Азеф, – вы бесчестный человек! Вы подлец, Савинков!..

– Я знаю, – улыбнулся студент, выходя их гостиной и пряча поглубже листок с оперативной информацией, идеально дополняющей ранее полученную у других участников столичной боевой группы эсеров, прекратившей свое существование с сегодняшнего дня.

Георгий Победоносец

Ни командир оперативной группы ДОСАФ Борис Савинков, формирующий милицию из рабочих Санкт-Петербурга для поддержания порядка в городе, ни генералы гвардии, получившие приказы «Вскрыть в случае…», даже близко не представляли себе, какие силы сейчас поднимает император и каким образом собирается поступать в ближайшее время. Для того чтобы понять это, потребовалось бы возвратиться в его прошлую жизнь. В 1926 году старшие товарищи по партии, считавшие себя мастерами политических интриг, уверенные, что они разгромили всех конкурентов и в огромной стране не осталось ни единой силы, способной бросить им вызов, тоже не смогли его просчитать. Сталин сам по себе, имея чисто технический пост генерального секретаря партии, конечно, не смог бы ничего противопоставить таким революционным мастодонтам, как Троцкий, Каменев, Зиновьев. Но на руках у него был один козырь…

Эта история началась в Иркутской области, куда в 1903 году был отправлен в ссылку молодой Джугашвили. Место ссылки будущего Сталина – крошечный городок Новая Уда – в семидесяти верстах от Балаганска и в ста двадцати от ближайшей станции, как и все общество Российской империи, был разделен на две части: бедняки ютились в хижинах на мысе, окруженном болотами, а те, кто был хоть немного побогаче, – в окрестностях двух купеческих лавок, церкви, деревянного острога и целых пяти кабаков, с успехом заменявших местным жителям библиотеки, школы и дома культуры.

Сталин поселился в убогом покосившемся домике крестьянки Марфы Литвинцевой, где было всего две комнаты. Одна из них – кладовая, в которой хранилась пища, во второй, разделенной деревянной перегородкой, вокруг печи жила и спала вся семья. Сталин спал возле стола в кладовой, по другую сторону перегородки…

В Новой Уде нечего было делать, кроме как читать, спорить, пьянствовать, распутничать и снова пьянствовать – этим занимались и местные, и ссыльные. Сосо не чурался такого времяпровождения, но на дух не переносил своих собратьев по ссылке. Те, будучи интеллигентами в третьем поколении, считали пролетариев, принятых в партию, «чем-то вроде сословия плебеев, между тем как сами играли роль аристократии, сословия патрициев, опекающего плебейские низы от всяких тлетворных влияний», – именно так описывал внутрипартийную атмосферу ветеран РСДРП Аксельрод, чья «замечательная прозорливость» была отмечена в работе Ленина «Что делать?».

Не переносящий эту напыщенную публику, сосредоточенный всеми мыслями на побеге, Джугашвили сошелся с местными артельщиками. Эти «артельные ребята» были уголовные, но крепкие, основательные и, по-своему, честные. «Как ни странно, но они никогда не опускались до какого-нибудь свинства вроде доносов… А вот ”политики” – среди них было много сволочей», – рассказывал уже после войны своим молодым соратникам Сталин.

За крайне скудную информацию о возможностях перемещения по бескрайним холодным просторам приходилось платить здоровьем, а точнее – похмельным токсикозом. Трезвые артельщики были на редкость немногословны, и только после многочасовых сидений в кабаках у них можно было узнать хоть что-то полезное – как идти, куда идти и что делать, чтобы добраться до Тифлиса или до Питера и при этом не сгинуть в дикой, недружелюбной местности. Отлеживаясь после одного из таких «интервью», Джугашвили сквозь тяжелую дремоту услышал разговор, где он был главным действующим лицом:

– Ну, куды ты его трогать! – раздраженно шептала Марфа. – Не видишь, болеет!..

– Некогда мне тут сидеть, пока он поправится, – отвечал Литвинцевой рокочущий басок, – бечь, значит, собрался твердо?

Последовала пауза. Было слышно, как Марфа переставляла горшки и звенела какими-то склянками.

– Скажи ему, чтобы к Еремею более со своими расспросами не приставал, – продолжил после паузы невидимый из-за занавески гость, – ничего путного он все равно у артельщиков не разведает, а то, что они ему расскажут, и гроша ломаного не стоит. Сгинет ни за понюшку табака страдалец… А я через неделю с шишкарями обратно буду, тогда и поговорим…

Хлопнула входная дверь. Марфа завозилась в сенях и буквально вплыла, не касаясь пола, в комнату, где спал ссыльный, и присела у краешка стола, теребя кончик платка и внимательно изучая лицо грузина…

– Не спишь? – осторожно поинтересовалась она, заметив подрагивание ресниц постояльца.

– Кто был? – проглатывая колючий комок, застрявший в горле, хрипло спросил ссыльный, не открывая глаз.

– Та, Петро, сродственник, из хожалых людей…

– Что значит «из хожалых»?

– Ну, то и значит, что из самоходов, что по своей воле за каменный пояс подались…

– Из бегунов[12], что ли? – припомнил Сосо знакомое слово из разговоров с артельщиками…

– Не, – Марфа решительно мотнула головой, – Петро наш, правильный – из поморского согласия[13]. Он на все руки мастер – и охотничать, и золотничать, и вартачить может. Прознал про твои посиделки с артельщиками и пришел предупредить тебя, чтоб поберегся…

– А что ему за дело до меня, – насупился ссыльный, недовольный, что его задушевные разговоры с местными мужиками, оказывается, уже известны всей тайге.

– А ему, мил человек, до всего есть дело, он в этих краях наставничает и тому, кому посчитает нужным, помогает. Вот и тебя приметил – узнал, что из никонианской семинарии сбежал, с инородцами не якшаешься, в бега податься хочешь, вот и решил помочь – предостеречь от лихости. Ну а слушать его или нет – тут только тебе решать. Он неволить не станет…

– Ладно-ладно, – успокоился революционер, сообразив, что советы местного охотника, «гуляющего» по тайге на сотни верст вокруг, действительно бесценны, – не сердись, Марфа, ты же понимаешь, я не знаю тут никого, чужой, одним словом…

– Не ведаешь – это знамо дело, – кивнула Марфа, – а вот чужой или свой, это уж тебе решать, мил человек… Петро наказал передать, что не след тебе по кабакам с артельными шастать, а чтобы было чем заняться – гостинец оставил, – и мотнула головой в сторону плетеного короба с заплечными ремнями, в который можно было легко упаковать саму Марфу.

Партийные историки, описывающие первую ссылку Сталина, твердили, как под копирку: «Долгими зимними ночами, когда семья Литвинцевых засыпала, Сталин тихо зажигал маленький светильник и подолгу просиживал за книгами…» Однако ни один из них ни разу не пояснил, что это была за литература, и ни словом не обмолвился о ее содержании… Ну, какие могли быть книги у неграмотной крестьянки? Какая могла быть библиотека в «городе пяти кабаков»?

А вот в заплечном коробе Петро находился целый клад для самого привередливого историка-этнографа, где любовно были подобраны книги и рукописи, рассказывающие про русскую историю, кардинально отличавшуюся от учебников, написанных придворными учеными и освященных чиновным Синодом.

Взять в руки первую книгу «Поморские ответы» революционера подвигли скука и любопытство. Сами богословские споры его не занимали, но он сразу приметил и решил, что нужно будет взять на вооружение тактику ведения дискуссии и особенно точеные категорические силлогизмы, с помощью которых авторы книги доказывали подложность «Соборного деяния на еретика армянина на мниха Мартина», приводимого Русской православной церковью в качестве одного из центральных доказательств истинности и древности «новых обрядов». Некоторые риторические вопросы поморов он и сам хотел бы задать зазнайкам из Синода – помнил их с семинарии как напыщенных, оторванных от жизни бюрократов:

– Почему именно староверы, придерживающиеся исконных, древлеправославных обрядов, считаются раскольниками, а не никониане, внедряющие свои догмы только с конца XVII века?

– Почему двоеперстие Андрея Первозванного и Сергия Радонежского не вызывает такого негодования у РПЦ, как двоеперстие современников?

– Что бы сказали эти два святых при виде современной РПЦ? Является ли она тем самым храмом, который строили они сами?

Зато при чтении двенадцати статей царевны Софьи с комментариями историка белокриницкого согласия Федора Евфимьевича Мельникова молодого революционера уже захлестывали волны эмоций от ощущения попранной справедливости и чувства солидарности с бескорыстными страдальцами за свою веру: «Правительство беспощадно преследовало людей старой веры: повсюду пылали срубы и костры, сжигались сотнями и тысячами невинные измученные христиане, вырезали людям старой веры языки за проповедь и просто за исповедание этой веры, рубили им головы, ломали ребра клещами, закапывали живыми в землю по шею, колесовали, четвертовали, выматывали жилы… Тюрьмы, ссыльные монастыри, подземелья и другие каторжные места были переполнены несчастными страдальцами за святую веру древлеправославную. Духовенство и гражданское правительство с дьявольской жестокостью истребляло своих же родных братьев – русских людей – за их верность заветам и преданиям святой Руси и Христовой Церкви. Никому не было пощады: убивали не только мужчин, но и женщин, и даже детей».

Джугашвили невольно прикидывал, что произошло бы с марксистским движением в России, если бы царское правительство по отношению к нему вело себя так же, как по отношению к староверам во времена Никона… Насколько хватило бы его интеллигентных товарищей, если бы вместо ссылки с содержанием за счет казны их колесовали, четвертовали и сжигали живьем? Он даже мотнул головой, отгоняя яркую картину костров, дыб и остальных инструментов идеологических дискуссий…

А ведь, несмотря на тотальный геноцид, староверы все равно сражались. Сосо восхитили воины-монахи, крепости-монастыри и оружейные мастерские, клейма которых, оказывается, были известны по всей Европе. Вот тебе и запрет на оружие для духовных лиц! Оказывается, не испокон веку и не для всех… Было в отечественной истории и по-другому. И это логично. Пересвет и Ослябя, пушкари Троицы, сидельцы Соловков освоили воинское мастерство, явно не земные поклоны отбивая. «Полки чернецкие» Сергия Радонежского – совсем не метафора-аллегория… Тогда становится ясно, почему по всей империи триста лет полыхала самая настоящая гражданская война, не закончившаяся и поныне. Она просто угасла, как исчезает пламя, исчерпав горючий материал, хотя от раскаленных угольев еще идет нестерпимый жар.

Целую неделю переваривал Сосо описания погромов, казней и притеснений староверов, пока не добрался до другой литературы – заботливо собранных в хронологическом порядке современных записок, отчетов, писем и дневников. Бегло пролистав их, он насторожился и начал копать уже всерьез, жадно выписывая себе в тетрадь цифры, даты и наименования. Картина открывалась грандиозная. Старообрядческие организации, весьма пестрые, не имеющие единого центра управления, никак не связанные и даже конфликтующие друг с другом, густой сетью покрывали всю страну.

Молодого революционера поразило количество подданных Российской империи, явно или тайно придерживающихся старого обряда. Цифры из официальной казенной переписи в два процента староверов никак и нигде не совпадали с действительностью.

Кстати, первым в официальную статистику не поверил Николай Первый и снарядил три экспедиции в достаточно населенные древние русские губернии – Костромскую, Ярославскую и Нижегородскую. Один из лидеров славянофильского движения Иван Сергеевич Аксаков, участвовавший в обследовании Ярославской губернии, после поездок по уездам и селам был поражен тем, что «здесь почти все – старообрядцы, да еще, пожалуй, беспоповцы». Церковные обряды (крещение, венчание и так далее) вся эта, якобы синодальная, паства исполняла только в тех случаях, когда невозможно было от них уклониться. В повседневной жизни влияние местного духовенства на жителей оставалось практически незаметным. И так было не только в этих трех губерниях, а по всей стране. Российская общественность, плюнув на официальную статистику, обнародовала свои цифры, которыми и оперировала в дальнейшем: по этим данным, в стране насчитывалось как минимум 20 миллионов староверов всех согласий и еще 6 миллионов сектантов.

Если в Европе религиозный раскол привел к размежеванию по государственным границам, как католики в Польше и протестанты в Германии, то в Российской империи и торжествующие победители, и не полностью уничтоженные побежденные оказались на одной территории, под одной крышей. Внутри единого государства появилась огромная протестная взрывоопасная масса, считающая власть и церковь представителями колонизаторов. Согнанные с земли, но избежавшие уничтожения и изгнания, староверы ринулись в те сферы деятельности, которые остальные подданные империи вниманием не жаловали. Поповские старообрядцы сформировали купеческие династии. Беспоповцы основали костяк пролетариата.

Православный священник тверской епархии Иоанн Стефанович Белюстин, публиковавший заметки о старообрядчестве, описывал посещение сапожного производства в большом – в несколько тысяч человек – раскольничьем селении Кимры Тверской губернии. Староверы образовывали здесь артели по тридцать-шестьдесят работников. Они не только обладали правом голоса по самым разным вопросам, но и могли подчинить своему мнению «хозяина» производства. Белюстин оказался, например, свидетелем горячих споров в артели о вере:

«…Тут нет ничего похожего на обыкновенные отношения между хозяином и его работником; речью заправляют, ничем и никем не стесняясь, наиболее начитанные, будь это хоть последние бедняки из целой артели; они же вершат и иные поднятые вопросы».

К концу XIX века именно из этих людей на три четверти формировались фабрично-заводские кадры. Трудились они не только на предприятиях, оказавшихся в собственности единоверцев, но и на производствах, создаваемых казной или учреждаемых иностранным капиталом. Возникшие фабрики и заводы вбирали потоки староверов из Центра, с Поволжья и Урала, из северных районов. Каналы согласий, выступавшие в роли своеобразных «кадровых служб», позволяли староверам свободно ориентироваться в промышленном мире, перемещаясь с предприятия на предприятие[14].

Перед этим многомиллионным людским океаном, триста лет живущим фактически в подполье и не растерявшим ни своей веры, ни своих традиций, ни связей между единоверцами, собственная социал-демократическая партия Сосо выглядела игрушечной и несерьезной. Тогда первый раз мозг Сосо посетила шальная мысль: «Так вот она, готовая партия революционеров-подпольщиков – деловая, мобильная, столетиями скрепленная испытанными связями!»

Неожиданные открытия о религиозных корнях рабочего класса России Джугашвили решил оставить при себе. Во-первых, чтобы не быть осмеянным старшими товарищами как исследователь «опиума для народа», а во-вторых, как тайну, обладание которой может пригодиться самому. У него, как у настоящего революционера-подпольщика, обязательно должны быть свои козыри в рукаве, чтобы в нужное время ими воспользоваться.

Религиозные корни определяли не только поведенческие стереотипы, но и национальный состав российского пролетариата.

Побывавший летом 1890 года на Донбассе Викентий Викентьевич Вересаев, будущий лауреат сталинской премии, застал среди местных шахтеров «уже целое поколение, выросшее на здешних рудниках… Эти рабочие и дают тон оседающим здесь пришлым элементам». Характерны фамилии этих пролетариев, приведенные Вересаевым: Черепанцовы, Кульшины, Дулины, Вобликовы, Ширяевы, Горловы и другие – среди них нет ни одной украинской. Джугашвили позже сам проверил и убедился – лишь 15 процентов украинцев были задействованы в крупной индустрии. В железной и каменноугольной промышленности Украины не менее 70 процентов всех рабочих прибыли из великорусских губерний. Такая тенденция сохранялась вплоть до революции. Похожее положение было и в других промышленных регионах.

Башкирские Златоустовский, Катавский, Юрюзанский заводы имели общероссийское значение. Однако основные кадры предприятий – опять те же три четверти – составляли русские, башкир насчитывалось всего около 14 процентов, татар – 5,5 процента, причем трудились они преимущественно на вспомогательных работах – заготовке дров, перевозке грузов. Даже на бакинских нефтяных промыслах к началу XX века национальный состав рабочих был наполовину представлен русскими.

Руководить можно только теми, чьи мотивы тебе известны, чьи запросы ты знаешь, чьи представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, разделяешь. Джугашвили, благодаря «волшебному сундучку Петро», теперь знал, каких ценностей придерживается и какие стереотипы имеют рабочий люд и купцы империи. А вот царское правительство и Священный Синод даже не догадывались о том, что за критическая масса накапливается на растущих предприятиях. И не только они! Профессиональные «ходоки в народ» и руководители Российской социал-демократической рабочей партии даже близко не представляли себе психологию и мотивацию рабочих и крестьян, за чьи права они так яростно боролись и к чьему бунтарскому духу так активно взывали. Впитанная с молоком матери враждебность русского пролетариата ко всему самодержавно-синодальному распространялась также на интеллигентов, из которых, собственно, и состояли обе фракции РСДРП. Именно на этой тонкой, почти невидимой струне разыграл свою комбинацию в борьбе за власть генеральный секретарь Сталин, объявив после революции «ленинский набор» рабочих и крестьян в партию. Он уже тогда точно знал, кто пополнит партийные ряды. Другие вожди революции об этом даже не догадывались.

Заложенная за воротник революционных аристократов бомба взорвалась в тридцатые годы, когда члены компартии постреволюционного призыва с одинаковым энтузиазмом громили и ненавистную никониан-скую церковь, и инородческую, интеллигентную «ленинскую гвардию». Религиозный реванш вчерашних староверов-беспоповцев совпал с поражением ставленников интернационального капитала – Троцкого, Зиновьева, Каменева, так и не понявших, чего хотят возглавляемые ими рабочие. А они желали видеть на соседних нарах как своих вековых религиозных врагов, так и нехристей, волокущих Русь-матушку на погибель в какую-то мировую революцию. Лейба не понял этого до самого ледоруба и был уверен, что его поражение было следствием исключительно хитроумных интриг И. В. Сталина.

Но все это – позже. А в 1903 году, начитавшись староверческих архивов, Сосо нетерпеливо ждал возвращения Петро, ежедневно забираясь на гору Киткай и подолгу всматриваясь вдаль, переваривая прочитанное и гадая, зачем этот суровый таежный житель вывалил на него всю эту информацию. Петро пришел затемно, долго шушукался в сенях с Марфой и вошел в горницу, когда молодой революционер готов был уже сам выпрыгнуть ему навстречу, и только природная гордость не позволяла ему это сделать. Сняв заячий треух, перекрестившись на красный угол, Петро присел на лавку и, смерив ссыльного долгим взглядом из-под мохнатых бровей, на правильном, литературном русском сказал, как выдохнул: «Поговорим?»

Джугашвили потом очень часто вспоминал этот разговор, ставший поворотным в его жизни. В глухом иркутском селе перед ним сидел годящийся ему в отцы наставник беспоповцев поморского согласия и смотрел на него с тоской и надеждой, буквально вырывая из груди слова тревоги, которая давно уже поселилась в сердце, накипела и теперь, выплескиваясь наружу вместе с неспешной речью, незримо висела в воздухе, заполняя собой крохотную светелку крестьянского домика на краю цивилизации.

– Мы совершили много ошибок, – опустив голову и не глядя в глаза революционеру, тяжело выталкивал из себя слова Петро, – мы думали, что, закрывшись от мира, мы сохраним неизменной веру предков. Но город оказался сильнее нас. Он забирает нашу молодежь, и она уже не хочет, да и не может жить по-старому. Уходя из деревни, молодые или вообще не возвращаются, или возвращаются совсем другими… Им не нужны молитвы. Им нужен результат. Они хотят действовать и не желают быть изгоями… И я… И мы очень боимся, что их жаждой жить и служить воспользуются бесы, кои заполонили и царские покои, и церковные аналои и… и ряды революционеров…

– Петро…

– Подожди, не перебивай… И это не единственная проблема, – Петро встал, повернулся, нагнулся к куцему окошку и продолжил, уставившись взглядом в снежный окаем. – Если деревьев много – это называется лес. Нас – староверов – тоже много, но новый лес древлеправославной церкви на русской земле так и не вырос, – он тяжко вздохнул, – и уже не вырастет. Нас много, но мы каждый по себе. Каждое согласие сидит за своим забором, да еще и умудряются друг друга попрекать.

– Ну а я-то что могу, Петро? Я же вообще не ваш! – вскричал, не выдержав Джугашвили.

– Так это же и хорошо! – хлопнул по плечу революционера своей лапой охотник. – Ты и не должен быть наш! Если бы ты был наш, никакого разговора с другими согласиями не получилось бы! А так… – он схватил Сосо своими огромными, суковатыми ручищами и впился в глаза взглядом, полным отчаяния и надежды, – ты можешь быть той каплей ртути, вокруг которой соберутся все изгнанники, если дашь надежду на равенство и свободу… на настоящее равенство – без новых господ и настоящую свободу – без новой греческой ереси, то все наши за тобой пойдут – и еще верующие, и уже отрекшиеся. Однако ж и свобода, и равенство – они не сами по себе нужны, а чтобы возвратить всем желающим возможность служения Отечеству, надежду на очищение его от власти иноземцев, которые, как коршуны, уже слетелись и ждут, что Русь окончательно ослабнет, чтобы пить ее кровь и давиться кусками ее тела.

– Петро, а ты точно охотник? – не отрываясь, глядя на старовера, спросил революционер.

Петро тяжело осел на скамейку, обмяк, вздохнул и уже другим, грудным басом прогудел из-под низко склоненной головы:

– Однодворцы мы… Пращуры мои еще Годунову присягали… По послушанию учился в Томском университете на кафедре у Сергея Ивановича Коржинского[15]. Ну а остальное тебе знать не след…

Удивительно, но первое, о чем он вспомнил в Ливадии, это то, что увидел и услышал в ссылке Иркутской губернии, откуда сбежал с крепкими документами служащего полиции. Бумаги выхлопотал Петро, снабдив его, кроме всего прочего, письмами для своих людей. Благодаря этой заботе Джугашвили свободно добрался до Тифлиса и легко затерялся среди горожан.

В новом для себя мире император долго и скрупулезно прикидывал, каким образом можно опереться на эту исполинскую силу. При неправильном применении она может разнести в клочки государство. А когда понял, написал Петро одно из тех двух первых писем, отправленных с тифлисской почты Ратиевым. Образ Георгия Победоносца на конверте был ключом шифра, которому в прошлой жизни его научил сам Петро, а содержание письма состояло из описания предстоящих реформ и просьбы о помощи, если таковая понадобится. Из Данцига, перед тем как сесть на крейсер, он отправил второе письмо с изображением святого воителя, содержащее уже конкретную инструкцию. Она сделает необратимыми запущенные процессы, даже если с ним самим что-нибудь случится.

* * *

– Георгий Иванович, разрешите? – обратился к начальнику дивизии командир преображенцев, генерал Озеров, когда Бобриков после аудиенции у императора с задумчивым видом спустился по трапу, сухо распорядился об отмене операции и возвращении в Петербург, бессловесно сел на лошадь и шагом, не оглядываясь, направился к Ораниенбауму. Генеральские лошади шли рядом, недовольно фыркая. Генералы тоже были недовольны… Хотя начальник дивизии был, скорее, озадачен и задумчив.

– Что он сказал такого, что вы изменили свое решение и отменили штурм?

– Сергей Сергеевич, – задумчиво произнес Бобриков, глядя куда-то внутрь себя, – скажите, чей приказ для вас может быть выше монаршьего?

Озеров удивленно вскинул брови.

– Господи, да кто ж может быть выше?

– Сейчас-то мы с вами выполняли приказ Временного правительства!

– Ну ведь это в связи с чрезвычайными обстоятельствами, вызванными его… недомоганием…

– Вот и я сказал ему то же самое, на что он предложил вспомнить, сколько Романовых досрочно расстались с короной и с самой жизнью в связи с различными… недомоганиями… Потом предложил оценить, как сильно недомогал Петр Третий, когда к нему явились братья Орловы, и Павел Первый во время визита братьев Зубовых…

– То есть он намекал на то, что вы заговорщик?

– Он просто продемонстрировал, что здоровье монарха в России крайне зависит от различных комплотов, и предложил еще раз подумать, кто является для меня таким авторитетом, чей приказ я готов выполнить, не задумываясь?

– А вы?

– А я стоял, как кадет-первогодок, краснел, мучительно перебирал в голове фамилии членов династии и понимал, что это не то, что он имеет в виду нечто совсем другое…

– Не это ли еще один признак его ненормальности?

– Ваша логика рассуждений, Сергей Сергеевич, полностью совпадает с моей, – усмехнулся Бобриков, – но я не закончил. Видя мое затруднение, государь спросил, кто будет для меня высшим авторитетом, имеющим право отдавать приказы в случае, если в России вместо монархии будет установлено республиканское правление?

– Это была провокация?

– А зачем она ему? Мы и так в его глазах – бунтовщики-заговорщики… Нет, это не была провокация, он просто подталкивал меня в нужном ему направлении…

– И что было далее?

– Я сказал, что высшим авторитетом в таком случае будет для меня тот, кого назначит народ. На что он усмехнулся, прищурился, наклонил голову набок и спросил: «А зачем нам ждать? Может, сразу у него и спросим?»

– Это что значит?

– Это значит – плебисцит по вопросу предоставления независимости Царству Польскому, манифест о котором я сейчас везу с собой…

Бобриков натянул поводья, конь под ним остановился и загарцевал. Остановил свою лошадку и Озеров, с удивлением оглядывая командира с искаженным от переживаний лицом.

– Сергей Сергеевич, вы же знаете, я предельно прямо и откровенно общаюсь со всеми, невзирая на лица. Я сотни раз видел государя, в том числе когда он был еще наследником. Я не знаю, что с ним случилось за последние три месяца, но это абсолютно другой человек… Прежней осталась только внешность… Хотя нет… Глаза тоже незнакомые, колючие… И вот что удивило и напугало – он знал все наперед… Понимаете, он знал, что́ я скажу, когда я только рот открывал… И я первый раз испугался…

– Но, простите, чего?

– Всю мою карьеру я общался с царями, не меньше десятка раз – с Николаем Александровичем, а сейчас понял, что теперь говорю с помазанником Божьим, и мне сразу стало ясно, почему немецкие врачи поставили такой диагноз: он действительно не от мира сего…

– Плебисцит, – медленно произнес генерал Озеров это слово, как будто пробуя его на зуб, – Господи, древнеримскую традицию тащить в нашу берлогу… Он действительно сумасшедший…

– Может, он и сумасшедший, но за те права, которые он уже предоставил плебсу, его будут носить на руках… А теперь еще и плебисцит… Да, кстати, он настаивает, чтобы армия тоже принимала участие в голосовании.

– Господи, – закатил глаза командир преображенцев, – это же попрание всех устоев! Еще Николай Первый провозгласил, что армия – вне политики.

– А вот теперь Николай Второй говорит: если вы не интересуетесь политикой, политика обязательно заинтересуется вами. И гвардией действительно сто лет подряд вертели как хотели, именно политики, причем далеко не всегда – отечественные. Так что и здесь он прав…

– Георгий Иванович, – Озеров остановил коня и внимательно посмотрел в глаза Бобрикову, – ты же не все мне рассказываешь… Что еще?

– А еще он пожал мне руку, – с остекленевшими глазами медленно почти прошептал командир дивизии.

– И что? Что было дальше?

– А дальше, Сергей Сергеевич… дальше я вам ничего рассказывать не буду, а то вы сочтете, что я тоже сошел с ума…

Понедельник – день тяжелый

Первый день недели – традиционно тяжелый. Последний понедельник января 1901 году этому правилу полностью соответствовал. Вчерашнее казалось кошмарным сном. Воскресные «гуляния» прошли с ярко выраженным запахом пороха и привкусом крови. Застреленных и задавленных только на Дворцовой площади – более сотни. И это оказалось только началом. В отместку за стрельбу по толпе по городу буквально прошлась «коса народного гнева», сметая с улиц городовых и околоточных. Свидетели отмечали по горячим следам великолепное владение оружием среди «народных мстителей», отменно поставленное взаимодействие и знание тактики боя в городе. Полиция столицы за полдня лишилась более трети своих сотрудников, уцелевшие самоустранились, предпочтя английскую доктрину «мой дом – моя крепость». На бесхозные улицы хлынули мародеры.

Помимо царских запасов Зимнего дворца в Петербурге насчитывалось больше пятисот винных складов и погребов. Они и стали следующим объектом выражения народного гнева. Все происходило быстро и по-военному четко: сначала профессионально ликвидировалась охрана, вскрывались хранилища, а затем начиналась месть буржуям за народные страдания в виде разгрома и разграбления с попутным распитием. Ближе к вечеру очаги поголовного пьянства начали сливаться в единое море анархии и насилия. Возмущение и боль от утренней трагедии одних людей непостижимым образом переплетались с головокружением от алкоголя и вседозволенности у других, а также с планомерной экспроприацией экспроприаторов, проводившейся у третьих по заранее утвержденному плану.

Намерения обуздать беспредел разбивались об обстоятельства непреодолимой силы. Гвардейцы Финляндского полка, посланные наводить порядок на Васильевский остров, объявили район на военном положении и предупредили, что будут расстреливать грабителей на месте. Но очень быстро оказалось, что мест, которые необходимо взять под охрану, больше, чем офицеров, а без них войска теряют, так сказать, устойчивость. Особенно, если провести определенную агитационную работу. Прошло всего два часа, и уже сами солдаты при полном вооружении громили винные погреба. В места, где они наслаждались напитками, нельзя было сунуть носа. Гвардейцы постреливали в воздух, отпугивая штатских, а подвернувшихся представителей других частей чуть ли не силой накачивали спиртным.

В это же время то там, то здесь в столице возникали быстрые, как сполох молнии, жестокие схватки между без пяти секунд потерпевшими и налетчиками, собравшимися после ликвидации городовых и околоточных в более серьезные группы. Проблемой обороняющейся стороны являлась постоянная нехватка сил для купирования всех потенциальных угроз. Нападающие всегда имели преимущество. На их стороне внезапность и возможность создания численного перевеса на нужном участке. Курцио Малапарте, которому в 1901 году исполнилось только три года, в зрелом возрасте написал книгу «Техника государственного переворота», где посчитал: для захвата власти в столице достаточно одной тысячи подготовленных боевиков. Для погружения города в хаос их требуется гораздо меньше. В воскресенье происходило именно это, и весьма профессионально, поскольку после провозглашения Временного правительства городская полиция была грамотно обезврежена и частично ликвидирована, а натасканные на борьбу именно с такими проблемами жандармы оказались обезглавлены – охранное отделение и секретная явка лейб-жандармерии вместе со всем руководством были атакованы в первую очередь.

Но как в идеально выверенном и отлаженном механизме может случайно оказаться роковая песчинка, так и в скрупулезно продуманный план может вторгнуться случайность, этакий краеугольный человек-камешек, о который споткнется правофланговый, и вся стройная шеренга начнет неудержимо заваливаться. Таким камешком на мостовой Петербурга оказался Борис Савинков, приехавший в столицу из Москвы вербовать местных студентов в свою летучую оперативную группу ДОСАФ.

У студента было три козыря. Первый – это пакет их шефа Зубатова «Вскрыть в случае», в котором, среди прочего, оказались адреса и явки боевой эсеровской ячейки, второй – инструкция по выявлению в толпе боевиков и «дирижеров», написанная якобы самим самодержцем. В монаршую руку Борис не верил: откуда ему знать про тонкости подпольной работы революционеров?! Но инструкция была написана грамотно и лаконично. Следуя ей, студенты безошибочно определили искомых лиц в собирающейся толпе и приступили к наблюдению, стараясь максимально сблизиться с объектом внимания. Третий и самый главный козырь – это жажда мести за дикое чувство страха и унижения, которое студент пережил в это воскресное утро.

То, что его активистов-общественников боевики вычислили еще на подходе к Зимнему, и они превратились из гончих в дичь, Савинков понял слишком поздно. Группа филеров-самоучек погибла практически мгновенно, а самого студента при лазании через заборы спасла природная ловкость и то, что главные события начали разворачиваться на Дворцовой площади, и на него махнули рукой. Стуча зубами от выплеска адреналина, от понимания, что юношеские игры закончились и что он столкнулся с чем-то взрослым, серьезным, вздрагивая от непрерывных выстрелов и взрывов, гремящих, как уже казалось, со всех сторон, Борис сам не заметил, как добрел до «Отделения по охранению общественной безопасности и порядка в городе Санкт-Петербурге», или проще – Охранного отделения на Гороховой улице, в доме № 2. Самой охранки, собственно, уже не существовало. На месте штаб-квартиры зиял провалами разбитых окон полностью разгромленный этаж с выщербинами от пуль, с висящей на одной петле дверью, беспорядочно разбросанными на полу бумагами и телами сотрудников. Нападающие их явно застали врасплох.

У самого входа полулежал, опершись о стену, начальник отделения полковник Пирамидов. Накануне Савинков представлялся ему по случаю прибытия в столицу. Сегодня спешил сообщить о гибели своей группы и за инструкциями. Теперь обращаться было не к кому. Древко флага, висящее над входом, очевидно, сорванное взрывом со стены вместе с флагштоком, раскроило полковнику голову. Наклонившись к жандарму, Борис обратил внимание на зажатый в руке ключ и скорее почувствовал, чем услышал сзади чьи-то шаги. Спружинив ногами, каким-то лягушачьим прыжком студент рванулся в сторону коридора и наверняка успел бы спрятаться, если бы не утоптанный снег, на котором предательски скользнула опорная нога. Через секунду в затылок уперся холодный ствол, и голос, не предвещавший ничего хорошего, спросил с легкой хрипотцой курящего человека:

– Кто таков? Что изволите тут делать?

– Савинков… студент… – промычал Борис, вновь ругая себя за стучащие зубы.

– Документы наличествуют?

– В кармане шинели…

– Медленно повернитесь, господин Савинков, и держите руки так, чтобы я их видел.

Аккуратно повернув голову, Борис увидел синий жандармский мундир, внимательные серые глаза под барашковой шапкой и шумно выдохнул: «свои».

– Ротмистр Лавров, прибыл по приказу генерала Трепова, – представился наконец офицер после внимательного изучения предписания Савинкова, подписанного Зубатовым. – Шел доложиться о прибытии, а тут такое… Что делать собираетесь, господин студент? Вы же не просто так сюда пришли.

– Охранное отделение имеет недавно созданную группу борьбы с провокаторами. Мы договорились о взаимодействии в Москве… Хотел рассказать Владимиру Михайловичу о том, что успели увидеть, описать террористов, которые… – голос студента внезапно перехватило, – всех моих… до одного… Но вот опоздал…

– Да, – вздохнул Лавров, – и где теперь искать эту группу?

– Да, может быть, они все здесь и остались, – кивнул Савинков на разгромленную контору. – Хотя, может… Ключ… Надо забрать ключ от сейфа у полковника, чтобы это не сделал кто-то посторонний… Осмотреть помещения… А заодно выяснить, остался ли кто живой…

Через час после проведения первичных оперативно-следственных и спасательных мероприятий погибшие были осмотрены, раненые – перевязаны и отправлены больницу. Лавров остался составлять протокол осмотра места происшествия, а Борис Савинков отправился выполнять собственное предписание, твердо решив: организацией охраны порядка пусть занимаются другие, а он с помощью рабочей милиции сначала разберется с боевиками-эсерами и вообще со всеми террористами, до которых дотянется…

* * *

Накануне понедельника в воскресенье вечером премьер-министр Витте учредил Особый комитет по борьбе с погромами и немедленно ввел в Петербурге осадное положение. Ночью по распоряжению Временного правительства были разведены все мосты на Неве. За полночь вернулась гвардия, а вместе с ней слух, распространившийся по городу со скоростью горения сухостоя: «Государь в Кронштадте!» С этого момента все начало стремительно меняться.

Утром в понедельник уже никто не стрелял. Боевики, погрузившие город в состояние анархии, исчезли, как исчезают призраки, оставив после себя вполне материальные последствия, разгромленные дома и расстрелянные жизни.

Город бурлил, как котел, поставленный на огонь, будто кто-то забыл с него снять крышку. О выходе на работу никто даже не помышлял. Одни боялись новых терактов, другие – из чувства протеста. Большинство, как всегда, просто пользовалось возможностью дополнительного выходного. Горожане делились новостями и слухами. А еще читали. Это утро наверняка было самым информативно насыщенным за всю историю империи.

Первые полосы, конечно, были заняты воскресными событиями. Количество жертв разнилось от нескольких десятков до тысяч – в зависимости от того, кому принадлежала газета и кто был редактором. Совершенно по-разному представляли газетчики и причины массовых волнений. Наиболее радикальные писали о «гроздьях народного гнева», обрушившихся на самодержавие за разбазаривание славянских земель. Строго монархические намекали на «гнусных бояр» и даже приводили лозунги, с которыми якобы от имени Царя ходили по заводам революционные агитаторы и передавали рабочим примерно такие «его» слова: «Я, Царь Божией милостью, бессилен справиться с чиновниками и барами, хочу помочь народу, а дворяне не дают. Подымайтесь, православные, помогите мне, Царю, одолеть моих и ваших врагов»[16].

Развивая тему конфликта царя с боярами, на второй странице публиковались заметки, состоящие почти полностью из цифр, знакомя широкую общественность с результатами работы главы нынешнего Временного правительства за прошедшие десять лет. Впечатляющие воображение суммы казенных средств, сгинувших при строительстве Транссибирской магистрали, Либавы, порта Дальний и десятков других, менее крупных объектов, приведенные мелким убористым шрифтом, заканчивались пугающими цифрами с количеством нулей, крайне редко встречающихся при описании экономики. Всю эту скучную бухгалтерию иллюстрировала эффектная карикатура на Витте в образе Гулливера-Собакевича, засовывающего в карманы паровозы, корабли, дома и разбегающихся в разные стороны человечков.

Вышеописанные новости отодвинули на третью страницу договор между русским царем и немецким кайзером о восстановлении независимого польского государства. В соответствии с публикуемым меморандумом об этом событии высокие договаривающиеся стороны объединяли земли, находящиеся в юрисдикции России и Германии, а кайзер, как союзник Триединой империи, принимал на себя обязательства договориться об аналогичном шаге со стороны Австро-Венгрии и брал на себя всю техническую работу по формированию местных органов власти, армии и других атрибутов государственной власти воссоздаваемой Польши, для чего на исторических землях вводилась особая временная выборная администрация, организованная по типу ландтагов.

Кроме передачи власти в Привислинских губерниях временной администрации сама Россия делать больше ничего не была обязана. Зато обязательства имелись по отношению к ней. Для компенсации выпадающих бюджетных поступлений в казну России кайзер временно передавал царю порт Мемель, а также какие-то острова в Тихом океане, ценность которых не мог определить никто. На прописанные мелким шрифтом обязательства Германии по постройке предприятий и какой-то северной железной дороги, а также на способ покрытия накладных расходов самой Германией никто вообще не обратил никакого внимания.

* * *

Последний час перед рассветом – самое паршивое время в карауле. Не зря моряки называют вахту в это время суток «собачьей». Состояние, в котором пребывает в это время организм, назвать рабочим не получится даже у самого большого оптимиста. Такое впечатление, что голова отделяется от туловища и живет своей жизнью, отстраненно наблюдая, как все тело страстно ищет дополнительную точку опоры. Винтовка в это время – не оружие, а костыль. О него хочется опереться, чтобы не упасть. Глаза уже даже не слипаются – их режет, будто какая-то вражина сыпанула под веки песок. Зимой все эти «радости» усугубляются постоянным чувством зябкости независимо от того, как тепло ты одет. Кровь медленнее течет по сосудам, и разогнать ее может или сильный стресс, или физические упражнения. Но заниматься ими в это время суток хочется менее всего.

Усиленный пост на Дворцовом мосту Петербурга ощущал все прелести этого «собачьего» часа.

– Ваше благородие! – севшим от мороза и недосыпа голосом позвал офицера фельдфебель.

– Ну что тебе, Иваныч? – нехотя отлепляясь от сторожевой будки, плаксиво протянул молоденький прапорщик, для которого старый солдат был кем-то вроде няньки. – Замучил ты меня своими расспросами…

– Та не, – вытягивая шею, почти прошептал фельдфебель, – на льду кто-то вроде шевелится…

Оба насторожились, вглядываясь в морозную хмарь между Зимним дворцом и Петропавловской крепостью.

– Разрешите кликну наших – пусть посмотрят, у кого глаза помоложе да поострее будут?

– Знаешь, Иваныч, – недовольно проворчал прапорщик, отворачиваясь от реки и кутаясь в башлык, – у меня перед глазами сейчас вся набережная шевелится. Ну сам посуди. Кто будет шастать по Неве в это время в такую погоду?

Иваныч еще раз скользнул взглядом по заснеженной реке… Вот тот сугроб как будто только что был чуть правее от опоры моста, а сейчас почти совсем за нее спрятался… Или почудилось? Не видно ж почти ничего – все небо затянуло тучами…

– Замолаживает, – прокряхтел старый солдат, глядя на небо, – это хорошо, потеплейше будет. Надоела уже эта зима хуже горькой редьки, а ведь еще только январь закончился. Ваше благородие, а я вот чего хотел спросить еще…

– Иваныч, я уже тебе все читанные мною книги и даже сны пересказал. Что ты еще хочешь? – настроение прапорщика, проигравшего в карты месячное жалованье и вынужденного влачить ночной караул вместо ушлого сослуживца-поручика, явно желало, чтобы его жалели, а не пытали, как нерадивого кадета на экзаменах, коим он был еще в прошлом году.

– Да легше, если поговорить, – не унимался фельдфебель, – а то так в сон клонит, ну просто мочи уже нет терпеть… А вы, помнится, про призраков говорили, что у Гоголя прямо в церкви живут, так это вы тоже читали или сами видели? Они какие?

– Ну какие… Такие, как и мы с тобой, только все в белом… Появляются ниоткуда и растворяются в воздухе бесследно, – последние слова прапорщик продекламировал свистящим шепотом, обратив внимание, как расширились от ужаса глаза солдата…

– Иваныч, да ты что? Не принимай близко к сердцу. Шуткую я, не видал я никаких призраков никогда, слышишь? Да что ты застыл, как соляной столб?

– А я… вот сейчас вижу… – сморгнул наконец фельдфебель и одними глазами показал прапорщику за его спину, где на льду реки один за другим оживали сугробы, бойко перебираясь через ограждения набережной, и сигали на мостовую.

* * *

– Ваше высокоблагородие! Все в порядке, мосты наши! – обратился к полковнику Ельцу поручик Августус, поправляя капюшон белоснежного маскхалата, норовящего налезть на глаза.

– Полноте вам, Евгений Федорович, титуловаться. Не на приеме, чай, – поморщился полковник. – Всем оправиться, проверить оружие и ждать сигнала из крепости.

– Евгений Лукианович, а с этими что делать? – указал поручик на распластавшихся на утоптанном снегу караульных, не ожидавших преображения мирных сугробов в стремительно атакующих «призраков».

– А этих поднять на ноги, чтобы не застудились, отряхнуть и отвести в какое-нибудь теплое место. Для них служба закончилась. Вот, кстати, и сигнал – молодец Алексей Николаевич, справился без шума.

Отчаянные смельчаки-охотники прапорщика Алексея Николаевича Диатроптова, пользуясь неразберихой, традиционно сопутствующей любым мятежам, проникли в крепость под видом роты специального усиления и в это время плотно баррикадировали выходы из караульных помещений и казарм. Сам командир, поднявшись на Трубецкой бастион с керосиновой лампой, передавал условный сигнал о переходе ключевой точки обороны столицы под контроль войск, верных императору.

– Что, черт возьми, здесь происходит и кто вы такой? – кипел генерал Элис, комендант крепости. – Кто хозяйничает у меня на заднем дворе и по какому праву?

– Генерал Максимов, – отрекомендовался нарушитель комендантского спокойствия, – по личному распоряжению его императорского величества. Прошу ознакомиться – тут письменный приказ, который касается и вас, Александр Вениаминович…

– Это какое величество?.. – сузил глаза старый вояка, выслуживший золотое оружие «За храбрость» на араб-конакских позициях и под Филиппополем. – Не тот ли, кто в состоянии помешательства начал раздавать казенные земли?

– Ваше высокопревосходительство, – в голосе Максимова послышалась угроза, – я попросил бы вас выбирать выражения… А сначала не угодно ли вам ознакомиться с заключением консилиума отечественных психиатров во главе с академиком Мержеевским?

– Да какое еще заключение?! – комендант буквально вырвал бумаги из рук Максимова. – Черт, где очки?!. Сделайте милость, обождите здесь, – сверкнув молниями из-под бровей, генерал Элис исчез за дверью своей служебной квартиры.

– Евгений Яковлевич, все исполнено, ответный сигнал от полковника Ельца получен, – доложил подбежавший Диатроптов. – Что делать с гарнизоном? Так просто мы их не удержим, а стрелять не хотелось бы…

– Алексей Николаевич, выполняйте приказ, – раздраженно бросил в ответ Максимов, – если надо – будем стрелять. Хотя я еще попробую поговорить с комендантом. Что-то долго он читает… Александр Вениаминович! Разрешите войти!

Генерал Элис сидел за своим рабочим столом и стеклянными глазами смотрел на другой берег Невы, где уже прорезались контуры Зимнего дворца. Не глядя на Максимова, он двинул по столу листок бумаги.

– Это мой письменный приказ гарнизону, генерал! Принимайте на себя командование, а меня увольте – я не могу смотреть, как новый император ломает через колено вековые порядки, заигрывает с купчишками и торгует с тевтонами славянскими землями. Знаете, его сумасшествие было бы лучшим выходом…

– Для кого? – спросил Максимов, с трудом сдерживая сарказм.

– Для него, для нас, для всей России, – тяжко вздохнул комендант. – Впрочем, сейчас не время для политических дискуссий. И я вас не собираюсь ни в чем убеждать. Ступайте генерал, служите! Не смею более задерживать!..

– Честь имею! – отчеканил Максимов, развернулся через левое плечо и почти строевым шагом вышел из кабинета.

– Да… Честь надо иметь… – пробормотал комендант, вынимая из ящика стола свой старый, оставшийся еще с турецкой войны 4,2-линейный Smith & Wesson…

* * *

Юденич был поднят с постели гауптвахты и доставлен к генералу Бобрикову в три часа ночи. Привычного порядка в кабинете начальника гвардейского корпуса на этот раз не наблюдалось, зато на всех более или менее ровных поверхностях стояли в избытке разнокалиберные бутылки. Строгий, по-военному аскетичный стол напоминал по этой причине выставочную витрину винно-водочных изделий Нижегородской ярмарки.

– Господин полковник, не желаете ли шампанского? – театрально громко спросил хозяин всего этого богатства. – Если не ошибаюсь – это из разгромленных елисеевских складов. Не управляемся мы с мародерами… Ваших подчиненных с минуты на минуту доставят, и вы можете быть свободны! Сам император о вас хлопотать изволил…

– Вы разговаривали с его величеством?

– Как сейчас с вами. И знаете – он меня убедил… Нет, не в своей правоте, тут все ваше политическое управление бессильно. Он меня убедил в том, что закат солнца и наступление сумерек не остановить введением военного положения… Солнце не слушается команды «Солнце! Встать!». И это крайне прискорбно…

– Вы все-таки не послушались меня и сделали по-своему? – то ли спросил, то ли резюмировал Юденич. – И зачем, спрашивается, нужна была эта бессмысленная стрельба в центре города? Кому она принесла пользу?

Генерал усмехнулся, схватил за горлышко первую попавшуюся бутылку и грузно опустился в кресло.

– Стрельба никому не может принести пользу, полковник, – сказал он, аккуратно нацеживая в бокал ароматную жидкость. – Стрельба предотвращает хаос и устанавливает монополию на насилие. Если бы не мои гвардейцы – от Зимнего дворца остались бы руины… И кто бы тогда за это отвечал?

– А может, лучше руины, чем трупы?

– Вы не понимаете, Юденич, вы ни черта не понимаете! – генерал, кряхтя, поднялся на ноги, сделал несколько неверных шагов и уперся бокалом в грудь полковника. – Выпьем за ваше искреннее заблуждение… не чокаясь…

– Но позвольте, Георгий Иванович!..

– Не поз-во-лю, – тихо и твердо произнес Бобриков, – потому что вы с его величеством даже не представляете, какого джинна выпускаете на волю, какой ящик Пандоры изволите открывать! Вы хотите уравнять в правах тех, кого пороли на конюшнях, с теми, кто их порол? Хотите, чтобы за одним столом сидели те, кого еще вчера покупали-продавали, как борзых, и те, кто ими торговал? Думаете, что сейчас организуете Советы, проведете плебисциты, уничтожите сословные привилегии и все? И плебеи нам сразу простят то, что мы с ними делали до этого сотни лет? Окститесь, полковник… Я рад, что в воскресенье хоть немного проредил это быдло, и надеюсь, что не увижу своими глазами триумф Хама… А вы, так и быть – пробуйте, мешать не буду… Не хотите пить – черт с вами, тогда слушайте: три полка гвардии – Преображенский, Семеновский и Измайловский – совершили дневной форсированный марш до Кронштадта и обратно и были отправлены на отдых, однако офицеры не пожелали расходиться после объявления того приказа, который вы мне доставили на прошлой неделе. Офицерское собрание, на котором я имел честь присутствовать, превратилось в митинг. Было жарко. Чуть не дошло до прискорбного мордобоя. Одна часть заявила о готовности подчиниться приказу императора, другая – о готовности присягнуть Временному правительству. Большая часть покинула расположение, заявив о желании подать в отставку. Так что поздравляю ваше управление с первым сомнительным политическим успехом – гвардия практически перестала существовать… Порядок в городе пока еще обеспечивают Финляндский и Павловский полки… Ну, как обеспечивают – пьют, черти. Поддерживающие Временное правительство забаррикадировались в казармах Павловского полка на Миллионной и объявили, что подчиняются только распоряжениям господина Витте или великого князя Владимира Александровича. Поддерживающие императора распущены по домам. У меня все… Вопросы будут?

– Только один. А вы, Георгий Иванович, к какой части относитесь?

– К четвертой, полковник! Я не могу поддерживать разрушение вековых традиций, чем вы сейчас занимаетесь, и не хочу выступать против помазанника Божьего, в каком бы состоянии он ни находился… А в том, что он именно помазанник Божий, я убедился лично, – неожиданно перешел на шепот Бобриков. – Он пожал мне руку, и я вдруг как будто увидел будущее… Мне оно не понравилось, но как его изменить, я не знаю, поэтому никому помогать не собираюсь… А может, все-таки коньяк?..

– Ваше дело, Георгий Иванович, – сочувственно произнес Юденич, – только знаете, у меня под началом работает капитан Деникин – из крепостных… Мы сидим с ним за одним столом, и пока он ни разу не обнаружил стремления к мести за унижения его предков. Так что не обобщайте, и не обобщены будете. Честь имею!

* * *

– И как их оттуда выкуривать? – штабс-капитан бригады африканеров Арнольдов с сожалением посмотрел на свой уже совсем не белый маскхалат и тяжело вздохнул.

Гвардейцы, блокированные на казенном винном заводе на набережной Малой Невы, на переговоры не шли, огрызались и держали под обстрелом Биржевой мост, чем крайне стесняли бригаду в маневре. Тяжелые чугунные решетки и узкие высокие окна винного склада, больше напоминающие бойницы, давали надежду обороняющимся на комфортное времяпровождение еще сравнительно продолжительное время.

– Как прикажете, так сразу и выкурим, – ехидно улыбнулся командир взвода саперов подпоручик Шулькевич. – Вы вот что, Федор Федорович… После того, как мы отстреляемся, дверь разблокируйте и готовьтесь принимать – они сами к вам выбегут.

Недоверчиво хмыкнув, Арнольдов побежал отдавать распоряжения, а подпоручик озорно свистнул в два пальца и завопил подчиненным:

– А ну-ка, братцы, на раз-два, бросай! – и первый, выпростав из кожаной сумки бутылку с желтой жидкостью, с силой зашвырнул ее в помещение.

Разведенное в летучем керосине, произведение немецкого ученого Гребе – хлорацетофенон – немедленно начало свою самостоятельную жизнь, и среди винных паров в промерзшем здании появился дивный запах цветущей черемухи. А еще через минуту гвардейцы с дикими воплями, обливаясь слезами и соплями, начали выскакивать на улицу, где их принимали заботливые руки африканеров, разоружали и отправляли к фельдшеру для оказания первой помощи.

На Миллионной – у казарм Павловского лейб-гвардии полка – все происходило гораздо тяжелее. Огромное открытое пространство перед зданием – Марсово поле – не позволяло скрытно подобраться к окнам, а обороняющиеся были бдительны. Бригада Максимова понесла свои первые потери. Но все это было уже неважно – казармы были охвачены двойным кольцом, а к Дворцовому мосту медленно подкатывала махина ледокола, за которым, как медвежата за медведицей, ковыляли куцые канонерские лодки. Главный калибр рявкнул так, что в близлежащих домах зазвенели стекла, и у гвардейских сторонников Временного правительства родилось подозрение: «La commedia é finita».

* * *

Военный министр Российской империи генерал Куропаткин проснулся от раскатов грома… Да нет – это вообще невозможно в январе в Петербурге! Продрав глаза и вернувшись полностью на грешную землю из мира снов, Алексей Николаевич, озираясь, сел на кровати, и тут ахнуло вновь…

«Это же канонада! – пробежал холодок по спине министра. – Господи, что ж они там учудили?»

– Перепились, ироды, до артиллерии добрались! Ну я им устрою! – бормотал генерал, накидывая шинель и выскакивая на улицу, где с размаху влетел в чьи-то крепкие, жаркие объятия.

– Алексей Николаевич! Как удачно! – радостно заворковал над ухом омерзительно знакомый голос. – А мы-то думали – будить не будить, все же занятой человек, столько дел…

– Кто вы и что вам надо? – прошипел Куропаткин, пытаясь вывернуться из державших его рук.

– Штабс-капитан Едрихин, армейская контрразведка. У нас много вопросов, но в настоящее время вы приглашены не к нам, а на аудиенцию к его императорскому величеству, и отказ, сами понимаете, не принимается…

– Я вас знаю, капитан? – спросил министр, чтобы сказать хоть что-то, в то время как его буквально нежно несли на руках к неприметному возку.

– Я докладывал вам обстановку в бурских республиках после возвращения из Трансвааля. Вы еще попеняли мне, что я слишком предвзято отношусь к англичанам…

– Простите, а меня что, одного приглашают на аудиенцию, – заметно упираясь, пробормотал генерал…

– Ну что вы, Алексей Николаевич, ожидается Большой прием. Будет не скучно, обещаю.

Упав на куль, прикрытый овчиной, Куропаткин услышал тихий стон и почувствовал, что кто-то под ним ворочается.

– Кто тут еще, капитан?

– Да это какой-то английский боцман с затонувшего корабля, я даже фамилию его не знаю. Сначала назвался Джоном Грейнджером, потом начал кричать, что он – посол Британии. Приказано отвезти для опознания к министру иностранных дел.

– Так мы едем на Певческий мост?[17] – с надеждой спросил Куропаткин.

– Мы направляемся в Кронштадт! – «обрадовал» министра штабс-капитан Едрихин. – Корабль под парами. Практически все на месте, ожидают только вас и господина Витте. Кстати, вы не знаете, где он?

* * *

– Я что вам, мальчик для битья? – нависая над Гинцбургом, Витте перешел на тональность, напоминающую шипение. – Что это за листовки? Что это за статейки? Вы что, забыли, у кого брали подряды и сколько получали с каждого из них?

– Сергей Юльевич, я вас умоляю, – купец брезгливо отодвинулся от брызгающего слюной министра, – что вы постоянно попрекаете куском хлеба, причем не своим, а казенным? Мы за него, между прочим, спину гнули. А вы, простите, что?

– Вы что, думаете, что вот так просто от меня можно избавиться? – глаза Витте метали молнии. – Полагаете, что я один буду отвечать за все миллионы, попавшие в ваши карманы? Или надеетесь, он пожалеет вас за то, что предали меня? Не будьте наивны, дражайший! Вы для него – пыль на сапогах, отряхнет небрежно и пойдет дальше…

– Господи, Сергей Юльевич, что же вы такие страхи-то постоянно рассказываете, – в голосе Горация где-то на втором плане понемногу начинал звенеть металл, – мы же в вашей политике – ни бельмеса. Вчера вы мне предложили подряд, сегодня он… Выгодно – работаем, не выгодно – молимся…

Витте тяжело опустился в кресло. Непробиваемо… Сегодня вообще не задалось. Недаром говорят, что понедельник – день тяжелый. Сначала эта сволочь Сипягин ушел в несознанку, отказываясь изымать тиражи с компроматом, потом взбрыкнул великий князюшко, отказавшись задействовать для этой цели гвардию. А теперь эта купеческая морда смотрит куда-то в сторону и отказывается сотрудничать. Очень тревожный симптом. Власть уходит сквозь пальцы, обнажая неприглядную картину ловушки, в которую он попал, пытаясь выскочить из другой, появившейся на горизонте вместе с этим новоиспеченным ревизором – Мамонтовым. Где же он ошибся? Какое у него слабое место? Манифест регента – подлинный. Заключение психиатра Карла Людвига Бонхеффера из берлинской клиники «Шарите» – тоже. Действия по наведению порядка – решительные и бескомпромиссные. Расправы над врагами – показательные. Но почему же тогда все начинают сторониться его, как чумного? Почему отданные приказы проваливаются, как в колодец? Нет-нет, никаких ошибок. Это просто кризис власти. Надо просто еще чуть-чуть надавить – и тогда все получится…

– Господин Гинцбург, – еще понизив голос, буквально прошептал глава Временного правительства, – а вы представляете себе, что будет, если я уйду от вас не солоно хлебавши?! Что может произойти буквально через несколько часов?! И защитить вас будет некому… Трепова уже нет…

– Господин Витте, – понизив голос в тон министру, ответил Горацио, – мне доподлинно известно, что вчера вечером была разгромлена группа революционеров-террористов, которая – ходят слухи – была как-то с вами связана… И еще одна новость – генерал Трепов жив!..

– Как жив? – отпрянул от купца министр. – Мне же докладывали, что они… что бомба…

– Да, бомба, – охотно кивнул Гинцбург, – но нападавшие не учли наличия входа в погреб аккурат под столом Дмитрия Федоровича… Дубовая мебель не дала рухнувшим балкам продавить крышку – и четверым жандармам во главе с генералом удалось спастись… Их обнаружили, когда начали разбирать завал…Там один студент лихо распорядился – всех поднял на ноги… Сергей Юльевич, да вы что, не рады?!

– Нет-нет… – побледнев, пробормотал Витте, еле поднимаясь с кресла, – конечно же я рад… Когда увидите генерала, передайте мое почтение и поздравление с чудесным спасением…

– Да зачем же мне что-то передавать? – радушно улыбнулся купец. – Вы и сами это сможете прекрасно сделать! – И позвонил в колокольчик.

– Передайте господам из лейб-жандармерии, что мы закончили и Сергей Юльевич уже совершенно свободен, – медовым голосом сообщил Гинцбург секретарю и обернулся к побелевшему министру. – Сергей Юльевич, не смею вас больше задерживать…

Разбор «полетов»

– Ну что, господа офицеры, теперь рассказывайте все по порядку!

Больничный антураж и бледность Трепова никак не гармонировали с его деятельным настроением и живым интересом к происходящему. Казалось, если бы не сломанная при падении в погреб нога, он сейчас бегал бы по палате, как по своему кабинету, заглядывая в глаза докладчикам и трогая папки, пытаясь впитать информацию кожей рук. «Три мушкетера», оказавшиеся в то злосчастное утро вместе с командиром на секретной базе, переглянулись и кивнули на Зубатова как на самого опытного и старшего.

– Интересная получается картина, – осторожно начал лучший политический сыщик империи, как будто пробуя ногой неокрепший лед. – Похоже, что на этот раз мы столкнулись с необычным видом бунта, к которому, если честно, оказались не готовы. Мы предполагали противодействовать террористическим организациям типа «Народной воли» и их адептам – фанатичным, смелым, но все-таки не профессиональным военным. Мы знали, что при определенных обстоятельствах может произойти бунт военных, наподобие выступления в декабре 1825 года. Мы также готовились к тому, что возможны заговоры с участием иностранных правительств, как это было в 1801 году… Но мы никак не ожидали, что можем столкнуться с бунтом, где переплетены все перечисленные составляющие.

Зубатов замолчал, давая возможность Трепову переварить полученную информацию и задать вопросы, которыми беспокойный начальник обычно на третьей минуте прерывал подчиненных. Но генерал на этот раз молчал, глядя поочередно на посетивших его жандармов, как будто ища в произнесенных словах подвох и ожидая, что собравшиеся сейчас рассмеются с криком: «Шутка! Шутка!!!»

– Хотел бы дополнить Сергея Васильевича, – взглянув на коллег, решился продолжить Спиридович, – что все вышеуказанные факторы не просто присутствовали одновременно, но были скоординированы из единого центра, находящегося где-то за пределами России – адрес уточняется в настоящее время. Мы имеем дело с попыткой государственного переворота с участием военных и штатских, профессиональных революционеров и случайных сочувствующих, российских и иностранных подданных, иностранных дипломатов и, скорее всего, правительств иностранных государств…

– Каких? – коротко спросил Трепов, с трудом ворочая внезапно пересохшим языком.

– Англия и Франция – определенно, – кивнул Ратко. – Правда, мы не нашли пока доказательств прямого сотрудничества между этими государствами, но их связь с бунтовщиками доказана, а согласованность действий не оставляет сомнений…

– Англия – понятно, но чем же мы не угодили нашим союзникам?

– Германия, Дмитрий Федорович! Францию напугали неожиданные контакты государя с кайзером. Запахло германо-российским договором, вот и не выдержали нервы у Второго управления…

– Спиридович, что вы вздыхаете?

– Я не согласен, что наши союзники взбрыкнули из-за русско-германских переговоров. Прошло слишком мало времени для такой системной реакции. А вот объявленные государем меры по ограничению вывоза капитала и обложению дополнительной пошлиной банковских операций – они действительно взбесили французских финансистов. Учитывая их связи как в правительстве, так и в Лондонском Сити, они вполне могли протолкнуть решение об участии в дворцовом перевороте…

– Так, – хлопнул здоровой ладонью по здоровой ноге Трепов, – давайте по порядку – все, что я пропустил, пока сидел с вами в подвале, а потом валялся тут, как чурбан.

– На площади и в городе работали две группы, – начал выговаривать тоном преподавателя гимназии Зубатов. – Точнее – две независимые организации. Одна из них – социал-революционеры – даже не подозревала о существовании второй. О ней – чуть позже. Мои подопечные эсеры вели себя предсказуемо – разносили прокламации, подбивали людей идти в воскресенье на площадь, громили склады со спиртным…

– Стреляли в полицейских… – продолжил за подчиненного Трепов и осекся. – Что? Не так?

– И вот тут мы подходим к самому загадочному, – вздохнул Зубатов и опустил голову.

– Налеты на нашу штаб-квартиру, на охранное отделение и убийство городовых – это дело рук не эсеров, – решительно заявил Спиридович и отвел глаза.

– А чьих?

– Мы между собой окрестили их призраками, – осторожно вставил Ратко, – и это точно не подопечные Сергея Васильевича… Все, как один, по описанию – или закутаны в башлык, или шапка надвинута на глаза, поднят воротник, или еще что-нибудь, что делает невозможным опознание… Например, накладные бороды и усы – одни такие нашли рядом с охранным отделением…

Все одновременно замолчали. Каждый нашел для себя объект для созерцания – снег, тихо падающий за окном, наборный паркет под ногами, папку для документов, заботливо прихваченную с собой и дожидающуюся своего часа у прикроватной тумбочки.

– Ну что ж, самое время вернуть слово господину полковнику, – усмехнулся Трепов. – Вы можете как-то дополнить свои предположения, о коих говорили в Озерках, Сергей Васильевич?

– Нам знакомо традиционное поведение революционеров и террористов, – Зубатов явно не спешил переходить к выводам, – и оно всегда направлено на привлечение к своей личности максимального внимания. Даже теракт – он всегда совершается демонстративно, как способ показать себя. Но эти «призраки» действуют прямо противоположным образом, хотя именно они являлись в воскресенье главными действующими лицами. Когда на Дворцовой площади эсеры начали палить в солдат, они приступили к ликвидации тайных агентов полиции, рассеянных в толпе. Действовали быстро, четко, слаженно и безжалостно. Все филеры были заранее распределены между нападавшими и погибли практически единовременно – профессионально поставленный удар ножом в сердце или в печень, который характерен для уголовников, охотников… и некоторых колониальных войсковых подразделений… Простите, Дмитрий Федорович, детальнее сказать не могу, но придерживаюсь прежнего мнения – это иностранцы… Не спрашивайте – почему. Нет у меня никаких доказательств, все только на уровне интуиции…

– Единственно, на кого они не рассчитывали и о чьем присутствии изначально не знали – это студенты, которые появились на площади по собственной инициативе, – добавил Ратко, ему тоже не терпелось внести свою лепту в расследование. – Тут им пришлось импровизировать, поэтому самому шустрому – Савинкову – и удалось скрыться. На него у них просто рук не хватило.

– Так вот. Как мы позже выяснили, эсеры даже не подозревали, что их на Дворцовой площади кто-то прикрывает, – продолжил Зубатов.

– Нападение на Охранное отделение началось практически одновременно со стрельбой на Дворцовой площади, – включился в разговор Спиридович, – а через пять минут, практически синхронно – и на нашу штаб-квартиру… Таким образом можно сделать вывод, что в городе работало три группы «призраков»… Предполагаю, что сигналом для нападения на Охранку была стрельба на Дворцовой площади, а команда для нападения на нас последовала в Озерки по телефону.

– У кого есть телефонные аппараты, выяснили?

– Выясняем…

– А какой план был у эсеров? Их как-то задействовали для нападения на полицию?

– Да, – кивнул Зубатов, – после прорыва внешнего оцепления они должны были, не ввязываясь в перестрелку с солдатами, отправиться на Гороховую и осуществить налет на Охранку, изъять или уничтожить архив… Если бы они действовали строго по плану, успели бы на место через десять минут после начала штурма «призраками»… Кстати, мы провели хронометраж. Этим «призракам» на все хватило всего трех минут – первую бомбу взорвали у входа, вторую бросили внутрь, пробежали по этажу, стреляя в растерянных и оглушенных, и стремительно ретировались…

– И что, никто не заметил, как? На чем?

– Уезжали на извозчиках или на замаскированных под них… Но после взрывов никто из горожан не бежал посмотреть, что там происходит, скорее наоборот.

– Извозчиков опросили?

– Опрашиваем – пока никого не нашли. Продолжаем.

– И эсеры про этот налет ничего не знали?

– Во всяком случае, те, кому повезло выжить, утверждают именно так…

– Хорошо, вернемся на исходные позиции… Итак, боевая группа социал-революционеров должна была явиться на Гороховую через десять минут после начала стрельбы на Дворцовой площади. Что помешало?

– Революционеры – люди азартные, не удержались, пошли вместе с толпой на площадь, причем в первых рядах, потеряли почти половину своей группы под огнем гвардейцев и прибыли на место только спустя час уже в небоеспособном состоянии…

– Одним словом, у нас сложилось впечатление, что организаторы не рассчитывали на эсеров как на боевую единицу, и им вообще не отводилась роль трофейной команды и вся слава бунтовщиков, – азартно дополнил Ратко.

– Или роль публичных мародеров, которые должны были наследить, когда дело уже сделано, – меланхолично добавил Спиридович.

– Правильно ли я понял, что после стрельбы на Дворцовой площади эсеры в дальнейших нападениях участия не принимали? – уточнил Трепов.

– Ну почему же? Принимали! Особо активное – в разгроме винных складов и стрельбе по случайно подвернувшимся под руку чинам полиции. Все остальное осуществлялось другими людьми.

– Да, все спланировано таким образом, чтобы эсеры появлялись на месте происшествия после того, как основная грязная работа была уже проделана профессиональными убийцами, – подтвердил Спиридович.

– Сколько же было этих профессионалов и кто они?

– Не больше тридцати… Первая десятка – на Дворцовой площади, вторая – на Гороховой, третья – в Озерках. Затем, скорее всего, они разбились на пары и тройки, прошлись по заранее известным городовым и околоточным, просто отстреливая или вырезая тех, кто находился на улице…

– А в связи с начавшейся стрельбой, паникой и суматохой на улице оказались многие…

– Да, потом переключились на винные склады…

– А ближе к полуночи растворились, как будто их и не было…

– Ну призраки ведь… Хотя троих мы точно подстрелили… И еще одного – на Гороховой. Но ни раненых, ни даже трупов они не оставили. Только пятна крови…

– А откуда этот чертик из табакерки? Этот студент… как его…

– Савинков?

– Да, он самый.

– Это – один из зримых результатов выступления государя в Московском университете, – улыбнулся Зубатов. – Помните, император помиловал исключенных за беспорядки и призвал самых отъявленных бунтарей, недовольных полицей, показать, как надо работать… Вот Савинков – один из них. Инициативен. Ловок. Опасность чувствует спиной – потому и остался жив. В Петербург приехал во главе студенческой оперативной группы ДОСАФ из пяти человек, сформировав ее самостоятельно. Так как в столице о нем никто не знал, я счел возможным включить студентов в наш план мероприятий на чрезвычайный случай. Передал ему приказ с адресами эсеров и просьбой присмотреть за ними… Заодно хотел проверить в деле…

– И как, проверили?

– Ну кто же знал, что они не ограничатся наблюдением за адресами и полезут на Дворцовую площадь, ничего не понимая в работе филера… Вот там почти все и остались…

– Продолжайте, Сергей Васильевич…

– Савинков хорошо изучил наш опыт работы с рабочими в Москве и уже здесь, в Петербурге, побывал вместе со мной на двух заводах, познакомился с нашими кружковцами… Сразу же предложил сформировать из рабочих такие же группы ДОСАФ для охраны порядка, как в Москве. Рабочим идея в принципе понравилась. Ну а в воскресенье, оставшись один, наш студент быстро сориентировался…

– И сагитировал рабочих на самосуд, – укоризненно заключил Трепов. – А откуда у вас адреса этой шайки социал-революционеров, Сергей Васильевич?

Зубатов переглянулся со Спиридовичем.

– Так один из руководителей группы – Евно Азеф – тайный агент полиции. Он исправно снабжал нас такой информацией…

– А о воскресных планах уведомил?

Зубатов покачал головой.

– Прокол на проколе, – резюмировал Трепов. – Тайный агент полиции утаил важнейшую информацию, и, скорее всего, он же донес бунтовщикам о других филерах. Теперь понятно, каким образом террористам удалось безошибочно выделить их в толпе и ликвидировать. Ну и как в настоящее время чувствуют себя товарищ Азеф и другие члены его боевой организации?

– Сейчас – плохо, – улыбнулся Ратко, – наш добровольный помощник Савинков с помощью рабочих устроил показательное аутодафе…

– Час от часу не легче…

– Но зато нет худа без добра. Во время… кхм… контакта с бунтовщиками он узнал про нашу штаб-квартиру в Озерках и, памятуя о печальной судьбе Охранного отделения на Гороховой, поспешил туда. Дальше вы знаете…

– Да, теперь я знаю… Господи, что у нас творится! О секретной штаб-квартире лейб-жандармерии можно узнать у любого боевика-социалиста… Вот что значит всего один двойной агент, Сергей Васильевич!

– Боюсь, Дмитрий Федорович, что кроме Азефа у нас есть еще кто-то не совсем свой.

– Значит, паранойя не только у меня? Превосходный результат работы: господа жандармы, подозревающие друг друга в сотрудничестве с революционерами… Что сейчас в городе?

– После исчезновения «призраков» и нейтрализации эсеров все беспорядки продолжались вокруг винных складов. Много насмерть замерзших в состоянии перепоя… Утром в город вошла бригада Максимова. Было несколько перестрелок с гвардейцами на Васильевском острове и у казарм преображенцев. Но когда в Неву вошел «Ермак» в сопровождении канонерок и прозвучало несколько предупредительных залпов, сопротивление закончилось. Гвардейцы разоружены и рассажены по казармам, их охраняют флотские экипажи. Максимов выставил посты у государственных учреждений. Улицы патрулируют первый и четвертый донские казачьи полки. Сипягин приводит в чувство полицию…

– Сергей Васильевич предложил совместные патрули рабочей милиции и городовых…

– Ну, предположим, не я, а государь…

– Он в городе?

– В Кронштадте. Мы, так сказать, совершили обмен, доставив к нему Временное правительство во главе с господином Витте, а он передал нам на руки всю английскую резидентуру вместе с послом Британии, захваченную в воскресенье на секретной явке на Малой Морской улице…

– Как захваченную? Кем захваченную, простите?

– Они уверены, что специальной группой лейб-жандармерии генерала Трепова… Государь просил не разочаровывать «наших друзей с Туманного Альбиона», тем более что всем нам уже объявлена благодарность за проведенную операцию…

– Но посол! Это же дипломатический скандал!

– Не думаю. Во-первых, придя на явку в фотостудию, он представился чужой фамилией. Во-вторых, ему был передан весьма пикантный для дипломата заказ в виде описания системы охраны императорской семьи в Царском Селе и копии секретной переписки МИД за последний месяц. И главное – после беседы с государем посол был настолько тих и печален… Я не заметил даже тени скандала. Но кто его знает, как оно повернется.

– Только не говорите, что английских резидентов поймал тоже ваш студент.

– Я и не говорю…

– Тоже не дело. Скажите хоть что-нибудь…

– Возможно, у государя есть свои «призраки»?..

– Понятно… Хотя, ничего не понятно… Какова роль англичан в произошедших событиях?

– Они, несомненно, вовлечены в заговор, но являются ли они главными заказчиками и руководителями – выяснить не удалось… У Сергея Васильевича на этот счет свои соображения…

– У меня имеется предположение, – кивнул Зубатов, – что профессиональные головорезы могут быть набраны в колониальных войсках или даже состоять из туземцев.

– Да, но собирать головорезов и сбивать их в ватаги могут не только британские монархи, не так ли?

Жандармы снова замолчали. Объем информации и огромное количество вопросов давили на присутствующих буквально физически, как небосвод на атлантов.

– Как его здоровье? – спросил, наконец, Трепов.

– Я уже думал, что и не спросите, – улыбнулся Зубатов. – Его величество изволил собрать консилиум психиатров во главе с Мержеевским[18], пригласил также Бехтерева[19], Попова, Щербака, вызвал даже Белякова из Самары и Чижа из Дерпта и пожелал все последующие заседания и встречи проводить в их присутствии…

– Ну и как цвет российской психиатрии?

– После того как император предложил создать Академию медицинских наук, а в ее составе – целых шесть институтов, включая неврологию и психиатрию… Да они готовы этих немецких врачей своими руками разорвать…

– И они действительно присутствуют на всех приемах и совещаниях?

– Да. Вот сейчас, например, идет заседание Морского комитета. Правда, без генерал-адмирала.

– А куда делся наш достославный Алексей Александрович?

– Как и все члены императорской фамилии, сидит в своем дворце. В связи с высоким риском террористической угрозы государь запретил великим князьям и их семьям покидать место жительства и приставил усиленную охрану ко всем резиденциям…

– Понятно, – пробормотал Трепов. – Стало быть, императорская фамилия посажена под домашний арест… Ну что ж, этого следовало ожидать…

Морской технический комитет – Морское собрание Кронштадта

– Знаю, что присутствующих больше всего волнуют последние события в Петербурге, – начал император заседание Морского технического комитета после положенных приветствий и настороженных взглядов моряков в сторону докторов и газетчиков. – Я не хотел бы скоропалительных выводов и заявлений, но обещаю сделать таковые, как только все нюансы этого инцидента будут расследованы… Сейчас можно только с горечью констатировать, что погибли невинные люди. Пользуясь случаем, хочу выразить благодарность флотским экипажам, внесшим достойный вклад в наведение порядка в Петербурге, и почтить минутой молчания погибших на своем посту в это трагическое воскресенье…

Император положил на стол бумаги, встал и вытянул руки по швам, опустив голову. Моряки и штатские, ни разу не видевшие такого ритуала[20], сначала недоуменно смотрели на монарха, потом начали переглядываться, неловко подниматься, одергивая кители и застывая в почтительном скорбном молчании. Последними среагировали на ситуацию репортеры, привыкшие первым делом хвататься за перо при виде чего-либо непривычного.

– Спасибо, прошу садиться, – сухо произнес император, когда все последовали его примеру. – Помня о погибших, мы не должны забывать о живых, а посему вернемся к теме совещания. В первую очередь хотелось бы удостовериться, что все присутствующие одинаково понимают цели, задачи и стратегию Российского флота. Они должны быть незыблемы независимо от того, какие ветры дуют за границами Отечества и какие бури бушуют на его территории.

По библиотеке Морского собрания Кронштадта прошелся легкий бриз, как будто ветер проник через закрытое окно, пошевелил бумаги и карты, лежащие перед участниками совещания. Присутствующие с трудом возвращались в рабочее состояние. Император тем временем продолжил.

– В 1900 году в Морской академии состоялась стратегическая игра на тему войны с Германией. Главным Морским штабом были даны к ней задания и поставлен вопрос: достаточна ли по силе и целесообразности организация обороны нашего побережья с имеющимся флотом и поддерживающими его береговыми укреплениями, чтобы не позволить германскому флоту получить обладание Балтийским морем?

Император сделал секундную паузу, краем глаза уловив, как округлились глаза у присутствующих газетчиков и как ожесточенно они начали строчить в своих записных книжках. Слегка улыбнувшись, он удовлетворенно продолжил:

– Россия, в соответствии с заданием, смогла выставить флот в восемь эскадренных броненосцев, восемь крейсеров, три броненосца береговой обороны, Германия – двенадцать эскадренных броненосцев, семь броненосцев береговой обороны и двадцать два крейсера. Задействованные силы, подчеркиваю, отражают реальные возможности государств. Напомню результаты, часть из которых иначе как скандальными не назовешь. В первую очередь, играющие отказались от Либавы, как порта с невыгодным стратегическим расположением. Между прочим, мы сейчас говорим про порт, куда уже вложено и продолжает вкладываться казенных средств больше, чем во все остальные порты вместе взятые. Здесь собрались в основном кораблестроители, поэтому подробно на этом вопросе останавливаться не будем, но закладку прошу оставить и свое мнение высказать, ведь от того, что мы строим на стапелях, очень сильно зависит построенное на земле. Что же касается самого флота, по завершении игры стороны резюмировали: «Флот, состоящий из больших судов, но несколько более слабый, чем у германцев, не способен к наступлению, не пригоден и для обороны. В этом последнем случае лучше заменить его минным флотом, опирающимся на ряд хорошо оборудованных, подвижных и неподвижных станций. Либава может иметь значение лишь как база для наступления более сильного, чем у германцев, флота. При обороне ее в ней с пользой может быть помещена лишь сильная минная флотилия, которую нельзя заблокировать и которая способна действовать наступательно против германских линий сообщения. Моонзунд же представляет превосходную центральную позицию для русского флота. Если он останется неиспользованным и неукрепленным, им непременно завладеют германцы, и все выгоды владения этой позицией окажутся на их стороне». В случае успеха наших армий их очень трудно будет выбить с позиции, расположенной на острове. Еще один важный вопрос: сможет ли наш флот «загнать германца за Можай», а если да, то за счет чего? Что является нашим главным преимуществом, трудно воспроизводимым для противника? Ну и конечно же – соответствуют ли имеющиеся и строящиеся корабли поставленной задаче? Прошу высказываться!

– Разрешите, ваше императорское величество? – совсем не по-библиотечному, под сводами Морского собрания прозвучал командный голос начальника Главного управления кораблестроения и снабжений адмирала Верховского. Император заметил, как при первых же словах опустил голову и напрягся капитан по адмиралтейству Крылов, нынешний заведующий опытовым бассейном, а в будущем – лауреат Сталинской премии, и вспомнил, что в эвакуации во время Отечественной войны Алексеей Николаевич писал в своих мемуарах: «Верховский имел тот взгляд, что всякий подрядчик – мошенник, что цену надо сбивать как можно ниже, что все чиновники – взяточники, поэтому все постройки, при нем возведенные, были чисты и красивы снаружи и весьма непрочны по сути дела. Чиновники и инженеры его боялись, правду от него скрывали и во всем ему поддакивали, и получалось недорого, да мило, а дешево, да гнило…»

– Главное преимущество нашего флота, – говорил тем временем адмирал, – по которому Германия никогда не сможет с нами сравниться, – это героизм и стальной дух наших моряков, овеянный славой побед при Гангуте и Гренгаме, при…

– Спасибо, Владимир Павлович, – перебил Верховского император, – мы помним о славных достижениях Российского флота и не забыли про подвиги тех, кто их ковал. Слишком часто случается, что героизм одних – это разгильдяйство и вредительство других. Поэтому предлагаю проявить героические качества на своем рабочем месте сейчас, чтобы потом нашим морякам не пришлось компенсировать их во время сражения.

Верховский мгновенно превратился в вареного рака, поправил ставший тесным воротник мундира и, кашлянув, отчеканил:

– Ваше императорское величество, я готов умереть, если вы прикажете!

– Эх, Владимир Павлович, – качая головой, император подошел к адмиралу, – вы своей смертью никакой пользы Отечеству не принесете. Наша с вами задача – сделать так, чтобы другие не умирали, особенно в мирное время…

– Простите, ваше величество, не понял…

Император, не опуская головы и глядя прямо в глаза адмиралу, нащупал закладку в своей тетради, открыл ее и, подняв на уровне плеч, голосом преподавателя, читающего надоевшую лекцию, произнес:

– Третьего марта 1897 года на служившем в Средиземном море «Сисое Великом» произошел взрыв в кормовой башне – орудие главного калибра выстрелило при открытом замке. Крыша башни была наброшена на носовой мостик, разбиты все механизмы и приборы, поврежден паровой катер, стеньга и световые люки. Погибло пятнадцать человек, еще пятнадцать были тяжело ранены. Корабль был поставлен в ремонт во французский военный порт Тулон, причем при осмотре французскими инженерами были выявлены вопиющие факты из ряда вон плохой работы отечественных верфей. По верхней кромке брони вдоль всего борта шла сорокамиллиметровая щель. Ее «прикрывала» замазка. Вываливались заклепки трапов, палубный настил был изготовлен из гнилого дерева. Более того, не были заклепаны даже отверстия в переборках погребов боеприпасов… И так далее и тому подобное. Хотите как-то прокомментировать, Владимир Павлович?

Из багрово-красного лицо Верховского сделалось пятнистым, как шкура леопарда. Ему явно не хватало воздуха, он буквально прохрипел, судорожно вдыхая после каждого третьего слова:

– Ваше императорское величество!.. Военный корабль – это… сложное техническое сооружение. При его строительстве и эксплуатации… бывают недоработки и несчастные случаи…

– У каждого несчастного случая, Владимир Павлович, есть имя и фамилия! – опять перебил адмирала император. – Кто и как был наказан? Какие меры были приняты, чтобы брак больше не приводил к подобным трагедиям?.. Хотя знаете что, не отвечайте… В процессе достройки в настоящее время находятся броненосцы «Ослябя», «Пересвет» и «Победа». Вот мы завтра вместе с вами прогуляемся – оценим, что изменилось со времени этого прискорбного случая с «Сисоем Великим» и как под вашим чутким руководством растет качество отечественного кораблестроения.

Верховский медленно опустился в кресло. Глаза его, от природы слегка прикрытые веками, сейчас были широко раскрыты и выражали горе человека, за один день похоронившего всех родственников. Подчиненные и коллеги, глядя на адмирала, даже не пытались улыбнуться, боясь, что невольное выражение злорадства может довести начальника ГУКиС до апоплексического удара прямо во время совещания. Впрочем, император уже ничего этого не видел. Он прошел вдоль стола, сел на свободное место и открыл объемную тетрадь на следующей странице:

– Главная трудность провести в жизнь какое-нибудь нововведение заключается в том, что люди сживаются с существующими неудобствами, тогда как новое представляется чем-то гадательным, а потому непрактичным. Чтобы яснее видеть дело, полезно иногда оглядываться на прошлое, а оно учит нас, что даже предложение ввести прицелы к орудиям было встречено несочувственно и потребовались многие годы, пока пришли к тому убеждению, что прицел улучшает наводку.

Император отложил бумаги, окинул взглядом моряков.

– Это написал присутствующий здесь Степан Осипович Макаров. Примечательно, что на его рабочем столе в кабинете стоит табличка со словами «Помни о войне!» Полностью с ним согласен. О войне надо помнить и к ней готовиться, пока мир. Добавлю только с сожалением, что генералы всегда готовятся к прошлым войнам[21]. Во всяком случае, Россия всем своим существованием подтверждает это правило. Давайте попробуем хотя бы один раз его нарушить и подготовиться к войне будущей. Мне известно, что Степан Осипович, будучи известным новатором, отстаивает идею строительства безбронных крейсеров, усматривая за ними, помимо тактических преимуществ, значительную дешевизну. Он даже подготовил проект такого корабля водоизмещением, если не ошибаюсь, в три тысячи тонн. Однако я пока не видел даже общего руководства по применению таких кораблей в сражении. За счет чего они будут справляться с закованным в броню противником? Пока у нас есть очень спорные результаты применения безбронных крейсеров в бою, в частности – исход сражения британских «Шаха» и «Аметиста» против перуанского монитора «Уаскар» в 1877 году. Имея подавляющее превосходство в огневой мощи, британцы не смогли вывести бронированного противника из строя, ведя огонь с больших дистанций. Крейсерам пришлось идти на сближение, и лишь крайне слабая выучка перуанских комендоров позволила судам избежать попаданий. Стало ясно, что при встрече с более подготовленным противником безбронные корабли попадут в тяжелое положение… Вы все равно настаиваете на своей концепции, Степан Осипович?

– Государь, – адмирал, встав и откашлявшись, открыл свою собственную папку, где который год лежали невостребованными его идеи, мысли и мечты, – лучший тип небольшого боевого судна, по-моему, представляет «Esmeralda», построенная в 1883 году заводом Армстронга. Судно это было заказано чилийцами под впечатлением войны с Перу. У чилийцев в это время были свежи воспоминания войны, и они опасались новых столкновений. Вот почему в этом судне первое место отведено боевым качествам, «Эсмеральда» при водоизмещении в три тысячи тонн имела два десятидюймовых орудия и шесть шестидюймовых. Ход 18,3 узла и запас угля в шестьсот тонн. Машины и котлы были прикрыты легкой карапасной палубой. При своем низком борте и всех вышеприведенных боевых элементах «Эсмеральда» представляла собой прекрасную боевую машину. Единственный ее недостаток – это низкий нос, который не позволяет держать хорошего хода, идя против волны.

Обращаю ваше внимание, что во время японо-китайской войны все сражения при Ялу были японцами выиграны при участии именно таких судов. Под угрозой войны люди яснее видят боевые потребности и лучше отличают хорошее от дурного. Как только в 1894 году японцы объявили войну Китаю, то сейчас же купили у чилийцев «Эсмеральду», которая в это время была уже далеко не новым судном, в особенности по отношению к артиллерии. Предлагаемое мною безбронное судно отличается от «Эсмеральды» возвышенным баком и отсутствием прикрытия для шестидюймовых пушек.

Для того чтобы показать, какой вид может быть придан этому судну, я составил чертежи его, а младший помощник судостроителя Барановский сделал подсчеты. На чертеже видно, что броневая карапасная палуба прикрывает машину, котлы и боевые погреба. Над этой палубой расположена другая, верхняя, которая идет также во всю длину судна, и пространство между этими палубами служит для помещения экипажа. В носовой части показан возвышенный полубак.

Два восьмидюймовых орудия и четыре шестидюймовых орудия по бортам поставлены с таким расчетом, чтобы они находились как раз над главными поперечными переборками. Одно шестидюймовое поставлено в корме. Мелкие орудия стоят частью на полубаке, частью на верхней палубе. Минные аппараты также поставлены на верхней палубе. Шлюпок предположено шесть, из коих один катер, один паровой баркас. Ход предположен двадцать узлов, на что требуется десять тысяч индикаторных сил.

Относительно морских судов могу заметить, что, придавая большое значение ходу, я в то же время считаю необходимым, чтобы корабль, назначенный для артиллерийского боя, имел такую артиллерию, которая могла бы пробить броню современных кораблей. Постановку такой артиллерии можно достичь лишь при условии отказа от чрезмерной скорости, а потому я считаю достаточным, чтобы боевой безбронный корабль имел ход всего на два узла больше, чем ход броненосцев, то есть можно ограничиться двадцатиузловым ходом. Для того чтобы менее страдать от неприятельских выстрелов, нужно избежать высокого борта, а чтобы артиллерия не подвергалась поражению осколками неприятельских разрывных снарядов – поставить ее на верхнюю палубу[22].

Перевернув последнюю страницу, Макаров перевел дух и замолчал, искоса поглядывая на императора. После публичной порки Верховского можно было ожидать какого-то подвоха. Однако на этот раз реакция монарха была другая. Коротко кивнув и сделав какие-то пометки в своих записях, он поднял голову и первый раз за время совещания широко улыбнулся.

– Ну что ж, Степан Осипович, если вы так уверены, предлагаю организовать еще одну стратегическую игру, где вы будете командовать кораблями вашей конструкции, соотносимыми по водоизмещению с нынешним Балтийским флотом, а адмирал Диков Иван Михайлович сыграет за флотоводцев кайзера. А для того чтобы посредники могли объективно учитывать результаты, организуем контрольные стрельбы из восьми- и шести-дюймовок, обстреляем с различных дистанций и под различными углами бронеплиты, которыми оснащены германские броненосцы и крейсеры, чтобы определить дистанцию уверенного пробития. Думаю, вы согласны, Степан Осипович, что практика – критерий истины? Вот мы и попрактикуемся. А теперь про то, что будем не обсуждать, а выполнять. Первое – для обеспечения единоначалия и во избежание дублирования обязанностей приказываю объединить Главное управление кораблестроения и снабжений и Морской технический комитет. Второе – в соответствии с вашими рекомендациями – приказываю выделить на каждом корабле офицера, отвечающего за живучесть корабля. Сформировать аварийные партии, составить инструкции на случай возгорания, затопления и организовать постоянные тренировки личного состава по борьбе за живучесть. Поручаю лично вам, Степан Осипович, как инициатору, проделать всю вышеуказанную работу на «Ермаке», а затем поделиться опытом в остальных флотских экипажах. Третье – поручить Алексею Николаевичу Крылову создать Главное конструкторское бюро флота, объединив авторские разработки, расчеты, опытовый бассейн и экспериментальное производство. Поручить бюро сквозную техническую экспертизу проектов и надзор за строительством с правом останавливать производство и ответственностью экспертов за принятую работу, утверждение проектов, надзор за качеством и прием-сдачу кораблей с обязательным привлечением экипажа, который будет впоследствии эксплуатировать судно. Сразу предупреждаю: жалованье – большое. Но получать они его будут в полной мере и без задержек, если в полной мере и без задержек экипаж примет судно в эксплуатацию. Четвертое – в рамках Главного конструкторского бюро флота выделить Институт морской артиллерии с собственным полигоном, опытным производством и учебными тренажерами. Привлечь конструкторов артиллерии, боеприпасов и систем управления огнем, химиков, математиков и других ученых – в соответствии с текущими потребностями. Капитану Крылову – составить список остальных институтов, потребных для обеспечения эффективной работы ГКБФ. Пятое – на научно-исследовательские и инженерно-конструкторские работы выделить десятую часть всех ассигнований на морское ведомство. Бюджет всего морского ведомства в 1900 году был определен в размере 78,7 миллиона рублей, таким образом на НИОКР ГКБФ в 1901 году будет выделено 7 миллионов 870 тысяч. И последнее. Во избежание утечки секретной и служебной информации принято решение о создании морской разведки и контрразведки. Аналогичная служба учреждается и в армии. Морские офицеры, желающие продолжить службу в этой структуре, имеют право подавать рапорт в обход собственного начальства на имя временно исполняющего обязанности начальника военной контрразведки ротмистра Лаврова. Вот теперь все. Простите, но на сегодня мое время исчерпано. Встретимся через два дня и поговорим в более тесном составе. А пока разрешаю осведомиться о моем здоровье у присутствующих здесь врачей – профессионалов своего дела, которые пообещали уже сегодня составить и передать для общего ознакомления соответствующую справку…

* * *

– Иван Павлович, – обратился уже в приемной к Мержеевскому адмирал Дубасов. – Государь разрешил попытать вас, и нам всем хотелось бы знать наверняка, что он не страдает некими э-э-э-э… душевными заболеваниями. Как состояние его здоровья?

– Пока, – выделив это слово, психиатр снял пенсне и начал энергично его протирать, – здоровье его величества вполне удовлетворительно.

– Простите, что значит «пока»?

– Мы здесь находимся уже третий день, молодой человек, – издевательски обратился к седому генералу академик, – и ежедневно наблюдаем восемнадцатичасовой рабочий день государя. Как считаете, долго ли сможет он выдержать такой бешеный ритм жизни? Вот вы сейчас отправитесь домой, а ему еще предстоит аудиенция с господином Витте и встреча с газетчиками.

– И больше ничего? Я имею в виду психическое здоровье. Вы не хотели бы как-то дополнить ваше заключение? – недоверчиво переспросил Дубасов.

– А что бы вы желали знать? – с усмешкой переспросил Мержеевский.

– Нет-нет, ничего, спасибо. Просто волнуюсь, как и все мы, за здоровье императора.

– А вы не волнуйтесь, – язвительно подначил адмирала психиатр. – Волнение – это самая благодатная почва для различных нехороших патологий. Честь имею…

* * *

– Ну что скажешь, Алексей Николаевич, – надевая шинель, обратился к старому другу адмирал Макаров.

– Впечатляет, – коротко отреагировал обычно острый на язык капитан Крылов.

– Впечатляет – это не то слово. А ведь на этом совещании он не сказал и половины того, о чем мы успели переговорить, пока «Ермак» тащил «Громобой» через льды до Кронштадта.

– Вот только этот странный каприз – пригласить в Морское собрание штатских шпаков, да еще и газетчиков. Для чего?

– Думаю, что об этом мы узнаем через два дня – на закрытом совещании.

– Где опять будем обсуждать, как ловчее громить флот Германии? Могу представить, как икается сейчас кайзеру!

– Зато Британия и Франция могут пить шампанское, – вздохнул Крылов и поднял глаза на звездное небо. – Господи! Красиво-то как! И тихо…

– Тихо, – подтвердил Макаров, – пока…

Не мытьем, так катаньем…

– Дорогой маркиз, простите меня великодушно, но это worthless piece of paper[23]… – глядя на французского дипломата с трудно скрываемым превосходством, посол его величества в России Чарльз Стюарт Скотт откинулся в мягкое кресло английского клуба. – Неужели вы всерьез считаете, что указанный осколок бывшей Речи Посполитой может изменить геополитический облик Европы и привести к формированию долгосрочного союза между Германией и Россией? По сути своей – это только ширма, прикрытие для другой, более серьезной договоренности.

Посол Французской республики в России Гюстав Луи Ланн, маркиз де Монтебелло посмотрел на этого напыщенного островитянина со всем презрением, на какое только был способен потомок знатного рода, и спрятал договор царя с кайзером в свой безразмерный саквояж.

– Вы хотите сказать, милорд, что мой мальчик и его друг великий князь Андрей Владимирович зря жертвовали своей репутацией, вскрывая почту и копируя этот документ?

– Во-первых, скопировали они его с ошибками, – усмехнулся англичанин, – а во-вторых, этот договор без приложения к нему секретных протоколов не стоит и выеденного яйца. Нет, маркиз, мне, конечно, безумно жаль, что усилия вашего сына и его друзей дали такой… кхм… скромный результат, но поверьте, вы столь экстравагантным способом приобрели экипаж без колес… И только ради l’Entente cordiale[24] между нашими странами… – посол сделал театральную паузу, – я готов дополнить этот документ своим. Тогда ваше приобретение превратится в полноценную карету. – И посол артистично положил на стол еще один листок.

– Не кажется ли вам, Чарльз, что для человека, попавшего на аудиенцию к русскому царю связанным, замотанным в грязную овчину, да еще и под чужим именем, вы выглядите излишне самодовольно, – не удержался и съязвил посол Франции, углубляясь в чтение.

– Дорогой Гюстав, – поморщившись, но сохранив любезное выражение лица, процедил представитель британской короны, – путешествовать в непривычных условиях – часть нашей профессии. Зато в результате мне удалось ответить на все самые неудобные вопросы и снять любые подозрения в антигосударственной деятельности как с себя, так и с моих агентов в Петербурге.

Посол Британии, естественно, умолчал о том, что избавиться от обвинений русских получилось только переложив вину на французов. К сожалению, сделать это пришлось письменно, да еще добавить от себя для достоверности кое-какую легко проверяемую информацию. В противном случае визит к русскому монарху вполне мог закончиться в какой-нибудь проруби на бескрайних просторах Финского залива. Но именно такой запасной план был заранее им подготовлен и согласован с Форин Офис, как, впрочем, и некоторые легкие поправки, которые он позволил себе внести в документ, любезно предоставленный только что этому французскому болвану.

– Та-а-а-ак, – протянул посол Франции, читая документ, – стало быть «взаимное признание любых приобретений в Азии и Индокитае»? Интересно, и что конкретно подразумевается?

– А вот извольте, – движением индийского факира, достающего из мешка кобру, англичанин извлек еще один лист, исписанный каллиграфическим почерком. – Как видите, задумано все изящно и цинично. Россия не мешает кайзеру грабить Францию, а Германия закрывает глаза на ограбление царем Британии и ее союзников. Теперь вам понятен истинный смысл строительства Транссибирской магистрали и дороги «Берлин—Багдад»?

– Позвольте полюбопытствовать, – осторожно спросил посол Франции, – откуда у вас это богатство?

– Оттуда же, откуда и оригинальный текст договора, и во всех отношениях замечательное заключение о состоянии здоровья русского царя. Пока ваше Второе управление фабриковало дело несчастного Дрейфуса[25], наши люди не покладая рук трудились в Потсдаме и Царском Селе, устанавливая необходимые связи и оказывая услуги нужным людям. Поэтому мы узнали все детали русско-германских переговоров раньше, чем они закончились.

Теперь настала очередь поморщиться французу. Несмотря на более чем обширную сеть информаторов в России, сегодня он вынужден был питаться информационными «объедками» с британского стола. Собственные, щедро оплачиваемые агенты влияния оказались бесполезны из-за целого ряда громких отставок, валом катящихся по России последние два месяца.

– Вы разрешите взять это с собой или хотя бы сделать копию?

– Месье Ланн! Конечно же нет! Вы же убрали свой договор тут же, как я с ним ознакомился.

– Могу достать обратно… – спохватился посол Франции.

– Не трудитесь, вы и так узнали больше, чем я имел право до вас довести. Лучше скажите, как прошла эвакуация?

– Успешно. Группа уже в Финляндии. Точнее то, что от нее осталось. От раненых тоже пришлось избавиться.

– Печально, Гюстав, очень печально. Давайте признаемся, что это был фальстарт. Вместо того чтобы спокойно подготовить местных боевиков и по мере насыщения ими организаций революционеров раскручивать в России маховик террора, мы вынуждены были задействовать для разовой акции лучших своих инструкторов, часть из которых, увы, безвозвратно потеряны.

– Но согласитесь, Чарльз, момент был чрезвычайно удобный, а повод – весьма подходящий. Да, может быть, немного поспешили, но уверен – все не зря! В России и Германии среди знати началось брожение. На наших глазах формируется дворянская оппозиция и кайзеру, и царю. В России недовольны тем, что упускают Польшу, в Германии – тем, что надо отдавать Мемель. И, кроме того, я надеюсь, что после заявления немецких психиатров отношения между Петербургом и Берлином как минимум охладеют. На Дворцовой площади пролилась кровь, и что бы царь ни говорил и ни делал, это все равно останется несмываемым пятном на его царствовании. Пройдет немного времени, и мы подадим информацию о происшедшем в таком виде и под таким соусом, что все его реформы будут выглядеть людоедскими. Нет, определенно такой повод нельзя было упускать!

– Да, – кивнул головой англичанин, – повод был настолько хорош, что меня терзает смутное подозрение: а не специально ли его подстроили, чтобы мы очертя голову полезли рвать недозревшие орехи? Царь, хоть и с изрядно подмоченной репутацией, остался на троне. Временное правительство оказалось беззубым и безвольным. Настоящий бунт не получился. Выгода для наших банков не видна даже в морской бинокль. И сколько нам теперь нужно времени, чтобы восстановить штат инструкторов, обучить с их помощью аборигенов и восстановить боеспособность местных революционных организаций? Год? Два?

– Наш друг Фальк обещает, что к лету все будет готово, – заявил француз.

– Наш друг сам ходит по самому краю… Кстати, на него могут выйти через арестованных эсеров?

– Не получится. Команды передавались через связного, который сам получал их по телеграфу из Швейцарии… А туда они шли из Германии… Любой, кто захочет пройти по цепочке, должен будет вскрыть почтовые службы трех стран…

– Но вы ведь знаете…

– Только то, что рассказал. Как и откуда распоряжения поступали в Германию, мне уже неизвестно.

– Завидная конспирация, – позавидовал посол Британии.

– Да, и именно она – залог того, что в России у нас все получится. Рано или поздно… Как говорят русские – не мытьем, так катаньем…

После встречи со своим британским коллегой посол Франции решил не ехать сразу же к себе, а немного пройтись, чтобы привести в порядок мысли и решить, какой отчет следует представить Теофилю Делькассе – министру иностранных дел республики. Их связывала не только служба, но и членство в масонской ложе «Латинское братство» города Фуа. На своем посту Тео-филь занимал ярко выраженную антигерманскую позицию и старательно стремился разрушить систему союзов, разработанную канцлером Бисмарком в предыдущие десятилетия, связывающую Германскую империю с Австро-Венгерской империей, Италией и Россией. Маркиз старался не разочаровывать начальника, а сейчас вообще прыгнул выше головы, молниеносно разрешив Фальку для организации беспорядков в Петербурге отозвать офицеров Иностранного легиона из лагеря подготовки боевиков и использовать по своему усмотрению в течение двенадцати часов. Тем более что желание выслужиться удачно сочеталось с его личной ненавистью к этой заснеженной, угрюмой стране, которую так и не удалось завоевать ни в 1812 году, ни в 1855-м…

Серые тени, скользнувшие вслед за послом, тоже не желали огорчать свое начальство, поэтому не оставили никаких внешних следов своего усердия, гуманно оглушив француза и его охранника, использовав вместо дубинки плотно набитый солью рукав. Дворник, обнаруживший в сугробе двух иностранцев, подумал даже, что они жертвы перепоя, а не ограбления. Все содержимое посольского саквояжа оказалось порядочно распотрошенным, хотя исчезли только деньги, что по нынешним временам можно было охарактеризовать русским выражением «легко отделались». Отчаянно зевающий, вымотанный за последние сутки полицейский составил протокол происшествия, пробормотал дежурные извинения, пообещал разобраться со злоумышленниками «как только, так сразу» и спровадил очухавшихся дипломатов восвояси, выделив для сопровождения пару жандармов. Подождав, пока потерпевшие скроются за поворотом, столоначальник вернулся в участок, сел к бюро, начеркав пару строк, запечатал конверт и вызвал дежурного:

– Вот что, любезный, бросай все! Этот пакет – в канцелярию лейб-жандармерии. Быстро!..

* * *

«Кто ж тебя вел на таком коротком поводке, Николай Александрович, – думал император во время краткого промежутка между аудиенциями. – Кто ж так быстро и беспощадно реагирует на любые изменения? Социалисты? Они еще слишком слабы и неорганизованны. Англичане? Французы? При всем уважении к их разведкам, они не способны на такую скорость – бюрократию никто не отменял, а она забирает минуты, дни, недели, а то и месяцы между изменением обстоятельств и последующим принятым решением. Тогда кто? Банкиры? Масоны? У кого русский царь – как бактерия под микроскопом? Кто так нервно реагирует на любые его неплановые шаги? Бегство из Ливадии – и сразу два покушения подряд. Визит в Германию – получи международный заговор. И между ними одна общая черта – нет явного автора. Исполнителей разной степени значительности и виновности – сколько угодно! А главный дирижер как будто остается за кадром… История опять повторяется?»

В январе 1905 года Николай II хотел лично принять депутацию рабочих, артачился, не хотел уезжать из столицы – в результате по нему, якобы случайно, картечью бабахнула из Петропавловской крепости салютная пушка, убив нескольких придворных, в том числе одного жандарма по фамилии Романов. Чудом не задело самого царя. Несчастный случай? Свежо предание, но верится с трудом. Есть ли в мире хотя бы еще один случай такой халатности? Кто это сделал? Кому так важно было, чтобы случилось Кровавое воскресенье? Разнеслось тогда по всей империи, в отличие, кстати, от 1917 года, когда бунтовала в основном только столица. Полыхнуло так, что казалось – уже не потушить! А оно само сошло на нет, так и не решив ни единой проблемы… Или все-таки чьи-то проблемы решила? Подписанный в Портсмуте русско-японский договор император Николай II ратифицирует 1 октября 1905 года. И сразу же, в этом же месяце одновременно закрываются революционные газеты – эсеровская «Революционная Россия» и социал-демократическая «Искра». С октября 1905 года тема вооруженного восстания исчезает из работ Ленина, несмотря на то что только в апреле партийный съезд взял на него курс.

Потом, правда, было очень странное Московское восстание в декабре 1905 года… Восставших кто-то сильно и настойчиво подставлял под удар государственной машины, хорошо вооружил, дал денег и отправил на убой. Победа восстания была не нужна. Ее просто не могло быть при такой безобразной организации дела. Тогда что было нужно? И кому? Второй вопрос даже важнее первого.

Зачем Евно Азеф решил работать на полицию и революцию одновременно? Ничего загадочного в его действиях вроде бы нет – он просто выполняет свое задание третьей стороны. Но какой? Провокатор Евно Азеф был агентом британской разведки? Или британская разведка сама была чьим-то агентом влияния? Азеф организует убийства чиновников и генералов, при этом трижды (!) доносит полиции о готовящихся терактах против царя… Следовательно, настоящего Николая II после 1905 года пугали, но не убивали, намекали и направляли… Какая цель? Все эти хлопоты только для того, чтобы собрать Думу? Подписать мир с Японией? Вступить в Антанту? Несерьезно…

Глобальные игроки выявлены, посчитаны и взвешены. Но если они вдруг предпринимают то, что идет им во вред, значит, есть еще кто-то, кому это – на пользу? Как англичане и французы дергают за ниточки вассалов – понятно. Но кто же дергает самих игроков так искусно, что они мнят себя режиссерами? Вопросы требуют ответов… Если их найти, удастся понять, почему в прошлой жизни у него самого никак не получалось и все время откладывалось Светлое Будущее, несмотря на всю мощь государственного аппарата во главе с НКВД и работающей как часы идеологической машины… А может быть, не надо усложнять, и все эти огрехи, сбои в работе западных спецслужб – это естественные ошибки, влекущие нечаянное нанесение ущерба самому себе? Несовершенство человека? Отражение первородного греха в геополитике и макроэкономике? Тогда все гораздо яснее, и надо просто не останавливаться… Ну что, где там товарищ Витте? Пусть объяснит свое увлечение правым уклонизмом!

* * *

– Ваше императорское величество, – глава Временного правительства был бледен, но собран и решителен, как гладиатор, выходящий на арену Колизея и знающий, что публика уже держит в кармане фигу, точнее – большой палец, опущенный вниз. – Все предпринятые мною действия всегда были направлены исключительно на благо России и основывались только на предписаниях статутов и повелениях августейших особ.

– Не сомневаюсь, Сергей Юльевич, не сомневаюсь, – охотно согласился с Витте император. – Верю, что ваши помыслы были чисты, действия честны, и поэтому вам не составит труда рассказать, например, в результате чьего предписания крупнейшие российские предприятия и русский военный флот вынуждены работать на британском угле, хотя имеется свой – не хуже и дешевле. Даже газ для светильников в российской столице выделяют из британского угля. Под чьим давлением, Сергей Юльевич, вся экономика Российской империи поставлена вами в зависимость от британских полезных ископаемых? Говорите, не стесняйтесь…

В тягостном молчании прошла минута. Император аккуратно обошел стол и раскрыл уже знакомый Витте блокнот, при виде которого у министра заныли зубы.

– Почему же вы молчите? Ваши друзья и коллеги более разговорчивы… Вот, например, председатель Совета Съезда горнопромышленников Юга России Николай Степанович Авдаков, представляющий по странному совпадению также интересы крупнейшего французского банка «Генеральное общество», поведал так много интересного, в том числе и о вас лично… Кстати, когда его рассказ капитан Нечволодов вез в Петербург, на поезд был произведен бандитский налет… Так вот, оставшиеся в живых бандиты тоже сообщают много интересного… Нет-нет, вы их не знаете, они вас не знают, но искали они именно компрометирующие вас бумаги… Совпадение, да?..

Произнося эти слова, император жалел, что ограничен рамками настоящего времени. А то он мог бы вспомнить и такой своевременный теракт эсеров, когда был разорван в клочки министр внутренних дел Плеве, как раз направлявшийся к царю с докладом и доказательствами о злоупотреблениях в хозяйстве всемогущего Витте…

– Ну хорошо, не будем про удачные сделки англичан в России, поговорим про неудачные, – вздохнув, продолжил монарх. – Британские заводчики предлагали стальные рельсы по 75 копеек за пуд, но по вашему настоянию заказ передали отечественному производителю рельсов стоимостью по 2 рубля за пуд, да еще и с выдачей аванса в несколько миллионов для строительства производственных мощностей. Сергей Юльевич! Я, узнав про этот случай, дал слово лично познакомиться с предпринимателем, умудрившимся получить казенный заказ для еще несуществующего завода…[26] Жаль, что он скоропостижно скончался, как только получил приглашение в полицию… Похвально, что вы таким образом создавали рабочие места в нашем государстве. Плохо, что делали это путем ограбления казны, а значит, всех подданных. Как вы мне писали в докладе в 1898 году? «Но что есть такое казна? Это тоже деньги народа, и их должен будет заплатить тот же народ». Помните? А если да, то ответьте, отчего так с народом нехорошо получилось: на южных предприятиях рельсы не для казны расценивались в 85 копеек за пуд, а для казны – в 1 рубль 25 копеек. В результате только по предметам железнодорожного оборудования ежегодные переплаты составили около пятнадцати миллионов рублей. За все время строительства Транссибирской магистрали только на поставках рельсов украли не менее ста восьмидесяти миллионов рублей. Тут все подробно расписано и даже прилагается список чиновников Министерства финансов и Государственного Банка, бывших в доле.

Император протянул Витте листок, усеянный убористым почерком.

– На этом фоне сущей мелочью являются любопытные примеры кадровой политики. Железную дорогу «Пермь—Котлас» не дали построить Мамонтову, а позже стал строить ваш родственник – инженер Быховец. На смену Мамонтову в правление Ярославско-Архангельской дороги пришел другой ваш родственник – врач Леви. Это по распоряжению какой августейшей особы были произведены такие назначения?

Император подошел вплотную к министру и буквально вонзился в его глаза своим взглядом.

– Иногда мне кажется, – медленно произнес монарх, – что у вас в голове живут два человека. Один говорит и пишет абсолютно правильные слова, а другой делает потом что-то совершенно противоположное… Простите, я позволю себе процитировать ваш дневник, который вы прячете от всего света в Биарице: «Все революции происходят оттого, что правительства вовремя не удовлетворяют назревшие народные потребности. Они происходят оттого, что правительства остаются глухими к народным нуждам». Сказано верно, Сергей Юльевич. Почему же тогда вы делаете все именно так, чтобы правительство не смогло удовлетворить назревшие народные потребности? Почему вы лично остаетесь глухим к народным нуждам? Или революция и была вашей целью? Тогда встает вопрос о собственности, ведь революция – это переход прав на средства производства… В чьи руки вы собираетесь их передать? Ваша практика свидетельствует о том, что вы упорно пихаете всю Россию в международные банковские консорциумы. Давайте я процитирую еще одну фразу из вашего секретного дневника: «Большинство наших дворян представляет собой кучку дегенератов, которые кроме своих личных интересов и удовлетворения личных прихотей ничего не признают, а потому и направляют все усилия на получение тех или иных милостей за счет народных денег, взыскиваемых с обедневшего русского народа для государственного блага… В конце девятнадцатого и начале двадцатого века нельзя вести политику средних веков, когда народ делается, по крайней мере в части своей, сознательным, невозможно вести политику несправедливого поощрения привилегированного меньшинства за счет большинства. Правители, которые этого не понимают, готовят революцию, которая взрывается при первом же случае. Правительство обязано регулировать это движение и держать его в берегах, а если оно этого не делает, а прямо грубо загораживает путь, то происходит революционный потоп…» И опять вы полностью правы, и ваши амбиции выходят далеко за рамки получения тех или иных милостей за счет народных денег. Так какова ваша личная конечная цель?

– Я так понял, – медленно и тяжело, как будто поднимая двухпудовую гирю, произнес, наконец, Витте, – что процветание и благосостояние Отечества вы отказываетесь считать моей целью? А ведь только одно введение золотого рубля подняло престиж государства Российского на невиданные доселе высоты…

– Сергей Юльевич, ну зачем опять эти декларации? Мы же серьезные люди, а значит, способны использовать измеряемые результаты, а не эмоции. Еще в 1892 году вы были горячим сторонником бумажно-денежного обращения, а уже в 1897 году вдруг превратились в фанатика золотого рубля, оперируя при этом не цифрами, как подобает финансисту, а лозунгами. А вот если использовать только факты, то картина получается грустная. Не верите мне – вот слова государственного контролера Петра Шванебаха: «Переход к золотому обращению совершился у нас главным образом путем накопления золота внешними займами. И поддерживать такой успех можно было только новыми займами. В итоге что получилось? Золотой запас империи был большим. Золотое обеспечение российского рубля было с запасом и составляло около 120 процентов. Однако золото уходило на Запад, а для кредитования национальной промышленности финансов не хватало. В результате Российская империя так и не смогла с момента его введения совершить индустриальный рывок, который был необходим, чтобы остаться в клубе великих держав и сохранить независимость…»

Император захлопнул папку и опять уставился на министра, буравя его взглядом, как будто вскрывая черепную коробку.

– Так кто же вы, Сергей Юльевич? Кто или что за вами стоит? Какие цели преследуете? На кого и для чего работаете?

Если бы сейчас разговор проходил на фоне заснеженной улицы, лицо Витте слилось бы с ландшафтом, настолько оно стало белым и безжизненным. И все же прямой взгляд монарха он выдержал, не опустив глаза, и с первым шоком вполне справился, а потому решился пойти в атаку, так как терять все равно было уже нечего.

– Ваше императорское величество, меня тоже мучает больше двух месяцев один вопрос… Я служу при дворе уже восемь лет и знаю своего царя еще с того времени, когда он был наследником… Так вот, он не мог даже теоретически оперировать таким объемом информации, у него не было даже приблизительно той базы знаний, которую вы демонстрируете, – Витте криво улыбнулся. – И последняя цитата из моего дневника не могла быть скопирована в Биарице или где-либо еще. Я написал эти слова сегодня ночью и до настоящего времени носил с собой, нигде не оставляя ни на минуту… – и министр широким жестом протянул императору собственный блокнот.

Просторный кабинет Морского собрания Кронштадта погрузился в тишину, наступившую в поле перед грозой, когда ветер неожиданно утихает, и даже осиновая листва на деревьях перестает привычно трепетать, а вся земля как будто делает глубокий вдох и застывает в ужасе перед надвигающейся стихией. Император улыбнулся, подошел вплотную к министру и с головы до ног оглядел его, будто увидел первый раз в жизни.

– Ну и что вы собираетесь делать с этими весьма ценными наблюдениями? – насмешливо спросил он, крутя в пальцах невесть откуда взявшуюся трубку. – Вам не кажется, что лимит объявлений меня сумасшедшим для вас исчерпан?

– Да, но вы же ждете от меня признаний.

– А вы считаете, что я не имею для этого оснований? Или, как заправский финансист, предлагаете их у вас купить?

– Нет, зачем же, можно обменять… Разве это не справедливо?

– Справедливо только в том случае, если обмен равноценный. А вы, Сергей Юльевич, весьма скромный человек – так и не ответили ни на один мой вопрос. Какой уж тут обмен, тем более справедливый.

Разговор опять повис на противной скользкой паутине пауз. Собеседники ощупывали друг друга взглядами, как саперы – заминированную местность, пытаясь просчитать возможные последствия сказанных слов и сделанных шагов. Первым решил свой ребус император. Чуть тронув мундштуком мундир Витте, посмотрел на него снизу вверх и предложил, как бросил теннисный мяч через сетку:

– Давайте обменяемся историями. Мою в обмен на вашу. Начну первым. Эта история произошла душной августовской ночью 1888 года, когда на скромном полустанке по дороге из Ливадии в Петербург остановился императорский поезд. Александр Третий, выйдя на перрон, услышал примечательный разговор между министром двора и никому неизвестным служащим частной железнодорожной компании. Примечательным было то, что железнодорожник прямым текстом предсказывал крушение императорского поезда в случае несоблюдения правил эксплуатации и даже указал примерное место, где оно произойдет… И вот когда в ноябре того же года у станции Борки произошел предсказанный сход с рельсов, император повелел найти этого железнодорожника, пригласил его на государственную службу и даже согласился к окладу в восемь тысяч рублей в год доплачивать еще столько же из собственных средств. Невиданная щедрость, не правда ли? Я не нашел больше ни одного подобного примера. Впрочем, в этом эпизоде так много фантастических совпадений, что стоит начать загибать пальцы. Для того чтобы царь услышал сказанное пророчество, он должен был проснуться посреди ночи, выйти из своего вагона и пройтись по перрону на нужном полустанке в точно обозначенное время. Пять шагов в сторону, минута опоздания, неосторожное слово, переводящее разговор с министром двора на другую тему, и никакого пророчества в уши государя не попало бы. И тогда не состоялась бы и такая удачная карьера… Феноменальное совпадение и везение… Не менее удивительным является продолжение этой истории, а именно – поразительно быстрое вхождение в круг избранных друзей царя, участие нашего никому неизвестного скромного чиновника в работе тайного общества «Священная дружина», встреча под ее прикрытием во Франции с руководителями «Народной воли» и заключение с ними некоего соглашения. С того времени террор стал, как бы это половчее выразиться, больно избирательным. Эти столь разные встречи объединяет одно непременное обстоятельство – доступ ко всем упомянутым собеседникам нашему герою был практически невозможен. Миры, в которых обитали они и он, – это разные планеты, между которыми – броня сословных перегородок и безвоздушное пространство недоверия. Вероятность быть допущенным в тайные дела вообще стремилась к нулю. Тем не менее и встречи, и допуск состоялись. Один прецедент можно было бы списать на счастливую случайность. Но два и три – это уже закономерность. И пояснить такое завидное доверие высокопоставленных, законспирированных, но всегда весьма осторожных людей к практически незнакомому собеседнику можно только одним – он знал о них больше, чем они сами… Как в случае с императором Александром Третьим. Остается только понять – откуда у нашего героя могла быть эта информация?

Император замолчал. Витте не проронил ни слова, продолжая смотреть перед собой, как будто полностью отрешившись от этого бренного мира. Подождав минуту, монарх устало присел на кресло и спросил участливым голосом земского доктора:

– Ну хорошо, Сергей Юльевич, передумали меняться историями. Тогда хотя бы подскажите, кто так активно пытается скормить мне вас и всю семью великих князей Александровичей? Что это за гамбит, где они и вы – фигуры, которыми с такой легкостью так безжалостно жертвуют?

– У меня есть время подумать, ваше императорское величество? – глухо, как из бочки, произнес наконец министр. На его лицо понемногу начал возвращаться румянец.

– А это зависит от того, есть ли оно у меня, Сергей Юльевич, – опять впился глазами в министра император. – Хорошо, я оставлю вас здесь на время аудиенции с газетчиками. Думайте! И постарайтесь за это время скоропостижно не скончаться, как тот несчастный производитель рельсов…

Уроки живописи

Оставив опального министра в тягостных раздумьях, плотно закрыв дверь и приказав выставить посты как у дверей, так и под окнами кабинета, император обратил внимание на непривычное, не по-кавказски бесстрастное выражение лица статс-секретаря. Ратиев выглядел, как школяр, подобравший по дороге домой бездомного котенка и мечтающий уговорить родителей «усыновить» бедолагу.

– Николай Александрович, вас в библиотеке ждут-с…

– Что, репортеры уже здесь?

– И репортеры – тоже…

Пропустив мимо ушей странный речевой оборот и списав его на хроническую усталость Ратиева, император быстрым шагом направился к дверям библиотеки, распахнул их, опережая вестового, и застыл на пороге, пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. В строгом кожаном кресле, прямо напротив входа, примостились три крохи, мал мала меньше, взирающие на него с трогательной смесью робости, грусти и надежды… Словом, такие глаза бывают только у любящих женщин и домашних животных.

Императору показалось, что он падает в огромную воронку, с неимоверной скоростью закручивающую в тугую спираль дни, месяцы, годы, возвращая его к предмету своего обожания – к своей первой дочке Светлане, которую он до совершеннолетия называл Сетанкой (так она сама себя звала в детстве, а еще воробышком и хозяйкой), единственному человеку, которому позволялось отдавать приказы первому человеку в стране. Светлана писала отцу очаровательно неуверенным детским почерком, подписывалась и кнопками вешала на стену в столовой около телефонов свои «распоряжения». И не было случая, чтоб папа отказал дочери.

15 апреля 1934 года

Приказываю тебе повести меня с собой в театр.

10 мая 1934 года

Секретарю № 1 тов. Сталину И. В.

Приказываю тебе позволить мне поехать завтра в Зубалово.

И ответ: «Покоряюсь. И. Сталин».

15 декабря 1938 года

Папа! Ввиду того, что сейчас уже мороз, приказываю носить шубу.

И неизменная подпись «Сетанка-хозяйка».

Одна из последних

Май 1941 года

Мой дорогой секретаришка, спешу Вас уведомить, что Ваша хозяйка написала сочинение на «отлично!». Таким образом, первое испытание сдано, завтра сдаю второе. Кушайте и пейте на здоровье. Целую крепко папочку 1000 раз. Секретарям привет. Хозяйка.

На это «послание» была наложена «резолюция»: «Приветствуем нашу хозяйку! За секретаришек – папка И. Сталин».

Он подписывался под ее «приказами»: «Слушаюсь», «Покоряюсь», «Согласен» или «Будет исполнено». И действительно слушался, соглашался, исполнял… Соратники и родственники всемогущего генсека знали: если тот был молчалив или угрюм, упоминание о Светлане немедленно меняло его расположение духа.

Он относился к ней с той безудержной лаской, которая должна была компенсировать жесткость, необходимую на службе. Проявление нежности было убежищем от ужасов Гражданской войны, начавшейся для него после революции, но так никогда и не закончившейся. Любовь к маленькому родному человечку не давала окончательно зачерстветь, осатанеть, превратиться в бездушную функцию, придаток государственного механизма, сконструированного им самим. Поэтому он всегда находил время, чтобы черкнуть хотя бы несколько слов объекту своего обожания: «Здравствуй, моя воробушка! Не обижайся на меня, что не сразу ответил. Я был очень занят. Я жив, здоров, чувствую себя хорошо. Целую мою воробушку крепко-накрепко».

В ворохе разноцветных воспоминаний новогодней игрушкой среди мишуры остался день рождения дочки в феврале 1932 года, когда ей исполнилось шесть лет. Справляли на квартире в Кремле – было полно детей. Ставили детский концерт: немецкие и русские стихи, куплеты про ударников и двурушников, украинский гопак в самодельных национальных костюмах, сделанных из марли и цветной бумаги. Приемный сын Артем Сергеев, накрытый ковром из медвежьей шкуры, стоя на четвереньках, изображал медведя, кто-то читал басню Крылова. Публика неистовствовала. По стенам были развешены детские стенгазеты и рисунки. А потом вся орава – и дети, и родители – отправились в столовую. Генеральный секретарь принимал в действе самое живое участие: декламировал стихи, пел, исполнял желания… Все это врезалось в память навсегда, и она сейчас закручивала, захватывала и несла императора в свою спираль времени, превращая в безвольного мемориального послушника.

Присутствующие в библиотеке журналисты, как, впрочем, и сопровождающая девочек Мария Федоровна, не ведали, какие бури бушуют в душе императора. Появившись в проеме распахнутой двери, он вдруг застыл, как очарованный странник, долгую минуту стоял неподвижно, удивленно моргая. Потом на щеках монарха проступил румянец, в глазах зажегся лукавый огонек, и, одернув мундир, он совершенно неожиданно, почти строевым шагом подошел к смутившимся княжнам и вполне серьезным тоном торжественно отрапортовал:

– Ваши императорские высочества! Во вверенном мне государстве в настоящее время производится расчистка авгиевых конюшен, вытряхивается пыль, выметается мусор, вылавливаются и изолируются хулиганы. Не хватает заботливых женских рук, поэтому очень надеюсь на вашу помощь. Разрешите присесть и присутствовать?

Из троих смущенных девчонок первой сориентировалась старшая. Зардевшись, как маков цвет, она потупила глаза и тихо, почти про себя прошептала:

– Разрешаем.

Сестры молчали и с интересом наблюдали из-под длинных ресниц за развитием ситуации.

Получив разрешение, император присел на краешек стула и тихо скомандовал:

– А теперь, сударыни, все, кто хочет помочь, – бегом ко мне!

Радостно взвизгнув, девчонки, довольные оказанным вниманием и тем, что можно наконец подвигаться, рванулись к монарху и живо забрались на колени, победно оглядывая библиотеку с новой позиции. Малышку, сползающую осторожно и кряхтя с высокого кресла, император подхватил на руки и усадил на плечи. Теперь он выглядел, как новогодняя елка, обвешанная живыми игрушками, копошащимися и усаживающимися поудобнее.

– Где ты был так долго? – требовательно спросила средняя, Татьяна.

– О! Это длинная история, – сделал большие глаза император, – устраивайтесь, я расскажу вам все по порядку…

Только после этого он обратил внимание на остальных присутствующих в библиотеке репортеров, с восторгом разглядывающих приватную сцену из царской домашней жизни.

– Прошу присаживаться поближе, – показал рукой император на свободные места за столом, – история может оказаться занятной не только для маленьких девочек.

Учтиво подождав, когда вдовствующая императрица первая займет свое место, журналисты с удовольствием обступили стол, с интересом ожидая продолжения.

– Иван Дмитриевич, – поискав глазами статс-секретаря, негромко позвал император, – будьте добры, положите на стол подаренную мне карту и распорядитесь насчет чего-нибудь горячего с вареньем и конфетами.

Когда просьба была исполнена, перед присутствующими предстало изображение Европы, где каждой стране соответствовал человечек, олицетворяющий по замыслу художника ее состояние и отношение к соседям. Место России занимал бородатый косматый мужик с окровавленным ножом. К его волосатой руке была привязана молодая рыдающая девушка.

– Папа, кто это? – маленький детский пальчик княжны Ольги уперся в дикаря с кинжалом.

– А это, ваше высочество, так меня изображают художники в других странах, да и всех присутствующих тоже…

– Но это же неправда! – щеки девочки залил яркий румянец.

– Ты так считаешь? – театрально удивился император. – Но они ведь уверены: все, что нарисовано, – так и есть. И как нам теперь быть?

– Надо им рассказать, что ты не такой! Что ты не будешь размахивать ножом и связывать несчастную девушку!

– Хорошо, – кивнул император, – давай попробуем сделать это вместе. Я пока расскажу, где я был и что делал, а вы возьмите карандаши и нарисуйте другую карту, где будет только правда и ничего, кроме правды. Господа, – обратился он уже к журналистам, – задавайте вопросы.

– Ваше императорское величество, – первым уже привычно взял слово Суворин, – а может быть, мы отложим наш разговор на более подходящее время, когда вы не будете заняты своей семьей?

– Уважаемый Алексей Сергеевич, – грустно улыбнулся император, – как вы думаете, почему слова «монарх» и «монах» отличает всего одна буква? Да потому что эти два понятия почти тождественны. Монарх и монах не принадлежат себе. И для того, и для другого семья – самая большая, почти всегда недоступная роскошь. Мы, конечно, можем отложить нашу встречу, но это значит, что до ваших читателей не дойдут мои слова. При отсутствии информации ее место займут слухи. А слухи никогда не бывают положительными – это их особенность. Теперь скажите, пожалуйста, имею ли я право в свете последних событий что-либо откладывать?

Суворин наклонил голову в знак согласия и опустился на свое место. Обведя глазами напряженные лица журналистов, взгляды которых были направлены на него, император решил взять инициативу в свои руки.

– Первое и главное: лица, виновные в гибели людей в воскресенье, должны быть наказаны. В первую очередь это относится к организаторам беспорядков. В данном вопросе у полиции серьезные трудности, потому что предварительное расследование указывает: в Петербурге только взводили курок, а заряжали оружие и нацеливали его за пределами страны. Будет очень прискорбно, если в эту грязную игру втянуты правительства Англии, Франции и Германии… – император сделал паузу, особо подчеркнув следующие слова: – Мы очень надеемся, что этого не произойдет и наши подозрения об участии в заговоре Парижа, Берлина и Лондона не подтвердятся. Однако, как говорят в народе, надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему, поэтому некоторые распоряжения, – император задумался, подбирая нужные слова, – по корректировке нашего внешнеполитического курса будут сделаны немедленно.

– Как вы прокомментируете заявления специалистов из берлинской клиники «Шаритэ» о вашем душевном недуге, – как будто с вызовом, произнес редактор газеты «Россия» Александр Амфитеатров.

– Очень серьезно, – глядя прямо в глаза журналисту, ответил, не улыбаясь, император, – я же не могу сам объективно оценить свое состояние. Какой же сумасшедший признается, что он психически нездоров? По этой причине в настоящее время со мной рядом находятся лучшие доктора страны. Один из них присутствует на нашей встрече. Прошу любить и жаловать.

Больше похожий на священника, чем на врача, Владимир Михайлович Бехтерев чуть привстал, обозначая свое местоположение, не отрываясь от свежесделанных записей.

– Произошедшая трагедия вскрыла системную проблему нашего государства, – продолжал император, – вопрос дееспособности первого лица не должен приводить к вооруженному противостоянию и человеческим жертвам. Поэтому проблема экстренного управления государством в подобных случаях будет темой отдельного закона. Кроме того, не только мне, но и всем высшим должностным лицам, занимающим ответственные государственные посты, в обязательном порядке придется пройти медицинское обследование, в том числе и у психиатров, а если потребуется, и лечение…

При последних словах Амфитеатров, глядевший на императора непрерывно, вздрогнул и отвел взгляд в сторону – настолько лицо и глаза монарха приняли зловещее, демоническое выражение.

– И все же, – вернул себе слово Суворин, – чего ждать и к чему готовиться простым людям?

– Готовиться надо к большей самостоятельности, и это независимо от результатов расследования и принятых впоследствии решений. Внутриполитическая обстановка в России не может зависеть от настроения иностранцев и от ситуации на международных рынках, которые мы объективно не можем контролировать. Поэтому уже завтра будет опубликован Манифест о государственной монополии на внешнюю торговлю. При этом экспортерам, и в первую очередь производителям зерна, будет объявлено о намерении выкупить по твердым, заранее оговоренным ценам весь урожай уже этого, 1901 года, так что на экспорт в любом случае ничего не останется.

– А кто же будет теперь торговать за границей? – почти хором зашумели репортеры.

– Специально подготовленные коллегии, которые под сенью государства смогут лучше защитить за рубежом права производителя, чем частные лица.

– Это значит, что никто из иностранцев не сможет просто так купить наши товары?

– Ну почему же? Приезжай, меняй свою валюту на рубли, получай разрешение на экспорт и вези домой. Не такие уж большие отличия.

– Простите, ваше величество, – деловито откашлявшись, прогудел представитель «Биржевых ведомостей», – а что ждет в таких условиях главное достояние Российской империи – золотой рубль?

– А почему вы считаете именно его главным достоянием?

– Потому что золотой стандарт и реформы Витте наши западные партнеры называют бесспорным успехом России. А это дорогого стоит…

– Это вообще ничего не стоит, – перебил газетчика император. – Сделать рубль конвертируемым хотели еще при Вышнеградском и даже пытались копить золото. Витте просто продолжил эту политику. Человек он энергичный, поэтому продавил реформу своим авторитетом, не считаясь с проблемами. А они есть, и немалые. Несмотря на то что золота в стране добывается прилично, для введения золотого рубля его все равно не хватало. Поэтому часть потребного металла была взята в долг у французских банков. Но даже этого оказалось мало. Тогда Витте прописал возможность дополнительной эмиссии трехсот миллионов рублей уже без золотого покрытия. Как видите, полностью обеспеченный золотом рубль с самого начала оказался фикцией. Во-первых, выпущенных новых рублей для растущей экономики было недостаточно. Во-вторых, Витте не использовал до начала кризиса возможность выпуска не обеспеченных золотом рублей. В итоге при реформе произошло резкое сокращение денежной массы, ее перестало хватать даже для простого воспроизводства. А если денег в экономике не хватает, то начинается кризис. Он и начался с фон Дервиза и Мамонтова. А иностранные банки помогли ему разгуляться, отозвав депозиты. В Европе кризис тоже начался, но на год позже. А наш был рукотворным, сотворенным по ошибке или с умыслом. Поэтому об успешной денежной реформе Витте говорить эм-м… несколько неуместно.

Император окинул многозначительным взглядом присутствующих за столом. Только малышки увлеченно водили карандашами по бумаге. Репортеры даже перестали стенографировать…

– Есть еще некоторые особенности. Во всех странах после введения там золотой валюты начинался продолжительный кризис в аграрном секторе. Во всех! Об этом было прекрасно известно. А у нас сельское хозяйство до сих пор – главная отрасль экономики. Далее… Введение золотой валюты всегда выгодно тем странам, которые перешли на нее раньше. Они получают от этого определенные дивиденды. Золото дорожает. Его просто не хватает на всех. А рост экономик мира всегда происходит быстрее, чем прирост добычи желтого металла. Россию вместе с Витте французы и англичане элементарно надули. Им нужен был прямой подход к русской экономике. Через введение золотого рубля и гарантирование возврата инвестиций они его получили. А вместе с ним появился прямой доступ и к русской банковской системе… Помимо этого, приток иностранных инвестиций Витте собирался компенсировать увеличением торговли по азиатской границе России, во всяком случае он так декларировал. Но этого не произошло и не могло произойти ввиду неплатежеспособности самой Азии. Вы в своей газете пишете, что доходы государства выросли без увеличения налогового бремени. Это совершенно неверно. Косвенные налоги, из которых собирается основная часть бюджета, выросли, и сильно. Это – если вкратце… Там еще много всего, но, пожалуй, для общей картины «успешности» реформы Витте достаточно.…

– И что, все это можно напечатать? – ошарашенно спросил «биржевик» с расширившимися от ужаса глазами.

– Это необходимо напечатать. Ошибки надо уметь признавать, в противном случае исправлять их будут уже другие…

– Ваше величество имеет в виду революцию?

– Вы излишне идеологизируете экономику. Иногда полезно просто взглянуть на нее с неожиданного ракурса. Все привыкли объяснять жизнь так, как указали философы, экономисты, авторы учебников тактики, сочинители уставов. Сейчас в моде Маркс и Энгельс, и все крутится вокруг понятия собственности на средства производства. Кто володеет оными – угнетун. Кто не володеет – угнетенный. Шерсть летит клочьями. Надсадный хрип и стоны умирающих. А если спокойно разобраться, окажется, что миллионщик – совсем не обязательно мироед. Обнулите его возможности вредить обществу посредством коррупции, нечестной конкуренции, неумеренного личного потребления и прочих непотребств, ограничьте наследство социально одобряемой суммой, обложите флажками запретов на вывоз за границу капитала и наденьте строгий государственный ошейник отчетности – от понятия «собственность» останется словесная шелуха. В результате угнетатель может превратиться в талантливого управленца, инженера, конструктора. Каждый из них – на вес золота в любом «изме». Смените социальные приоритеты, мотивацию успеха, систему координат «что такое хорошо и что такое плохо» – и из хищника-волка капиталист обернется псом-волкодавом, чрезвычайно полезным в хозяйстве. Технократы – надо отдать им должное – умеют с толком потратить попавшую в их распоряжение копейку, и надо этим пользоваться. Задача общества – контролировать их деятельность. Вот и все[27].

– Вот и все! – громко повторила средняя дочка императора, бросая на стол карандаши и демонстрируя рисунок, сделанный прямо на контурной карте мира. На месте Ледовитого океана плыли облака-барашки. Рыба-кит привольно разлеглась на Апеннинском полуострове. А по всей Евразии – от Владивостока до Лиссабона – разбрелись разноцветные лошадки, одна из которых была очень похожа на волшебного единорога.

– А это кто? – спросила Мария Федоровна, перегнувшись через столешницу.

– А это – папа! – безапелляционно заявила трехлетняя кроха и прикрыла рисунок своей пухлой ладошкой.

* * *

Проводы журналистов получились официальные и чопорные, как хвост павлина, но крохотные принцессы стоически терпели все эти поклоны, расшаркивания и прочую взрослую скукотищу. Зато потом были скачки с участием самого императора, а весь процесс сопровождался скандированием веселого незамысловатого стишка, который дети услышали первый раз в жизни:

Я люблю свою лошадку,

Причешу ей шерстку гладко,

Гребешком приглажу хвостик

И верхом поеду в гости[28].

После такого «ипподрома» развеселившихся девчонок уложить спать было невозможно. Тем более что взрослые пообещали никуда их не отправлять и оставить на весь следующий день в Кронштадте. Монарху пришлось идти на сделку и пообещать еще один стишок в обмен на переход в горизонтальное положение и закрытые глаза. Только после этого в специально отведенном для отдыха флигеле наступила относительная тишина.

Спать пора! Уснул бычок,

Лег в коробку на бочок.

Сонный мишка лег в кровать,

Только слон не хочет спать.

Головой кивает слон,

Он слонихе шлет поклон…[29]

– Все, уснули, – шепотом произнесла Мария Федоровна, заглядывая через плечо императора. Они теперь постоянно будут требовать читать им эти стихи…

Монарх молча кивнул головой, стараясь не давать повод дополнительным вопросам. Где, например, он взял эти детские рифмы лауреата Сталинской премии Агнии Барто? Но вдовствующая императрица хотела поговорить совсем не о поэзии.

– Что ты хочешь сделать с Витте? – спросила она шепотом. – Ты его повесишь?

– Только в том случае, если повешенный он принесет больше пользы, чем живой, – сквозь зубы процедил царь.

– А великие князья? Долго они будут сидеть под домашним арестом?

– Надеюсь, они не голодают, – сарказм в голосе императора постепенно превращался в тихую ярость.

– Я просто прошу быть снисходительным и милосердным, – резюмировала Мария Федоровна голосом настоятельницы монастыря кармелиток.

Император медленно встал, осторожно отодвинул стул и на цыпочках направился к выходу. Поспешив за ним, Мария Федоровна прикрыла дверь, обернулась, тут же уперлась в помятый после «скачек» френч и тихо пискнула, услышав глуховатый голос над самым ухом:

– Что значит «быть снисходительным и милосердным»? Мы не разбитые горшки в посудной лавке считаем! Каждое неверное действие, а особенно бездействие власти превращается в чье-то личное горе. Чем больше полномочий, тем выше цена ошибки и больше трагедий. Безнаказанность виновников множит обиды простых людей. Они – как капли дождя, если не замечать – сольются в реки, выйдут из берегов и снесут государство, допустившее безответственность под вывеской милосердия. Хотите знать, как это выглядит, ваше величество? – с этими словами император схватил пальцы Марии Федоровны и крепко сжал в своих ладонях…

Глаза вдовствующей императрицы затуманились, голова непроизвольно запрокинулась, тело содрогнулось и упало на руки императора.

– Что это, – с трудом разлепила губы Мария Федоровна.

– А это, царица-матушка, вы видите результат милостивого правления, преступного бездействия и поистине христианского всепрощенчества, именуемого также безответственностью. Отказываясь от наказания злоумышленников и дураков, руководитель не уничтожает их вину, а перекладывает ее на себя и на все государство в целом. Безнаказанность одних превращается в наказание других. Как видите, закон сохранения энергии работает не только в физике, но и в политике.

– Довольно! Хватит! – чуть слышно прошептала вдовствующая императрица и буквально сползла в заботливо подставленное кресло.

– Быть добреньким слюнтяем в наши дни – непозволительная роскошь, – резюмировал император, – русский престол выбрал лимит вальяжного ничегонеделания. Дальше – только пот, слезы и кровь. Поэтому… – он наклонился к вдовствующей императрице и продолжил свистящим шепотом: – Если надо будет министров и князей на кол сажать – рука не дрогнет, – после чего распрямился, поправил френч и сказал уже другим, спокойным тоном: – Но я думаю, до этого не дойдет. Мы найдем им другое, гораздо более полезное применение, – и по лицу императора второй раз за вечер пробежала какая-то зловещая демоническая улыбка.

Цвет заката – красный

В это же время. Санкт-Петербург

– Жорж, мальчик мой, как хорошо, что ты вернулся! Я так переживал за тебя.

– Я тоже переживал, ваше сиятельство, но, как видите, все обошлось… Хотя был момент, когда они чуть не сцапали этого идиота – Оболенского. Тогда я уже подумал, что все пропало.

– Да-да, он мне уже рассказал, как ты мгновенно сориентировался и решил проблему. Рад, что не ошибся в тебе.

– Надеюсь, я не зря оставил его в живых?

– Конечно! Благодаря тому, что деваться ему теперь некуда, он взялся за работу, на которую при других обстоятельствах ни за что бы не согласился.

– Доктор?

– Да, это было слабое звено…

– Получается, что я опять оказался в тылу! Ведь можно было ликвидировать всю группу Трепова, но я так и не получил от вас разрешения. Почему?

– Жорж, ты горяч, как мой иноходец. И чего бы ты добился?

– Они очень опасны и преданы ему, как собаки!

– Ну и зачем убивать собак, если твоя цель – хозяин?

– Вы, как всегда, давите меня своей логикой…

– Это не логика, это здравый смысл, Жорж. И если ты собираешься задержаться в политике, да и вообще на этом свете, придется регулярно наступать на горло своим сиюминутным желаниям. Тактическая победа нередко ведет к стратегическому поражению. Помнишь, я тебе приводил классический пример из пунических войн?

– Помню, но ума не приложу, как соотносится римский опыт с нашей нынешней ситуацией?

– Жорж, мальчик мой! Ганнибал, великий полководец, проиграл войну не на поле боя. Он проиграл, когда от него отвернулась карфагенская знать. Она сама сделала поражение своего государства неминуемым. А теперь посмотри, что происходит в России: вся царская семья арестована, весь высший свет – в опале, гвардия – опора любого монарха – фактически перестала существовать. Узурпатор остался голый! Ему теперь придется ликвидировать весь свой двор или двор ликвидирует его. Наша задача – сделать так, чтобы они уничтожили друг друга одновременно. Это будет самая великая победа и самая сладкая месть за все унижения, свалившиеся на наш род.

– Что мне необходимо сделать?

– Эти письма, – он протянул пакет, – должны попасть на стол Трепову. Вариант «нашел на улице» исключается.

– Что там?

– Переписка вдовствующей императрицы со своей сестрой, творчески переработанная. Вроде бы ничего особенного, но в свете последних событий подействует, как красная тряпка на быка. Надо, чтобы узурпатор своими руками, сам уничтожил всех своих родственников. Датская выскочка – самая опасная из них, поэтому с нее и начнем.

– Тогда, ваше сиятельство, у меня для вас тоже есть послание – это телеграфное сообщение для Трепова из Марселя. Перехватить и спрятать удалось чудом, но расшифровать так и не получилось.

– У Трепова есть агент в Марселе? Очень любопытно! Ну что ж, благодарю, Жорж. Письмо попробуем расшифровать. А ты, мой мальчик, должен «взломать» семью узурпатора. Сейчас очень удачный момент: комплоты составляются в каждом втором салоне, счет заговорщиков пошел на тысячи, и тут наша скромная информация, подтверждающая его печальное положение. Он всему поверит.

В это же время. Мюнхен

– И не уговаривайте меня! Ничего не хочу слышать! Едем! – Ленин хлопнул ладонью по столу и энергично потер руки. – Неужели вы не понимаете, товарищи, что в такой момент я просто обязан быть с народом! Революция – это не ярмарка, на которую «хочу – иду, не хочу – сплю». Так можно всю нашу борьбу проспать, а вместе с ней – всю жизнь.

– Буржуазная революция… – вполголоса попытался поправить вождя Красин.

– И что?.. – запальчиво возразил Ильич. – Сегодня – буржуазная, а завтра – пролетарская. Главное – не пускать процесс на самотек! Не стесняться подбрасывать хворост в костер мировой революции! И я решительно не понимаю, как это можно делать тут, за тридевять земель от баррикад!

– Владимир Ильич, – не сдавался Красин, – там нет никаких баррикад. Вооруженное сопротивление властям оказали только военные части, и они никакого отношения к трудящимся не имеют. Это гвардейский бунт, а не революция!

– Нет, так будут! – Ленин наклонил голову, как бычок. – Царь-батюшка своей кровавой расправой над безоружными рабочими сам толкнул народ на баррикады и дал им первые уроки борьбы. Они не пропадут даром. Социал-демократии остается позаботиться о возможно более широком распространении вестей о петербургских кровавых днях, о большей сплоченности и организованности своих сил, о более энергичной пропаганде давно уже выдвинутого ею лозунга всенародного вооруженного восстания.

Ильич явно закусил удила, и его несло по волнам мечты о ненавистном российском государстве, разбитом вдребезги, и о построенном на его месте первом в мире бесклассовом обществе без армии, чиновников и жандармов. А тут такое везение – что-то не поделившее правящее сословие само создало идеальные условия для восстания! Настоящий революционер не имеет права упускать такие подарки! Это удачное стечение обстоятельств надо превращать в полноценную гражданскую войну против самодержавия.

– Революция есть война. Это – единственная законная, правомерная, справедливая, действительно великая война из всех войн, какие знает история. Она ведется не в корыстных интересах кучки правителей и эксплуататоров, как все другие, а в интересах массы народа против тиранов, в интересах миллионов эксплуатируемых и трудящихся против произвола и насилия.

Красин откровенно загрустил. Ему, только что приехавшему из России, было понятно, что никакие десятки миллионов трудящихся сейчас никуда не поднимутся – количество «плюшек», свалившихся на них за последний месяц, ставили под огромный вопрос необходимость хватать оружие и идти убивать царя… Но открыто возражать Ленину – значит идти против линии ЦК. Красин, только что кооптированный в высший партийный орган, не мог себе этого позволить, а значит, вынужден был молча переносить энтузиазм членов заграничного бюро, застоявшихся без большого дела, но даже близко не представляющих, что сейчас творится в империи.

– Никакие строгости, никакие запреты не остановят городские массы, осознавшие, что без оружия они всегда, по любому поводу могут быть доведены правительством до расстрела, – продолжал Ленин, с каждым словом заводясь все больше. – Каждый поодиночке будет напрягать все усилия, чтобы раздобыть себе ружье или хоть револьвер, чтобы прятать оружие от полиции и быть готовым дать отпор кровожадным слугам царизма. Как говорится, всякое начало трудно. Рабочим было очень тяжело перейти к вооруженной борьбе. Правительство их вынудило. Первый, самый трудный шаг сделан…[30]

«Все, решено! – думал про себя Красин. – Надо найти какой-то благовидный предлог для беседы с этим сумасшедшим монархом и аккуратно прозондировать почву, имеет ли силу приглашение, сделанное им мне в Баку?»

– Леонид Борисович, – требовательный голос Ленина вырвал инженера из собственных мыслей, – вы у нас единственное лицо, допущенное к душевнобольному царю, не так ли?!

Красин пожал плечами, демонстрируя отсутствие информации о столь непубличных сведениях.

– Отлично! – больше в такт своим мыслям, чем в виде поощрения, кивнул Ленин. – Тогда вам и карты в руки! Ваша боевая группа должна будет арестовать престолодержца и его семью. Он нам нужен обязательно живым, чтобы предстать перед судом революционного трибунала! Это и будет сигналом о начале восстания. Успех деморализует монархистов и даст нам несколько часов или даже несколько дней форы.

– Какой успех, Владимир Ильич? Да нас охрана разорвет на месте, – возмутился Красин.

Ленин подошел к инженеру вплотную и зловеще прищурился.

– Что, Леонид Борисович, страшно быть на острие революционных событий? Вы можете отказаться. Не беспокойтесь, дело революции от этого не зачахнет. Если существуют объективные исторические предпосылки, то найдется и личность, которая перевернет историю. Если же по существу – и в дворцовой охране, и в конвое теперь есть наши люди. Они подстрахуют, а если у вас что-то пойдет не по плану и не получится – сами выполнят задание партии.

В это же время. Лондон

– Алексей! Вы – настоящее сокровище для всего социалистического движения, – Макдональд смотрел на Игнатьева глазами влюбленной шансонетки. – Вы – настоящий рыцарь, потомок декабристов, только более умный. Ваша конспирация выше всяких похвал. Если бы мы раньше знали про ваш военно-революционный комитет, мы бы… – англичанин запнулся на полуслове, чуть не ляпнув «сэкономили уйму денег», – Европа уже жила бы в более справедливом обществе.

– Вы очень сильно преувеличиваете возможности нашей скромной организации, Джеймс, – поручик поудобнее устроился в мягком кресле Savile Club и вытянул ноги к камину, – нам точно не под силу облагодетельствовать весь Старый Свет. Хватило бы сил на наше богоспасаемое Отечество!

– Да-да, конечно, – торопливо согласился Макдональд, – Мари говорила, что вы в первую очередь – патриот. Похвально! России нужны такие революционеры, как вы, Алекс. И мировой революции – тоже! Настоящие революционеры должны помогать друг другу! Сегодня мы поможем вам покончить с самодержавием и установить более справедливый социальный строй в России, а завтра вы сможете помочь нам…

– Покончить с британским самодержавием… – закончил за Джеймса Игнатьев, не отрывая взгляд от пляшущего на поленьях огня, чтобы этот «благодетель России» не заметил иронии в его глазах.

Макдональд поперхнулся и закашлялся.

– Проклятая сырость, она меня доконает, – извинительным тоном произнес англичанин, подвигаясь ближе к камину, – давайте еще раз обговорим детали предстоящей операции. Наши друзья из социал-демократической рабочей партии должны проникнуть на прием в составе делегации инженеров, занимающихся электрификацией, и арестовать царя. Ваши люди должны обеспечить безопасность боевой революционной группы и блокировать любые попытки охраны им помешать.

– Не понимаю, зачем все эти сложности? Что нам даст плененный император? Тем более его семья? Ликвидация гораздо проще и эффективнее…

– Революция, Алекс, – это часть политики, она требует жертв. По поводу психического состояния русского императора сейчас ходит слишком много кривотолков. Сначала заключение этого немецкого бедолаги, который вдруг неожиданно свел счеты с жизнью… Да-да, не глядите с таким удивлением. Повесился в своем собственном особняке, не оставив никаких записок. Потом прямо противоположное заключение русских врачей… Это противоречие требуется разрешить. Поэтому царя сразу после ареста освидетельствуют британские медики, и их вердикт будет окончательным. После этого дальнейшая судьба Николая Второго нас уже не интересует. Вся власть перейдет в руки Военно-революционного комитета, где вы, Алекс, возглавите все вооруженные силы революции. Так что, – англичанин ободряюще похлопал по плечу Игнатьева, – слава русского Наполеона ждет вас…

– Наполеон разве был социалистом? – удивленно вскинул брови поручик.

– Для нас достаточно, что он не был роялистом, – хохотнул Джеймс.

– И у Наполеона были не очень хорошие отношения с Британией.

– Ну вы же умный человек и не будете стремиться стать губернатором острова Святой Елены, – уже другим, жестким тоном продолжил Макдональд.

– И все равно я хотел бы прояснить два неясных для меня вопроса, – поручик выпрямился в кресле и посмотрел в глаза англичанина, – для чего вам так нужно, чтобы император оказался недееспособным?

– Во-первых, это даст возможность дезавуировать некоторые его… э-э-э… спорные решения и договоры, – осторожно начал Джеймс, – во-вторых, это даст возможность арестовать авуары царской семьи в наших банках для последующего возврата революционному народу…

«То есть джентльменов интересует банальное присвоение чужих денег, отмена запрета на вывоз капитала из России и разрыв ее соглашений с Германией», – подумал про себя Игнатьев.

– А в-третьих, – продолжал Макдональд, – недееспособность царя при отсутствии наследника и остальной семьи, скомпрометированной антигосударственным заговором, предоставляет весьма интересные варианты престолонаследия… естественно, в том случае, если русский народ решит сохранить в каком-то виде монархию…

– Джеймс, вы меня удивляете, – поручик изобразил на лице крайнее изумление. – Никак не ожидал услышать от вас что-либо подобное. Я думал, вы – прожженный республиканец. И что? У мировой социал-демократии есть претендент на русский престол?

– Нет, граф! – Макдональд выглядел смущенным и растерянным, как человек, сболтнувший лишнего и сейчас лихорадочно ищущий способ выкрутиться из создавшегося положения. – Конечно же, у меня нет в рукаве никакого революционного царя… все в руках российского народа… Но мы должны считаться с патернализмом населения и предполагаем, что оно захочет оставить один из главных атрибутов империи…

– И на этот случай вам есть кого предложить или хотя бы информация о том, кто может быть следующим монархом? – продолжал давить Игнатьев.

Макдональд растерянно замолчал.

– Ну, хорошо, – вздохнул поручик, – оставим пока династические вопросы в покое, вернемся к операции. Меня больше всего смущает следующее: мы с вами знакомы без году неделю, организацию, которую я представляю, вы не знаете вообще… И вы так свободно в беседе со мной рассуждаете о судьбах империй, рассказываете о плане восстания и даже предлагаете мне одно из ключевых мест в будущем правительстве. Я могу сделать следующие выводы, Джеймс: первый вариант – у вас все настолько пошло не по плану и настолько горит, что вы хватаетесь за любую соломинку в моем лице. Второй вариант – у вас имеется стройный и продуманный план, где меня и нашу организацию вы пытаетесь использовать втемную. Заметьте, третий вариант, что все происходящее – провокация, я даже не рассматриваю.

Следующую минуту в клубной гостиной тишину нарушало только потрескивание дров в камине.

– Все-таки Бисмарк был великим политиком, – выдавил наконец из себя англичанин, – нынешний кайзер – просто болван, что отказался от его услуг. Я лично только теперь понял смысл его фразы: «С русскими стоит или играть честно, или не играть вообще…» Вы сто раз правы, Алекс. У нас действительно пожар… Британия как государство заинтересовано в разрушении любых русско-германских отношений, вплоть до участия в заговорах и мятежах на Континенте. Но правда и то, что социалистическое движение пытается использовать империалистические противоречия для изменения социального строя где только возможно. Сегодня революционная ситуация сложилась в России, поэтому на нее и было обращено наибольшее внимание. Последние недели оказались крайне неудачными – в Петербурге в ходе бунта уничтожена местная боевая организация эсеров, вскрыта сеть тайных агентов Форин Офис… Мы оказались слепыми и безрукими, поэтому ваше появление – это соломинка…

– Мы – это кто? – уточнил Игнатьев. – Лейбористы, которых вы представляете, или правительство Британии?

– Скажем так, – каждое слово давалось Макдональду с трудом, – мы – это лейбористы, достигшие некоторого консенсуса с отдельными членами кабинета…

– Могу ли я узнать, кто конкретно поддерживает вас, а значит, и революцию в России?

– Всему свое время, граф. Сейчас я не имею права сообщить вам более того, что уже сказал. Могу только подтвердить еще одну вашу догадку: в России у нас действительно имеются свои люди разной степени посвященности и преданности, но план государственного переворота разработали не мы и не они, а третье лицо, не входящее ни в одну известную нам партию или ложу. Информация о наличии в России законных престолонаследников, не относящихся к правящей династии, исходит именно из этого источника. Нам здесь, в Британии, собственно, все равно, кто и на каком основании будет следующим правителем России, лишь бы он не покушался на наши привилегии и зоны жизненных интересов, поэтому мы и не проявляли какого-либо усердия в установлении личности нашего добровольного помощника…

«На содержание которого к тому же не надо тратить деньги», – отметил про себя Игнатьев.

– Столь глубокая законспирированность этого партнера создает определенные трудности. Именно поэтому, Алекс, если кто и пытается использовать вас втемную, то это он, а мы с вами – в одной лодке.

– Хорошо, – недоверчиво покачал головой поручик, – но как вы себе представляете мое оперативное взаимодействие с этой «железной маской»?

– Мы – никак. Мы можем только передать ваше согласие на сотрудничество, создать условия для связи вас напрямую и молиться, чтобы ваше взаимодействие привело к устраивающему нас всех результату.

– Договорились! – подумав, кивнул Алексей. – Я немедленно отпишу своим друзьям в Петербург, а вы, Джеймс, наладьте связь со всеми заинтересованными лицами и позаботьтесь об эффективной координации всей этой разношерстной революционной публики.

Лондонский телеграф часом позже принял сообщение от поручика-кавалергарда графа Алексея Игнатьева своему отцу:

«Дорогой папа! Как писал Гончаров, “Лондон – поучительный и занимательный город, повторю я, но занимательный только утром. Вечером он для иностранца – тюрьма, особенно в такой сезон, когда нет спектаклей и других публичных увеселений, то есть осенью и зимой”. Сегодня любовался на потрясающий Красный Закат и думаю, что это будет моим основным развлечением в ближайшее время…»

Кронштадт. Морское собрание

– Красивый закат, Сергей Юльевич, не находите? Кроваво-багряный цвет революции, – император пробарабанил по стеклу ритм вальса и бросил ироничный взгляд на Витте, больше напоминавшего восковую скульптуру, чем живого человека. – Кстати, а это правда, что на одном званом ужине вы настойчиво утверждали, что играют Шопена, хотя это был Шуберт? Да ладно, не трудитесь, право! Это неважно. Итак, мы остановились на моих феноменальных способностях и вашей потрясающей карьере, сильно зависящей от массы мелочей, складывающихся настолько удачно, что перестаешь верить в случайность. По поводу возможности угадывать содержание писем, лежащих у вас в кармане. Вот вы в мое отсутствие развлекались тем, что писали или рисовали что-то сидя за столом – я вижу клочки бумаг в урне. Что мне требуется, чтобы выяснить, что было написано? Собирать обрывки и склеивать их? Нет! Достаточно поднять сукно, которым покрыт стол, и открепить бумажную подкладку с обратной стороны, покрытую великолепным изобретением Пелегрино Турри, – во время монолога император перевернул матерчатую крышку, ловко снял булавки и продемонстрировал министру спрятанную там копировальную бумагу. – Точно таким же сукном покрыт стол в вашем министерском кабинете и дома, а горничные, наводя порядок, аккуратно меняют подкладку, отправляя использованный лист в лейб-жандармерию. Как видите, все просто, никакой мистики. Теперь ваша очередь! Кто сделал так, что император Александр Третий посреди ночи вышел на перрон именно в тот момент, когда вы вели задушевную беседу с министром двора? Не отвечайте, просто кивните, если я угадаю. Это был Сольский? Нет? Тогда Мещерский?.. Так я и думал. Князь Мещерский – это и есть та первая «случайность»… Теперь бы выяснить, кто был автором второй, приведшей к крушению императорского поезда в Борках. Владимир Петрович для этого дела не годился – не профессионал… Кто же мог устроить аварию так, чтобы она выглядела, как несчастный случай? Давайте я опять буду угадывать, а вы – кивать… Хотя кандидатура всего одна – князь Хилков, самый опытный железнодорожник в вашем окружении, сделавший после 1888 года стремительную государственную карьеру. Не так ли? Стесняюсь спросить, а кто из них носит импозантный псевдоним Фальк? Не знаете? Жаль…

Император замолчал, любуясь багровым диском, уходящим за горизонт. Первым не выдержал Витте.

– Меня повесят? – тихо, но вполне отчетливо произнес он, глядя в спину монарха.

– А вас это пугает? – пожал плечами император. – Зная вашу авантюристическую натуру, не думаю, что вы исключали такой вариант завершения карьеры, и предполагаю – готовились к нему… Наверняка даже газетные заголовки себе представляли: «Министр-революционер, не побоявшийся кинуть вызов системе, казнен сегодня по приказу тирана…» Только вот знайте, Сергей Юльевич, такого удовольствия я вам не доставлю – мучеником в историю государства Российского вы не войдете.

– Что со мной будет?

– Для всех – вы заболеете, – лицо императора в багряном отблеске выглядело инфернально, – а вот как будет протекать ваша болезнь, зависит только от вас. Если мы договоримся о сотрудничестве – это будет вполне комфортное существование, с возможностью работы, отдыха, прогулок, встреч с родственниками и друзьями, хотя под постоянным надзором и пребыванием в тщательно охраняемом заведении. А если нет – болезнь резко обострится, и окружающие увидят вас в неприглядном виде – полностью потерявшим человеческий облик, не узнающим окружающих. Так бывает с теми, кто перегорел на работе…

– У меня есть время подумать?

Император молча покачал головой.

– Сергей Юльевич, ну зачем эта драматургия? Заканчивайте капризничать – начинайте работать. Обещаю, ваши дети будут гордиться вами.

– И что мы будем делать?

– То, что вы умеете лучше всего, – строить! Только теперь проектировщиком буду я. Первое, что вы сделаете, – напишете записки вашим помощникам Кутлеру и Малешевскому[31] с приглашением прибыть на совещание немедленно и прямо сюда. Тема – продолжение денежной реформы империи. Потом вы очень подробно и скрупулезно письменно вспомните все коррупционные дела, связанные с Блиохом, Губониным, Кокоревым, Поляковым. Меня интересуют также братья Скальковские, Рафаловичи, Ротштейны[32]. Каждого из них мы пригласим, с каждым побеседуем и, надеюсь, заинтересуем в сотрудничестве… Как видите, Сергей Юльевич, я имею некоторые сведения о вашей работе и деятельности вышеупомянутых господ, поэтому прошу вас – не берите на душу грех лжесвидетельства, не усугубляйте свою участь… Тем более что все беседы и встречи с этими выдающимися финансовыми деятелями – это только присказка. Сказка нас ждет впереди, а вот с каким она будет концом – зависит только от вас.

«Великий Восток»

Заседания масонских лож с использованием масок были первыми встречами официальных лиц «без галстуков». Присутствующие прекрасно понимали, кто конкретно скрывается под личинами Атума, Нептис или Осириса, но охотно шли на эти карнавальные ухищрения, позволяющие высказывать суждения, никогда бы не прозвучавшие при соблюдении официального протокола.

– Братья, – взял слово Атум, бог-демиург в древнеегипетской мифологии, он же – сущность бога солнца Ра. – Начало двадцатого столетия настолько ускорило происходящие события, что складывается впечатление, будто мы за один месяц проживаем целый год!

– Но вы сами инициировали эти процессы своим неуклюжим вмешательством в естественный ход вещей, – саркастически хмыкнула Нептис, в древней мифологии – жена Сета и сестра Осириса.

Атум, удивленный столь смелым комментарием его слов, недовольно засопел, на что бойкая Нептис, не лезущая за словом в карман, отреагировала быстро и безжалостно:

– Мы в курсе, брат, что ваша ложа не допускает участия женщин. Но вы тут в гостях, а ложа «Великого Востока» более сдержана в своих словах и более решительна в поступках, поэтому ей приходится разгребать ваши, а не собственные авгиевы конюшни.

– Братья и сестры! – голосом пастора произнес Осирис – в египетской мифологии бог возрождения и царь загробного мира. – Мы собрались здесь экстренно, чтобы обменяться оперативной информацией и выработать совместный план действий, а не пикироваться по спорным вопросам эмансипации.

– Пикироваться не будем, – согласилась Нептис, – поэтому давайте признаемся, что русский медведь вышел из-под контроля и начал рушить здание, с таким трудом возводимое цивилизованными нациями последние полвека.

– Ну что он там успел разрушить, – примирительно пробормотал Осирис.

– Давайте загибать пальцы, – продолжала Нептис. – Объявив свои реформы, он одним махом аннулировал все наши вложения в революционное движение в России. Теперь нам придется все начинать сначала в заведомо проигрышной конфигурации.

– Вы слишком плохо знаете историю революционных движений, – покачал головой Осирис. – Это бесконечная дорога в один конец. Французская революция очень наглядно продемонстрировала, что остановиться на этом пути невозможно. Светлое будущее в представлении революционеров – это проекция авраамического рая на земную жизнь. Недостижимый идеал, за который можно воевать бесконечно. Русский царь решил всех осчастливить реформами? Вы верите, что там все будут счастливы, даже в случае их полного успеха? Сейчас революционное движение находится в нокдауне, но это кратковременно. Мы перегруппируем его и нанесем удар по самой незащищенной части империи – по ее окраинам. Национальное самоопределение малых наций и народностей, их право выхода из состава России – вот тот конек, на котором мы будем скакать все двадцатое столетие. И тут царь нам сам помог, затеяв комбинацию с Польшей. Теперь этот камешек покатится с вершины и превратится в полноценную лавину. Она, наконец, сметет с лица земли империю северных варваров.

– В вас говорит жажда мести за русские войска в Париже? – самодовольно хмыкнул Атум.

– Да, и за них тоже, – кивнул Осирис. – Но руководствоваться только такими соображениями – слишком большая роскошь для политика. Сейчас меня гораздо больше беспокоят наши вкладчики, которые уже волнуются, уловив слухи про монополию внешней торговли и отмену золотого обеспечения рубля.

– Вот видите, сейчас мы смело можем загнуть второй палец, – моментально отреагировала Нептис. – Тревога за сохранность инвестиций в Россию – это еще одно объективное обстоятельство, и мы вправе включить его в список угроз, требующих нашего реагирования…

– Как и контакты царя с кайзером, – подал голос успокоившийся Атум, – это тот союз, который требуется разрушить во что бы то ни стало!

– Не извольте беспокоиться! – усмехнулся Осирис. – Пока престол Германии принадлежит Вильгельму Второму, никакой союз России и Германии нам не грозит. Кайзер спит и видит в своей короне малороссийские бриллианты и выход к Черному морю. Без этого его детище – дорога «Берлин—Багдад» – останется крайне уязвимой конструкцией.

– А что насчет Транссибирской магистрали и вообще активности русских в Азии? Будем считать это угрозой цивилизованным странам или только Японии? – выжидающе бросил взгляд на собеседников Атум.

– Это как раз вопрос, послуживший поводом так внезапно собрать вас, господа, – загадочно пропела Нептис. – Именно неожиданная и ошеломляющая активность России в этом направлении является серьезной и ни с чем не сравнимой.

– Ну что там может быть такого нового и ужасного? – Осирис высказался таким тоном, что даже несмотря на маску можно было представить, как он поморщился.

– Полмесяца назад к императрице Цыси от царя прибыл посланник с предложением признать Северную Маньчжурию русской в обмен на отказ от долгов, репараций и помощь в восстановлении китайского флота…

– Ну да, ну да, – нетерпеливо перебил Осирис, – нам все это прекрасно известно, как и то, что мы сами обо всем договорились с императрицей. Она им отказала и заверила, что русские уберутся из Маньчжурии, как только закончится восстание боксеров. И что?

Нептис обвела собеседников долгим взглядом.

– Императрица Цыси убита третьего дня вместе с императором Гюансунем, князем Дуанем и другими членами императорской семьи… Официально ответственность за акцию взяла на себя революционная армия Монголии князей Халхи, но нам известно, что эта армия появилась как чертик из табакерки, одновременно с приездом военного агента Потапова с неограниченными полномочиями и ресурсами.

– То есть вы хотите сказать…

– Это показательная акция, которая должна продемонстрировать серьезность притязаний русского престола на китайский «пирог» и его готовность действовать жестко, а когда надо – и жестоко…

– Ну и чего он добился этим бессмысленным убийством? С кем он теперь собирается договариваться?

– С Юань Шикаем. Его Бэйянская армия – единственная боеспособная сила нового образца, сохранившаяся у империи Цин. Шикай уже получил от русских предложение о признании его императором на тех же условиях, что и Цыси, но теперь кроме Маньчжурии русские требуют признать независимость Монголии и Тибета…

– И если он не согласится…

– То его постигнет участь императрицы Цыси, и они будут договариваться со следующим. Во всяком случае, это выглядит именно так.

– А, черт! – буквально взвился Атум. – И почему мы узнаем об этом только сейчас?

– Потому что феодалы Халхи неделю назад приняли в Урге Декларацию о восстановлении независимости Монголии от Китая и объявили город Тайюань, где императрица Цыси находилась в изгнании, своей территорией. Город сейчас полностью блокирован монгольскими войсками… Это, собственно, и стало формальным поводом для конфликта с последующей резней…

Атум не выдержал, вскочил с кресла и начал, как заведенный, ходить из угла в угол. События в Монголии и Китае теперь угрожающе стыковались с докладами его собственных агентов из Тибета. Этот лакомый кусок норовит выскользнуть из пальцев, как талая льдинка. На Далай-ламу XIII Тхуптэна Гьяцо имеет огромное влияние русский подданный Агван Доржиев – один из семи высших лам, фактически первый министр двора. Он всюду сопровождает Далай-ламу, служит молебны, заведует финансами страны. Он и его друг-единоверец Петр Бадмаев – фанатичные сторонники присоединения Тибета к России, в январе получили высочайшее одобрение своих инициатив и сейчас находятся на пути в Санкт-Петербург с просьбой к царю – взять Тибет под свою руку. Само по себе это событие особой опасности не представляет, но синхронизированное с происходящим в Монголии и Китае, где русский царь просто смахнул со стола все фигуры, уже представляет существенную угрозу в виде системного продвижения России к Индии.

– Почему же мне не доложили о смерти Цыси? – пробормотал Атум, не замечая, что уже говорит вслух.

– С Нового года в России – особый режим секретности, а ваши агенты вскрыты и изолированы. Русский разведчик капитан Потапов просто перекупил китайских осведомителей, и они честно продали ему своих бывших хозяев.

– А ваши? – ревниво спросил Атум. – Ваши осведомители неподкупны?

– А наши – это скромные банковские служащие, не имеющие никакого отношения к военному министерству, не лезущие в политику. Поэтому они пока не удостоились внимания русской разведки. Кстати, вот вам еще пища для размышлений из тех же банковских источников: русские не собираются восстанавливать железнодорожную ветку, ведущую в Порт-Артур, – все рабочие оттуда перемещаются к Байкалу…

– Это значит, что царь потерял интерес к Квантуну?

– Или он демонстрирует это, а сам задумал что-то другое…

Атум, он же Артур Уильям Патрик, герцог Коннаутский, главный специалист Британии по тайным деликатным операциям, чувствовал, что теряет контроль над ситуацией, а это было совсем нехорошо. Требовалось держать лицо. А как его держать, если удары сыплются со всех сторон один за другим? В Трансваале никак не успокаивалась партизанская война. У буров откуда-то появилась новая тактика легких штурмовых групп, позволяющая успешно рвать тыловые коммуникации англичан, щелкать постовые пакгаузы как орешки, вскрывая их мощными зарядами динамита, а затем прилежно и обстоятельно сносить железные дороги и телеграфные линии. Уже больше трехсот миль было безнадежно испорчено и не подлежало восстановлению, а диверсии продолжались и нарастали. Резко возросли потери среди офицеров. За ними партизаны устроили настоящую охоту. В Персии месяц назад, выхватив концессию прямо из-под носа англичан, русские купцы буквально за десять дней нашли нефть, хотя британские подданные безуспешно потратили на поиски девять лет. Такое впечатление, что они точно знали, где бурить. Но даже не это было самое тревожное. К месторождениям Месджеде-Солейман от Баку теперь споро тянулась железнодорожная ветка, и Артур понимал, что, скорее всего, она упрется в Персидский залив, где ему уже мерещились броненосцы Черноморского флота. Потом грандиозный эпический провал резидентуры в Петербурге, скандал с британским послом и вот теперь, на десерт – китайское фиаско с Тибетом, зримо нависающим над главной сокровищницей британской короны – Индией.

– Надо срочно что-то делать, – пробормотал Атум вслух, даже не замечая, что его движения по залу ложи «Великий Восток» напоминают корабельные эволюции боцмана после паба.

– И что вы предлагаете? – заинтересованно поглядывая на нервничающего англичанина, спросил Осирис, он же министр иностранных дел Франции Тео-филь Делькассе. – Опять покушение или революция?

– Покушение ни от чего не гарантирует, а революция просто так не состоится, джентльмены, – эхом отозвалась Нептис. При волнении в ее речи появлялся плебейский американский выговор. – Революция успешна, если только она венчает военное поражение.

– И что? Опять послать в Севастополь экспедиционный корпус? – буквально фыркнул француз.

– Пока – только поторопить наших японских подопечных, – пожала плечами американка. – Все-таки азиатские дела должны их волновать прежде всего.

– Но японское правительство только в сентябре прошлого года предложило России присоединить Маньчжурию в обмен на признание Кореи своей колонией, – вздохнул француз.

– Ну вот и пора им продемонстрировать, что такое азиатское коварство и непостоянство.

– Два года, – буквально простонал англичанин, – минимум два года требуется, чтобы закончить японскую кораблестроительную программу…

– Значит, надо ее ускорить или вообще пересмотреть! – в голосе американки начало чувствоваться раздражение. – Думаю, Гранд Флит не обеднеет, продав «бедным родственникам» десяток стоящих боевых кораблей? А мы, в свою очередь, постараемся сделать так, чтобы русский флот в это же время не прирастал, а может быть, даже и усох на несколько тысяч тонн водоизмещения. Это же в наших силах, джентльмены?

Лицо женщины по имени Тереза, от греческого «terao» – «стремиться, охотиться», тронула легкая улыбка, естественно, незаметная под маской египетской богини. Сегодня она сделала еще один шаг к цели, ставшей одновременно семейным обетом и навязчивой идеей по снесению с глобуса ненавистной славянской империи. «Slave» – по-английски значит «раб». А какие могут быть империи у рабов?

Большая приборка

Император небрежно ковырнул носком сапога стружки и опилки, покрывающие толстым слоем все пространство под строительными лесами, обступившими корпус корабля. На Галерном острове одновременно строились: в большом каменном эллинге – броненосец «Орел», а в деревянном, крейсерском – бронепалубный «шеститысячный» «Витязь». В обоих помещениях картинка была одинаковая: отходы деревянного зодчества сугробами возвышались прямо под строительными лесами. Рядом с ними радовали глаз пирамиды хорошо просушенных деревянных монтажных заготовок. А над всем этим пожароопасным великолепием на помостках лесов весело полыхали горны для раскаливания заклепок.

– Скажите, Владимир Павлович! – обратился император к Верховскому, старательно перекрикивая грохот кувалд, бьющих по металлу. – Что будет, если эта конструкция, – указал он на треногу горна, – опрокинется на деревянный помост или рухнет вот сюда, – палец монарха уткнулся в приличного размера кучу строительного мусора из обрезков досок и брусьев, щедро пересыпанных опилками и стружками.

Верховский застыл каменным изваянием. Он успел накрутить хвосты прорабам и мастерам, которые сейчас торопливо скрывали следы производственного брака на стапелях. Но вот такого «хода конем» не предусмотрел…

Император оглянулся на толпящихся позади инженеров-кораблестроителей, с головы до ног оглядел бледного начальника Морского технического комитета и решительно взялся за совковую лопату.

– Ну что, Владимир Павлович, пока никто и ничто тут не сгорело, берите в руки инструмент и начнем наводить порядок…

Через два часа, когда обалдевшие рабочие малость привыкли к виду монарха во главе адмиралов, убирающих строительный мусор и присыпающих песком все огнеопасные места, император по-разбойничьи свистнул и повелел своей «строительной» бригаде сворачиваться, передав лопаты и метлы в руки профессионалов. Инженеров-кораблестроителей ждало не менее увлекательное занятие – совещание по вечному русскому вопросу: «Что делать?»

* * *

– Как видите, журналистов сегодня у нас нет, – обвел император рукой стол, за которым тесно расселись инженеры и моряки, – зато много других специалистов. Привыкайте к кооперации со смежниками. Прошу прощения за то, что заставил вас сегодня помахать лопатами, но это было важно, чтобы убедить всех в необходимости наводить порядок. И он касается не только уборки строительного мусора. Нам везде требуется Большая Приборка. Представляю вам Александра Шершова и Владимира Лаврова из контрразведки. Они в течение недели внимательно наблюдали за верфями, ведущими строительство военных кораблей, и обнаружили прискорбное состояние как с допуском на режимные объекты, так и с хранением проектной документации. Резюме: сегодня наши заводы – открытая книга для агентов иностранных государств. Вывод: будем повышать бдительность. Все, соприкасающиеся с военными секретами, уже сегодня должны сделать выбор – или подыскать для себя более спокойное место службы, или согласиться с некоторыми ограничениями при работе с секретной и служебной информацией. Режим на военных объектах, доступ к технической документации, кадровые вопросы – все это уже сейчас подлежит кардинальным реформам. И это касается не только самого специалиста! Надо привыкать к тому, что члены ваших семей и ваши друзья уже являются объектом внимания агентов иностранных государств. Поэтому прошу отнестись с пониманием, что вашей служебной и даже личной жизнью будет интересоваться также и наша контрразведка. Это необходимо для безопасности. Три раза подумайте, нужны ли вам эти хлопоты? Пока еще можно просто встать и уйти…

Император еще раз обвел взглядом присутствующих. «Товарищи не понимают, – с грустью подумал он, вглядываясь в глаза, горящие любопытством, азартом, но никак не тревогой, – никто из них еще ни разу не сталкивался с работой силовых структур, которым поставлена задача – кровь из носу – добыть нужные сведения, не считаясь ни с затратами, ни с нормами общепринятой морали».

– Вам сейчас раздадут правила работы и поведения для носителя секретной информации, – произнес он вслух. – Обращаю внимание на такие нюансы, как карточные и иные долги, а также отношения с нашими прекрасными женщинами, которых совершенно бессовестно используют разведки иностранных государств…

По залу прошел тихий ропот. Такие особенности работы спецслужб в самом начале XX века были за пределами понимания, а потому тихие слова монарха вполне походили на гром среди ясного неба.

– Да-да, понимаю ваше удивление и возмущение, но из песни слов не выкинешь. Западные «охотники за головами» весьма искусно расставляют силки для ловли интересующих их кандидатов на вербовку, жестоко принуждая их к «добровольному» сотрудничеству. Попав в их сети, даже не пытайтесь справиться в одиночку – переждать, пересидеть и тем более – перехитрить. Не получится. Только работая вместе, у нас появится шанс сражаться с ними на равных, а может быть, – император улыбнулся в усы, – иногда даже обыгрывать.

«Слава богу! Хоть немного тронулось с места, – удовлетворенно отметил про себя монарх, наблюдая, с каким интересом обсуждают инженеры инструкции о ведении служебной переписки, хранении записей и документов. Люди они инициативные и творческие, может даже предложат какие-то свои варианты охраны государственных секретов или сконструируют что-то полезное нашим разведчикам для работы на территории противника…»

– Ну что ж, – поднялся он со своего стула, когда все подписи были собраны, все инструкции прочитаны и жандармы удалились, – а теперь поговорим всерьез о стратегии в нашем кораблестроении и начнем с результатов штабной игры. Напомню, безбронная эскадра нашего уважаемого Степана Осиповича противостояла германскому флоту под руководством адмирала Дикова.

– Контрольный обстрел броневых плит Круппа, – адмирал Макаров был явно смущен, – продемонстрировал, что восьмидюймовые орудия могут уверенно пробивать броню немецких крейсеров только с расстояния в двадцать, а шестидюймовки – десять кабельтовых. Для того чтобы сблизиться на расстояние эффективного боя, наши корабли должны пройти больше тридцати кабельтовых под воздействием заградительного огня из фугасных и шрапнельных снарядов… Одним словом… Расчетные потери только во время сближения составили сорок процентов от кораблей линии и еще половину – во время перестрелки… Среди немецких броненосцев безвозвратных потерь нет, все бои моим флотом проиграны с явным преимуществом противника. Таким образом, я готов признать ошибочность моих взглядов на безбронное судно…

– Не горячитесь, Степан Осипович, – остановил адмирала император, – штабная игра и контрольный обстрел броневых плит – это необходимые условия проверки на практике любой теории. И если что-то пошло не так, это совсем не значит, что она плоха… Быть может, тактика применения безбронных кораблей должна коренным образом отличаться от тактики броненосного флота. Что представляет собой любой военный корабль? Это средство доставки к кораблям противника необходимого количества взрывчатки самым быстрым и эффективным способом, где артиллерия – самый привычный, но далеко не единственный из существующих.

– А что еще? Самодвижущиеся мины? Но ареал их применения крайне узок, а минная атака будет неэффективна из-за необходимости сближения под огнем противника на расстояние пистолетного выстрела, – зашумели моряки.

– Да, – согласился император, – так оно и есть. Мины Уайтхеда и Шварцкопфа сегодня позволяют доставлять заряд весом четыре пуда на расстояние всего пять кабельтовых. На такой дистанции атакующий безбронный корабль практически обречен, а доставленная масса взрывчатки сопоставима всего с двумя двенадцатидюймовыми снарядами. А вот теперь представьте, что у нас есть мина, доставляющая сразу десять пудов взрывчатки на расстояние двадцать и даже сорок кабельтовых?

Император усмехнулся, увидев, как вздернулись брови кораблестроителей, как недоверчивые улыбки расчеркнули их лица.

– Двигатели Уайтхеда и Шварцкопфа не позволяют достичь такой дальности. Но наши отечественные инженеры Шухов и Бари изготовили паровую турбину, способную разогнать снаряд массой в сто пудов до скорости в сорок пять узлов. Правда, из-за несовершенства металла двигатель работает всего семь минут, но этого достаточно, чтобы покрыть расстояние почти в пять морских миль… Сейчас целая делегация наших инженеров гостит во Франции у Огюста Рато. Будем надеяться, что в результате сотрудничества с ним у нас появится новый двигатель, пригодный для установки на любые корабли, включая крейсеры и броненосцы…

Собрание оживилось и зашумело. Про «Турбинию» инженера Парсонса, продемонстрировавшую невероятную скорость в тридцать пять узлов, уже все были наслышаны. Но все же небольшое суденышко водоизмещением в сорок четыре тонны и линейный корабль в тринадцать тысяч тонн – совершенно разные величины. Свежо, оригинально и фантастично!

– Как думаете, Степан Осипович, – обратился император к Макарову, – по-другому сложилась бы игра, если бы ваши корабли развивали скорость в тридцать пять узлов и имели на вооружении несколько таких дальнобойных «сувениров»?

– Я скажу, ваше величество, – поглаживая бороду, задумчиво произнес адмирал, – что такие корабли вообще перевернули бы всю современную морскую тактику.

– Так давайте ее быстрее переворачивать! Потому что это наш единственный шанс выжить в обществе «цивилизованных государств», – улыбнулся император, – записывайте тактико-технические характеристики корабля, который нам надлежит создать. Назовем его «корвет», потому что он будет полностью отличаться от того, что строится сейчас на европейских и наших верфях. Итак, водоизмещение – полторы тысячи тонн, высокий полубак, обеспечивающий всхожесть на шестибальную волну, двигатель турбинный, нефтяной, с максимальной скоростью хода тридцать пять узлов, вооружение – от трех до пяти скорострелок калибром 120 миллиметров, и наше новое оружие… Давайте его тоже назовем по-новому, чтобы не путать с изделиями Уайтхеда… Например, «торпеда» – как зовут морского электрического ската отряда Torpediniformes. И это еще не все…

Император задумался, вспоминая, все ли существенные параметры эсминца «Новик» он сообщил. Прошел вдоль стола, заглядывая в лица инженеров. Удивительные люди эти изобретатели и энтузиасты. Для них что-то новое и неизведанное – вызов, на который они обязательно будут искать ответ.

– Степан Осипович, а как насчет того, чтобы управлять погодой? Помнится, во время штабной игры вы ворчали: «Вот сейчас бы нырнуть в туман!..» Предлагаю вам вместе с многоуважаемым Дмитрием Ивановичем Менделеевым подумать насчет химреактивов, с помощью которых можно создавать искусственный туман и ставить с корабля завесу, скрывающую от противника то, на что ему смотреть не полагается.

Опять вздох и перешептывание… Ну что ж, идеи все интуитивно понятные и нужные. Любой, кто хоть раз побывал под обстрелом, знает, как мучительно хочется спрятаться от глаз врага, нырнув в непроглядную тьму.

– Это не единственное задание присутствующим здесь химикам и оружейникам. Прошу вас обратить пристальное внимание на изобретение немецкого химика и инженера Ленце – гексогена, близкого по своему составу к лекарству уротропин, но при этом превосходящего по скорости детонации все известные взрывчатые вещества. Изучить, испытать, подобрать оптимальные пропорции, наладить промышленное производство. Далее. От химиков мы очень ждем воздухонезависимый генератор пара, необходимый не только для торпед, но и для турбин бестопочных двигателей подводных лодок, проектируемых Кутейниковым, Бубновым, Горюновым и Беклемишевым. Этим кораблям мы посвятим отдельное собрание, а пока хотел бы вернуться на грешную землю.

Император вздохнул и мысленно представил себе зоопарк из разнокалиберных морально устаревших кораблей, называющийся в 1901 году военно-морским флотом России.

– Алексею Николаевичу Крылову поручаю провести полную ревизию стоящих на вооружении и строящихся кораблей, разделив их на три категории: способные развивать скорость двадцать узлов и выше, не способные, и третья – способные сделать это после доступной реконструкции. В строю останутся первые и третьи. Решать судьбу второй группы будем отдельно. Прошедших отбор по скорости будем изучать более тщательно – мореходность, живучесть, обитаемость, бронирование, рациональность вооружения и так далее, вплоть до усилия на штурвале и систем вентиляции.

Собрание враз притихло: заданные императором параметры выводили за скобки четыре пятых всего военного флота. «А чем тогда воевать?» – читался немой вопрос на лицах офицеров.

– Воевать будут только корабли, превосходящие врага в скорости движения, дальности стрельбы и мощности залпа, чтобы не стать мальчиками для битья и безответными мишенями. Мы не имеем никакого права загонять моряков в морально устаревшие лоханки, если они при первом же боестолкновении станут братской могилой без всякой надежды нанести урон неприятелю. Войны двадцатого века будут высокоманевренными. Подвижность – один из главных факторов победы. Так что давайте договоримся: эскадренная скорость русского флота в бою будет двадцать узлов и ни узла меньше. Но узнать это противник должен не раньше, чем прогремит первый выстрел.

Великое переселение народов

Алексей Кириллович Алчевский, вскарабкавшись на верхушку горы Ларионова на острове Елены, удовлетворенно хмыкнул и полной грудью вдохнул студеный воздух. Даже ему, далекому от воинской службы, с первого взгляда было понятно: пушки, установленные здесь, наглухо перекроют подходы к Владивостоку. Ехать в такую даль и подниматься на гору было, конечно, не обязательно, но уж очень хотелось посмотреть, куда пойдет металл с завода, который ему еще только предстояло построить.

Собственные предприятия промышленника – Юрьевское металлургическое и Алексеевское горнопромышленное – лежали на боку, попав под рейдерский наезд братьев Рябушинских, поддержанных всемогущим Витте. Поэтому Алексей Кириллович почел за счастье бросить все и уехать подальше, приняв предложение возглавить Кузбасстрой – товарищество на паях с самим императором. Привлекла грандиозность проекта с огромным по любым меркам капиталом в миллиард рублей и не менее фантастическими задачами по освоению месторождений и индустриальному строительству.

– Ничего-ничего, – напутствовала его супруга, дражайшая Христина Даниловна. – Там, наверху, наверняка лучше знают, как распорядиться твоей головушкой. Директором казенного предприятия, может, и поспокойнее будет, чем с волками в соседней подворотне. Ты же, Алеша, последние три года больше от этих нехристей отбивался, чем был занят делом. Вот пусть теперь их Савва пощипает, а ты Отечеству послужи.

Ревизоры Саввы Мамонтова появились на предприятиях Алчевского сразу, как только Алексей Кириллович убыл на новое место работы. Новоявленные хозяева из Бельгии и Франции, расхаживающие вальяжно по цехам и заводоуправлениям, премного удивились, когда их активы неожиданно оказались арестованы и изъяты в казну, а сами участники рейдерского захвата превратились из потенциальных инвесторов в кинетических подследственных. Установка, полученная государственными ревизорами с самого верха, – «копать до Витте и еще чуть-чуть глубже» – лишала возможности «договориться по-хорошему» и придавала чиновникам ОБХС энтузиазма. Уж очень много личного накопилось у Саввы Ивановича по отношению к Сергею Юльевичу. Дело Алчевского в списке госконтроля было хоть и видным, но далеко не единственным. С началом кризиса, используя местные банки как отмычку, «наши западные партнеры» успели отобрать и присвоить больше тысячи наиболее успешных предприятий, подмяв под себя целые отрасли только-только нарождающейся российской промышленности. Теперь все дела о «неожиданных банкротствах» отечественных предпринимателей со стремительным переходом активов в руки «правильных иностранных инвесторов» и с последующим волшебным воскрешением этих же заводов и фабрик без каких-либо затрат покупателя лежали на столах хмурых ревизоров управления по борьбе с хищениями собственности.

На первые допросы большие и малые сошки деловых махинаций, равно как и покрывающие их чиновники, приходили с чувством собственного достоинства и превосходства, предполагая замотать дело в инстанциях и судах. Но когда привычные коррупционные связи не срабатывали, а вежливый до приторности следователь информировал подозреваемых, что их «невинные шалости» присоединены к делу, расследуемому по статье 99 Уголовного уложения «О бунте против верховной власти и о преступных деяниях против священной особы императора» и статье 100 «Насильственное посягательство на изменение в России или в отдельной ее части образа правления…», настроение подследственных менялось кардинально.

Дело в том, что маячивший в таких случаях на горизонте военно-полевой суд был крайне плохо осведомлен в вопросах свободы торговли и неприкосновенности частной собственности, зато удивительно скор и постоянен в формулировках приговоров. Поэтому возмущенные возгласы «Да какое вы имеете право!» и «Я буду жаловаться!» быстро переходили в жалобное попискивание и покорное подписание бумаг о полном и добровольном сотрудничестве со следствием в обмен на снисхождение.

Впрочем, для главных распасовщиков «проектов» задушевные беседы с ревизорами и полицейскими иногда заканчивались и вовсе неожиданно. Например, семья банкиров Рябушинских, получив неожиданное приглашение «заехать на огонек» к его императорскому величеству, была препровождена туда усиленным нарядом жандармов и обратно не вернулась, породив самые нелепые слухи и сплетни. Ну, этих хоть понятно, куда и когда увезли. А вот представитель «ДжиПиМорган» и закадычный друг Витте – Адольф Юльевич Рот-штейн – вообще бесследно исчез в неизвестном направлении из своей закрытой квартиры на Галерной улице.

Впрочем, когда все это происходило, Алчевский ехал уже по Транссибирской магистрали, с удивлением отмечая, что на Дальний Восток держит путь не он один. В поезде присутствовали практически все московские купеческие фамилии, и к ним по мере продвижения присоединялись все новые и новые – нижегородские, пермские, екатеринбургские, читинские, иркутские. После памятного совещания в Москве каждый получил «нижайшую просьбу» от самого императора посодействовать освоению сибирских и дальневосточных земель на паях с ним. Каждому была нарезана своя зона ответственности, указаны сроки и ожидаемый результат, всем обещано величайшее покровительство в случае выполнения поставленной задачи. Никто не мог припомнить ни самого факта подобного обращения монарха к третьему сословию, ни масштабов задуманного строительства. «Великое переселение народов», – думал Алчевский, слушая про казенные заказы и подряды, пролившиеся щедрым дождем на измученные кризисом и засохшие от безденежья отечественные предприятия, перемещающие свою деятельность в суровые арестантские края.

Оживление начиналось прямо у вокзалов – бригады долбили мерзлую землю и готовили фундамент для расширения железнодорожной насыпи. Транссиб на глазах превращался в двухпутную магистраль. Несмотря на трескучий мороз, на каждой станции и полустанке строили новые платформы, поднимали стены казенных складов, подстанций, депо и еще каких-то сооружений, назначение коих Алчевский так и не смог угадать. По дороге высаживались целые караваны бакинских нефтяников и уходили в непривычную для себя татарскую Бугульму и на башкирскую реку Усень. Вместе с ними поспешали строители железной дороги «Симбирск—Уфа», геологические партии по поиску бокситов в Алапаевске и Кукшике. Ну а ему, Алчевскому, всего-то предстояло повторить свой донбасский опыт на кабинетных землях императора – освоить подземную добычу на Бакальских рудниках, поднять Кузнецкий угольный бассейн, построить металлургические комбинаты и «уже вчера» обеспечить выпуск миллиона пудов стали в год!

Только приехав во Владивосток, он понял, для чего нужна такая прорва металла – город представлял собой одну большую строительную площадку. Выкапывались котлованы сразу под четыре огромных дока, по размерам – на два крейсера каждый. Спешно возводились мастерские и эллинги – Алексей Кириллович насчитал их больше десяти, монтировалась строительная узкоколейка, примыкающая к новой железнодорожной ветке, уходящей к Сучанским угольным копям, строились подъездные пути под еще не существующие причалы, а по льду бухты Золотой Рог одни за другими уходили вереницы саней со строительными материалами для батарей на островах, причудливо разбросанных среди залива Петра Великого.

* * *

Гррррах! Прокатился утробный звук над ледяной пустыней, и стоящий на рейде крейсер окутался сизым облаком.

– «Россия» главным калибром лупит, – прокомментировал сопровождающий Алчевского мичман и, порыскав биноклем по заливу, разочарованно махнул рукой. – Вот мазилы!

– А куда они стреляют? – удивленно спросил Алчевский, беспомощно шаря глазами по акватории.

– А воо-о-он там третьего дня щиты выставляли, – протянул офицер руку куда-то к горизонту, – от нас шестьдесят кабельтовых, а от них все семьдесят будет.

– Так не видно же ничего, – удивился промышленник.

– А дальномер на что? – усмехнулся мичман, но сразу же потупил глаза. – Правда, их у нас на всю эскадру две штуки и только один человек, который умеет с ними обращаться… Ну, ничего, – подмигнул он Алчевскому, – говорят, скоро из Либавы десятидюймовки придут с новой оптикой. Тогда мы и постреляем, и с дальномерами, и с прицелами поучимся работать!

В то же время в Зимнем дворце. Санкт-Петербург

– Ты решил разукомплектовать Либавскую крепость! Это неслыханно, – гудел, как главный соборный колокол, великий князь Алексей Александрович, решив, что лучшая защита – это нападение.

– И не только это, – вторил ему брат Владимир. – Запирать нас под замок, как каких-то каторжников, Никки, c’ettait complètement detplacet[33].

– Qui sème le vent retcoltet la tempête[34], – пискнула из-за спины мужа «тетушка Михень».

Император обвел глазами великокняжеское собрание. Ни одного союзника. Ни единого хотя бы понимающего взгляда. Даже Михайловичи надулись, как мыши на крупу… Ах, ну да! Третий брат – Сергей – уж очень активно проталкивает в русские войска французскую артиллерию, а потому оказался в числе тех, чьей персоной так активно интересуются ревизоры Мамонтова. Как справедливо и правильно было бы собрать все это августейшее кубло и сделать из него образцово-показательный трудовой лагерь с подъемом в пять утра и оздоровительной заготовкой леса до восьми вечера… Но нет, нельзя. У товарищей князей только на заграничных счетах лежит стоимость пары сотен больших, хорошо оснащенных заводов. Их еще доить и доить. А поэтому пока придется наступить своей песне на горло и создать у этих мироедов ощущение, будто они могут отделаться малой кровью.

– Предлагаю не спешить с обвинениями в неадекватном поведении и решать вопросы в порядке поступления, первый из них – о моем сумасшествии. Он до сих пор актуален?

Великокняжеское семейство потупилось. Конечно, для них он был более чем актуален, и князья искренне считали, что их родственник слетел с катушек. Однако имелось вполне авторитетное заключение отечественных психиатров и совсем непонятная ситуация со срочно отъехавшим в мир иной немецким профессором. Как быть? Оставалось сидеть опустив очи долу и притворяться столовой утварью.

– Ну что ж, понятно, – император небрежно подтянул к себе стул и сел, блаженно вытянув ноги. – Весь день на ногах, устал, – объяснил он свою непротокольную позу. – Если вопрос о моем сумасшествии снят, то тогда давайте решим, что нам делать с попыткой вооруженного мятежа…

– Никки! – Владимир Александрович понял, что ждать дальше нельзя и надо брать ситуацию под контроль. – Не было никакого мятежа! Каждый на своем месте выполнял свой долг! Я обязан был объявить о незыблемости власти в империи, как только получил известие о твоей… о твоем плохом самочувствии. Витте взвалил на себя все вопросы текущего управления…

– Да? А прямое игнорирование моих письменных приказов? А ваши приватные встречи с послами Англии и Франции, замешанными в организации беспорядков? А непосредственная связь Витте с эсерами? Этого всего тоже требовал долг?

Опять молчание…

– Ситуация может иметь два варианта развития. Первый – я отдаю распоряжение, и против каждого из здесь присутствующих начинается следствие по обвинению в комплоте. Заодно проверим слухи о расходовании казенных средств на личные нужды, слухи о поступках и образе жизни, неподобающем православному человеку и представителю правящей династии, а закончим освидетельствованием у психиатра, чтобы никому не было обидно. А есть второй вариант – путь компромисса. Мы договариваемся, что конкретно вы будете делать во благо Отечества, а я – заботливо оберегать вас от излишнего внимания правосудия. Какой вариант предпочтете?

– И что ты, Никки, считаешь благом для Отечества? – криво усмехнулся генерал-адмирал. После сообщения о расходовании казенных средств на личные нужды его лицо свела судорога, поэтому слова приходилось буквально выталкивать изо рта, как выбитые зубы.

Император неторопливо подошел к великому князю, встал за спиной и прошептал на ухо так, чтобы, тем не менее, слышали все присутствующие:

– Сегодня утром арестованы Чихачев, Авелан, Верховский и еще два десятка «орлов под шпицем», дядя. Выявлены неопровержимые факты халатности, вредительства и недостача казенных средств, равная стоимости десяти броненосцев. И я хочу их видеть – или броненосцы, или деньги, даже если для этого придется прогуляться в гости к мадемуазель Балетте…

Произнося эти слова, император не сообщил, что именно в это время прима-балерина Элиза Балетта уже сидела перед следователем вся в слезах и соплях, усердно давая показания, а ревизоры Государственного контроля деловито и буднично составляли опись изымаемых драгоценностей, ценных бумаг, свидетельств на право владения недвижимостью в Петербурге и Париже.

Алексей Александрович дернулся, попытался встать, лицо его сделалось свекольным, и, коротко захрипев, он повалился на бок, цепляя пальцами-сосисками скатерть с приборами.

– Пригласите доктора, пусть поможет дядюшке справиться с волнением, – бесстрастным голосом произнес император, возвращаясь на свое место.

– Сколько адмиралов ты еще собираешься довести до удара и посадить за решетку, Никки? – бросил в спину ему фальцетом великий князь Сергей Александрович.

– Ровно столько, сколько будет необходимо для приведения флота в боеготовное состояние, – огрызнулся племянник. – В России сотня носителей орлов на плечах против семидесяти в Великобритании. При этом количество кораблей, способных прямо завтра выйти в море, не наберется даже на одну эскадру. Вот и приведем для начала количество адмиралов в соответствие с количеством боеспособных кораблей. Вы не против? – ядовито переспросил он, оборачиваясь к князю.

Августейшее собрание безмолвствовало, краем глаза поглядывая на хрипящего генерал-адмирала и с ужасом взирая на монарха, в глазах которого плескался адов огонь. С лицом Мефистофеля, зачитывающего приказ лемурам, император достал из папки увесистую пачку бумаги и аккуратно положил ее на стол, прижав ладонью.

– Это дарственные. От имени каждого из вас в них описано, что конкретно вы лично жертвуете на дело возрождения России. Назовем эти добровольные пожертвования взносами в фонд Минина и Пожарского. Все собранные средства пойдут на школы и больницы, заводы и фабрики, дороги и корабли, чтобы построить все в кратчайшие сроки. Можете считать это платой за попытку дворцового переворота, а также, – император уперся глазами в Александра Михайловича, – за непротивление злу, какими бы христианскими ценностями оно ни оправдывалось. Подписавшие могут быть свободны… Пока… Не подписавших в фойе ждет конвой. А вот теперь у меня все…

Вечерняя газета «Время» в этот день опубликовала редакционную статью под заголовком, выполненным аршинными буквами, – «Тайна»: «После буйных ликований по поводу завоеванной свободы, после длительных словоизвержений относительно того, ”как же распорядиться этой свободой”, мы вступаем в новый период, странный, непонятный и грозный. Этот последний период нашей общественно-государственной жизни не проходит под светлою сенью знамени свободы. Наоборот, мы все чувствуем, что он уже заштемпелеван отвратительным клеймом самого глубокого средневековья. К нам применяют методы насильничества равно бесконтрольно и на верхах, и снизу.

Наверху развиваются тенденции… сказал бы ”макиавеллизма”, если бы не составил вполне определенное мнение о наших руководителях. Ведь Макиавелли как-никак был величайший государственный ум. Какие-то облака загадочной тайны постепенно начинают окутывать верхи нашего Олимпа. Нам, свободным гражданам, как и в былые времена, настоятельно рекомендуют оставаться за закрытой дверью, за которой вершатся государственные дела.

К трем завоеванным принципам – свободе, равенству и братству – прибавили четвертый – тайну. Не всякие тайны хороши. Есть такие, от которых ”Боже упаси”. Инстинктивно мы чувствуем, что тайны, которые от нас тщательно хоронят, совсем не светлые, радостные тайны.

И тревога общественная, может быть и недостаточно обоснованная, растет и ширится, подрывает веру в возможность лучшего будущего родины, окончательно развенчивает недавних любимцев и любимчиков. Эта снова вошедшая в моду ”государственная тайна” разгадывается темной, непросвещенной массой с излишней, но, разумеется, пагубной простотой. Начинают скрывать, значит, творится что-то неладное. Надо, братцы, своим умом начать жить. Надеяться-то, видно, не на кого! И начинают решать вопросы по-своему, особенно, когда им эти антигосударственные решения еще нашептываются частью невежественными, а частью явно злонамеренными людьми.

Результаты налицо – мы видим, к каким ужасным потрясениям всех устоев общественности привела нас ”самодеятельность” недисциплинированных масс. Но вновь изобретенная ”тайна” не менее давит, глушит инициативу и более культурных слоев населения. Теперь бы и работать, теперь бы и строить новую широкую гражданственность, но руки опускаются, нет уверенности в завтрашнем дне.

”Государственная тайна”, как мрачная туча, закрыла от нас только что блеснувшее солнце свободы, стала новым средостением между нами, гражданами, и нашими руководителями. Не надо даже прислушиваться к самым невероятным темным слухам и легендам, которыми полна сейчас Русь, достаточно ограничиться перечисленными немногими фактами, чтобы сказать с горькой уверенностью: ”Да, мы вошли в полосу тайны. И эта тайна не сулит ничего доброго…”»

Изет-Нич. Вечерняя газета «Время»[35].

Иностранный легион

Солнце клонилось к закату. По аллее Центрального парка Нью-Йорка медленно брели двое. Порывы ветра с океана гнали по дорожкам желтые листья, окурки и обрывки бумаг. Ей было зябко, она пыталась сохранить тепло и куталась в тонкий плащ. Он шел с намотанным вокруг шеи шарфом и держал руки в карманах старенького пальто.

– Как же так, Джон? Дядюшка Дональд обещал найти тебе место еще в сентябре. Зима на исходе, а дело не сделано, – печально произнесла Она и вытерла лицо платком. По щеке ее медленно скатилась слеза.

Он поднял воротник, потуже запахнул пальто и ответил:

– Я жду второй год, но не теряю надежды. Как только займу свое место, ты не будешь ни в чем нуждаться. А сейчас ты видишь, – он вывернул пустые карманы и посмотрел на свой прохудившийся ботинок.

Всю их жизнь перечеркнула забастовка на Хоумстедском металлургическом заводе, где Джон работал сменным мастером и числился одним из лучших специалистов предприятия. Но когда администрация объявила о снижении зарплаты, терпеть не стал, первым бросил перчатки на стол и высказал в глаза управляющему, что он думает о нем и всех остальных «зажравшихся крысах» из заводоуправления. В забастовке тогда приняли участие около 8000 человек. Уволили, влепив «черную метку», только самых шумных. Джон был в их числе. И вот с тех пор, несмотря на безупречную репутацию сталевара, он перебивался временными работами, игнорируемый даже родной ассоциацией работников железоделательной и сталелитейной промышленности.

– Я уверен, нам поможет Джозеф, – произнес Он твердым голосом.

Джозеф, пронырливый малый, был одним из лучших агентов, подвизающихся на бирже труда, и вчера он, после долгих безрезультатных поисков, предложил трехлетний контракт в далекой и непонятной России.

– О, Джон. Твои слова – да Богу в уши, – сквозь слезы улыбнулась Она.

– О, Свет Мой, наши мечты сбудутся, – с воодушевлением ответил Он.

Собеседники вышли из парка и остановились у ворот.

У входа старый китаец продавал сувениры и амулеты.

– Может быть, стоит прямо сейчас взять у него несколько уроков языка?

– Джон, ты уверен, что в России говорят на китайском?

– А что, между ними есть какая-то разница? – удивился Джон.

Караван Доброфлота уходил из Сан-Франциско в конце февраля. Выброшенные волной кризиса на обочину американской жизни, невписавшиеся в жесткий рынок Нового Света, но легкие на подъем, колонисты спешили попытать счастье на новом месте. Шахтеры, сталевары, механики, строители, энергетики, стоя на пирсе, знакомились, обменивались слухами и новостями и завороженно наблюдали, как непрерывным потоком на погрузку шло и исчезало в трюмах заводское и горное оборудование, станки, бухты с кабелем, даже рельсы и строительные фермы. Казалось, колонисты забирают с собой все, что необходимо для строительства с нуля целого промышленного города, а может, и не одного. Масштабы происходящего завораживали и пугали одновременно. «Это ж в какую пустыню нас собираются отправить?» – шептались между собой рабочие. Однако в приглашении русского царя фигурировали цифры и условия, от которых грешно было отказываться: подъемные, суточные, фиксированное жалованье на время строительства завода, акции совладельца – после его запуска. Смущало, правда, невиданное ранее обязательное условие – обучить для самостоятельной работы не менее трех аборигенов. Не в первый раз подмастерьев гонять – справимся! А если есть деньги, в чем, собственно, разница, какие прерии осваивать?

Масштабы и размах задуманного впечатлял всех сопричастных – торговых агентов России в САСШ, чиновников МИД, получивших августейший пистон с требованием оказывать всемерное содействие, и даже американских производителей станков и оборудования, у которых выгребли все складские запасы, загрузив работой еще на полгода вперед. На всем свете был всего один человек, единожды уже переживший разгул индустриализации и теперь просто повторяющий пройденное, старательно обходя известные ему грабли.

Император, подписывая соответствующий указ, вспоминал, как, еще в той жизни, в беседе с американским послом А. Гарриманом признал, что две трети всех крупных промышленных предприятий СССР были построены с помощью или при техническом содействии США. Участие американцев в индустриализации первой страны Советов, размах сотрудничества и оперативность впечатлили тогда весь мир, независимо от политических предпочтений и степени предвзятости наблюдателей.

В мае 1929 года автомобильный король Америки – отец конвейера Генри Форд подписал с СССР договор о технической помощи, а уже 1 февраля 1930 года на базе фабрики сельхозинвентаря «Гудок Октября», в Нижнем Новгороде, состоялся торжественный пуск первого автосборочного конвейера. ГАЗ – завод-гигант – ни в чем не должен был уступать зарубежным конкурентам. Сами американские специалисты называли его строительство «началом новой эры» для России. Русские рабочие, не видевшие до этого ничего сложнее лопаты и тачки, прошли практику на фордовском предприятии в Дирборне и стали квалифицированными специалистами. Американцы, кстати, одобрили приглашение крестьян на курсы автомехаников и трактористов. В отличие от городских, работавших только за зарплату, сельчане были лично заинтересованы в обработке земли и уходе за техникой. Знали бы они, что истинной причиной появления учеников именно из крестьянских посланцев было полное отсутствие свободных городских кадров! Черпать рабочий люд в России можно было только из деревни. Тем более что сотрудничеством с Фордом автомобилизация страны не ограничивалась. В начале двадцатых годов основанный до революции завод АМО (ЗИЛ) выпускал грузовики по лицензии FIAT, а через десять лет освоил модель американского грузовика компании Autocar.

Широко развернулись американцы и в других, не менее важных для СССР отраслях. Инженер Хью Купер спроектировал и построил четыре гидроэлектростанции. Пятой стала Днепрогэс. Именно ему плотина на Днепре обязана своей знаменитой подковообразной формой. Благодаря ей, во-первых, увеличилась длина и, следовательно, число водостоков – на случай сильного паводка, во-вторых, повысилась прочность. Заслуги беспокойного Хью были оценены Советским правительством в 50 000 долларов и орденом Трудового Красного Знамени. Инженер Купер поднимал стройку не один – вместе с ним на Украину приехали больше тысячи строителей и монтажников США, а все оборудование гидроэлектростанции поставила General Electric.

«Возникает впечатление, будто находишься не в России, а на стройке в Америке», – писал корреспондент журнала Electrical World, побывавший на Днепрогэсе в 1929 году.

Ощущение, что находишься не в России, возникало не только на строительстве станции. Химическую индустрию СССР поднимала компания Dupont de Nemours. Сразу несколько фирм занимались проектированием новых шахт, поставляли оборудование для бумажных комбинатов. Главный проектировщик знаменитой Магнитки со всей инфраструктурой – инженерно-конструкторская фирма Arthur McKee Company of Cleveland. Часть работ выполнила Koppers Construction Company of Pittsburgh, а одна из компаний рокфеллеровской группы Standard Oil of New York участвовала в строительстве предприятий нефтяной промышленности в районе Баку – Грозный – Батуми – Туапсе.

Проектирование Сталинградского тракторного завода взяла на себя фирма Альберта Кана. Сам завод был полностью построен в 1930 году в США, размонтирован, перевезен на ста судах в СССР и вновь собран на Волге под наблюдением американских инженеров.

После Сталинграда еще один тракторный завод-гигант начали строить в Челябинске. Для этого с фирмой Кана заключили небывалый контракт со стоимостью проектируемых заводов на 2 миллиарда долларов только за проектирование и оборудование. Альберт Кан не только строил заводы новой России, но и был главным координатором всех советских закупок в США. А чтобы быть ближе к строящимся объектам, в Москве под руководством его родного брата и главного помощника Мориса Кана открыли филиал фирмы Кана «Госпроектстрой» – в то время крупнейшую проектную фирму в мире. Там работали двадцать пять американских инженеров и две с половиной тысячи советских.

За три года Альберт Кан построил в СССР 570 объектов: танковые, авиастроительные, литейные и автомобильные заводы, кузнечные цеха, прокатные станы, машиностроительные цеха, асбестовую фабрику на Урале, Уралмаш, Уралвагонзавод, автозавод в Нижнем Новгороде и еще много других.

«Четыре года пятилетнего плана принесли с собой поистине замечательные достижения. В степях и пустынях возникли по меньшей мере 50 городов с населением от 50 до 250 тысяч человек. Советский Союз организовал массовое производство бесконечного множества предметов, которые Россия раньше никогда не производила. Рабочие учатся работать на новейших машинах», – писал тогда американский журнал Nation.

Пик трудовой эмиграции из США в СССР пришелся на 1931 год. «Амторг» – советское торговое представительство в Нью-Йорке – опубликовал рекламу, в которой сообщалось, что СССР нуждается в шести тысячах американских специалистов. В ответ – более ста тысяч заявлений. И СССР получил возможность выбирать лучших. По различным оценкам, в начале тридцатых годов в Советском Союзе жило около 20 тысяч иностранцев из промышленно развитых стран Запада, послуживших «закваской» советской индустриализации. Не было бы этого иностранного легиона – не осуществился бы сталинский рывок от сохи к атомной бомбе. А тогда, в начале тридцатых, страна Советов на фоне безработицы за рубежом переживала острую нехватку квалифицированных кадров.

Заводы пеклись, как пирожки, вузы молотили, не переставая, и все равно инженеров не хватало. Из 540 тысяч человек, получивших вузовские дипломы в годы первой и второй пятилеток, 418 тысяч были назначены на руководящие должности в первые три года работы. Можно сказать, что Сталин, хотя и в весьма своеобразной форме, реализовал «американскую мечту» об обществе неограниченных возможностей.

Но столь быстрый переход от аграрной патриархальности к промышленной урбанизации имел и свою теневую сторону, писать о которой в СССР было не принято, вспоминать – неприятно, а иногда и просто стыдно.

Когда заводоуправления насытились кадрами, набранными по революционному принципу «Пролетарий? Умеешь писать – будешь руководить!», началось самое удручающее, хотя вполне ожидаемое. Приезжая на стройку, иностранные специалисты от удивления раскрывали рты: вместо экскаваторов, стоявших не-расконсервированными на складах, глину ковыряли землекопы, вместо бетономешалок, бесполезно сваленных в проходах, у деревянных ящиков длинной жердью орудовали подмастерья, вместо транспортеров и электрических подъемников – люди, перекидывающие кирпичи вручную и нещадно их разбивающие. А еще – дефицит стройматериалов. Их никто и не подумал включить в план закупок. «У вас есть планы и графики, – твердил автостроевцам инженер Гарри Майтер из компании Austin, – но нет бетона и гравия. У вас есть инженеры-прорабы, но они отсиживаются в конторе, когда их место на стройплощадке».

Майтер написал жалобу в Москву: «Мы могли бы настаивать на наших правах и цитировать договор, отказываться выполнять некоторые работы, предъявлять требования об удлинении сроков. Но поймите, что мы искренне хотим помочь ”Автострою” достичь лучших результатов… Нам пришлось работать больше, чем нужно при выполнении подобных проектов в Америке. Из-за хаотичных, ежедневно меняемых требований инженеров ”Автостроя” составление проекта заняло гораздо больше времени, чем мы ожидали, и ни один проект не стоил нам бо́льших денег и времени, чем этот. Он совсем не соответствует американской практике».

Из-за абсолютной невменяемости классово-правильного, но технически неграмотного руководства на площадке Сталинградского тракторного завода были такие ухабы, что ломались импортные автокары для межцеховых перевозок, а каждый стоил 3,5 тысячи рублей золотом. Склад стального листа представлял собой громадную открытую яму у подъездных путей. От пара и водяных брызг из стоящей рядом градирни, а дело было зимой, металл обледенел, и рабочие ломами сбивали лед с ценных заготовок, уродуя их. Грубые нарушения правил эксплуатации, продиктованные «экономией», безграмотностью и спешкой, отступления от инструкций и технологических требований снижали эффективность новых предприятий. На том же заводе имелись высокоточные станки, но без «где-то потерявшихся» измерительных приборов рабочие замеряли точность сделанных деталей пальцами.

Мрак отечественного рукотворного бардака и некомпетентности закрыл небо и над нижегородским автогигантом. Строительная техника использовалась процентов на сорок-шестьдесят из-за поломок и низкой квалификации рабочих. Сорок ящиков электроприборов, выгруженных под открытое небо, залило дождем. Долго не могли отыскать рельсы для формовочных конвейеров, и когда уже собрались посылать запрос в Америку, случайно наткнулись на них: рельсы были попросту завалены песком и глиной. При этом советские руководители строительства норовили возложить всю вину за российский бардак на иностранных специалистов и рабочих.

Свежеиспеченная партхозноменклатура слала тонны жалоб на качество импортной техники и сама же ее, как дрова, сбрасывала на землю с железнодорожных платформ, и та месяцами ржавела под дождем и снегом. О варварском обращении с тракторами «Фордзон» группа менеджеров Ford Motor Company, побывавшая летом 1926 года в СССР, доложила руководству компании, и оно отказалось от дальнейших капиталовложений в России.

Советские бюрократы, сочно описанные в романах Ильфа и Петрова, показанные в фильмах «Волга-Волга» и «Верные друзья», баловались не только кляузами. Компания Гарримана, организуя работу Чиатурских марганцевых рудников в Грузии, обеспечила рудокопов импортными сапогами, прорезиненными шляпами, накидками и английскими солдатскими ботинками, но после закрытия концессии советские управляющие понизили зарплату на двадцать процентов, отобрали у рабочих и продали импортную одежду и обувь, а деньги присвоили себе. Позже их расстреляли, но репутация властей уже была основательно подмочена.

Зато творческие представители «пролетарского генералитета» на полную катушку использовали привилегии своего происхождения, успешно спихивая ответственность на «иностранных агентов буржуазии», «нелояльных царских спецов» и даже на «сложную внешнеполитическую ситуацию», подставляя всех по кругу и оставаясь до поры до времени вне подозрений. Классово близкие чекисты охотно соглашались с доводами товарищей по партии и с энтузиазмом сажали, расстреливали, выдавливали за границу врагов народа, обедняя и так невеликий кадровый резерв действительно грамотных инженеров.

«Шахтинское дело», «Академическое дело» и «Дело промпартии», начинавшиеся ради укрепления советской дисциплины и ускорения индустриализации, в результате привели к заметному торможению того, что должны были ускорить, и развалу того, что должны были укрепить. Лично для Сталина эти дела были смачной чекистской оплеухой, указывающей ему шесток, который должен знать каждый партийный сверчок. Именно тогда в голове генсека проклюнулась мысль о необходимости короткого поводка для советских спецслужб. Именно тогда он начал судорожно перебирать кадры, и его взгляд наткнулся на начальника Особого отдела ОГПУ Кавказской Краснознаменной армии товарища Берию. Борьба за индустриализацию превратилась в войну, и Сталин, осатаневший от бурного потока сигналов с мест о более чем «творческом» отношении к работе своих партийных соратников, закусил удила, и под раздачу начали попадать «старые проверенные революционные кадры».

В записке Сталину от 14 февраля 1931 года глава ГПУ Вячеслав Менжинский возмутился тем, что советская администрация строительства Челябинского тракторного завода пошла на поводу у агента буржуазии Кана, начав строить дома для рабочих прежде цехов, и докладывал, что чекисты пресекли это безобразие, «вычистив» из аппарата управления сорок человек.

Вполне возможно, что эта записка стала последней каплей, переполнившей чашу терпения, потому что после нее шеф ОГПУ Менжинский по линии ЦК был вызван в Центральную Контрольную Комиссию, где ему задали ряд вопросов о его деятельности на финансовом, чекистском и дипломатическом поприще в 1917–1920 годах. Больше всего интересовались суммами, прошедшими в то время через руки первого «красного банкира». Видимо, от внезапно нахлынувших воспоминаний у Менжинского случился сердечный приступ, что позволило упрятать его под домашний арест на одну из тщательно охраняемых дач. Для освежения памяти главного чекиста ему была устроена очная ставка с красным олигархом Якубом Ганецким, который за четыре последующих месяца посещений «старого партийного товарища» полностью поседел и стал жаловаться на пошатнувшееся здоровье, но зато счета совзагранбанков СССР – «MoscowNarodnyBank» в Лондоне и BCEN-Eurobank в Париже – пополнились «внеплановыми доходами» на миллионы вполне конвертируемой валюты.

Впрочем, война на этом не закончилась. Из Коминтерна на советское руководство посыпались «неопровержимые доказательства» причастности работающих в СССР иностранных специалистов к иностранным спецслужбам. По мнению интернациональных функционеров, на американские, германские, французские, японские, английские разведки работали вообще все иностранцы, кроме вовремя сообразивших, кто тут гегемон. Самые смышленые сами начали платить коминтерновским чиновникам мзду малую, взимаемую, естественно, исключительно на дело мировой революции. Коминтерн будет ликвидирован в мае 1943 года – в самый разгар Великой Отечественной войны, когда его нежные связи с ведущими банкирскими домами станут выглядеть для авангарда пролетариата совсем уж неприлично. А в тридцатые годы кредит доверия был еще далеко не исчерпан, а технически – это была организация, которой подчинялась ВКП (б), будучи просто одним из филиалов всемогущего организма по глобальному переустройству мира.

Как сказали бы в XXI веке, беззастенчиво пользуясь административным ресурсом, в самом начале тридцатых годов гроссмейстеры Коминтерна обыграли Сталина, умело передернув карты на глазах изумленной публики. Шустрые кимовцы Цетлин – Хитаров – Чемоданов положили на стол оригиналы банковских платежей от Государственного департамента США на счета американских специалистов, работающих в СССР, – мол, это их премия за удачную разведывательную работу. И он дал отмашку на репрессии… И только через семь лет узнал, что Kuhn, Loeb & Co переводил премии не американским работникам, а коминтерновским, и не за разведывательную работу, а за спецоперацию по ликвидации в СССР американской колонии с целью максимально затормозить темпы индустриализации, сорвать складывающееся прямое, без посредничества банков, сотрудничество советского руководства с иностранными заводчиками, разрушить положительную обратную связь и взаимные симпатии рабочих в СССР и США.

В той жизни в тридцатые годы Сталин еще слабо представлял себе, как нужно руководить огромной стройплощадкой, в которую превратилась вся страна. Теперь он понимает, что грамотных иностранных специалистов нужно держать компактной группой, а не размазывать тонким слоем по бескрайним просторам, где они просто теряются в дебрях допотопного ретроградства. Сейчас он точно знает, кому можно доверить штурвал. Власть – это спички, которые можно давать в руки только технически грамотным спецам, увлеченным делом, а не господством и его внешними атрибутами. Руководить предприятиями – только имеющим опыт, фанатично преданным чертежам и железкам, а не идеям и страстям, обеспеченным настолько, чтобы не прельститься мелочью в заводской кассе. Банкиров отстреливать на подходе, все финансирование – только прямое: казна—завод. Местное, пока еще лапотное население – учить и подсаживать к иностранцам, понемногу, частями, не давая затоптать и утопить драгоценную культуру производства в привычной грязи и безалаберности. И ответственность! Личная, полная, материальная и уголовная, за каждый импортный гвоздь, за каждую заклепку! За валяющиеся под стенкой станки нерадивые хозяйственники сами станут к этой стенке. Пролетарское происхождение не поможет, купеческо-дворянское – тем более…

Ничего этого сталевар Джон Смит, конечно, не знает. За кормой парохода Доброфлота тают очертания Сан-Франциско, а он пробует на вкус странное, непривычное название нового места своей работы – Аньшань в провиции Ляонин.

В это время в Нью-Йорке, на Лонг-Бич, раннее утро. Одинокая дама стоит у линии прибоя и чертит зонтиком слово на песке. Набегающая вода размывает и стирает буквы. Женщина пишет снова и снова. Ей безумно тоскливо, но она страстно надеется, что пройдет совсем немного времени и все наладится, все будет хорошо…

Февраль 1901 года. Берлин

В 1901 году бульвар Унтер-ден-Линден, длиной в полторы тысячи и шириной в сто шагов, был общественным центром Берлина. Муниципальные чиновники, ревниво надзирающие за порядком, совсем по-немецки вели подсчет самым различным явлениям. Первого октября 1900 года, например, число пересекших площадь у оперы составило 87 266 человек. Высоко над зданиями были установлены новые электрические рекламные щиты, высвечивающие на фоне ночного неба слово «Шоколад». Дамы в роскошных шляпах прогуливались по улице под руку: некоторые из них были знатные и богатые, чем-то напоминавшие напыщенных птиц с огромными перьями. Другие предоставляли желающим определенные услуги. Все они ярко изображались на картинах кисти немецкого художника-экспрессиониста Эрнста Людвига Кирхнера из цикла «Уличные сцены в Берлине».

Берлин начала XX и XXI века объединяет нечто общее: и раньше, и сейчас это город с претензией. Современные жители Берлина жаждут признания. Им нравится мысль о том, что их столица становится стильной. Им по душе такая репутация.

Берлин до 1901 года пристально наблюдал за Лондоном, великой столицей империи, за Парижем, культурным центром Европы, и сам страстно желал обрести статус города мира, или «Weltstadt»[36]. Он быстро рос и развивался.

Кайзер Вильгельм II хотел, чтобы Берлин был признан «самым прекрасным городом в мире», с монументами, проспектами, величественными зданиями, фонтанами и статуями, возможно, даже с памятником ему самому. Он страдал от отсутствия этих необходимых, по его мнению, элементов прекрасного. Воплощением монументального зодчества кайзер так и не стал. Время настойчиво выдвигало других героев.

Истинным символом начала XX века был «Сименсштадт», или «город Сименса», целый квартал Берлина, названный в честь электрического гиганта, компании Siemens – четырех- и пятиэтажных красных кирпичных заводов, растянувшихся вдоль прямых дорог на сотни метров.

Для трех представительных джентльменов встреча в уютном офисе Siemens & Halske имела вполне удобоваримый официальный повод: в 1890 году линия City and South London Railway была оснащена электрическими локомотивами фирмы Siemens Brothers. Теперь речь шла о расширении сотрудничества – лондонская подземка требовала бестопочных поездов.

Барон Фридрих Август фон Гольштейн[37], немецкий дипломат, не занимавший никакого официального поста, но во многом определявший внешнюю политику Германской империи, прозванный «серым кардиналом» (Die Graue Eminenz), сегодня абсолютно не соответствовал своему прозвищу, ибо лучился радушием, был тошнотворно предупредителен и вежлив по отношению к гостю – Джозефу Чемберлену, министру колоний в правительстве сэра Солсбери, застрельщику англо-бурской войны и вообще – самому отпетому ястребу Британской империи.

Третьим, самым молчаливым собеседником в этой компании был граф Бернгард Генрих Карл Мартин фон Бюлов, рейхсканцлер Германской империи, выбравший главным внешнеполитическим направлением стратегию «свободной руки», иными словами – привилегии без обязательств, и неизменно ей следующий.

Тема встречи трех политиков, вразрез с анонсом, была весьма далека от самого Сименса, поэтому в офисе предусмотрительно не присутствовал никто из компании, давая возможность занятым людям спокойно пообщаться.

– Англо-бурская война выявила дипломатическую изоляцию Британии и ее военную уязвимость, – с каким-то издевательским сочувствием вздохнул барон Гольштейн, внимательно ощупывая взглядом невозмутимое лицо англичанина.

Губы рейхсканцелра тронула чуть заметная улыбка. Лондон стал задумываться о союзе с Германией после того, как она повела себя в англо-бурском конфликте особенно вызывающе. Если на море британцы не боялись ни Бога, ни черта, то на грешной земле выглядели не так уверенно. Немецкие офицеры, повоевав добровольцами в рядах буров, попробовав на зуб английскую армию, рисовали картину подавляющего превосходства прусской школы на сухопутном театре военных действий. Фон Бюлов понимал, что он нужнее англичанам, чем они ему, и собирался на всю катушку использовать это тактическое преимущество. Опасение вызывал только англоман фон Гольштейн, но он – лицо неофициальное, поэтому канцлер чувствовал себя относительно спокойно. Чемберлен такого комфорта был лишен. Вернувшись из турне по Африке и узнав последние новости из России, он немедленно включился в переговоры с немецкими политиками, и только противодействие сэра Солсбери не давало придать его инициативам официальный статус, что вызывало некоторые неудобства, в частности – необходимость пользоваться не привычными дипломатическими каналами связи, а частными. Благо лидер лейбористов Макдональд и его американские друзья оказались расторопными и услужливыми…

– Не хочу показаться нескромным, барон, – ледяным тоном ответил английский министр, – но у Британской империи вполне достаточно сил самой изолировать любого противника в любой точке земного шара.

– Однако с русскими у вас это получается не очень, – подал голос канцлер.

– У всех бывают неудачи, – поморщился Чемберлен, но быстро взял себя в руки, – русский медведь обречен, как пьяный, шататься в своих границах и периодически стучаться лбом в наглухо закрытые для него выходы к морю.

– Если все так радужно, – усмехнулся фон Бюлов, – зачем же вы так настойчиво искали встречи со мной?

Чемберлен вскочил со стула и, элегантно обогнув его, облокотился на высокую спинку.

– Не скрою, у меня есть программа минимум. Заключается она в достижении договоренности, что при любом развитии ситуации на любом театре военных действий ни один флот не окажет помощь русским прямо или косвенно.

– А максимум?

– Россия слишком большая, а царь последнее время пытается выглядеть очень независимо. С такой страной трудно работать. Нас бы больше устроило иметь дело с тремя-пятью княжествами на этой территории. Или… – англичанин выдержал театральную паузу, – Британия будет вовсе не против немецких приобретений на востоке – вплоть до Урала.

– А после Урала – уже Япония?

– Вы крайне проницательны, барон, но согласитесь – вам за сто лет не переварить и того, что лежит к западу от этих гор.

– Меня беспокоит совсем не скорость пищеварения, милорд, а наименования блюд и участники застолья. Как бы не получилось, что в то время, когда мы лезем к медведю в берлогу на востоке, на западе начнут разделывать нас. Что вы скажете по поводу такой возможности?

Чемберлен задумался. Франция и ее «нежные отношения» с Германией не позволяли пристегнуть лягушатников к «Дранг нах Остен», а потому требовались гарантии…

– Правительство Британии не может дать вам никаких публичных обещаний по поводу наших действий в ответ на активность Парижа. Но русским стало известно об участии французской разведки в заговоре, и отношения между ними ожидаемо будут если не разорваны, то прилично заморожены, и Франция вряд ли выполнит свои обязательства по союзному договору с Россией… С нашей же стороны мы можем твердо пообещать невмешательство в случае конфликта между вами на континенте… – Чемберлен сделал многозначительную паузу, – и в африканских колониях…

Рейхсканцлер опять улыбнулся. Он прекрасно знал про англо-французские трения, возникшие в Африке, и оценил желание британцев решить эти проблемы чужими руками. «Кажется, моя Германия становится крайне востребованной невестой, – подумал он про себя, – ее любви домогаются все сильные мира сего. А всего-то надо было наподдать лягушатникам под Седаном и показать зубы в Трансваале. Колонии на востоке – крайне заманчиво, но что по этому поводу скажет ”мальчик Вилли”?»[38]

– Однако интересно, что по этому поводу скажет его императорское величество Вильгельм Второй? – эхом мыслям рейхсканцлера произнес Чемберлен. – Его покровительственно-дружественное отношение к русскому кузену может сослужить дурную службу.

– О, не беспокойтесь, милорд, – будто защищаясь, поднял обе руки Гольштейн, – в связи с известными событиями в Петербурге и медицинским заключением этого бедняги Карла Бонхеффера, а также после коллективного обращения к кайзеру прусской знати, возмущенной сделкой с Мемелем, он не будет спешить снова активизировать свои двусторонние встречи с царем. Тем более после демонстративно организованной в Кронштадте штабной игры по отработке военных действий Балтийского флота русских против Германии…

– Барон! – прищурил глаза Чемберлен. – Случайно не ваша ли идея была реализована с этим психическим заболеванием русского императора? На пальцах одной руки можно перечесть людей, которые могли пригласить доктора инкогнито на встречу августейших персон и предоставить условия для нужного медицинского заключения.

Гольштейн вспыхнул и потупился, демонстрируя собеседникам блестящую, словно отполированную, лысину. Впрочем, министр колоний Великобритании не стал развивать затронутую тему и тоже замолчал, просчитывая в уме конфигурацию, складывающуюся на мировой «шахматной доске». Задумались все участники переговоров. Стремительно растущий хищник – Германия и дряхлеющий, но еще полный сил – Британия – имели по поводу России полный обоюдный консенсус. Территорию, привольно раскинувшуюся на одной седьмой части суши, они оба воспринимали исключительно как корм и мучились только одним вопросом: как бы съесть его половчее, так, чтобы никто из «партнеров по застолью» не вцепился бульдожьей хваткой в спину.

– Мне кажется, русские о чем-то догадываются, – прервал тишину рейхсканцлер. – Царь хочет обменять польские заводы на новые, отводя им место аж за Уралом. Кроме того, в качестве компенсации за Варшавский транспортный узел он настаивает на строительстве Северной железной дороги аж до Кольского полуострова. Началось срочное строительство второй колеи Транссиба. Все дорожные бригады ЮМЖД перекинуты на Байкал…

– Все это – трепыхания жука, уже надетого на иголку энтомолога, – отмахнулся от слов фон Бюлова Чемберлен. – Все преобразования в России «too little and too late» – слишком мало и слишком поздно. Все, что он делает, включая реформу армии, надо было затевать сразу после русско-турецкой кампании, а сейчас… Каждый его шаг ведет к краху. Опора престола – гвардия – деморализована и небоеспособна. Знать удалена от трона и озлоблена. Заигрывание с плебеями и натравливание их на аристократию только ослабляет центральную власть и приведет, в конце концов, к гражданской войне…

– Вы слишком мрачно описываете ситуацию в России, милорд! – покачал головой рейхсканцлер. – Из сорока тысяч офицеров русской армии меньше половины – потомственные дворяне, а тех, чье состояние позволяет гвардейские расходы, – еще меньше, около трех тысяч. В этом свете логичной представляется попытка царя опереться на служивое сословие, чьим единственным доходом является жалованье. Выражаясь языком Карла Маркса, царь сделал ставку на армейский пролетариат в противовес изнеженным аристократам, которые, как показали события в Петербурге, даже на заговор уже не способны. Аналогичные процессы идут и на гражданской службе – русский монарх открыл двери в высшее общество для тысяч неизвестных и незнатных представителей третьего сословия, еще вчера не смеющих даже мечтать о карьере придворного. Того, кто попробует у них эту возможность отобрать, они будут грызть зубами, милорд!

– У себя на заднем дворе они могут грызть что угодно и как угодно, но в столкновении с военной и военно-морской элитой эти плебеи смогут только собирать свои выбитые зубы.

– Французскую элитную рыцарскую кавалерию в свое время унизили простые английские йомены с длинными луками, – сварливо прокомментировал заявление Чемберлена фон Бюлов, начав раздражаться от английской надменности, – а вашего посла и всю его агентуру скрутили вообще какие-то горцы, не так ли?

– Это была случайность, – потупив голову, сквозь зубы процедил министр Британии.

– Ну, хорошо-хорошо, – примирительно произнес канцлер. – Отнесем этот инцидент к разновидности стихийного бедствия. Я передам ваши предложения кайзеру, милорд. Мы поставим вас в известность о его решении в ближайшее время. Надеюсь, вы обеспечили надлежащую секретность вашей миссии?

– О, за это можете не беспокоиться, – облегченно выдохнул Чемберлен, – русская разведка после отстранения Канкрина представляет собой рыхлую и недееспособную субстанцию. Они не способны сохранить даже собственные секреты. Куда уж им разгадывать чужие!..

В это же время в Лондоне

– Иногда мне кажется, что я не способна сохранить даже собственные секреты. Куда уж еще разгадывать чужие! – Маша облокотилась о гранит набережной Темзы и грустно обвела взглядом дно реки, обмелевшее из-за отлива. Речные понтоны и баркасы, оказавшиеся на мели, выглядели, как жуки, беспомощно завалившиеся на один бок и подобравшие под себя лапки-весла, с точечками-иллюминаторами на грязных боках.

– Никак не могу привыкнуть, – поежился Алексей Игнатьев, – вроде теплее, чем у нас, но холод пробирает до костей… Мария, приглашаю вас в ресторан. Я сегодня несказанно богат – отец от щедрот семейных златом одарил, – и поручик с заговорщицким видом похлопал себя по карману, в котором покоилось портмоне.

– Нет, Алексей, – покачала головой девушка, – может, у меня паранойя, но нам не стоит разговаривать там, где есть даже случайные посторонние. Мне все время кажется, что за мной следят… А при встрече с Гувером или Макдональдом я чувствую себя, как голая – у меня постоянное ощущение, что они все знают про меня и просто играют, как кошка с мышкой…

– Хорошо, – вздохнул Алексей, – обопритесь на мою руку и давайте попытаемся сделать вид, что променад под этот моросящий дождь и промозглый ветер доставляют нам истинное удовольствие. Но, чур, как только закончим с делами, вы согласитесь составить мне компанию и выпить не меньше пинты горячего шоколада – исключительно, чтобы не простудиться.

Маша наклонила голову и слегка улыбнулась. Игнатьев прекрасно знал о ее пристрастии к горячему шоколаду и бессовестно пользовался этим каждый раз, когда надо было поднять ее настроение или отвлечь от сезонной хандры, наваливающейся все сильнее.

– Итак? – вопросительно произнес поручик, когда они сделали первые шаги.

– Макдональд в разговоре с Гувером проговорился, что фабрикант отправился к швабам…

– Понятно, – кивнул Алексей, – Чемберлен уже в Берлине. Детали известны?

Маша покачала головой.

– Это было сказано между делом. Макдональда сейчас больше беспокоят проблемы его партии. Насколько я поняла, его пригласили в игру, но теперь у него появились новые обязательства… И новые партнеры. Вам знаком такой финансист – Джейкоб Шифф? Он уроженец Франкфурта, но живет и работает в Америке. Именно с ним последнее время ведет наиболее интенсивную переписку лондонский офис Гувера. Судя по тону обращений и другим косвенным признакам, центр принятия решений понемногу перемещается за океан, где тот же Шифф – далеко не самый главный.

– А кто еще?

– Например, его жена – Тереза Леб. Именно в банке ее отца трудится указанный Джейкоб.

– И на основании чего вы сделали такие выводы?

– Хотя бы на основании того, что в Берлин поехал только министр колоний, а с миссис Леб изволил встретиться сам министр иностранных дел Британии.

– Мария, только не говорите мне, что всю эту информацию вы почерпнули из офисной переписки.

Маша звонко рассмеялась.

– Конечно же нет. Мистер Гувер настолько уверен в своей безопасности, что избрал для обозначения должностных лиц самый незамысловатый шифр, именуя их «Первый», «Второй» и так далее. И когда он говорит по телефону, что «Третий племянник» встретился с тетушкой Терезой, остается только сопоставить его слова с этой иерархией и найти похожее имя на конвертах…

Маша посерьезнела, остановилась и вскинула на поручика свои огромные глаза.

– Бюро мистера Гувера используется для неформальной связи Британии с Европой и Америкой, и мне становится страшно, когда слышу эти планы и вижу задействованные силы для их реализации. Алексей, понимаете… Они о России говорят, как о бифштексе… Мы для них – такие же дикари, как те, кого они еще вчера продавали на невольничьих рынках, они не видят никакой сословной разницы: что русский крестьянин, что дворянин для них – один и тот же туземный варвар, только второй слегка приукрашен перьями… Даже в Петербурге, не говоря о провинциях, мы живем в своем пасторальном мирке и ведать не ведаем, что вокруг России стягиваются кольца анаконды, она уже открыла свою пасть… И это очень, очень страшно!

– О каких планах вы говорите?

Маша закрыла глаза и, как будто читая невидимый текст, выпалила:

– Первое – уничтожить торговый и военный флот России и, ослабив ее до пределов возможного, оттеснить от Тихого океана в просторы Сибири. Второе – приступить к овладению всею полосою Южной Азии между тридцатыми и сороковыми градусами северной широты и с этой базы постепенно теснить русских к северу. Так как по обязательным для всего живого законам природы с прекращением роста начинается упадок и медленное умирание, то и наглухо запертый в своих северных широтах русский народ не избегнет своей участи…[39]

Закончив, Маша опять распахнула свои глаза-блюдца с блеснувшими и застывшими в уголках злыми слезинками.

Игнатьев взял в свою руку крепко сжатый кулачок девушки.

– Маша, вы меня пугаете! Откуда вам известны такие подробности? Вас же могут поймать за перлюстрацией!

– Меня поймали в первый же день, – в глазах Маши заплясали чертенята, – но спасла любовь к грамматике. Читая письмо, я автоматически начала исправлять орфографические ошибки и так увлеклась, что не заметила, когда со спины подошел босс, а у меня весь лист уже в исправлениях… Пролепетала ему ни жива, ни мертва, что не могу позволить себе отправить безграмотную писанину… Думала – выгонит сразу, а он только хмыкнул и предложил за дополнительную плату проверять все его отправления. Несмотря на университетское образование, его американские обороты смотрятся в переписке с англичанами неграмотно и вульгарно, а с французским и немецким у Гувера вообще беда. Так что я с тех пор не только секретарь, но и редактор, – Маша строго прищурилась. – А вы, поручик, откуда знаете, что это именно подробности? Смотрите в глаза! Отвечайте честно!

– А нам о них поведал государь во время последней встречи… Он говорил, что английская расовая теория декларирует: нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать в мире над остальными. Апологеты этой теории в Англии и Америке предъявляют народам, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, в противном случае неизбежна война. Я не знаю, удастся ли им новый крестовый поход против России. Но если да, то они будут биты так же, как и в прошлом, когда пришли к нам с Наполеоном[40].

Игнатьев отпустил руку девушки и участливо спросил, старательно подбирая слова:

– А не пора ли вам, Мария Александровна, возвращаться на Родину из этого гадюшника?

Маша отчаянно затрясла головой.

– Нет! Только не сейчас! Они как раз что-то замышляют, и я умру, если не узнаю подробности.

Поручик поморщился, как от зубной боли.

– Не хотел вам говорить прямо сейчас, но это наша последняя встреча… В соответствии с планом ваших революционных работодателей, мне предстоит обеспечить прикрытие для группы боевиков-социалистов, желающих проникнуть в резиденцию императора… Сегодня вечером я уезжаю, и вы останетесь в этом мрачном городе совсем одна…

– Дорогой граф, – Маша вымученно улыбнулась, – Канкрин предупреждал меня о страхе и одиночестве как о необходимых издержках службы. Морально я готова. Не знаю даже, что опаснее – тайком копировать переписку Гувера и Макдональда или сопровождать фанатиков-головорезов. В любом случае – берегите себя! Вы – хороший человек, и мне, конечно, вас здесь будет не хватать… А я справлюсь. Помните, я рассказывала про свои приключения…

– Да, Мария, вы – настоящая Афина Паллада! И мне так хочется хоть что-то сделать для вас… Загадывайте любое желание – постараюсь исполнить! Хотите что-либо передать родным? Я готов служить обычным почтальоном.

– Родным – нет, но у меня есть нечто, что может заинтересовать Георгия Викторовича, а может быть, и государя, – Маша достала из-под рукава крохотный листок. – Гувер и Фальк обмениваются обычно телеграфными сообщениями, но вчера наш офис получил письмо, запечатанное, насколько я поняла, личной печатью. О содержании письма мне ничего неизвестно, но оттиск я решила зарисовать. Может быть, изображение как-то поможет в поисках этой загадочной личности.

– Так, взглянем, – Игнатьев внимательно осмотрел рисунок и даже провел по нему пальцем, как будто пытаясь ощутить рельеф, – пикирующий сокол… и Фальк – по-немецки сокол. Надо будет проконсультироваться со специалистами по геральдике. Но в любом случае, Мария, вы – чудо! – поручик замялся. – Не знаю, уместно ли говорить сейчас эти слова, но я был бы счастлив, если бы служил под началом командира с такой волей, смекалкой и таким характером, как у вас.

Предел регулирования

Февраль 1901 года. Петергоф

– Александр Александрович, – голосом, от которого могли замереть даже тараканы в щелях, обратился к ротмистру Шершову император, – повторите, пожалуйста, вывод для августейших особ, чтобы они поняли, что натворили.

Начальник контрразведки смущенно потер переносицу и опять раскрыл папку с докладом:

– Исходя из общего направления усилий британской внешней политики, донесений агентов, перехвата отправленных и полученных сообщений резидентов Британии, а также принимая во внимание состав участников и темы последних встреч британских политиков в Японии, Франции и Германии, можно сделать достаточно уверенный вывод, что Лондон, пользуясь внутренним кризисом Российской империи и внешними осложнениями отношений с кайзером, будет пытаться навязать России разрушительную войну на два фронта, в Азии – с Японией, в Европе – с Германией…

– Спасибо, Александр Александрович, садитесь. А всех присутствующих прошу посмотреть на карту и оценить расстояние между двумя потенциальными театрами военных действий. Мы не будем сейчас даже подсчитывать войска и вооружение. И так ясно, что войну на два фронта при таких растянутых коммуникациях выиграть невозможно. Понимаем это не только мы, но и Лондон, поэтому он будет выжимать из данной ситуации все возможное… Для англичан, увязших в бурском сопротивлении, решение проблемы гегемонии в Европе чужими руками – единственно возможное. Они не пожалеют ни сил, ни денег, тем более что средств у них сейчас достаточно. Наша разведка констатировала устойчивое и очень активное сотрудничество делового Сити и Уолл-стрит. Они уже фактически заключили антироссийский пакт. Россию уже поделили и будут рвать на части не только снаружи, но и изнутри. То, что вы видели в Петербурге, было только неудачной репетицией, подготовленной на скорую руку. В следующий раз они подготовятся гораздо лучше. А у нас вся страна – это громадная крестьянская масса, ненавидящая и купцов, и дворян, и всю царскую фамилию… Да-да, Сандро, не делай большие глаза, матросы твоего «Ростислава» поднимут любого князя на штыки – дай только повод. И пусть присутствующих не обманывают пасторальные картинки мужика с образом и царским портретом в руках, мелькающие в окнах поездов. Это то, что вы хотите видеть, но не то, что есть на самом деле. А мужик уверен, что его обманули, заставив выкупать землю, которую он и так считал своей. За сорок лет казна, как самый крупный землевладелец, получила с государственных крестьян полтора миллиарда рублей выкупа за земли, реально стоившие шестьсот пятьдесят два миллиона. Еще миллиард получили помещики. Вы думаете, крестьянин это забыл? Он обязательно вспомнит все до копеечки и сделает это в самый неподходящий момент, просто повернув выданное ему оружие против собственного государства. А наши западные друзья ему помогут. У нас, как видите, не два, – император резким движением перечеркнул карту по диагонали, – а три фронта!

– И что делать? – великий князь Николай Михайлович сглотнул застрявший в горле комок.

– В первую очередь – отдавать долги, – жестко отрубил император.

– Франции? – удивилась Мария Федоровна.

– Нет, собственному народу. Франция подождет.

– Боже мой, Никки! – схватилась за голову вдовствующая императрица. – Ты опять говоришь полуза-гадками, приводишь страшные факты и цифры… И мы обсуждаем их в весьма странном кругу. Где все остальные великие князья? Что происходит?

– Присутствуют те, – медленно и глухо проговорил, опустив голову, император, – кто не передавал информацию государственной важности иностранным государствам.

– Никки! Я отказываюсь в это верить!

– Александр Александрович, зачитайте первый лист из красной папки!

Заметно побледневший Шершов опять раскрыл свой потрепанный портфель.

– В ходе визита в Германию было составлено несколько копий подписанного договора с незначительными изменениями в каждой из них и послано независимыми каналами в Петербург в различные государственные инстанции. Копия версии номер один, отправленной с флигель-адъютантом великим князем Андреем Владимировичем, затем была обнаружена в личных вещах посла Франции в России маркиза де Монтебелло, копия номер два…

– Достаточно, Александр Александрович, спасибо, – остановил ротмистра император. – Теперь понятно, почему многие отсутствуют?

В тишине было слышно, как заерзал на стуле великий князь Николай Михайлович. Выцепив копию текста договора с кайзером у своего знакомого дипломата на Певческом мосту, он сам собирался поделиться его содержанием в любимом яхт-клубе, но не успел и теперь осознал, по какому тонкому краю прошел благодаря болтливости и любви к многозначительным позам.

– Ну, может быть, ничего страшного? – неуверенно спросила вдовствующая императрица. – Все-таки Франция – наш союзник.

– Союзник? – вскипел император. – Да с таким союзником врагов не надо! На протяжении всего восемнадцатого века Франция вредила России, где только могла: постоянно натравливала на Россию Турцию, помогая ей деньгами, оружием и дипломатическими усилиями. Агенты французской разведки при Екатерине Второй пытались устраивать диверсии на черноморских верфях, а еще раньше, при Анне Иоанновне, французский «ограниченный контингент» дрался с русскими в Польше. Интересно, кстати, что Франция там забыла при такой очевидной отдаленности от данного театра военных действий? Наконец, в девятнадцатом веке французские войска дважды вторгались в Россию – при Наполеоне и в Крымскую войну. Французы старательно поддерживали в 1863 году польских мятежников, а в самом начале двадцатого века с радостью поддержали попытку государственного переворота. Это союзник? Это очень опасный враг, потому что драпируется под друга!

– Никки, ты же не просто так нас позвал, – подал голос Николай Михайлович. – Что надо делать?

– Мне нужно, чтобы Романовы написали письмо кайзеру. Хорошее, семейное, теплое письмо. Его подпишут все, кроме меня. Так надо! Отправить незамедлительно.

Император уже привычно для всех прошелся за спинами сидящих перед столом.

– Но еще важнее снимать напряжение внутри страны. Несмотря на все реформы последнего месяца, мы продолжаем сидеть на бочке с порохом, потому что главный вопрос – о земле, и мы его должны решить немедленно. Начнем с того, что возвратим крестьянам выкупные платежи.

– Полтора миллиарда рублей? – охнула Мария Федоровна.

– Два с половиной, матушка, и ни копейки меньше.

– Никакой казны не хватит, – прошептал Николай Михайлович.

– Не хватит, – согласился император, – а даже если бы и хватило, то потратить крестьянам все равно их негде. Да и не деньги нужны на селе. Нужна земля, семена, удобрения, машины, инвентарь, скот, мануфактура, школы, больницы… Одним словом, требуется не рыба, а удочка. И не одна. И еще: у крестьян должно появиться то, чего не было вообще никогда – выбор! Места жительства, рода занятий и той же земли. Только тогда, Сандро, есть надежда, что твои матросы будут смотреть в спину офицерам не так кровожадно… Впрочем, лично для тебя у меня есть специальное поручение – из наличных сил Черноморского флота сформировать эскадру и перебросить ее на Дальний Восток. Справишься?

Император подошел к великому князю, положил руку ему на плечо и доверительно полушепотом произнес:

– На Дальнем Востоке найдешь своего делового партнера Безобразова, из-за которого ты лишился имения Ай-Тодор, и передашь ему, что он задолжал казне уйму денег. Ревизоры назовут точную сумму, а строители расскажут, что и где он должен построить за свой счет уже до лета. В случае отказа сотрудничать разрешаю расстрелять на месте.

Стряхнув с плеча великого князя невидимую пылинку, император вновь обратился ко всем присутствующим.

– Попытка государственного переворота выявила еще одно слабое место империи, – и осекся, увидев глаза и выражение лиц августейшего семейства. – Хотя – нет. Пожалуй, об этом в следующий раз…

Как любой механизм имеет свои пределы модернизации, так и царская семья имела свой лимит реформирования и восприятия реформ. Поэтому сегодня император так и не решился сказать «родственникам», что угрозой для существования империи в какой-то момент стал сам монарх, точнее монархия, как единственный и неповторимый орган правления. За чопорностью и надменностью августейшей фамилии жили своей жизнью страх, растерянность и непонимание, что происходит в этом мире и как с этим жить дальше. Может, и хорошие, но абсолютно случайные люди, исключительно в силу рождения вынесенные на самую вершину политической иерархии, они не имели главного – мотива для сумасшедшей гонки за быстро изменяющимися геополитическими обстоятельствами. Наделенные влиянием и властью, но обделенные системным мышлением и объективной информацией, точнее – не желающие ее слышать и видеть, Романовы готовы были мобилизоваться исключительно для сохранения личного статуса, а этого было уже катастрофически недостаточно для выживания государства в целом. Августейшим особам просто не могла прийти в голову мысль, что абсолютизм в какой-то момент превратится из объединяющего фактора в дезинтеграционный, и рано или поздно все равно придется делать мучительный выбор: или сжимать державу до размеров средневекового княжества, что сделала после Второй мировой войны Британия, или революционно реформировать систему управления страной. Причем меняться даже в мелочах, так как текст гимна «Боже, царя храни!» совсем по-разному воспринимался в христианской Рязани и в магометанской Бухаре. При всем личном патриотизме, «Перводержавную Русь православную, Боже, храни!» сильно не с руки было петь почти половине населения, исповедующего другие религии. И это только внешний атрибут. А сколько было еще внутренних, незаметных, но раздирающих страну на части ограничений, умолчаний и надежд, будто само рассосется. По крови немецкая Голштейн-Готторопская династия Романовых до начала XX века никакого нового интеграла для своей империи так и не изобрела. И не изобретет, потому что это выходит за личные рамки возможного, не умещается ни в одной августейшей башке. Простейший постулат – «только изменив свою страну, вам не придется ее менять» – для царской семьи был недоступен в принципе. Поэтому и закончили они самодержавную карьеру кто в эмиграции, кто в расстрельных списках. Так бывает. Про машины и механизмы говорят: предел регулирования…

К сожалению, самой большой проблемой было отсутствие готового рецепта и у самого императора. Ну не вводить же институт «всенародно избранного царя путем равных, свободных и тайных выборов». Во-первых, любые смены лиц на троне допускаются только в результате отречения или смерти, а во-вторых, с помощью умело поставленной пропаганды можно заставить выбрать даже ишака… Гитлер пришел к власти вполне демократическим путем. Американцы с успехом продемонстрировали: чтобы победить на выборах, вовсе не обязательно их выигрывать. Дураков заведомое большинство, поэтому демократия априори ущербна. Так что проблема эффективности и преемственности государственного управления лежит за пределами избирательных технологий. И эти пределы еще предстоит определить. А пока, пользуясь благоприятной ситуацией, надо решать германский и крестьянский вопросы. Германский – проще, поэтому его – в первую очередь!

В это же время в Берлине

Вильгельма мучила головная боль. Она появлялась каждый раз, когда на кайзера сваливалась противоречивая информация или ситуация менялась настолько быстро, что он не успевал на нее реагировать. Сейчас происходило и то, и другое.

Сначала более чем удачная сделка с Никки, потом более чем странное заключение врача, положенное ему на стол бароном фон Гольштейном, известие о революции в России, внезапно разгоревшейся на пустом месте и так же неожиданно погасшей, делегация прусского дворянства с петицией о Мемеле и дикая суета британцев вокруг всех этих событий.

Боясь пропустить что-то важное и зная свой вспыльчивый нрав, Вильгельм пригласил на встречу с рейхсканцлером Бюловым автора программы развития флота – Альфреда фон Тирпица. Раз речь идет о Британии, без участия военных моряков обойтись не получится.

– Любые посулы англичан насчет колоний не стоят и выеденного яйца, если германский флот не сравнится с британским по силе, – уверенно заявил адмирал. – Все, что они сегодня могут нам дать в Африке и на Тихом океане, завтра легко отберут обратно, и мы ничего не сможем им противопоставить, ваше величество. Поэтому в предложениях Лондона я вижу только одно – развернуться лицом на восток, завязнуть там и полностью подставить им спину.

– Вы считаете, что мы там можем завязнуть? – усмехнулся кайзер.

– Во время войны, ошибочно называемой Крымской, Россию атаковали с трех сторон. В результате на Балтийском, Азовском, Белом и Баренцевом морях, а также на Камчатке и Курилах союзники позорно ретировались, а всего один город Севастополь коалиция мучительно штурмовала триста пятьдесят дней, полностью истощив свои силы и потеряв инициативу. Нет, ваше величество, поход на восток против самой большой армии в Европе – это авантюра. Англичане хотят одним выстрелом убить двух зайцев – взаимно обескровить нас и русских, чтобы затем добить оставшегося в живых и стать полновластными хозяевами Евразии. Война России с Германией не нужна ни России, ни Германии. Она нужна Англии!

– Альфред, такое впечатление, что вы читали письмо!

– Какое письмо?

– Полученное мной из Петербурга. Наш агент в России сообщает, что это копия доклада царю. Вот полюбопытствуйте: «Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства этих двух государств. Будущее Германии на морях, то есть там, где у России, по существу наиболее континентальной из всех великих держав, нет никаких интересов. Заморских колоний у нас нет и, вероятно, никогда не будет, а сообщение между различными частями империи легче сухим путем, нежели морем. Избытка населения, требующего расширения территории, у нас не ощущается, но даже с точки зрения новых завоеваний, что может дать нам победа над Германией? Познань, Восточную Пруссию? Но зачем нам эти области, густо населенные поляками, когда и с русскими поляками нам не так легко управляться. Зачем оживлять центробежные стремления, не заглохшие по сию пору в Привислинском крае, привлечением в состав Российского государства беспокойных познанских и восточнопрусских поляков, национальных требований которых не в силах заглушить и более твердая, нежели русская, германская власть?

Совершенно в том же положении по отношению к России находится и Германия, которая, равным образом, могла бы отторгнуть от нас, в случае успешной войны, лишь малоценные для нее области, по своей населенности мало пригодные для колонизации: При-вислинский край, с польско-литовским, и Остзейские губернии с латышско-эстонским, одинаково беспокойным и враждебным к немцам населением.

В силу всего изложенного заключение с Германией вполне приемлемого для России торгового договора, казалось бы, отнюдь не требует предварительного разгрома Германии. Вполне достаточно добрососедских с нею отношений, вдумчивого взвешивания действительных наших экономических интересов в различных отраслях народного хозяйства и долгой, упорной торговли с германскими делегатами, несомненно, призванными охранять интересы своего, а не нашего отечества. Скажу более, разгром Германии в области нашего с нею товарообмена был бы для нас невыгодным.

Разгром ее, несомненно, завершился бы миром, продиктованным с точки зрения экономических интересов Англии. Эта последняя использует выпавший на ее долю успех до самых крайних пределов, и тогда мы в разоренной и утратившей морские пути Германии только потеряем все же ценный для нас потребительский рынок для своих, не находящих другого сбыта продуктов. В отношении к экономическому будущему Германии интересы России и Англии прямо противоположны друг другу…»[41]

– Ну что ж, так оно и есть, – кивнул адмирал, возвращая кайзеру бумагу.

– Да нет, Альфред! Так его и нет, – передразнил адмирала монарх. – Германии тесно в своих границах. Ей жизненно необходимо пространство – Lebensraum! А нас зажимают гигантскими тисками с запада – Франция и Англия, с востока – Россия, не давая ни единого шанса расправить плечи и вздохнуть полной грудью!

– Ваше величество, – осмелился подать голос рейхсканцлер, – но мы же можем перевернуть шахматную доску!

– Это как? – ошеломленно спросил сбитый с толку Вильгельм II.

– Адмирал предположил, что Англия хочет столкнуть нас лбами с русскими, чтобы потом добить ослабленного победителя и стать монопольным властителем в Евразии. Но эта же стратегия верна и в обратную сторону! Если Англия вдруг насмерть сцепится с Россией в той же Азии, Индии, Китае, мы сможем сами совершить то, что собирается сделать Британия.

Кайзер остановился, задумался, после чего его лицо расплылось в довольной улыбке.

– Граф! Вы, кажется, только что сделали серьезную заявку на титул князя![42] Телеграфируйте Никки! Я хочу его видеть в любое время в любом месте!.. Нет, телеграфируйте, что я уже выехал по направлению к Варшаве!

Инженеры

– Шайсе! – инженер Георг Шеффер, неловко повернувшись в тесном купе, больно ушиб колено и плюхнулся на бархатное сиденье, досадуя на собственную неуклюжесть и виновато улыбаясь попутчику – русскому генералу, благодаря которому его жизнь сделала крутой пируэт к неизвестному, пугающему, но чертовски любопытному будущему.

Новый партнер, а с прошлой недели – ангел-хранитель совладельца и главного управляющего заводов Фридриха Фишера, русский ученый-механик, преподаватель, инженер-генерал Николай Павлович Петров снисходительно улыбнулся и углубился в чтение технической документации. Приличная ее стопка, как Эверест, высилась на столике по соседству с чаем в граненых стаканах, в фирменных подстаканниках российских железных дорог.

«Ишь, как нервничает, – подумал про себя профессор Технологического университета, краем глаза наблюдая за перемещениями беспокойного немца. – Хотя я, наверно, тоже бы мандражировал при столь стремительных переменах в своей судьбе».

«Ишь, какой спокойный, – с завистью в это же время думал Шеффер. – Ну да. Это же не его выдергивают из привычной жизни и везут в страшную, непонятную страну, о которой ходят слухи, будто сошедшие из книги про странствия Гулливера».

Правда, насчет устоявшейся жизни Георг, конечно, кривил душой. Она была таковой, пока был жив его начальник, учитель и основатель компании Фридрих Фишер. В 1883 году этот беспокойный баварец изобрел шаровую машину, позволявшую шлифовать металлические заготовки до абсолютно круглого состояния, а в 1896-м подал заявку на строительство нового завода в Швайнфурте, способного выдавать десять миллионов шариков в неделю. Тогда вся будущая жизнь Шеффера действительно казалась простой и безоблачной. Проблемы начались вместе со скоропостижной и неожиданной смертью Фишера в 1899 году. Трагедия совпала с общим экономическим кризисом в Европе. Старые контракты расторгались. Новые не подписывались. Не оплачивались уже выполненные поставки. Склад, забитый готовой продукцией, из потенциального Эльдорадо превратился в мину замедленного действия. Неоплаченные счета копились с немыслимой скоростью, и в речах кредиторов сочувственные нотки все чаще сменялись раздраженными.

Осиротевший завод, лишившийся своего главного локомотива и новатора, стремительно пикировал, и казалось, что уже ничто не спасет 400 опытных сотрудников и самого Шеффера от незавидной участи банкротов и безработных. На безрадостном фоне этих событий в кабинете баварского заводоуправления и появился русской генерал со своими необычными предложениями – за счет русской императорской казны выкупить долги завода и его обесценившиеся акции, выплатить задержанную зарплату, демонтировать оборудование и перевезти его вместе со всем персоналом в Россию, в город с непроизносимым названием Тшеляпинск, где снова собрать и запустить уже к весне 1901 года под обязательство военного ведомства выкупить готовую продукцию на пять лет вперед. Последнее, что определило судьбу Шеффера, было решение профсоюза, проголосовавшего за переезд в Россию. Представители Metallarbeiter Gewerkschaften были впечатлены предложенным трудящимся восьмичасовым рабочим днем, страховкой от несчастного случая и акциями завода, закрепляемыми за рабочими в соответствии с их трудовым стажем. И вот теперь Георг Шеффер, как заведенный, бродил по пульмановскому вагону поезда «Берлин—Москва», разглядывая пролетающие мимо заснеженные пейзажи, резко отличающиеся от родной Баварии, и думал: «Есть ли еще в Европе хоть один такой же сумасшедший, согласившийся на путешествие за тридевять земель в царство снегов и медведей?»

* * *

Точно такие же мысли посещали Ауреля Стодолу[43], бессменного руководителя собственной турбомашинной лаборатории, вполне успешного и востребованного даже в эти непростые времена эксперта-теплотехника, захваченного «в плен» и перенесенного на русские просторы не экономическим кризисом, а исключительно обаянием, энергией и потрясающей ненавязчивой обходительностью русского американца – Александра Павловича Гавриленко, преподавателя Императорского технического училища, успевшего за свои сорок лет поработать и в Новом, и в Старом Свете, прошедшего весь путь от подмастерья до директора производства, умеющего удивительным образом создавать деловую и вместе с тем семейную атмосферу в руководимом им коллективе.

Благодаря этому неординарному, интересному человеку Аурель не только появился на берегах Невы, но как-то стремительно и очень естественно влился в компанию азартных учеников Гавриленко – Кирша, Гриневецкого и совсем молодых Брилинга и Мазинга[44], увлеченно колдующих над моделью двигателя, весьма отдаленно напоминающего первородную самоделку Шухова.

– Господа инженеры решили повторить опыты Парсонса? – осторожно поинтересовался при первой встрече Стодола.

– Совсем нет, – даже слегка обиделся самый горячий – Бриллинг. – Турбина Парсонса работает на реактивной тяге, а наша модель – комбинированная, активно-реактивная. Головная часть высокого давления заменена двухвенчатым диском. В результате уменьшились потери на утечке пара через зазоры в лопаточном аппарате, турбина стала проще и экономичнее.

– Установка колеса с двумя скоростями в качестве первой ступени давления дает явные преимущества по сравнению с турбиной, имеющей только реактивные ступени, – поддержал своего ученика Гриневецкий. – Это позволило сократить число ступеней, а следовательно, уменьшить длину турбины, дало возможность количественного регулирования расхода пара путем подбора числа работающих сопел без понижения начального давления, ну и уменьшило осевое давление в реактивных ступенях.

– На «столе», в микроварианте все работает идеально, – присоединился к диалогу Кирш, – а вот масштабировать модель и спроектировать турбину мощностью в сто мегаватт пока не получается…

– Поэтому очень надеемся на вашу помощь, – закончил за всех Гавриленко, аккуратно придвигая Ауре-лю стул.

– Сколько-сколько? – не поверил своим ушам Стодола.

– Сто мегаватт – это минимально необходимая мощность для теплоэлектростанций, которые нам предстоит сконструировать и запустить в производство, – кивнул Гриневецкий. – Без них уже спроектированные металлургические и машиностроительные заводы родятся инвалидами.

– И сколько времени отпущено на создание такого монстра? – осведомился Аурель.

– Как говорит государь, должно быть «еще вчера». Впрочем, он не только говорит. Идея активно-реактивной турбины тоже принадлежит ему, – Гавриленко хитро подмигнул Стодоле.

– Знаете что, господа, – задумчиво произнес словацкий конструктор, – я, пожалуй, приму предложение работать с вами только ради того, чтобы своими глазами увидеть, как самодержавный монарх лично участвует в работе инженеров и даже предлагает оригинальные технические решения.

* * *

Совсем не так благостно и мирно проходили дискуссии оружейников.

– Этот ковбой доведет меня до седых волос, – кипятился казачий хорунжий Токарев. – Я же человеческим языком говорю: его мотающийся рычаг делает всю конструкцию громоздкой, как бабушкин сундук. А он заладил, как попугай: «тайминг-тайминг» – и ни в какую!

Нахохлившийся, как воробей, Браунинг всем своим видом выражал намерение до конца отстаивать свою точку зрения.

– Мистер казак не понимает, что улучшать что-либо можно до бесконечности, – на причудливой помеси языка Шекспира с языком портовых рабочих Филадельфии сварливо возразил оружейный мастер. – Но если мы будем постоянно что-то переделывать на бумаге, то никогда не доберемся до мастерских!

– Ну и кто эту дуру на себе таскать будет? – горячился Токарев. – Сколько пудов в этой «картофелекопалке», ежели с боекомплектом? Это ж пароконной повозки не хватит!

– Если под полудюймовый патрон, может, и не хватит, – согласно кивнул Федоров, – а если под обычный – винтовочный, то в три пуда уложимся.

– Предлагаю компромисс, – взял слово старший по должности и по званию ученый секретарь опытной комиссии Офицерской стрелковой школы Николай Михайлович Филатов. – Чтобы не нарушать плановые сроки, предлагаю изготовить действующий образец под винтовочный патрон, не меняя конструкцию мистера Браунинга, и назвать его «пехотным». Морскую модель попробуем делать со всеми дополнениями, предложенными Федором Васильевичем. Моряки, в отличие от инфантерии, не требуют от нас такой стремительности в разработках, а значит, мы можем позволить себе некую вольность. Только давайте сами установим какие-то рамки и определим тот набор новаций, которыми мы намерены заниматься.

– Нужно попробовать заменить фиксацию затвора перекосом его задней части на фиксацию поворотным зацепом за казенную часть ствола, – что-то рисуя в своем блокноте, задумчиво протянул Федоров, – тогда станет возможно уменьшить длину затвора и ствольной коробки.

– Полумера, – фыркнул хорунжий. – У мистера Браунинга – подвижный ствол. Это чуть снижает отдачу, зато резко повышает массу подвижных частей, что ухудшает устойчивость конструкции, требует большей жесткости как ствольной коробки, так и станка. Я же предлагаю подвижный газовый поршень при неподвижном стволе. Отдача целиком будет гаситься ствольной коробкой и станком, но общая масса подвижных частей сразу уменьшится, поэтому систему не будет так сильно раскачивать. Соответственно, суммарная масса тела пулемета и станка уменьшится.

– Рычажный привод с подвижным стволом придуман не просто так, – Браунинг окончательно перешел на английский, чем сразу выключил Токарева из дискуссии. – Если сделать так, как хочет господин казак, длинный газоотводный патрубок забьется уже на первой сотне выстрелов.

– Мистер Браунинг опасается, – перевел Токареву реплику американца Федоров, – что из-за высокого нагарообразования существующих порохов тебе свою модель пулемета, Федор Васильевич, придется чаще чистить, чем стрелять из нее.

– Это если снаряжать патроны французским порохом, – запальчиво возразил Токарев, – а если использовать пироколлодий Дмитрия Ивановича?

– Делай, Федор! Твори! – Филатов снисходительно потрепал казака по плечу. – Царь-батюшка приказал ни в чем твои конструкторские фантазии не ограничивать, но к Пасхе должна быть готова работающая модель!.. Ну что ты ерзаешь? Что еще?

– Владимир Григорьевич, – смущенно обратился к Федорову хорунжий, – а вы не могли бы перевести, что Браунинг говорил про опыты с картечницей Гатлинга?

– Уот? – с любопытством обернулся оружейник, услышав свою фамилию.

Оказывается, беспокойные американцы еще пять лет назад в качестве эксперимента установили на пятистволку Гатлинга электропривод, что позволило достичь немыслимой скорострельности – три тысячи выстрелов в минуту. Правда, дальше эксперимента дело не пошло. Что делать с этой скорострельностью, как подавать и, главное, откуда брать такую прорву патронов, оружейники не решили и от дальнейших работ в этой области отказались.

– Хочешь предложить это чудо-юдо морякам? – глядя на горящие глаза хорунжего, спросил Филатов. – А что, может получиться! Им на себе боезапас таскать не приходится. Калибры только надо подобрать под оптимальную для них баллистику. Стоит попробовать. Представляю, как мы удивим наших водоплавающих…

* * *

Водоплавающие и без электрического привода к картечнице Гатлинга были озадачены многовекторно. После длительных частных консультаций заведующий опытовым бассейном, корабельный конструктор, капитан по адмиралтейству Крылов собрал всех наиболее авторитетных морских инженеров и, заручившись их поддержкой, напросился на прием к императору с категорическим вердиктом: «Выполнение требований его величества ставит на прикол девять десятых всех кораблей и сто процентов броненосцев. Следовательно, высочайшее требование о тактико-технических данных боевых кораблей необходимо пересмотреть в сторону понижения».

Группа поддержки собралась вполне представительная: Степана Осиповича Макарова усилил его соратник по проектированию «Ермака» – инспектор МТК по механической части Василий Иванович Афанасьев, генерал-майор по адмиралтейству, ученый в области кораблестроения и судовых двигателей, весьма сведущий также и в вопросах корабельной артиллерии.

Не менее авторитетной, крепко сплоченной группой явились на встречу «рыбные» конструкторы, как дразнили учрежденную год назад комиссию по проектированию подводных лодок во главе с инспектором кораблестроения Кутейниковым. Своего именитого начальника сопровождали старший помощник судостроителя Бубнов, инженер-механик Горюнов и главный гальванер проекта лейтенант Беклемишев.

Делегаты заметили, что кроме императора впервые за последний месяц на совещании свое присутствие обозначил член императорской семьи – великий князь Александр Михайлович. Но он сидел настолько тихо и незаметно, что вполне смахивал на элемент интерьера.

Выслушав технически грамотную речь главного спикера Крылова, насыщенную цифрами и справками о принципиальной невозможности обеспечить двадцатипятиузловую эскадренную скорость, император не спеша достал трубку, раскурил ее и, глядя сквозь дымовую завесу на сборную России по кораблестроению, неспешно начал издалека:

– Россия – крайне удобно расположенная сухопутная держава. Один английский профессор даже назвал ее Хартлэнд… ну, или скоро назовет… Посуху можно попасть в большинство интересующих нас стран. Этим мы кардинально отличаемся от той же Англии. Там флот – средство выживания. Единственное и незаменимое. А что такое флот для нас? Каковы его задачи? Какие из них являются жизненно необходимыми, а какие – просто желательными? Надеюсь, что не ошибусь, если скажу: главная задача нашего флота – отражение атак на побережье. Вторичная – препятствие вражеской морской торговле. И та, и другая предполагает высокие скоростные качества боевых кораблей. Я согласен с капитаном Крыловым. Действительно, существующая материальная база флота, текущее техническое состояние кораблей, да и весь уровень развития отечественного кораблестроения не позволяют обеспечить требуемые скоростные показатели. А мы-то на что? По какому праву щеголяем в красивой форме и носим погоны? За что нас кормит русский народ? Не за то ли, чтобы мы меняли существующие объективные обстоятельства, включая рельеф местности?

Моряки, оценившие шутку и живо представившие разглаживание гор и закат солнца вручную, облегченно засмеялись и зашевелились на своих стульях. Но император нахмурился, будто изначально не был настроен на шутливый лад. Он очень хотел сказать Крылову, что в будущем Алексей Николаевич станет Героем Социалистического труда и лауреатом Сталинской премии как раз за создание того, что сегодня считает невозможным. Но сказать этого было нельзя, поэтому приходилось придумывать дурацкие аллегории.

– Одного известного ученого спросили, почему он заставляет заниматься своего ученика заведомо нерешаемой проблемой? Не транжирит ли он таким образом дефицитные квалифицированные мозги? «Я не транжира, – ответил гений, – и уверен, что, занимаясь этим безнадежным делом, он обязательно изобретет что-нибудь полезное. А там, глядишь, и для неразрешимых проблем вдруг найдутся неожиданные решения»… Как вы думаете, Василий Иванович, – обратился монарх к Афанасьеву, с которым виделся впервые, – какое влияние окажет на мировые тенденции двигателестроения демонстрация господином Парсонсом своей «Турбинии»?

Не готовый рассуждать на тему перспектив судовых двигателей, генерал-кораблестроитель задумался. Император не настаивал на немедленном ответе, продолжая говорить тихо и глуховато, окутавшись клубами табачного дыма, как сказочный джинн из лампы Аладдина.

– Вспомните события, предшествующие Крымской войне. Какими смешными, неуклюжими, недостойными внимания выглядели первые пароходы – нелепые, чумазые и абсолютно не опасные для парусных многопушечных красавцев-фрегатов. Отечественные кораблестроители, и не только они, свысока поглядывали на эти неказистые сооружения, продолжая совершенствовать паруса и такелаж. А потом произошло неизбежное столкновение нового и незнакомого со старым и привычным, и единственное, на что сгодились корабли Черноморской эскадры – быть затопленными на входе в бухту. Скорость и независимость от погоды сделали пароходы непреодолимо грозным соперником для гордых парусных линкоров. А теперь представьте себе, господа инженеры, что кто-то из Западной Европы, посмотрев на «Турбинию», сконструирует двигатель для более серьезного корабля? Пока морское ведомство Британии приняло в эксплуатацию опытные миноносцы «Вайпер» и «Кобра». На обоих установлены турбины известного нам конструктора. Ход каждого из них на целых десять узлов превосходит ход самого быстрого нашего корабля. А если такую турбину установить на броненосец?

– Но это невозможно! – не выдержал Бубнов.

– Вообще невозможно или пока невозможно, Иван Григорьевич? – немедленно отреагировал император.

– Не существует стали, из которой можно сделать такие большие лопатки турбины, металл не выдерживает – плывет, – попытался поддержать товарища Горюнов.

– И опять вы ошибаетесь, – покачал головой император, – сталь такого качества была не востребована, выделкой ее не занимались, поэтому отсутствует промышленная технология производства. Но образцы существуют, и Дмитрий Иванович Менделеев с удовольствием поделится результатами лабораторных исследований. Если не терпится подержать в руках – прошу, – в ладонях монарха блеснул золотистый металл. – Известный вам Авенир Авенирович Чемерзин, изобретая рецепт стали для своего панциря буквально на коленке, сам того не ожидая, создал жаропрочный, легкий, износостойкий и в то же время гибкий сплав, идеально подходящий для выделки лопаток турбин… Есть у него всего один серьезный недостаток – он безумно дорог, поэтому стоимость двигателя будет сопоставима со стоимостью всего остального корабля… Надо искать другие, более дешевые жаропрочные сплавы, и есть уже те, кто этим занимается.

Император аккуратно положил образец металла на стол и загадочно посмотрел на офицеров.

– Но один экспериментальный боевой корабль с нефтяными котлами и паровой, а может, даже парогазовой турбиной мы сможем позволить себе, чтобы было на чем отрабатывать технологии строительства и обслуживания таких кораблей… Вот вы, Алексей Николаевич, – монарх повернулся к Крылову, – посмотрите, какой броненосец из строящихся можно использовать как экспериментальную площадку, тем более что двигатель там будет не единственной инвенцией.

Инженеры не выдержали и зашумели, обмениваясь впечатлениями от услышанного. Император довольно улыбнулся в усы, вернулся на свое место и спросил уже другим тоном, в котором не осталось ни капли озорства:

– Я все еще жду отчет о текущем состоянии кораблей, а также о мерах по возможной модернизации, с помощью которой можно выиграть хотя бы несколько узлов. Что будет, если убрать никому не нужный таран? Изменить дифферент? Снизить перегрузку? Облегчить корабль хотя бы на время боя? Поставить дополнительный котел или наоборот – снять лишний? На вопрос, оптимальны ли обводы корпуса, должны ответить скрупулезные исследования моделей в принудительно проточной воде. Считаю необходимым срочно построить соответствующие закрытые бассейны, смонтировать насосы и немедленно начать гидродинамические тесты. Они пригодятся не только для военного, но и для торгового флота. И все это срочно. Никто не собирается ждать, когда мы подготовимся. Нападать будут неожиданно, бить будут в спину. Так что, Алексей Николаевич, раз вы первый произнесли слово «невозможно», вам, как заведующему опытовым бассейном, и предстоит быть на острие поиска возможного. Мобилизуйте кадетов, склонных к конструированию, – пусть своими руками создают будущие рабочие места. Привлекайте офицеров, желающих участвовать в конструкторской работе. Обеспечьте взаимодействие с инженерами кораблестроительных заводов. И пробуйте. Ищущий да обрящет. Как только появится самый скромный, самый призрачный результат – тогда еще раз соберемся и решим, что стоит менять – приказ, корабли… или кораблестроителей!

Император сделал паузу, деловито вытряхнул из трубки недокуренный табак и поднял на моряков пепельные глаза.

– Думайте, господа, думайте. Кораблям нужна скорость, чтобы догнать, убежать, навязать бой на выгодной дистанции. Каждая нервная клетка, активирующаяся в вашей голове в результате напряженной умственной деятельности, – это спасенная жизнь наших моряков в реальном бою. А морской бой – не только маневр, не так ли, Степан Осипович?

– Так точно, ваше величество, – автоматически произнес адмирал Макаров, еще находящийся под впечатлением последней двусмысленной фразы монарха, в которой Степан Осипович услышал плохо скрытое недовольство.

– Ну, тогда давайте в свете выявленных задач флота поговорим про артиллерию. Знаю, что вы готовите справку по результатам обстрелов движущихся мишеней и неподвижных броневых плит. Что у нас есть утешительного, а что – тревожного?

Адмирал Макаров отметил про себя, что уже не первый раз видит, как незаметно, но жестко император перехватывает инициативу разговора, и вот уже все обсуждают не то, с чем пришли, а что-то совершенно другое, что нужно монарху… Или не только ему? Может быть, именно это есть самое важное и направленное строго в будущее? Скосив глаза, Степан Осипович поймал взгляд Крылова и понял, что его друг переживает похожие эмоции. Внутри упрямой натуры адмирала тлело желание вернуть разговор в прежнее русло, но видя, что активность Крылова рискует превратиться в публичную порку корабелов, решил не сопротивляться напористой царской энергетике и позволить рулить туда, куда император посчитает нужным. Артиллерия, так артиллерия.

– В результате обстрела неподвижных броневых плит и движущихся мишеней на дистанциях двадцать – сорок – шестьдесят и восемьдесят кабельтовых главным калибром – восьмидюймовыми орудиями – «Громобой» в Кронштадте и «Россия» во Владивостоке, десятидюймовыми – «Ростислав», двенадцатидюймовыми – «Три Святителя» в Севастополе, а также всеми орудиями вспомогательной артиллерии, выявлены следующие закономерности.

На дистанции свыше тридцати кабельтовых только двенадцати- и десятидюймовые орудия имеют решающую боевую ценность. Но даже из этих пушек, несмотря на все усилия артиллеристов, так ни разу и не удалось пробить крупповскую броневую плиту толще, чем 152 миллиметра, если она располагалась хотя бы под небольшим углом к атакующему снаряду. Но даже пробитие не всегда дает нужный результат. Еще одной неожиданной проблемой являются взрыватели Бринка, активирующие подрыв лишь в одном случае из десяти после пробития. Возвращаясь к эффективной дистанции боя, отмечу, что шестидюймовая артиллерия становится бесполезной уже на дистанции двадцать кабельтовых. Остальные орудия вообще никакой угрозы для хорошо бронированного корабля не представляют. Тем более что в него еще попасть надо! Угломеры Люжоля-Мякишева имеют погрешность, растущую с увеличением дистанции, и на расстоянии более тридцати кабельтовых практически бесполезны. Дальномеры Барра и Струда более или менее точно определяют расстояние до сорока кабельтовых, затем ошибки резко растут и требуют очень большого навыка для определения дистанции, особенно на качке. Эффективная прицельная стрельба на расстоянии более сорока кабельтовых возможна только при корректировке прицела с помощью двух дальномеров, один измеряет расстояние до цели, второй – до всплесков, а у нас по одному – на каждый флот. Эффективность самого дальномерного поста возрастает по мере его возвышения над уровнем моря. Наиболее удачным оказалось размещение на боевом марсе, откуда пришлось демонтировать 37-миллиметровую пушку и протянуть туда телефон. При стрельбе по движущейся маневрирующей мишени на расстоянии более сорока кабельтовых традиционный порядок пристрелки оказался неэффективным – за время полета снаряда до цели мишень успевала выйти из-под накрытия. Пристреливаться на дальних дистанциях надо минимум тремя орудиями, при этом второе и третье должны делать выстрел, не дожидаясь всплеска от первого. Жаль, что трех орудий в одной башне мы не имеем. Общий вывод – попадание в цель на расстоянии свыше сорока кабельтовых носит исключительно случайный характер, следовательно, ведение огня при таких условиях является бесполезным расходованием боеприпасов.

– Скажите, Степан Осипович, – вкрадчиво поинтересовался император, – общий вывод – он чей?

– Общий, ваше величество, – глядя в глаза монарху, пожал плечами адмирал, – это некое средневзвешенное мнение морских артиллеристов, принимающих участие в стрельбах, но если угодно, и мое тоже.

– Хорошо, Степан Осипович, что вы не ссылаетесь на посторонние авторитеты и смело берете ответственность на себя. Тогда давайте рассуждать логически. Технически стрельба на расстояние в шестьдесят, восемьдесят и даже сто кабельтовых осуществима. Есть орудия, способные послать снаряд на такую дальность. Существуют и оптические приборы, благодаря которым можно корректировать артиллерийский огонь. Есть претензии к качеству этих приборов и верификации данных, полученных с их помощью? Так никто и не спорит, что качество надо повышать, а процесс верификации совершенствовать. Есть проблема согласования процесса наблюдения с процессом вычисления местоположения кораблей с учетом их перемещения относительно друг друга? Но она сводится к скорости тригонометрических вычислений с последующей экстраполяцией их на карту и систему наведения… Так?

– Ну, как-то так, – пожал плечами Макаров, не понимая, куда клонит монарх.

– Вот и давайте решать описанные проблемы, а не гипнотизировать себя словами «невозможно», «нерешаемо» и «так никто не делает». Если мы будем делать исключительно то, что делают другие, то продолжим тащиться в хвосте промышленно развитых стран, прилежно копируя не только их достижения, но и ошибки.

Макаров беспомощно оглянулся вокруг, словно ища поддержки присутствующих. На нехватку решительности и смелости адмирал никогда не жаловался, но что предпринять в этом конкретном случае, он никак не мог понять и потому начинал нервничать. Заметив смятение моряка, император смягчил тон и бросил спасательный круг «утопающему»:

– Степан Осипович, если вы не против, для решения указанных вопросов предлагаю провести отдельное совещание с артиллеристами и пригласить господ Однера и Гейслера[45], а также вашего друга и соратника, присутствующего здесь, капитана Крылова, подавшего в прошлом году патентную заявку на дальномер собственной конструкции. Алексей Николаевич, подготовьте, пожалуйста, к следующему совещанию список всего, что, по вашему мнению, необходимо для создания дальномера, позволяющего управлять огнем на расстоянии до ста кабельтовых.

– Будет сделано, – облегченно вздохнул Макаров. – Это все?

– Нет, осталось добиться понимания всех офицеров, что нельзя вести эффективный огонь на дальние расстояния из мощных батарей современного военного корабля по старой схеме, как кому вздумается. Только научно обоснованное централизованное управление стрельбой может отвечать современным требованиям. Принятие этого стандартного способа ведения огня на флотах означает использование новых проектов артиллерийского оборудования кораблей, новых методов тренировок, новых, лучших приборов, одним словом – революцию в артиллерийском деле. Времени ждать нет. Флот сам по себе является самым быстрым передвигающимся оружием в мире. Он может нанести удар в любом месте сразу же после получения приказа, но при этом имеет одну особенность: строительство корабля и обучение экипажа требует много времени.

Лица участников совещания выражали сложные чувства. Моряки были закрытой кастой, ревниво оберегающей свою «поляну» от вторжения дилетантов. Ни по образованию, ни по известному опыту император морским специалистом быть не мог. Но тогда откуда все эти нюансы морской специфики, истории, новейших веяний в кораблестроении и по полочкам разложенные секреты управления артогнем? С другой стороны, любому специалисту приятно, когда вышестоящее начальство разбирается в тонкостях его профессии. Подкупало и то, что смелость суждений императора и его уверенность в своих словах не заканчивались начальственным «милостиво повелевать соизволил». Четкое и непротиворечивое описание проблемы заканчивалось предложением привлечь профильных специалистов, мобилизовать дополнительные материальные ресурсы, провести исследования, в общем – «семь раз отмерить». В итоге начальная тема разговора по поводу невозможности увеличения скорости кораблей уже казалась делегатам неуместным брюзжанием.

– Значит, пристрелка одним орудием на больших расстояниях неэффективна, – как будто разговаривая с собой, произнес император. – Ну что ж, значит, назрела историческая необходимость конструировать трех-орудийные башни!

– Такие никто не строит, – буквально прошептал генерал Афанасьев, но император его все равно услышал.

– Опять? Уважаемый Василий Иванович! Если мы хотим, чтобы у нас было что-то, чего нет у других, мы должны делать то, что не делает никто!

– Но у нас нет даже проекта такого корабля!

– Зато у нас есть огромная потребность в береговой артиллерии! Башенные трехорудийные десяти-и двенадцатидюймовые батареи будем строить сначала на суше, где нет проблем с устойчивостью платформы, с обустройством дальномерных постов и артиллерийских погребов, где мы не ограничены габаритами и весом, а значит, можем позволить надежное, даже избыточное бронирование, чтобы прямое попадание вражеского снаряда не приводило к катастрофическим последствиям. Мы будем учиться строить новые артсистемы, а артиллеристы будут учиться стрелять на шестьдесят, восемьдесят, а может, и сто кабельтовых, чтобы ни один вражеский корабль не смог подойти на пушечный выстрел к нашим берегам.

– А когда будем строить корабли под этих монстров?

– Когда создадим двигатели, способные разогнать судно водоизмещением в тридцать тысяч тонн до тридцати узлов.

– Фантастика!

– Корабль или скорость?

– Соединение несовместимого.

Император усмехнулся и отвернулся, чтобы никто из присутствующих не увидел в его глазах тоску по своему любимому детищу, так и не созданному в металле «проекту 82», известному как тяжелый крейсер типа «Сталинград» – красавцу длиной четверть километра, с полным водоизмещением в сорок три тысячи тонн, развивающему максимальную скорость тридцать четыре узла.

– Александр Михайлович, – император впервые обратил внимание на высокопоставленного родственника. – Заканчивая вопрос с артиллерией, прошу подготовить приказ: стрельбы на предельно дальние дистанции ввести в обязательную еженедельную практику на всех кораблях во всех флотилиях для всех типов орудий. Все стрельбы заканчивать анализом результатов и предложениями об улучшении…

Император замер на секунду, как будто вспомнил что-то важное, а вспомнив, энергично продолжил:

– Обратиться ко всем морякам, независимо от их должности и звания, с просьбой представлять свои соображения по усовершенствованию корабельного вооружения и оборудования, повышению живучести кораблей, улучшению боевой подготовки экипажей и направлять в Морской технический комитет. Обязать комитет оперативно рассматривать предложения, обобщать их и трансформировать в технические задания, инструкции и наставления. Предусмотреть премии и другие награды для новаторов, досрочное присвоение званий и назначение на должности.

– Ваше величество, но ценз…

– Ах да, спасибо, что напомнили. Отдельным приказом – немедленно отменить обязательное отбывание ценза как препятствие для производства в новый чин. Продвигаться наверх должны самые инициативные и беспокойные, а не самые удобные и усидчивые.

Участники собрания синхронно выдохнули и зашумели. «Кажется, я знаю, что за новость будет завтра обсуждаться в кают-компаниях», – подумал император.

– Степан Осипович, – снова переключил на себя внимание моряков монарх, – первый в мире акустический пост, успешно основанный вами на кронштадтском блокшиве, нужно сделать неотъемлемой частью морской разведки. Надо учиться обнаруживать врага и определять его местонахождение невизуальными методами. Особенно это будет актуально для нового вида военно-морских сил – подводного. Давайте поговорим об этом подробнее по дороге на границу с Германией. Приглашаю вас и всю комиссию по проектированию подлодок совершить небольшое путешествие. Буду признателен, если на этом совещании найдут возможность поприсутствовать Александр Степанович Попов, руководитель радиомастерской Евгений Львович Коринфский и преподаватель Кронштадтской водолазной школы Евгений Викторович Колбасьев.

* * *

Императорский поезд отходил от перрона Петербурга в пять часов вечера, разгоняя вечерние сумерки желтыми пятнами света, падающими на сугробы из окон набирающих ход вагонов. В это же время на московскую мостовую, вдыхая морозный февральский воздух, сошли немецкий инженер Георг Шеффер и русский генерал-инженер Петров, имеющий личное предписание императора – до лета 1901 года организовать выпуск отечественных подшипников. В заботах своих Николай Павлович был не одинок. В этом же поезде в Москву вернулся еще один человек, имеющий похожее предписание, – инженер Сергей Петрович Петухов, удостоенный звания инженера-технолога еще в 1885 году за научные исследования по химии и заводские работы по стеклянному производству. В январе 1901 года, шестнадцать лет спустя, главный мастер стекольных дел России был безжалостно выдернут из отставки и отправлен к своему коллеге, одному из «отцов» стекольной промышленности Германии Отто Шотту, с настоятельной просьбой – за любые деньги на любых условиях добыть рецепт изготовления оптического стекла. Теперь Сергей Петрович, только-только построивший завод для производства разноцветной и золотой смальты для Храма Воскресения Христова в Петербурге, должен был приступить к строительству нового предприятия.

Уникальные печи Фридриха Симменса, позволяющие существенно повысить качество изготовляемого стекла, как хрустальные вазы, заботливо перегружали из почтовых вагонов московские студенты – будущие технологи и мастера принципиально новой промышленной отрасли Российской империи. У каждого из них была своя мечта – самый мощный телескоп, самый точный микроскоп, самые надежные глаза отечественной армии и флота. Инженеры XX века готовились принять эстафету у инженеров XIX. История неумолимо уходила с известной императору траектории.

Опереться можно только на то, что сопротивляется

Два человека, сидящие напротив друг друга в роскошном кабинете императорского вагона, были из абсолютно разных миров. Эти миры, как планеты, крутились в одной Солнечной системе, но почти не пересекались в быту, отличаясь ценностями, манерами, привычками и даже языком общения. Один из них принадлежал к столбовым дворянам, известным своим родством с русским поэтом Лермонтовым, другой – купец «от сохи», происхождения самого невзрачного, неприметного, да к тому же глубоко провинциального – тобольского. Находясь в одном купе, каждый чувствовал себя так же неловко, как человек во фраке на городском базаре или в карнавальном костюме на званом приеме.

Сословные рамки Российской империи, словно ножом разрезающие живую плоть гражданского общества, вряд ли могут быть осмыслены и адекватно представлены в воображении человека XXI столетия. Чтобы рассказать об этом, постоянно приходится прибегать к аллегориям. Чувство неловкости, возникающее каждый раз в присутствии представителя не своего сословия, сейчас усугублялось грандиозным скандалом, разразившимся перед ними на перроне при встрече императора.

Когда адмиралы и офицеры расступились, пропуская невысокого человека, спешащего в вагон, стоящий у входа солдат не смог взять «на караул», чуть не выронив винтовку из задубевших рук.

Подхватив и вернув часовому оружие, император оглядел синего от мороза гвардейца, остановился, прищурил глаза и спросил:

– Как долго на посту?

– Больше часа, вашество, – просипел солдат, отчаянно пытаясь не стучать зубами.

– Начальника караула – ко мне! – тихо приказал император.

Подбежавшему с докладом штабс-капитану не удалось даже открыть рта.

– Почему солдат экипирован без учета погодных условий? – лязгнул, как поезд сцепками, голос самодержца.

– Ваше величество! Командующий сказал, что не положено… почетный караул… Как же тут?

– Я вам покажу – не положено! Командующего штаб-квартирой – ко мне! Начальник караула! Приказываю – на пост шагом арш!

Обалдевший штабс-капитан автоматически развернулся «кругом» и замер рядом с часовым.

– А ты, братец, – уже другим, участливым тоном продолжил император, – марш внутрь, прямиком на кухню и скажи, что я приказал – горячего чая с коньяком. Немедленно!

– Но ваше величество!

– Разговорчики!..

Командующий императорской штаб-квартиры генерал-лейтенант Олсуфьев ловко вывернулся из толпы придворных и, обозначив строевой шаг, отработанным движением бросил правую руку к срезу головного убора:

– Ваше императорское величество…

– Генерал, что это? – тоном, не предвещающим ничего хорошего, произнес монарх. – Что вы тут за показуху устроили за счет солдатского здоровья? Или вы думаете, что часовой, находясь в полуобморочном состоянии, будет способен оказать сопротивление злоумышленникам?

– Но ваше величество!..

– Молчать! Это не ваши игрушки, генерал! Это вообще не игрушки, а живые люди! Вам что-нибудь говорит формулировка «доведение караула до недееспособного состояния, сиречь – вредительство и косвенное покушение на жизнь монарха»?

Розовощекое, пышущее здоровьем лицо генерала моментально сделалось серым. Аресты, катящиеся с похожими обоснованиями зловещим колесом по столице, нарисовали придворному живописную картину его ближайшего будущего.

– Проверить караул на наличие простуженных и обмороженных, – тем временем сухо и лаконично сыпал командами монарх. – Заболевших – госпитализировать. Часовых на время несения службы обеспечить шубой и валенками. Если для этого надо пересмотреть регламенты и уставы – сделать немедленно! Об исполнении доложить. Вынужденный простой правительственного поезда вычесть из жалованья командующего штаб-квартирой!

Император поднял голову, окинул взглядом столпившихся на перроне и решительно шагнул к первой паре приглашенных:

– Господин Столыпин! Господин Балакшин! Спасибо, что нашли возможность приехать на аудиенцию. Из-за нехватки времени говорить будем по дороге. Впрочем, это и неплохо – под перестук колес легче течет беседа. Прошу пройти в кабинет и обождать – буду через десять минут.

Приглашенные послушно нырнули с февральского мороза в протопленный вагон. За ними потянулись другие участники путешествия, аккуратно обтекая оказавшегося «на часах» штабс-капитана и услужливо расступаясь перед генералом Олсуфьевым, рванувшим аллюром выполнять полученные предписания. Предупредительный флигель-адъютант распахнул дверь. Стюард поставил на стол дымящиеся стаканы с чаем и вазу с сушками. И с этого момента о приглашенных все забыли.

* * *

Ковенский предводитель дворянства Петр Аркадьевич Столыпин был вполне доволен собственной карьерой. В неполные тридцать девять лет – камергер, коллежский советник, что соответствовало воинскому званию полковника, да еще и с «Анной на шее». Четыре дочки в семье, любящая супруга и жутко беспокойный нрав, заставляющий взваливать на себя все новые обязанности и буквально фонтанировать инициативами. Предметом его особой заботы являлось Сельскохозяйственное общество, взявшее под контроль и опеку всю местную хозяйственную жизнь. Столыпин рьяно принялся за расселение желающих на хутора, за ликвидацию чересполосицы, закупил современные аграрные орудия и искусственные удобрения, ратовал за внедрение многопольных севооборотов и мелиорации. Не успокаиваясь чисто техническими вопросами, развивал, как мог, сельскую кооперацию. Вкладывался и в образование – открыл ремесленные училища и специальные женские гимназии.

Проводимые нововведения сразу же вызвали сопротивление крупных землевладельцев. На одном из заседаний князь Святополк-Четвертинский заявил, что «нам нужна рабочая сила человека, нужен физический труд и способность к нему, а не образование. Образование должно быть доступно обеспеченным классам, но не массе…» Столыпин дал резкую отповедь: «Бояться грамоты и просвещения, бояться света нельзя. Образование народа, правильно и разумно поставленное, никогда не приведет к анархии».

Вызов в столицу Столыпин связывал именно с этим конфликтом, был морально готов к «порке» и защите собственной точки зрения по вопросу агроэкономики.

Совсем из другого теста был сибиряк Балакшин[46]. Александр Николаевич вырос, учился и жил среди самого простого народа, поэтому держал в руках ежедневно его тревоги и мечты. Будучи сам высокообразованным человеком, на крестьянское образование не замахивался, преследуя грандиозные в своей простоте цели – накормить народ и помочь ему выскочить из-под пресса банкиров и спекулянтов. В 1897 году Александр Николаевич основал Курганский отдел Московского общества сельского хозяйства. Тогда же им было открыто два маслодельных завода. В 1900 году он возглавил в Кургане первую организацию по устройству маслодельных кооперативных товариществ, занимавшуюся экспортом сибирского масла за границу, минуя скупщиков-спекулянтов. Артели и кооперативы, почувствовав живые деньги, работали как часы. Экспорт рос. Но Балакшин не успокаивался. Сейчас все мысли кооператора занимало новое детище – кооперативное объединение Союз сибирских маслодельных артелей. Под это дело он уже присмотрел более двадцати филиалов по стране и сбытовую сеть, включающую Англию, Германию, Данию, Швецию, Финляндию. Проблему Балакшин нашел там, где не ждал, – в собственном отечестве. Частные заводчики увидели в его инициативах серьезную конкуренцию и сразу постарались провалить артельное дело, стали вести личную борьбу с Балакшиным, обвиняя его в стремлении наживать с артелей деньги, и даже обвинили его в неблагонадежности.

Заводчики писали жалобы в разные министерства. Иностранные экспортеры тоже принимали различные меры для ликвидации сибирской низовой кооперации. Отправляясь в Петербург, Александр Николаевич с грустью думал, что сейчас по наветам недоброжелателей высочайшим повелением прикроют его лавочку и все дело его жизни окажется забыто-заброшено.

* * *

Печальные мысли присутствующих разогнал сам император, стремительно войдя в кабинет и начав без предисловия:

– Уважаемые Петр Аркадьевич и Александр Николаевич! Я принимаю вас в обход стандартных придворных церемоний и разговариваю вне полагающегося такому случаю протокола. Время не терпит, и его не так много, чтобы разбазаривать на никому не нужные политесы. Вы – занятые люди и, надеюсь, поэтому поймете меня. Я в курсе ваших смелых проектов и препятствий, создаваемых для вас недоброжелателями. Скажу даже больше – количество и тех и других по мере продвижения к цели будет только расти. Поэтому предлагаю свою поддержку и надеюсь в обмен на вашу. Мне нужен председатель Совета Министров, и я предлагаю вам, Петр Аркадьевич, занять его должность…

Произнося эти слова, император подводил черту под собственными сомнениями, пережитыми за последние две недели, когда он мучительно выбирал претендента на высшую исполнительную должность. Столыпин с его аграрной реформой являлся образцово-показательным провалом как в краткой, так и в долгосрочной перспективе. Реформа Столыпина подразумевала прежде всего, разрушение крестьянской общины, ликвидацию общинного способа управления землей, закрепление наделов непосредственно за хозяевами, передачу земель в полную и неограниченную собственность сельского жителя. На бумаге все выглядело чинно и благообразно. Землей должны были завладеть самые рукастые, да только житейские овраги переиначили весь первоначальный смысл, и рачительных землепашцев быстро вытеснили кулаки. Те сами землю не обрабатывали, отдавая ее в аренду, а деньги и хлеб – в рост. В результате Столыпинской реформы начали стремительно оформляться и набирать силу не работящие середняки, а новые ухватистые лендлорды. Уйдя от мироеда-помещика, столыпинская реформа пришла к мироеду-кулаку. Не случайно Гражданская война особенно горячо полыхала в 1918–1920 годах там, где аграрная реформа Петра Аркадьевича продвинулась наиболее далеко. Повторять этот печальный опыт император не собирался. Но с другой стороны, Столыпин – мужик-кремень. Один его поход в бунтующую толпу чего стоит! И репрессий Петр Аркадьевич не боится. А это именно то, что сейчас понадобится. Твердость и решительность сегодня важнее столыпинского идеализма в отношении «рачительного хозяина», которого пестует «невидимая рука рынка». Нужное направление придадим, идеализм вылечим. А с крестьянами-хозяевами Столыпина поправит мастер артельных дел Балакшин в ранге министра региональной кооперации…

– Итак, Петр Аркадьевич, – вслух продолжил император, – мне нужен председатель Совета Министров, способный сделать из крестьянской России индустриальную и готовый к самым решительным действиям в случае сопротивления реформам, от кого бы оно ни исходило. Можете не спешить и подумать, хотя время не терпит. Но даже если вы откажетесь, мне все равно интересен ваш взгляд заинтересованного человека на затеянные мной перемены, на их необходимость и своевременность.

Столыпин, не веря ушам своим, медленно поднялся и произнес, тщательно подбирая каждое слово:

– Страны, которым наносились сильные удары, показывали живучесть только тогда, когда брались с большой энергией и охотой за дело своего обновления. Любая остановка здесь кажется мне даже опасной. Опасна она потому, что в свойстве нашего русского характера есть известного рода наклонность к промедлению. Никаких пышных фраз я произносить и не желаю, но в данную минуту мне припоминаются слова, сказанные создателем русского флота, все тем же Петром Великим, при котором впервые застучал топор русского строителя на русских верфях. «Промедление времени смерти безвозвратной подобно»[47]. Что же касаемо решительности и жестокости…

Столыпин остановился на секунду, задумавшись над второй частью предложения императора о самых решительных действиях в случае сопротивления, затем вздохнул и уже твердо продолжил:

– Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. Это было, это есть, это будет всегда и неизменно. Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. Когда дом горит, вы вламываетесь в чужие квартиры, ломаете двери, ломаете окна. Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Этот порядок признается всеми государствами. Нет законодательства, которое не давало бы права правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней; которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это состояние необходимой обороны; оно доводило государство не только до усиленных репрессий, не только до применения репрессий к различным лицам и к различным категориям людей, – оно доводило государство до подчинения всех одной воле, произволу одного человека, оно доводило до диктатуры, которая иногда выводила государство из опасности и приводила до спасения. Бывают роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества.

– Ну что ж, – император удовлетворенно кивнул, – в ваших словах я не услышал главного – слова «нет». Значит, можем попробовать тащить этот воз вместе. Хочу сразу предупредить – попутчик я беспокойный. Состояние со мной нажить трудно, а вот неприятности – проще простого. Не пугает?

Столыпин улыбнулся и ответил уже более раскрепощенно:

– Я отдаю себе отчет, насколько трудную минуту мы переживаем. Но если в настоящее время не сделать над собой усилия, не забыть о личном благосостоянии и встать малодушно на путь государственных утрат, то, конечно, мы лишим себя права называть русский народ народом великим и сильным.

– Я вас понял, Петр Аркадьевич, – пристально глядя в глаза Столыпину, император чуть коснулся мундштуком пуговицы на его мундире, – и одобряю вашу самоотверженность. Поэтому предлагаю к работе приступить немедленно. Осталось только спросить Александра Николаевича, как он смотрит на более тесное сотрудничество с центральными органами государства в статусе министра кооперации?

Балакшин, следивший до этого за разговором, как болельщик за партией в теннис, переводя взгляд с одного говорящего на другого, от неожиданности вздрогнул и поперхнулся горячим чаем. Успешно его распробовав, он признал его годным к употреблению и поглощал с сибирским энтузиазмом.

– Простите, ваше величество… кхе… извините… заслушался-засмотрелся… кхм… ума не приложу, какую пользу могу принести я, когда обсуждаются вещи, считай, планетарного масштаба…

– Вот это – вертикаль власти, – император подобрал со стола механический карандаш российской фабрики Кранц. – Попробуйте поставить его на идеально ровную поверхность, на твердый стол. Не получится!

Для наглядности монарх несколько раз попытался безуспешно зафиксировать карандаш в вертикальном положении.

– А теперь смотрите сюда…

Карандаш воткнулся в горшок с фикусом.

– Видите, какие чудеса делает твердая опора на родную землю? Проникновение, так сказать, в глубины почвенничества. Если серьезно – любая вертикаль власти будет устойчива, когда она опирается на низовые сетевые структуры, густо укрывающие Отечество своими ячейками, связанными и спаянными наподобие медовых сот. Исторически на Руси такой сетью были копы или общины. Огромные русские просторы обессмысливали централизованный контроль и управление. Столица беспокоила провинции редко, да и защиту могла предоставить далеко не всегда. Но когда центральная власть ослабевала, именно общины, связанные хозяйственными, религиозными и семейными узами, не давали рассыпаться единому государственному организму на части, невидимыми обручами стягивали русские земли, распространяя свое влияние так далеко за их пределы, насколько добирались ходоки-странники. В ваших артелях и кооперативах мне видится развитие идей той самой общины на новом, индустриальном уровне. Ведь даже самое надежное и красивое судно требует ремонта. А традиционная сельская община сегодня болеет всеми старческими болезнями, не так ли, Петр Аркадьевич?

– Так, ваше величество, – согласился Столыпин, – жажда земли, аграрные беспорядки сами по себе указывают на те меры, которые могут вывести крестьянское население из настоящего ненормального положения. Единственным противовесом общинному началу является единоличная собственность. Она же служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет собой ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве. Пока крестьянин беден, пока он не обладает личной, земельной собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. Для того чтобы воспользоваться этими благами, нужна известная, хотя бы самая малая доля состоятельности…

– И эту состоятельность, – перебил Столыпина император, – мы как раз и попросим дать крестьянину Александра Николаевича. Его артели и кооперативы идеально вписываются в общинную психологию, а если мы поможем отстающим…

– Простите, государь, – Столыпин имел свой взгляд на аграрную реформу. – Но когда создают армию, не равняют ее по слабым и отсталым, если только намеренно не ведут к поражению. Как же воссоздать крепкую, сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятельность, забитую общиной? Логика везде одинакова: особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым. Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской общины; он трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток.

Император, озадаченный словами Столыпина, замолчал. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь звоном ложечки – Балакшин автоматически продолжал помешивать остывающий чай.

– Правильно ли я понимаю, Петр Аркадьевич, что вы хотели бы повторить британский опыт технологической революции?

– Если вы про высвобождение здоровой частной инициативы, то да, – уверенно произнес Столыпин. – Дайте выход сильной личности в крестьянстве, освободите ее от воздействия невежества, лени и пьянства, и у вас будет прочная устойчивая опора для развития страны без всяких утопий и искусственных вредных скачков. Община в ее настоящем виде не помогает слабому, а давит и уничтожает сильного, губит народную энергию и мощь.

– У вас, Петр Аркадьевич, община – это какое-то воплощение абсолютного зла, – сделал большие глаза монарх. – Я даже готов согласиться, что это сугубо наше, отечественное явление – Европе и САСШ такой «зверь» неведом. Но если уж он присутствует в наших пенатах, не стоит ли исследовать причины его появления? Ведь может статься, что они – сугубо вынужденные и насквозь объективные? Может быть, община была единственным и наиболее технологическим способом выживания там, где по-другому выжить просто невозможно? А если так – не получится ли, что, сломав этот естественный механизм скорой общественной помощи и не заменив его ничем равноценным, мы обречем на верную смерть самых незащищенных?

– Простите, государь, мою дерзость, – обозначил легкий поклон Столыпин.

– Не извиняйтесь, Петр Аркадьевич, – молниеносно отреагировал император, – мы с вами собрались не ради взаимных комплиментов. И я от вас жду отнюдь не покорности. Опереться можно только на то, что сопротивляется, не так ли? Но в вопрос будущего крестьянства следует внести ясность. Ваша мысль насчет предоставления свободы частной инициативе, как локомотиву сельских преобразований, понятна. Осталось узнать ее цену. Вам известна печальная статистика банкротств фермеров в той же Америке?

– Естественный отбор, – пожал плечами Столыпин, не замечая недовольно фыркнувшего Балакшина, – зато оставшиеся обеспечивают потрясающий рост сельского хозяйства!

– Это понятно, – император выглядел как школьный учитель, пытающийся наводящими вопросами вывести к правильному ответу нерадивого ученика, – но что стало с теми, кто разорился?

– Они пополнили ряды безработных.

– И сколько таких вы ожидаете в России в случае реализации вашего предложения?

– По имеющемуся у меня опыту из десяти переселенцев на хуторы восемь смогли встать на ноги…

– Хорошо, поверим, – кивнул император, – остается два из десяти, или в масштабах страны – двадцать четыре миллиона… И куда их прикажете деть?

– Они станут трудовым резервом для заводов.

– В условиях нашего сурового климата и извечного спутника бедняков – голода они станут скорее кормом для ворон и диких зверей. Тем более что вся российская промышленность насчитывает всего три миллиона рабочих… При этом имеется дефицит квалифицированного труда. Неграмотные, не умеющие обращаться с машинами на заводах не нужны. Что будем делать с никому не нужными? Это ведь такие же подданные России, как и все остальные.

Столыпин молчал. Аргументы кончились. Оставались дежурные фразы про милосердие к сирым и убогим, но он чувствовал, что здесь и сейчас они будут катастрофически не к месту.

– Крестьянство – естественный трудовой резерв для индустриализации, – сделал еще одну попытку император, – кроме как на селе, нам больше негде брать рабочих для строящихся заводов. Но надо ли при этом доводить крестьянина до крайней степени истощения и ожесточения? Каким он тогда придет в город? И будет ли он вам благодарен за такую «заботу»?

– Но мировой опыт не предполагает другого пути, – уже не так уверенно пробормотал Столыпин.

– Наличие мирового опыта – это хорошо, – император поедал глазами свежеиспеченного премьера, – но России редко подходит слепое копирование чужой истории, и она уже не раз демонстрировала свой особый путь развития. Было бы глупо не попробовать найти его еще раз. Ваша беда в том, что вы, следуя опыту современных индустриальных держав, хотите предложить нашему крестьянину выбор из двух зол: смерть от голода в деревне под забором более удачливого соседа или переселение в город на любых условиях, работа за любые деньги, а фактически – создание огромной революционной массы, смертельно ненавидящей своих работодателей, своих более успешных соседей в деревне и, конечно, власть, благодаря которой они оказались в таком положении. Двадцать четыре миллиона ненавидящих вас душ, Петр Аркадьевич! Вы представляете, что произойдет, когда эта горючая масса рванет? От нас с вами и от всей страны не останется и мокрого места!

– И где же выход? – вполголоса прошептал Столыпин, придавленный мрачной перспективой.

– Выход в том, чтобы предлагать не меньшее из зол, а лучшее решение из двух вполне приемлемых, – твердо произнес император, вспомнив, как в той, уже далекой жизни в 1930 году он был обескуражен неудачами политики партии на селе, когда Советский Союз намеревался одним ударом создать на месте малых отдельных хозяйств крупные общие – колхозы. Крестьяне ответили тысячами разрозненных бунтов, вооруженных вылазок и мятежей. Ожесточение достигло такого накала, что впечатленному им Сталину пришлось сделать шаг назад. А вместе с ним шаг назад сделала вся страна. Организация крупных агропромышленных комплексов, без которых была немыслима как продовольственная безопасность, так и индустриализация, осталась не взятой вершиной.

Позже в беседе с Черчиллем Сталин признал, что коллективизация была самым трудным испытанием для Советской власти. Русская служба Би-Би-Си, видимо, со слов самого Черчилля, своеобразно пересказала этот эпизод: «Во время одной из союзнических конференций Второй мировой войны Сталин заявил Черчиллю, сунувшемуся к нему с соболезнованиями по поводу огромных людских потерь СССР: ”При коллективизации мы потеряли не меньше”». Потеряли, конечно, меньше. Но потери мирного времени воспринимаются острее и переживаются горше.

Теперь все будет по-другому. Работают крупные зерновые хозяйства на юге, крестьяне не озлоблены войной и репрессиями. А списание долгов и введение для селян безналогового режима должно умиротворить и сформировать некий кредит доверия. Там и Балак-шин подоспеет.

– Александр Николаевич, – встряхнул заслушавшегося купца император, – ваша должность будет подразумевать неуклонный форсированный перевод сельского хозяйства на промышленные рельсы. Ваши маслодельные артели – это правильный, нужный, но только первый шаг. Конечная цель – объединение маломощных сельских общин и единоличников в крупные аграрные предприятия, насыщение их машинами и механизмами. Нам нужен кооператив размером со страну, построенный на принципах взаимной ответственности и полезности. Массовая механизация сельского труда должна резко повысить его производительность и создать избыток квалифицированных рабочих рук. Мы с удовольствием предложим людям работу на проектируемых и строящихся заводах и фабриках. А общинный принцип владения средствами производства, привычный для нынешней крестьянской психологии, ликвидирует саму базу противоречий между трудом и капиталом, чтобы международные спонсоры различных левых движений не раскололи страну на тысячи политических осколков.

– Не получится, – осторожно, но уверенно прокомментировал Столыпин.

– Почему? – встрепенулся Балакшин.

– Артельный труд и коллективное владение средствами производства не уничтожают главное противоречие между производителем и потребителем. Потребитель хочет быстро, качественно, недорого. Производитель, будь то единоличный хозяин или коллективный собственник предприятия, мечтает меньше вложить и больше получить. Снимается это противоречие только конкуренцией, когда один и тот же товар предлагают много производителей. А в вашем случае с одним кооперативом на всю страну конкуренция отсутствует. Значит, начнется диктат производителя – дорого, долго и некачественно.

– Сурово, – удивленно глядя на Столыпина, произнес император, – я впечатлен уровнем обобщения, Петр Аркадьевич. Но значит ли это, что рынок – единственный регулятор?

– Нет, – неожиданно прозвучал голос отмалчивающегося Балакшина, – рынок требует планового перепроизводства товара. Я же не знаю, когда придет ко мне покупатель. Поэтому вынужден держать заведомо избыточный ассортимент в ожидании пикового спроса, случающегося очень редко. Это обычно треть от всего производимого товара, то, что я точно не продам и вынужден буду списать в убытки, а стоимость раскидать на весь ассортимент. Но чтобы вовремя произвести этот товар, я должен создавать также излишки сырья. А это еще треть цены. Видите, в мою цену постоянно заложено две трети неликвида. А наш потребительский кооператив работает только по предварительным заказам своих членов, знает заранее, чего и сколько надо произвести, следовательно, не обязан формировать рыночные излишки. Поэтому и цены наши ниже почти в два раза…

– Только до тех пор, пока есть конкуренты, – с сочувствием глядя на Балакшина, резюмировал Столыпин. – Как только их не останется, ваши кооператоры с удовольствием положат себе в карман всю рыночную наценку и еще добавят от себя за хлопоты.

Император поймал себя на мысли, что он впервые не ведет беседу, а с интересом слушает двух неравнодушных собеседников, увлеченных своим делом и вооруженных аргументами.

– В таком случае… – Балакшин отчаянно начал теребить свою бороду, – в таком случае паи кооператива с решающим голосом должны иметь право приобретать только потребители. Именно они – самые заинтересованные в том, чтобы было быстро, качественно, недорого…

– Погубят они вам производство, требуя царского качества за медный грошик, – покачал головой Столыпин и, обращаясь уже к императору, по-деловому спросил: – Ваше величество, сколько планируется всего построить заводов?

– В ближайший год – не менее семи сотен, – глядя в расширенные от удивления глаза собеседника, ответил император, – а вообще – на порядок больше.

– Но это же не просто деньги, – аж зажмурился от промышленных масштабов премьер, – это же океан инвестиций!

– А вот об этом как раз и поговорим с господами ревизорами и финансистами после встречи с моряками.

– Но деньги – не все. Это, наверно, даже меньше половины. Где в нашем тихом болоте возьмутся люди для столь грандиозных свершений?

– Вы ошибаетесь насчет тихого омута. Омут у нас знатный, но уже давно не тихий. Нужных, квалифицированных, технически образованных специалистов действительно не хватает. Я бы даже сказал – катастрофически. Но есть огромное число тех, кто хочет быть нужным и технически образованными. Вы их увидите, если захотите и сможете избавиться от сословных шор, – на этих словах Столыпин чуть заметно поморщился и торопливо отвернулся, а когда вернул своему лицу первоначальное выражение, император уже стоял перед открытой дверью.

– Прошу, господа министры, поторопиться. Нас ждут корабли, финансы и кайзер Германии. Так что вернемся к нашему разговору только на обратном пути. Я же обещал беспокойную жизнь – привыкайте!

Новые люди для новой истории

Наставник Поморского согласия Петро, а в миру – Георгий Иванович Вельяминов, последний раз был в Петербурге почти четверть века назад, когда юным и наивным приехал покорять столицу своими талантами. Ему, потомку служилого поместного сословия однодворцев, ведущему род от детей боярских, весь жизненный путь тогда казался простым и жизнерадостным – от победы к победе… Как же его тогда быстро, равнодушно и жестоко окоротили! Вера его предков оказалась ключом, который не открывал, а наоборот – закрывал перед носом все столичные двери. Староверы-старообрядцы во второй половине XIX века как были, так и оставались в своем Отечестве изгоями, служившими ему верой и правдой, невзирая на вековые притеснения.

Боже мой! Четверть века как не бывало! А Петербург все тот же… Хотя нет. В самом начале 1901 года что-то совсем неуловимо изменилось в нем, как и во всем государстве. Таежные губернии, где наставничал Петро, ходили ходуном, поднятые на дыбы свежим ветром перемен. Сюда новости обычно шли с запозданием, да еще и с причудливыми искажениями. Но сейчас все возможные средства связи передавали столичные вести максимально близко к оригиналу без всяких украшений и были похожи на сказочные. Присочинять ничего не требовалось.

Для старообрядцев заседание Синода, где присутствовали на равных все конфессии России, было камнем, брошенным в тихий религиозный омут. Слова императора «Объявляю о равноправии всех религий, кроме тех, которые призывают к унижению и уничтожению иноверцев» распространялись устно и письменно, обсуждались в молельных домах и трактирах высокопоставленными чиновниками и каторжанами.

– Так что же теперь, Петро, – спрашивали прихожане Покровской общины своего наставника, – стало быть, конец гонениям на веру нашу?

Что он мог ответить, кроме того, что уже сказал император на встрече со священниками?

– Светская власть отныне не будет вмешиваться в церковные дела, толковать и даже комментировать догматы веры, однако потребует от всех без исключения конфессий способствовать объединению верующих в политическую нацию.

Говорил, а сам сжимал в кармане письмо с изображением Георгия Победоносца на конверте, где было перечислено уже свершившееся и то, что произойдет в ближайшее время. С калейдоскопической скоростью на его глазах сбывалось все, о чем писал неизвестный автор: отмена выкупных платежей, снятие позорных ограничений для получения образования «кухаркиными детьми», отмена налогов практически для всех подданных, за исключением особо обеспеченных… Окружающие Вельяминова крестьяне, промысловики, артельщики, привыкшие к тихому и размеренному образу жизни, просто не успевали переварить и примерить на себя все изменения, исходящие из канцелярии императора. Восьмичасовой рабочий день, запрет детского труда, равные права для мужчин и женщин, отмена недоимок для крестьян и всеобщие прямые равные выборы в принципиально новые представительские органы – Советы…

– Это что, и бабы, стало быть, у нас выбирать теперь смогут? – чесали затылок селяне, выросшие на дедовом «Домострое».

– Не только выбирать, но и сами смогут депутатствовать, – улыбался в ответ Вельяминов.

Домохозяева озадаченно цокали, крутили головами и уходили, бормоча что-то вроде «чудит царь-батюшка». Зато бабы, протерев портрет императора, крестили его троекратно и целовали, шепча охранительную молитву. Все остальные чисто городские штучки про запрет детского труда и восемь часов на селе были непонятны – расписание крестьянского труда не поддавалось нормированию. Зато выгоду крестьянская чуйка блюла неукоснительно, поэтому возможность не платить недоимки и подати затмевала и прощала всю остальную «царскую придурь».

Более солидные, образованные и состоятельные обсуждали с Петро нововведения про дела купеческие. И если государственная монополия на внешнюю торговлю сибиряков особенно не задевала, то «медвежий» налог в пятьдесят процентов от прибыли, полученной за повышение цен, и столько же – за ростовщичество, волновал и делал недовольными очень многих.

– Так государь сразу предупредил, – усмехался Вельяминов, – что это налог на жадность. Что значит не по-божески? Может, тебе Священное писание напомнить, что там говорится про рост и наживу на ближнем своем?

– Да какая там нажива! – в сердцах махал рукой купец. – Теперь в лавку каждый со своим талмудом является, все считают и сравнивают. И не дай бог, цены будут отличаться хоть на четвертинку от соседних – сразу крик поднимают и обещают сообщить куда надо!

«Куда надо» – это еще одна новая страшилка – Государственный контроль. Слухи вокруг него росли и множились, один нелепее другого. У каждого второго лавочника уже появился знакомец, которому ревизоры Саввы Мамонтова якобы насчитали спекулятивных и ростовщических налогов столько, что впору признавать себя банкротом и садиться в долговую яму со всей семьей. Кулаки прятали подпол или даже сжигали амбарные книги с перечнем кредитополучателей. Те нагло приходили во двор с обещанием вернуть должок со дня на день, взяв в свидетели кого-нибудь из «куда надо».

Не озабоченные укрывательством греховных доходов пытались разобраться с непонятным Госстрахом, гарантирующим возврат долгов банкротов и недобросовестных контрагентов.

– Да ну! Да быть такого не может! Это что ж, за счет казны долги жуликов покрывать? Да нашему народу только дай – он вообще разленится! Думать-то не надо – рассылай товар налево-направо, выручка все равно вернется, – тряс бородой шишкарь, специализирующийся на кедровых сборах.

– А что тут такого, – пожимал плечами почтенный промысловик, держащий под рукой несколько артелей и самолично отправляющий мех в Европу, – кофейня Ллойда в Лондоне уже спасла от банкротства не одного негоцианта! Оформляя фрахт, почтенные люди сдают толику малую, идущую тем, чей товар в пучине сгинул или кого лихие люди изобидели. Все честно. Мухлевать – себе дороже, второй раз просто не пустят в честно́е обчество.

Самые амбициозные внимательно изучали список заводов, ведь за постройку и пуск императором было обещано личное дворянство. Приценивались. Совещались с партнерами. Заказывали справки и мнение специалистов. По всему выходило, что самый короткий путь в высший свет лежал через энергетику и металлургию, особо говорилось про электростанции, коих надобно было много, разных и везде. Пока еще тоненькими ручейками потянулись купеческие фамилии в только что открытые институты теплотехники к Гриневецкому, к Чернову – стали и сплавов, в комиссию ГОЭЛРО – к Классону и Лодыгину. Вельяминова и самого захватила эта прожектерская волна «делания» новых предприятий. Он даже начал вспоминать, чему учился на курсе у главного ботаника Императорского ботанического сада, академика Коржинского, и прикидывать, что можно использовать «на злобу дня». Но тут его настигло второе письмо с Георгием Победоносцем, и он понял, что у судьбы на него другие планы. «Настоящая власть – та, которая тайная» – уже, наверно, в сотый раз он перечитывал первую строку подробнейшей инструкции. Вельяминова уже не мучил вопрос авторства. Использование секретного шифра наставников древлеправославной поморской церкви как опознавательного знака «свой-чужой» снимало первичную настороженность. И все, что прочел Вельяминов, было близко ему самому… Да что там близко! Говоря откровенно, это были его собственные мысли, аккуратно записанные неизвестным автором. Хотя наставнику Поморского согласия казалось, что личность писателя он уже вычислил.

Петербург предстал перед Вельяминовым непривычно тихим даже для зимней спячки. Все-таки столица всегда любила и умела повеселиться, а сейчас она была на удивление строга и молчалива. На фоне заснеженных черно-белых улиц прохожие и даже пассажиры экипажей выглядели сухо и скромно.

– Столичная мода совсем недавно поменялась, – откомментировал городской пейзаж встретивший его Сергей Третьяков, – bonos-mores нынче – это сдержанность и аскеза. Государь подал личный пример, отказавшись от всех приемов и торжеств, пока государство не рассчитается с французскими кредитами, а императрица пожаловала в Фонд выкупа российских векселей личные драгоценности. После такого вклада царской четы многие последовали ее примеру, а вот устраивать балы и маскарады зареклись – моветон. Впрочем, очень многим не до балов совсем по другим причинам. – Третьяков перешел на шепот: – Госконтроль свирепствует. Как есть опричники. В одной руке ниточки из министерства финансов, в другой – из военного и морского ведомства. И раскручивают-раскручивают – только перья летят. Уже половина ведомственных кресел вакантировано, и желающих их занять не видно. Раньше-то очередь стояла, стол в столице – считай, старость обеспечена. А теперь самая быстрая карьера чиновника – острожная. Зато казна пополняется непрерывно. Говорят, одних каменьев драгоценных да золота-серебра конфисковали уже на миллиард. Треть особняков в пригороде пустует, а тюрьмы переполнены – под них срочно оборудуют старые форты.

– Нечто откупиться нельзя? – удивился Вельяминов. – Судейские с чиновниками всегда дружбу водили.

– А судейские сами нынче под Богом ходят и свечки ежедневно в церкви ставят, что на свободе. Дела о мздоимстве и казнокрадстве разбираются в особом порядке, как покушение на заведенный государственный порядок, сиречь на государя. Военно-полевой суд. Никакой тягомотины. В день по три приговора!

– Неужто вешать будут?

– Зачем? Пусть пользу приносят! Копать канал велено из Балтики в Белое море и дорогу двухколейную до Мурмана. Туда всех взяточников-казнокрадов и бунтовщиков из гвардии отправляют. Как построят – амнистия, как будто и вообще никакого дела не было. Может даже на должности восстановят.

– Диковинно!

– А знаете, кто главным строителем-то будет? Ни за что не поверите – великий князь Николай Константинович, ташкентский ссыльный. Государю понравилось, как он построил канал аж сто верст в Азии. Хочет, чтобы повторил сей подвиг уже на Севере. Для него тоже под это дело обещана амнистия с возвращением всего великокняжеского достоинства.

– Да, чудны дела твои, Господи!

– Ну а вас-то, дядя Петро, какая нужда в Петербург погнала? – задал Третьяков мучивший его вопрос.

– А вот закончу здесь дела – съезд объединительный проведем, алтари распечатаем, и закончится мое послушание. Не будет больше дяди Петро, будешь звать меня, как и прежде звали – Георгий Иванович. Понял, студент?

– Понял, дядя Петро. Свершилось, значит? А мои старики уже и не надеялись!

Еще в апреле 1900 года Синодом был выпущен правительственный циркуляр, строго воспрещающий старообрядцам созывать соборы, устраивать собрания. О построении церквей, колокольном звоне, об установке крестов на молельных нельзя было и думать. Старообрядчество не имело никакой централизованной организации. Именно в таких невыносимых условиях в Москве был созван собор-съезд, взявший на себя обязанность ходатайствовать перед царем за всероссийское старообрядчество. В декабре 1900 года государю было предоставлено письмо за подписью более 500 тысяч старообрядцев, в котором они просили монарха «избавить их от новых стеснений и жестоких лишений». И молитвы были услышаны!

В кожаной папке с царским вензелем у Вельяминова лежало разрешение на вскрытие алтарей Рогожского кладбища, стоявших 45 лет запечатанными. По образному выражению историка старообрядчества В. Е. Макарова, «этот день навсегда останется в памяти московских старообрядцев как историческая грань, положенная между печальным прошлым многострадального старообрядчества и новой эпохой свободы вероисповедания». Этим же Указом старообрядцам разрешалось сооружение и ремонт молитвенных домов, устройство скитов и монастырей.

Только что закончился первый примирительный Всероссийский съезд старообрядцев «неокружников». На Рогожском кладбище раздался торжественный благовест о мире, извещавший, что три старообрядческих епископа, около ста священников и около 100 тысяч мирян примирились с рогожанами. В Москве, в аудиториях Политехнического музея, в здании хлебной биржи на Разгуляе, на Рогожском и Преображенском кладбищах состоялись десятки духовных советов старообрядцев самых разных согласий. Как никогда раньше, близкой казалась заветная цель – объединение старообрядцев всех согласий и толков[48].

Все это здорово, но у Вельяминова была своя задача – бережно и аккуратно «взять на карандаш» образованную и толковую молодежь из старообрядческих семей, исподволь, тихо и негласно формируя кадровый резерв империи, что-то наподобие ордена меченосцев Георгия Победоносца, члены которого до поры до времени даже не догадываются о своем предназначении. Но они, будучи сызмальства привиты строгими моральными нормами своих семей, объединенные уходящей в древность системой ценностей, в любой момент смогут быть мобилизованы для противодействия тайным и явным врагам Отечества, желающим притормозить, а то и вовсе прекратить научно-техническое и культурное развитие России. Младший Третьяков был первым в списке завербованных. Далее следовали не менее именитые фамилии – Морозовы, Рахмановы, Пуговкины, Кузнецовы, Трегубовы, Баулины, Трындины, а за ними – еще десятки и сотни тысяч выходящих из подполья неравнодушных, активных, самоотверженных, недовольных болотом властвующих сословий Отечества.

* * *

– Вы нервничаете, ваше сиятельство? Что-то не так?

– Ты спрашиваешь, что не так, Жорж? Да все! Все пошло не так! Похоже, я переоценил морально-волевые качества узурпатора… Он настолько трус, что даже под угрозой смертельной опасности не решается на крайние меры! Какое же он ничтожество! Сейчас специальная команда уже должна расчищать место у Черной речки, а в Сибирь – тянуться вереницы каторжан во главе с великими князьями! Покушение на достоинство и жизнь монарха! Покушение на основы государственного устройства! Какое преступление может быть более тяжким? И что мы видим? Спустя неделю домашнего ареста великокняжеский выводок отпущен на все четыре стороны! Даже в ссылку никто не отправлен!.. Витте и тот освобожден по прошению в связи с ухудшением здоровья! Понимаешь, Жорж, я могу просчитать на десять шагов вперед действия любого адекватного человека. Но действия патологического труса прогнозированию не поддаются…

– Наши планы меняются?

– Ни в коем случае! Наоборот! Мы будем действовать еще решительнее! Теперь мы их будем просто убивать! Исполнитель из Германии прибыл?

– Да. Его настрой никаких тревог не вызывает, даже наоборот. Желание умереть во что бы то ни стало свидетельствует о том, что акцию надо проводить немедленно. Долго таким решительным нормальный человек быть не в состоянии.

– А кто тебе сказал, что он нормальный? Нормальные не убивают незнакомых людей ради загадочного светлого будущего. Это девианты, бесы с изменившимся сознанием. У них в голове застряла какая-то утопическая картинка, и они считают себя вправе уничтожать людей с видением, отличающимся от их собственного. Но даже бесы могут быть полезны, если уметь ими пользоваться. Ситуативные попутчики идеально подходят для того, чтобы, как заявляют сами революционеры, «весь мир насилия разрушить до основания, а затем…». Ну что ты мнешься? Спрашивай, не сопи!

– Я никогда не интересовался, вы нас учили не задавать лишних вопросов, но меня всегда волновало, а что будет затем? Наша фамилия – это жалкие осколки былого влияния, остатки роскоши. Как вы собираетесь решать проблему власти после отстранения узурпатора?

– Ты взрослеешь, Жорж! Я ждал этого вопроса и готовился. Но для начала вспомни, каким образом на русском престоле оказались Романовы – самая никчемная и забитая фамилия в буквальном смысле слова. Годунов извел весь их род, а последнего – Федора – постриг в монахи под именем Филарет, что лишало его прав на корону. На российский престол претендовали гораздо более знатные и влиятельные Голицыны, Черкасские, Пронские, Трубецкие, даже Пожарский в грамотах ярославского Земского совета подписывался десятым, уступая первенство более родовитым. А был ведь еще и шведский король Густав, да и польские Сигизмунд с Владиславом никуда не исчезли. И вот неожиданно все эти могущественные силы расступаются, чтобы дать дорогу внучатому племяннику последнего царя – седьмая вода на киселе, – совсем ребенку, никому не известному, не обладающему и тысячной долей влияния тех, кого он так быстро отодвинул от престола.

– Не томите, ваше сиятельство!

– Романовы – это гениальная операция иезуитов, точнее – их финансистов Сакетти и Барберини. Когда военная авантюра иезуитского генерала Аквилы закончилась неудачей и «тушинский престол» прекратил свое существование, банкиры взяли дело в свои руки и… «осел, груженный золотом», открыл ворота крепости быстрее, чем осаждавшее ее войско.

– Не хотите ли вы сказать, дядюшка, что нас поддерживают иезуиты?

– Каждому овощу свое время. Сейчас пришла пора других ослов и другого золота. Ставки только выросли. Видишь этот подсвечник, мой мальчик? Когда встретишь человека с такой же печатью, знай – это один из тех, кто может нам помочь. Но не обольщайся. Они тщатся использовать нас так же, как мы хотим использовать их. Игра эта сложная и опасная. А сейчас вернемся к нашим делам. Террор – дело серьезное, оно не терпит суеты и спешки. Надеюсь, мундир для исполнителя готов.

Муки творчества

Император остановился перед входом в вагон-столовую, переоборудованный в походный штаб, и прислушался: спор за дверями был в самом разгаре.

– А я настаиваю на том, что именно никчемные! Судите сами: погонные шестидюймовки имеют категорически недостаточные углы обстрела и возвышения. К тому же на крейсерах они ничем не защищены. То же самое касается противоминной артиллерии, особенно нижнего яруса! Ни одна из этих пушек не нанесет серьезных повреждений хорошо бронированному противнику. Более того, при серьезном волнении на море они попросту не смогут вести огонь. Казематы будет заливать уже при качке в три-четыре балла. Количество пушек совсем не означает качество огня…

– Господа офицеры!

– Прошу вас, не отвлекайтесь на меня, продолжайте, – махнул рукой император, призывая к возобновлению разговора, – а мы присядем, послушаем умных людей.

Вдохновителем горячей дискуссии был главный корабельный инженер Санкт-Петербургского порта Дмитрий Васильевич Скворцов. Орлиный нос, черные глаза и такая же темная бурная растительность на лице делали его похожим на цыгана, случайно надевшего форму морского офицера. Цыганской – горячей, бунтарской, не признающей авторитетов – была и натура Дмитрия Васильевича, уроженца Санкт-Петербурга из семьи придворных служителей. Это он, опередив на пять лет «наших западных партнеров», разработал по заказу великого князя Александра Михайловича «русский дредноут» с единой артиллерией главного калибра – десять пушек аж в пяти двухорудийных башнях. Проект был положен под сукно с потрясающей формулировкой: «За границей такое не делают, стало быть, и нам не надо».

– Ваше императорское величество! – кораблестроитель обозначил приветствие кивком головы. – В настоящее время занимаюсь строительством броненосца «Бородино». По проекту он должен быть вооружен четырьмя двенадцатидюймовыми и двенадцатью шестидюймовыми пушками, но я остаюсь убежденным сторонником единого основного калибра. В обоснование своей уверенности хочу обратить внимание на экспериментальный расстрел устаревшего броненосца «Бельайл», проведенный англичанами в 1900 году. Броненосец «Маджестик» с близкой дистанции в восемь кабельтовых произвел по мишени восемь выстрелов двенадцатидюймовыми фугасными снарядами, снаряженными черным порохом, семь – двенадцатидюймовыми бронебойными снарядами, около ста – шестидюймовыми фугасными, снаряженными лиддитом, около ста – шестидюймовыми фугасными снарядами с черным порохом, около четырехсот – 76-миллиме-тровыми фугасными и около семисот пятидесяти – 47-миллиметровыми бронебойными снарядами. В цель попало примерно тридцать-сорок процентов от выпущенных боеприпасов – пять двенадцатидюймовых, семьдесят пять шестидюймовых, сто сорок 76-милли-метровых и двести 47-миллиметровых. На «Бельайле» броня прикрывала всю ватерлинию и каземат. При обстреле она была пробита только двумя двенадцатидюймовыми снарядами. Один броневой лист был расшатан последовательным попаданием нескольких шестидюймовых снарядов с возникновением в нем протечки. Орудия в каземате остались целы, хотя двенадцатидюймовый снаряд и несколько мелких, залетевших в амбразуры, уничтожили все прицелы и манекены людей, находящихся внутри.

– Что ж, Дмитрий Васильевич, – встречно поприветствовав конструктора, кивнул император, устраиваясь поудобнее на стуле, – данные, предоставленные англичанами, не отличаются от полученных адмиралом Макаровым при обстреле броневых плит. Ну а что британцы пишут про воздействие фугасных снарядов?

– Та-а-а-ак, – торопливо перекладывая перед собой листы, засуетился Скворцов, – вот! «Разница между эффектом пороха и лиддитом признана настолько значительной, что адмиралтейству рекомендовано вообще отказаться от использования пороховой начинки в пользу лиддитной…» Что еще… «Хоть небронированные части корабля очень уязвимы к огню скорострельных орудий, но даже большое количество попаданий фугасными снарядами не приводит к его потоплению». А вот – интересно – «корабль, подвергшийся интенсивному обстрелу фугасными снарядами, будет практически беззащитен против миноносцев из-за повреждения артиллерии».

– И какие практические выводы вы сделали не как конструктор, а как морской офицер? Какую тактику следует применять, исходя из представленной информации?

– Конечно, я не считают себя большим специалистом линейного боя, – смутился вдруг несмущаемый Скворцов, – но в данном случае логично подвергнуть суда противника массированному воздействию фугасных снарядов и затем уничтожить торпедами.

– Хорошо, – согласился монарх и, повернувшись к Макарову, уточнил: – Бронебойный снаряд способен разрушить панцирь вражеского корабля. А каким уникальным свойством обладает фугас? Как вы считаете, Степан Осипович?

– Фугасный снаряд постоянен – он не пробьет броню на любой дистанции, – попытался пошутить адмирал, но осекся и стрельнул в монарха уже другими, загоревшимися глазами. – Вы хотите сказать, если воздействие фугасного снаряда не зависит от расстояния, мы должны научиться выбивать противоминную артиллерию противника до выхода на дистанцию линейного сражения, а затем атаковать одновременно и броненосными, и миноносными силами?

– Заметьте, вы сами это предложили, – довольно улыбнулся император, – но для реализации такой тактики у нас есть сразу два препятствия. Одно из них – тема нашего совещания: нам нужны глаза и уши, позволяющие безошибочно определять расстояние до противника на больших дистанциях и наводить орудия на цель. Другое – это качество наших снарядов. Я тоже с собой принес несколько цифр, – монарх положил на стол и неторопливо расшнуровал папку. – Посмотрите на сравнительную таблицу нашего и английского фугаса. Наш двадцатипудовый двенадцатидюймовый заряд снаряжен всего двумя с половиной фунтами влажного пироксилина. У англичан взрывчатки в снаряде в пять раз больше.

– Мы ограничены качеством материала, из которого производятся наши снаряды, – недовольно буркнул Макаров.

– Мы во всем ограничены скромной материальной базой и низким уровнем развития промышленности, – вздохнул император, – но это значит только то, что нам надо рачительнее использовать имеющиеся невеликие возможности и если делать, то меньше, да лучше. Пока придется увеличивать вес снаряда. В качестве утешения могу сообщить, что нами уже начато экспериментальное производство новой взрывчатки, позволяющей отечественным фугасам конкурировать с иностранными. А там и снарядный металл подоспеет.

Произнося эти слова, император еще раз вспомнил добрым словом изобретателя уникальной по эффективности советской взрывчатки «А-IX-2» Евгения Григорьевича Ледина. Ее секрет до конца Второй мировой войны так и не смогли разгадать ни враги, ни союзники. Он прекрасно помнил, как утром 7 декабря 1941 года Евгения Ледина, инженера по образованию, а по званию – простого матроса, доставили к нему в кабинет. В ватнике, через который проглядывала тельняшка, в мокрых валенках матрос Ледин сорок минут обстоятельно рассказывал Верховному Главнокомандующему о сути своего изобретения. Теперь эта взрывчатка появится на сорок лет раньше, и авторство ее будет принадлежать товарищу Менделееву. В частной беседе удалось аккуратно подвести ученого к абсолютно новой формуле взрывчатого вещества на основе гексогена, в девичестве – лекарства уротропина, и, таким образом, отвлечь ученого от его многострадального пироколодия. Два химика-артиллериста Главного артиллерийского управления – поручики Михаил Михайлович Костевич и Владимир Иосифович Рдултовский – уже скупили весь доступный аптечный запас урологического лекарства и алюминия, приступив к производству опытной партии в непривычной для себя обстановке строжайшей секретности и полной изолированности от внешних контактов.

– Мощный фугасный снаряд еще надо добросить до вражеского корабля и умудриться попасть в него, не так ли, Алексей Николаевич? – обратился император к капитану Крылову. – Расскажите, пожалуйста, почему вы сами решили заняться конструированием дальномеров и что вообще у нас с ними творится?

Капитан Крылов поморщился. Начать рассказ «от печки» означало наступить на свою больную мозоль. Описанию дальномерного дела на русском флоте в начале XX века не подходили никакие другие слова, кроме нецензурных. Решение о вооружении флота дальномерами МТК приняли еще 4 марта 1897 года, но бюрократия под шпицем в лице его превосходительства Владимира Павловича с легкостью парировала разумную инициативу техбюро. Не оценив революционной важности приборов для боеспособности флота, не проникшись условиями их получения за границей, нимало не обеспокоившись их массовым заказом для британцев, чиновники затеяли постыдный торг с фирмой Армстронга, требуя доставить для бесплатного пользования не один, а два дальномера Барра и Струда.

Англичане, обеспеченные заказом на 70 изделий для собственного флота, даже не удостоили ответом российских крохоборов. Минул год, главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Н. И. Казнаков забрасывал ГУКиС запросами на получение дальномера, а его превосходительство с хладнокровием истинного олимпийца отписывал в Кронштадт, что, вследствие несогласия фирмы с условиями министерства, «эти приборы и не будут доставлены в кампанию сего года на практическую эскадру». В тех же выражениях отвечал В. П. Верховский председателю Морского технического комитета вице-адмиралу И. М. Дикову, присоединившемуся в 1898 году к недоумевающему хору просителей.

Другое превосходительство – руководитель главного морского штаба Ф. К. Авелан – проблемой дальномеров и вовсе не был озабочен, а может быть, и не подозревал о ней. Пусть-де техникой занимаются техники, а мое дело – высокая стратегия, программы плавания и чинопроизводства. Поэтому он был удивлен и раздражен, когда моряки обратились к нему за поддержкой в таком ерундовом вопросе.

Еще полгода мольб и стенаний всех флотов хватило, чтобы Верховский пошел-таки навстречу «пожеланиям трудящихся» и заказал дальномеры по 250 фунтов стерлингов за комплект, с соблюдением обязательства не воспроизводить их в России. В январе 1899 года управляющий П. П. Тыртов «для всесторонних испытаний» разрешил закупку и только в июле два дальномера прибыли в Россию. На этом дело встало колом[49]. И Крылов решил действовать по принципу «не боги горшки обжигают!».

Всю эту историю Алексей Николаевич опустил, тем более что и Верховский, и Авелан на данный момент уже были арестованы и сообщали много интересных сведений финансового характера, а Барру и Струду напрямую было направлено предложение о создании в России филиала с гарантированным выкупом всей продукции на два года вперед.

– Ваше величество, – после некоторых раздумий произнес конструктор. – Главной особенностью оптических дальномеров является способ измерения весьма малых углов с точностью, недостижимой обычным механическим путем. Чем шире база, тем меньше погрешность. Поэтому я решил, что трехфутовые изделия Барра и Струда не будут нас удовлетворять, если придется вести замеры более чем на сорок кабельтовых. Для точных измерений требуется база минимум в три раза больше. Я позволил себе смелость…

– Вы правильно позволили себе, Алексей Николаевич, – подбодрил Крылова император. – Смелость – это то, что просто обязан позволять себе каждый нормальный мужчина, особенно с погонами на плечах. Вашу идею проектировать и производить дальномеры самостоятельно полностью поддерживаю и даже больше – предлагаю создать Государственный оптический институт[50], объединяющий под одной крышей научные исследования, разработки и внедрение оптического стекла, а также производство оптических приборов. Руководить им будет Норберт Болеславович Завадский, недавно возглавивший оптико-механическую и часовую школу имени цесаревича Николая в Санкт-Петербурге. Господин Петухов уже закупил специальное оборудование и строит завод по производству оптического стекла. В Йене у господ Фридриха Шотта и Эрнста уже стажируются наши специалисты. Вам же я предлагаю немедленно составить подробный перечень того, что необходимо для сборки экспериментального отечественного дальномера с удлиненной базой. Пока нет своих комплектующих, будем пробовать собирать из иностранных. И не бояться! Тем более что флоту нужны не только дальномеры. Не так ли, господа подводники?

По смыслу слов все поняли, что речь идет о новой комиссии по проектированию подводных лодок, и заулыбались. Мало кто в начале XX века воспринимал всерьез эти хрупкие скорлупки непонятного предназначения и сомнительной боевой эффективности. Одни высказывали мнение, что лодка под водой ничего не видит или видит очень мало и поэтому должна атаковать корабли противника «ощупью», выпуская свои торпеды вслепую и не имея никаких шансов попасть в цель. Другие, привыкшие к комфорту в каютах надводных кораблей, утверждали, что подводные лодки вообще не могут быть боевыми единицами. Даже энтузиаст развития нового подводного флота контр-адмирал Витгефт и тот признавался, что подлодки – это больше психологическое, чем реальное оружие. В январе 1900 года он писал: «Вопрос о подводных лодках в настоящее время настолько подвинулся вперед, к кратчайшему его решению, что уже обращает на себя внимание всех флотов. Не давая еще вполне удовлетворительного решения в боевом отношении, подводная лодка, однако, является уже оружием, производящим сильное нравственное влияние на противника, раз он знает, что такое оружие имеется против него».

То, что написал Витгефт, было почти комплиментом. Другие высокие чины в адмиралтействе – как в России, так и в Европе – оценивали возможности подводных лодок обидно уничижительно. Впрочем, императора это вполне устраивало. Пусть иностранцы так думают как можно дольше, чтобы отставание получилось более значительным. Долгие недели, проведенные после окончания Второй мировой войны над изучением лучших образцов трофейной техники, материализовались в достаточно подробное описание подлодки «Зеехунд» («Тюлень»). Их производство вполне можно было наладить даже на существующей материально-технической базе начала XX века. Этой бы малышке достойный двигатель! С двумя торпедами на простейшей внешней подвеске и с экипажем всего в два человека «Тюлень» как нельзя лучше подходил для решения задач, стоящих перед нарождающимся классом боевых кораблей – эксперименты-испытания-обучение. Мини-подлодка легко транспортировалась по железной дороге, легко собиралась и маскировалась. Но чтобы стать грозной силой, ей больше, чем надводным кораблям, необходимы были глаза, уши и навигационные приборы, поэтому вся троица конструкторов – Бубнов – Беклемишев – Горюнов – дружно кивнули и вопросительно уставились на своего монарха.

– Кроме дальномеров флоту нужны оптические прицелы и перископы! – уверенно продолжал император. – Идеально, если последние могут быть объединены с дальномерами, иметь пяти-, десятикратное приближение, чтобы вести круговой обзор, и быть максимально защищенными от механического воздействия. Вот видите, Алексей Николаевич, какую нужную и важную тему вы затронули. Нам обязательно надо развивать собственную школу и делать ее лучшей в мире. Мы должны научиться создавать все сами: металл, стекло, корабли, пушки, дальномеры, перископы и прочее, прочее, прочее… Кстати, о прочем…

Произнося последние слова, император нашел глазами солидного господина в цивильном костюме, впервые присутствовавшего на таком мероприятии и явно чувствовавшего себя не в своей тарелке.

– Господин Однер, вы еще не догадываетесь, зачем я так настойчиво просил вас участвовать в нашем совещании? Дело в том, что без вас мы не сможем решить головоломку быстрой и качественной доставки нашего снаряда к вражескому кораблю. Мало узнать расстояние до него. Недостаточно определить направление и скорость движения. Для эффективного боя на дальних дистанциях требуется, учитывая собственное перемещение, безошибочно определить точку, в которой окажется цель через время, достаточное для подлета снаряда, и навести орудие именно на эту точку, учитывая поправку на ветер, расстрелянность ствола, тип боеприпаса и вес порохового заряда. Количество постоянно поступающих переменных, необходимых артиллеристу для вычислений, превышает аналитические возможности нормального человека, особенно под огнем противника. Нам остро требуется система управления артиллерийским огнем, снимающая показания с гирокомпаса, дальномера и учитывающая поправки. Таким образом будет минимизирован человеческий фактор. Точно такой же механический вычислитель нужен для наведения торпед.

– Задача интересная и нетривиальная, – медленно, с заметным от волнения акцентом произнес швед Вильгодт Теофил Однер, с 1878 года верой и правдой служивший России. – Честно говоря, я не сталкивался пока с необходимостью решения моим вычислителем тригонометрических задач, но сам принцип понятен, хотя и требует выполнения определенных условий для упрощения решения…

– Например?

– Например, переход на метрическую систему измерений. С ней идеально совмещается работа арифмометра. Метры и километры, как десятичные исходные данные, будут гораздо удобнее для вычислений, чем футы, кабельтовы и мили, потому что делятся на десять без остатка. Можно, конечно, этим пренебречь, но вы сами сказали – нужна точность.

– Видите, уважаемые господа конструкторы, – усмехнулся император, – стоит потянуть какую-то частность, как она неминуемо тащит за собой целый ворох системных проблем. И так во всем, в любой отрасли и сфере деятельности. С метрической системой действительно надо решать. К слову, помогите связаться с вашим соотечественником. Его зовут Карл Эдвард Йоханссон. Знаете? Ну вот и замечательно! Передайте, пожалуйста, приглашение и мою личную заинтересованность его мерными блоками «Jo Blocks». И о них вы тоже знаете? Вы чрезвычайно информированный человек, герр Однер. Я тоже. Думаю, мы сможем найти общий язык…

Моряки, сидящие за столом, уже проглотили полученную информацию и начали ее переваривать, роясь в своих записях и ожесточенно шушукаясь, перекладывая услышанное на свой личный опыт управления кораблем и его артиллерией.

– В Германии эту проблему пытаются решить с помощью прибора, известного как «Aufschlagmeldeuhr» – буквально «часы для подсчета попаданий», а в британском флоте – как «time-of-flight clock» – «часы для подсчета полетного времени», – перегнувшись через стол, просвещал Скворцова Макаров, очень серьезно изучавший иностранный опыт на посту главного инспектора морской артиллерии, – технический принцип работы довольно прост. Если известно время, требуемое снаряду для пролета на расстояние от дульного среза пушки до цели, то часы настраиваются на функцию дистанции, с которой производится каждый отдельный залп. Часы включаются в момент вылета снаряда из пушки, а в момент достижения снарядом цели подают звуковой сигнал, как у будильника. С этим средством офицер, управляющий огнем, может определить, какие попадания нанесены именно этим залпом, и скорректировать наводку.

– Замеренная дистанция с микрометров, – забыв про этикет, активно жестикулировал главный гальванер Кронштадта Горюнов, делясь с Крыловым нюансами обслуживания приборовов управления огнем, – поступает в боевую рубку на главный дальномерный циферблат, где артиллерийский офицер вручную выставляет ту дистанцию, какую он считал наиболее вероятной. Там же, в боевой рубке, находится боевой указатель, определяющий курсовой угол цели, и снарядный циферблат, указывающий тип снаряда. Вся эта информация с помощью синхронной электрической связи поступает на принимающие циферблаты в башнях, батареях и погребах. Недостатки этой системы – ограниченная дальность действия, до сорока кабельтовых, и слабая защита от короткого замыкания…

Император притих, прислушался к собственным ощущениям и подумал, что ему удивительно комфортно в этой атмосфере, буквально нашпигованной специальными техническими терминами и цифрами, среди людей с глазами, моментально загорающимися при виде технической задачи, требующей решения. Ему нравится, что он понимает, о чем они говорят. Нравится, когда речь заходит об их любимом деле, инженеры забывают про чины и политес, и лишь ее величество Наука остается на престоле, которому они беззаветно служат. А еще он поймал себя на мысли, что ему всегда было комфортно именно с ними – с конструкторами и технологами, умеющими превратить безмолвные холодные куски железа в живые теплые механизмы. Вспомнился его любимец – Амо Сергеевич Елян, наладивший первое в мире поточное производство артиллерийских орудий в самый разгар Великой Отечественной войны. В результате за годы войны один его завод № 92 произвел артиллерийских орудий больше, чем все заводы гитлеровской Германии вместе взятые. «Решить вопрос с поточным производством стволов для морских орудий» – пометил в своем блокноте император, вспомнив, как вчера его, самодержавного монарха, как мальчишку, отчитал адмирал Макаров за опрометчивое решение еженедельно проводить учебные стрельбы. «Через три месяца мы останемся без главного калибра, а через полгода – вообще без корабельной артиллерии, ибо расстрелянные стволы менять нечем!» – рубанул сердито адмирал. Император усмехнулся, вспомнив растерянное лицо Степана Осиповича, стушевавшегося от собственной дерзости, и чиркнул еще одну строчку: «Подсказать Менделееву идею дигликолевого пороха, повышающего живучесть артиллерийских стволов в десять раз…»

– Я разве сказал что-то смешное? – вернул императора из своих мыслей голос Попова, увлеченно рассказывающего про свои опыты с радиопеленгацией и с обидой посматривающего на внезапно ушедшего в себя государя.

– Простите, Александр Степанович, задумался, – торопливо захлопнул блокнот монарх.

– Таким образом, подключив рамку ко входу приемника и настроив его на частоту пеленгуемой станции, вращением рамки добиваемся максимальной или минимальной силы приема и по ее положению определяем направление на радиостанцию, – продолжил ученый. – Но надо учитывать – как только передающая радиостанция прекратит работу, пеленгация станет невозможной. И еще – точное местоположение источника можно определить только при наличии двух, а лучше трех пеленгаторов.

– Поиск судна по работающей радиостанции перспективен также для спасательных работ, – добавил Макаров.

– А для точного определения местоположения объекта, находящегося вне зоны видимости и соблюдающего радиомолчание, мы пытаемся сконструировать прибор, излучающий волны, отражение которых можно улавливать и, таким образом, определять расстояние и пеленг, – добавил еще один ученый-физик, Николай Дмитриевич Пильчиков. – Хотя я лично поработал бы еще над возможностью обнаруживать корабль по создаваемой им магнитной аномалии. Такая огромная масса металла, обладающего магнитными свойствами, должна обнаруживаться особо чувствительными детекторами.

– Плюс акустические посты, – опять дополнил ученого Макаров. – Образцы в виде погружаемой гондолы с шумопеленгаторами и телефонами конструкции Евгения Викторовича Колбасьева для оперативной связи уже прошли испытания и отправляются на Дальний Восток. Проблемой является отсутствие излучающего акустического генератора, позволяющего вести не только пассивный, но и активный поиск по отражению генерируемых сигналов. И Александр Степанович работает над этим, не так ли?

– Задача осложняется тем, – церемонно наклонил голову Попов, – что ее приходится решать впервые и у нас нет опыта, на который можно было бы опереться. Сформированы сразу две рабочие группы: из сотрудников Новороссийского университета под руководством профессора Пильчикова и из Электротехнического института императора Александра III под руководством приват-доцента Лебединского. Они должны ответить на вопрос о принципиальной возможности активной эхо- и радиолокации.

– В таком случае просто настаиваю на встрече с обеими рабочими группами немедленно по возвращении, – император продолжил что-то быстро записывать в своем блокноте и, уже обращаясь к Скворцову, с улыбкой добавил:

– Дмитрий Васильевич, представили себе объем работы, который необходимо проделать, чтобы дать возможность вашему кораблю воевать с умом и достоинством? Насчет артиллерии я с вами согласен. Пока броненосец только строится, рассмотрите возможность модернизации проекта с установкой хотя бы еще одной дополнительной башни главного калибра вместо всей этой пестрой и бесполезной, как показали учебные стрельбы, артиллерийской разносортицы. Исходя из опыта англичан, не помешало бы добронирование носовой части. И еще: вместе с капитаном Крыловым в опытовом бассейне изучите возможность увеличения скорости за счет изменения обводов подводной части корпуса, а заодно проверьте корпус судна на остойчивость – столь решительный завал бортов красиво смотрится, но вряд ли повышает плавучесть, особенно при крене.

– Объем инвенций впечатляет, – согласился Скворцов. – Меня только беспокоит, не пойдет ли отвлечение сил и средств на модернизацию в ущерб количеству боеготовых кораблей?

Который раз в штабном вагоне повисла тишина, и все глаза уперлись в императора, мучительно подбирающего слова, чтобы описать личный опыт, грубо, но красноречиво убедивший его самого, что превосходство в численности не означает превосходство в эффективности. В 1941 году в Красной Армии было намного больше танков и самолетов, нежели в вермахте. Итог известен – противника пришлось гнать из-под Москвы.

– Численное преимущество совсем не всегда означает превосходство в реальных военных условиях, – сказал он вслух. – Это не одно и то же! Разгромить численно превосходящего противника можно при наличии трех условий: мы знаем о нем больше, чем он о нас, имеем возможность выбирать выгодное только нам место и время сражения, способны нанести неприемлемый ущерб врагу до того, как он войдет с нами в огневой контакт. Именно этой стратегии и подчинена вся наша работа и все мои требования – разведка, скорость маневра, точность и массированность огневого воздействия с запредельной для противника дистанции.

– Я начну работу немедленно! – встав со своего места, воодушевленно отрапортовал Скворцов.

– Мы! – добавил Крылов, также вставая. – Мы все вместе немедленно приступим к работе по модернизации проектов строящихся кораблей.

– Ну вот и прекрасно, – удовлетворенно кивнул император, оглядев образовавшийся строй военных конструкторов. – А меня уже ждут финансисты. Постараюсь за это время изыскать средства для реализации наших общих идей, стремительно размножающихся почкованием.

Время разбрасывать камни

Утренний вызов к боссу Машу не удивил и не взволновал. Разобрать-рассортировать почту, составить список приглашений, отправить письма, записать в очередь желающих попасть на прием. Рутина. Все как всегда. Американская система организации работы офиса очень технологична и неимоверно скучна. Если бы не регулярные вбросы адреналина при копировании корреспонденции Гувера, составлении списка его партнеров с последующим шифрованием собранной информации и отправлением шифровок Канкрину, Маша уже давно бы сбежала или умерла от скуки. Одним словом, рабочий день начинался как обычно.

– Мистер Гувер, – с порога начала доклад Маша, – сегодня к вам записано больше десяти посетителей, – и только потом заметила человека, сидевшего спиной к ней и лицом к хозяину кабинета. Утонув в удобном мягком кресле так, что видна была только холеная кисть руки с тонкими пальцами, гость нервно барабанил по подлокотнику.

– Мари, – Гувер был радушен и слегка смущен, – отложите текущие дела. У нас появились внеплановые хлопоты. Я обещал нашему гостю сопровождать его в небольшой деловой поездке на мою родину, но вынужден еще задержаться в Лондоне. А мистер Фальк, к сожалению, не владеет английским в достаточной мере для свободного общения, вот я и решил предложить вам небольшую командировку. Вы ведь еще не были в Америке, не так ли?

– Да, конечно, мистер Гувер. Но я, в свою очередь, вообще не говорю по-немецки…

– Не беспокойтесь, Мария Александровна, – произнес гость на чистом русском, но так скрипуче, что заставил Машу вздрогнуть, – думаю, что мы сможем с вами общаться без переводчика…

* * *

– Ваше величество, позвольте объяснить… Дело в том, что вы просто не понимаете, как работает финансовая система, – мягко, учтиво, но чрезвычайно настойчиво ворковал Николай Кутлер, – вы предлагаете необеспеченную эмиссию, которая обрушит с таким тщанием выстраиваемый курс рубля.

– Да нет, Николай Николаевич, – в упор глядя на чиновника и отражаясь в его очках двумя призрачными силуэтами, парировал император. – Вы очень вольно трактуете термин «денежное обеспечение», признавая таковым только золото. Этот драгоценный металл хорош тем, что универсален и признается всеми странами. Но это только один из немногих товаров. Идеализируя его, мы просто убиваем экономику России!

Император сделал паузу, набивая трубку и исподлобья поглядывая на соавторов денежной реформы Витте – Кутлера и Малешевского. С этими профессионалами высшей пробы он решил побеседовать лично, чтобы определить, возможно ли использовать их знания «в мирных целях». Диалог пока не получался. И директор кредитной канцелярии математик Малешевский, и директор департамента окладных сборов министерства финансов Кутлер ушли в глухую оборону. Финансисты разговаривали с монархом учтиво, но было видно невооруженным глазом – они воспринимают его как капризного дилетанта, вознамерившегося поиграть во взрослые игрушки с целью сломать взращенное ими дерево процветания Российской империи. Царь для этих финансовых технократов явно не был авторитетом, а Кейнс еще не написал свой «Трактат о деньгах», ставший для Сталина последней каплей в принятии трудного решения, похоронившего советский золотой червонец как фактор, сдерживающий рост экономики СССР.

С другой стороны стола за эпической битвой монарха с финансистами наблюдали Столыпин и Балакшин, приглашенные на встречу в официальном статусе председателя правительства и его товарища (заместителя), но предпочитающие не вставлять свои пять копеек, потому что обсуждаемая тема явно выходила за рамки их компетенции.

Между финансистами и министрами расположился «бабушкин сундук», внесенный накануне встречи конвойными казаками и выполняющий роль ружья на стене. Сразу удовлетворить любопытство присутствующие не успели, а после оглашения темы было не до аксессуаров.

– Николай Николаевич, – император тщательно скопировал покровительственно-учительский тон Кутлера, – вы просто заставляете меня цитировать Пушкина, который восхищался своим дядей, понимающим, «чем государство богатеет и почему не надо золота ему, когда простой продукт имеет».

– Вы хотите сказать, ваше величество, что в начале двадцатого века применимы идеи Адама Смита? – буквально фыркнул Малешевский. – Количество денег в обороте точно рассчитано и сбалансировано…

– Чем сбалансировано, Болеслав Фомич? – император всеми силами старался не кипятиться. – Золотым запасом? И вы считаете, этого достаточно для процветания страны?

– Таким образом мы создали комфортные условия для инвесторов, – пожал плечами Малешевский.

– Только для иностранных инвесторов, – возразил император. – Сначала взяли у них в долг золото, заплатили им кредитные проценты, а потом получили часть этих денег в качестве инвестиций. Прекрасный результат! Но я сейчас хотел бы заострить вопрос на другом: ваша сбалансированная денежная масса на самом деле таковой не является.

Утверждение монарха финансистов озадачило.

– Простите, ваше величество, – с нажимом произнес профессионально уязвленный Малешевский, – но я хотел бы получить пояснения!

– Извольте, Болеслав Фомич, – охотно согласился император, – правда, нам для этого придется отвлечься от ваших уютных формул и проследить процесс попадания денег на рынок. Вы рассчитываете необходимое и достаточное количество финансов в обороте, просто сопоставляя их с золотым запасом, что столь же примитивно, как и неэффективно…

При последних словах Малешевский покраснел, как рак, и запыхтел, как паровоз.

– А что происходит потом, когда вы свои цифры посчитали, а казначейство напечатало деньги? – продолжал монарх, игнорируя возмущение чиновника.

– Потом казначейство кредитует Госбанк, а Госбанк кредитует население под шесть процентов годовых[51], – автоматически ответил Кутлер.

– Прекрасно, – кивнул император. – Итак, представим для ровного счета, что объем разрешенных к эмиссии денег – сто миллионов рублей[52]. Заостряю ваше внимание – это все деньги, которые есть в государстве. Мы их эмитировали и через Госбанк раздали. Спустя год должники обязаны вернуть это «тело долга» и еще шесть миллионов сверху в качестве процентов. А теперь вопрос: откуда они возьмут эти шесть миллионов, если эмитировано всего сто?

Малешевский открыл рот, собираясь ответить, но так и застыл в немом положении. В его математических мозгах эта строгая финансовая задача была нерешаемой.

– А вы говорите – сбалансировано, – с усмешкой закончил император и с наслаждением раскурил трубку.

Кутлер бросил быстрый взгляд на Малешевского. В глазах математика читалась катастрофа, а в голове рушилась стройная и понятная финансовая модель. Побледневшее лицо свидетельствовало о приближении паники, на которую директор кредитной канцелярии был легок и охоч. Болеслава Фомича – больше ученого, чем чиновника – надо было спасать.

– Но должники могут рассчитываться не обязательно деньгами, – осторожно заметил Кутлер, – векселя, банковские билеты, закладные…

– Предлагаете заменить государственную денежную эмиссию частно-кредитным эрзацем? – усмехнулся император. – Полноте, Николай Николаевич. Не стоит лепить заплатки у негодного сюртука на самом видном месте. Легче пошить новый. Вы вместе с Витте не смогли обойти определенные экономические законы. Российские бумажные деньги не стали европейской валютой. За российский бумажный рубль можно купить золото. Но только один покупатель – Государственный банк России – готов приобретать российские бумажные деньги за золото. Финансовая система, созданная Витте, усугубила диспропорцию между товарно-денежной экономикой России, с одной стороны, и кредитной – с другой. Это привело к социальной напряженности, усугубленной сезонными колебаниями предложения зерна на внутреннем рынке. Большинство населения пострадало от усиления бедности. Положение надо исправлять.

– Но как?! – вырвался невольный возглас у Малешевского.

Тот же вопрос охотно бы задали Столыпин и Балак-шин.

– Вы сами предлагаете открыть эмиссию! Но тогда через год должникам придется где-то изыскать кредитные миллионы на уплату процентов! – недоумевал Кутлер.

– А кто вам сказал, что мы будем их давать в долг?

– А как тогда деньги попадут к населению?

– Мы будем выкупать у них готовую продукцию. Казенный заказ. Контрактация.

– Но у нас во всей стране нет столько продукции!

– Предоплата. Под товарный вексель.

– Это опять тупик частной эмиссии.

– Совсем нет! Кризис, который мучает сейчас весь мир, – это кризис перепроизводства. Он возникает не тогда, когда населению уже не нужен произведенный товар, а когда население готово купить, но у него нет на это денег. А производитель не может себе позволить отпустить продукцию в кредит, потому что ему тоже не хватает денег для расчетов со своими поставщиками и работниками.

– И тогда государственный заказ является практически единственным способом разорвать порочный круг неплатежеспособности и спасением для всей экономики, – задумчиво произнес Малешевский. Его лицо возвращалось к своему нормальному цвету.

– Да, – подтвердил император, – выкуп продукции у производителя не создает принципиально невозвращаемый денежный долг. Но это не единственное его достоинство. Это еще и мощный инструмент в борьбе с инфляцией. Ведь когда у государства на руках имеется товар как естественное обеспечение денежной массы, никто не мешает установить пониженную отпускную цену на него, одновременно изъяв из оборота какое-то количество денежных знаков.

– Вот так вот просто? – растерянно спросил Кутлер.

– Нет, не так просто, – без тени улыбки произнес император, – совсем не просто. Это всего лишь модель, главная идея которой состоит в том, что рыночная экономика не может саморегулироваться, и поэтому вмешательство государства неизбежно, – говоря это, император еще раз многозначительным взглядом скользнул по глазам Столыпина. – И сейчас в России сложилась ситуация, когда вмешательство государства критически важно.

– Ваше величество, – осторожно вступил в разговор Малешевский, – я не знаю, кто конкретно является вашим финансовым консультантом, и не представляю, на чьи работы он опирается, но в ваших словах есть здравое зерно и своя, пока непонятная для меня, логика. Меня интересует вопрос – зачем вам мы?

Император усмехнулся. Действительно, странно. Его консультанты и помощники, а также экономисты, на работы которых он мог сослаться, или вообще не родились, или еще ходили пешком под стол. Вот задача! Придется обходиться собственным авторитетом.

– Вы рассматриваете деньги как экономическую категорию. Классическая наука объявляет, что деньги – это мера стоимости, средство платежа или способ накопления сокровищ. Для меня же деньги – это, прежде всего инструмент управления. Вот и вся логика.

– Однако, – парировал Кутлер, – про такую утилитарную функцию денег я пока не слышал.

– Странно, – пожал плечами монарх. – Майер Амшельд, основатель династии Ротшильдов, еще в восемнадцатом веке сказал: «Дайте мне контроль над деньгами государства, и меня не будет интересовать, кто в этом государстве пишет законы».

– Ну что ж, – странно скривился Малешевский, – если упомянуты Ротшильды, все становится понятнее. И все же, государь, чем мы, замшелые консерваторы, можем быть полезными в вашей революционной деятельности?

При словах о революции и Столыпин, и Балак-шин одновременно встрепенулись. Каждый из них по-своему уже столкнулся с этим явлением.

– Мне послышалось, или вы действительно относите меня к карбонариям? – губы императора тронула улыбка.

– В сфере финансов – однозначно! – церемонно склонил голову Малешевский.

– От вас, Болеслав Фомич, я жду количественную оценку риска неплатежей на внутреннем рынке. Причем показатели требуются динамические, а не статические. Идеально, если вы еще приложите описание переменных, влияющих на динамику. Эта оценка нам очень пригодится при авансовых платежах за еще не произведенный товар. Начните с зерна, потому что в этом году государственная интервенция на зерновой рынок будет беспрецедентной.

Император повернулся к Кутлеру, судорожно протиравшему очки в ожидании своей участи.

– А вас, Николай Николаевич, как человека, в руках которого сосредоточена наиболее полная информация об имущественном состоянии подданных, я попросил бы приступить к работе, которую не делал никто и никогда. Мне требуется максимально полная и подробная, систематизированная по отраслям, потребителям и регионам опись товаров, производимых в России. Отдельным и специальным списком прошу учесть все, что идет на экспорт. Думаю, что вам здорово помогут в данном вопросе ярмарочные инвентарные описи, но не абсолютизируйте их. Не все, что выставляется на ярмарках, произведено в России, и не все, что произведено, является товаром.

– Простите, ваше величество, но как будет называться эта деятельность, которой, как вы справедливо заметили, еще никто не занимался, и какими силами ее проводить?

– Для начала работы, думаю, будет достаточно выделенного комитета, который предлагаю назвать – Госкомстат.

– Как прикажете…

Император с усмешкой посмотрел на чуть расслабившихся чиновников, и Столыпину показалось, что царь слегка ему подмигнул.

– Мы отвлеклись от первого вопроса, вызвавшего столь бурную дискуссию, о необходимости дополнительной эмиссии.

Малешевский перевернул свой блокнот на чистый лист.

– О какой эмиссии идет речь, ваше величество?

– Миллиард рублей…

– Сколько? – выдохнули одновременно Кутлер и Малешевский, а Столыпин и Балакшин затаили дыхание.

– Это для начала, – «успокоил» их монарх. – Большая часть транша пойдет на контрактацию урожая этого года, который я намерен закупить в казну без остатка.

– Инфляция, – непослушными губами прошептал Малешевский, – это неминуемая катастрофическая инфляция! Вы полностью разрушите финансовую систему. Последствия будут непредсказуемы.

– Мы только что говорили с вами про обеспечение денег, и вы были несколько удивлены простым очевидным решением совсем не очевидной для вас проблемы. И вот опять, – вздохнул император. – Хорошо, давайте разбираться дальше…

Столыпин понял: все, что сейчас говорит император, – не для финансистов, а для него и Балакшина. Они не отрываясь смотрели на монарха, с трудом переваривая цифры, пока не укладывающиеся в голове.

– Что такое инфляция и всегда ли это явление так злобно и разрушительно? – академически продолжал император. – Мы выкупим у производителя его продукцию. Он сможет рассчитаться с поставщиками и рабочими. Таким образом, мы поддержим отечественное производство, предотвратим банкротства, сохраним рабочие места.

– Но неминуемо упадет курс рубля по отношению к иностранным валютам, – уверенно заявил Малешевский, – инвесторам это не понравится…

– Чем ниже обменный курс национальной валюты, тем конкурентоспособнее товары, производимые на внутреннем рынке, – пожал плечами император, – ведь стоимость всех затрат, номинированных в рублях, относительно иностранных денег также снижается. Так что низкий обменный курс – это спасение и укрепление национального производителя.

– Но рабочие, получив деньги, тоже пойдут на рынок, – от волнения Кутлер начал жестикулировать, – захотят купить товары, а их вовсе нет или будет недостаточно. Цены взлетят…

– Все будет, как вы сказали, если мы, сделав первый шаг, вдруг остановимся, – император, уже не отрываясь, смотрел на Столыпина и Балакшина, – но государственное регулирование экономики не терпит полумер. Сказав «А», надо говорить и «Б». Поэтому мы точно так же закупим еще не произведенный товар, пользующийся спросом у рабочих, как уже закупили зерно. Да еще и снизим на него цену. В обмен на полученные деньги мы постоянно должны предлагать новые востребованные товары… Впрочем, спрос можно создавать и самим. Удовлетворим внутренние потребности – предложим рабочим выкупать казенную долю в акциях предприятий и предложим стать совладельцами заводов, на которых они работают. Но в первую очередь, конечно же, оденем и накормим. Скупка зерна преследует именно эту цель[53].

Произнося последние слова, император движением фокусника откинул крышку сундука и извлек оттуда ярко начищенный, блестящий прибор, похожий отдаленно на керосиновую лампу, и самые обычные сапоги. Во всяком случае, выглядели они именно так.

– Это изобретение преподавателя артиллерийского училища полковника Поморцева, – прокомментировал император удивленный взгляд чиновников, упавший на подчеркнуто прямые, как отглаженные, голенища, – кстати, не единственное. Его вертикальный дальномер и аэронавигационные приборы достойны высшей оценки и внеочередного звания. Но сапоги – это гениально! Голенища – не кожаные, хотя выглядят очень похоже. Это каразея, пропитанная эмульсией яичного желтка, парафина и канифоли. Благодаря такому трюку голенища пропускают воздух, но не пропускают воду, а стоимость сапог снизилась почти в два раза. Ну и, конечно, изделие шведской компании «Примус» – с помощью него можно приготовить обед без дров и даже без плиты. Как видите, вся эта продукция имеет двойное назначение. В первую очередь, она пойдет в армию. Но точно так же она будет востребована и гражданским населением. Как думаете, товарищ Балакшин, станут крестьяне покупать сапоги и примусы? Так что у нас будет чем связать деньги. Было бы что связывать…

* * *

Столыпин стоял в тамбуре вагона императорского поезда и озадаченно глядел на пролетающие мимо пейзажи заснеженной Прибалтики. В ковенском, насквозь прозападном дворянском собрании, естественно не публично, а строго в кулуарах, подшучивание над царской семьей, иносказательное, но вполне узнаваемое высмеивание ограниченной компетентности монарха в вопросах государственного управления считалось правилом хорошего тона. Столыпин, будучи по натуре монархистом, тоже, чего греха таить, позволял себе соленые шуточки и игривые комментарии при чтении фельетона про помещиков Обмановых, где наследник-монарх угадывался абсолютно инфантильным, несамостоятельным ленивцем. И вот состоялось их личное знакомство. Случилось то, что психологи называют когнитивным диссонансом, или полным разрывом шаблона… Этот гнев при виде замерзшего часового подделать невозможно… Команда, поданная таким тоном, что вальяжный генерал превратился в испуганную ворону… Разве так ведет себя избалованный бонвиван? А личная встреча и эти вопросы, чеканные категорические силлогизмы, не оставляющие ни единого шанса для возражений, даже если ты не согласен… И глаза… эти стальные глаза, заглядывающие прямо в душу… «Государь спрашивал меня, что я желаю – кофе или чай. А я желал выпрыгнуть на ходу из поезда, дабы не быть захваченным невидимым, но ощущаемым каждой клеточкой тела энергетическим смерчем, туго закручивающимся вокруг императора и влекущим в свою воронку непреодолимо и уверенно», – размышлял Столыпин.

Потом было совещание с моряками, где Петр Аркадьевич скромно сидел в уголочке, не понимая и половины того, о чем идет речь. Он не понимал, а император чувствовал себя как рыба в воде и в артиллерийских, и в инженерно-морских хитросплетениях понятий и терминов. Сегодня – эти финансовые гении, помощники Витте… Столыпин был о них премного наслышан. Выглядели «гении» в дискуссии с императором… не очень… И этого царя автор «Обмановых» назвал некомпетентным и инфантильным? Какая гадкая, неуместная клевета! Какая несправедливость…

В тамбур не вошел, а скорее ввалился Кутлер. Очки чиновника запотели, и он на ощупь пытался открыть вороненый портсигар с серебряной инкрустацией. Руки у него предательски дрожали. Скоба не поддавалась.

– А, это вы! – буркнул финансист, узнав Столыпина. – А, черт!

Сломанная папироса упала и покатилась по скачущему полу вагона. Столыпин помог Кутлеру снова открыть непослушный замок и зажег длинную, почти каминную спичку…

– Благодарю покорнейше, – начальник окладных сборов, а теперь и Госкомстата, жадно затянулся и с наслаждением выпустил в воздух струйку сизого дыма. – Нет, вы видели? Вы слышали?.. Это все как? Это откуда? Господи, как же был неправ Сергей Юльевич, как же он был неправ…

– И в чем был неправ господин Витте? – осторожно поинтересовался Столыпин.

– Во всем! – энергично махнул рукой Кутлер, и вторая папироса полетела вслед за первой. – Да что ж такое? Что за день сегодня такой! Фу-у-у, – чиновник привалился к стене, сорвал очки и стал ожесточенно их протирать неведомо откуда появившимся в руках платком. Глаза его были закрыты. Внешне он стал спокоен и невозмутим. Внутреннее кипение прорывалось из него не совсем разборчивым шипением, в котором все же можно было расслышать: «когда бы знать, что все так сложится», «когда бы знать»…

– Не понимаю вашей столь нервной реакции, – пожал плечами Столыпин, – мне кажется, государь по отношению к вам был вполне лоялен.

– Лоялен, говорите? Если бы он знал то, что знаю я… Хотя, может, и знает… Ну а вообще – как бы вы себя чувствовали, если бы при вас человек с домашним образованием за четверть часа вполне аргументированно и доказательно не оставил камня на камне от университетского курса практической экономики, а потом, играючи, описал другой, логичный и непротиворечивый, но… его точно не читают ни у нас, ни в Европе! Это как называется?

– Это, уважаемый Николай Николаевич, – вздохнул Столыпин, опять уткнувшись в вагонное окно, – называется помазанник Божий. Мы, кажется, слишком затаскали и позабыли смысл этих слов. И вот нам сейчас очень наглядно и доходчиво об этом напомнили…

«Завтра принадлежит мне»

В каждой религии всегда присутствовало и поныне существует некое священное место, избранное колыбелью веры. Туда всегда отправлялись в паломничество неисчислимые толпы людей в надежде обрести долгожданный покой и спасение. Сколько пилигримов целовали стены Иерусалима или плакали от радости, увидев вместе с Тангейзером величественные купола римских храмов! Сколько магометан брели через холмы пустыни в Мекку! А сколько индусов миллионами собирались в Варанаси, покрывая широкие берега реки Ганг! Для людей современной культуры уже нет объединяющей религии, одного храма. Образ религиозного поклонения столь разнообразен, что можно сказать: у каждого человека – своя религия и свой алтарь. Были такие и у Вильгельма Второго. Одно из них – замок Роминтен, затерявшийся в одноименной лесной пуще Восточной Пруссии, сакральное место германской нации. Священный – совсем не значит богатый. Гораздо роскошнее Роминтена дворцы Баварии, построенные на чудесных альпийских склонах. Какие там бассейны и фонтаны, какие беседки и аллеи!

И все-таки прусские земли казались Вильгельму милее. Они не выглядели такими музейными и декоративно-однообразными. В старинном парке Голдап, спускающемся в глубокий овраг, все было первобытным и естественно красивым: старые дубы, стволы упавших деревьев в высокой траве, каменистая речка, мельница. Или графство Шталлупенен, объятое вековыми буками, с его старинными заросшими прудами, руинами дворца. Величественный, из серовато-красного гранита высеченный замок Инстербург, обрамленный кронами корабельных сосен. Восточная Пруссия, утопающая в этих бесчисленных парках, рощах, оврагах, холмах и реках, всегда казалась кайзеру садом дивной красоты. Но главное – покой! Именно его так остро не хватало Вильгельму. Время при пересечении рубежа XX века понеслось вскачь норовистой лошадкой, увлекая и пугая уставшего, нервного седока. Поэтому, игнорируя стенания канцлера о чемодане срочных дел в Берлине, после встречи с императором России кайзер развернул свой кортеж на Роминтен, а беспокойному Бернгарду фон Бюлову предъявил железобетонный аргумент о необходимости срочного и весьма секретного совещания с Военно-разведывательными бюро штабов Первого гвардейского корпуса (г. Штеттин), Второго корпуса (г. Кенигсберг) и с 4-м отделением местной полиции, обеспечивающим немецких разведчиков фиктивными документами для пересечения границы с Россией и проживания там.

«Всем шампанского!» – кричало все естество императора Второго рейха, подъезжающего к милому его сердцу охотничьему замку. У него все получилось. Никки даже не пришлось уговаривать сцепиться с Британией. Пока Вильгельм вспоминал домашние риторические заготовки и примерялся, как бы половчее предложить русским поход в британские колонии, царь сам намекнул о возможном походе на Восток «для освобождения из-под британского ига порабощенных народов Индостана». В тот же вечер во время торжественного ужина, куда пригласили всю русскую делегацию, капитан Брозе из Отдела иностранных армий и лейтенант Вейднер из отдела разведки III-Б, скрытно, но внимательно изучив багаж начальника российского генштаба полковника Юденича, обнаружили и скопировали прелюбопытные документы, подтверждающие серьезность намерений Российской империи.

Вильгельм вытащил из саквояжа копию особо секретной карты русского Генерального штаба, добытую стараниями его ловких разведчиков, расстелил непослушный свиток у себя на коленях. Прогладил рукой. Прищурился. Полюбовался на две толстые красные стрелы, одну – из Китая, другую – из Туркестана, направленные своим острием на Кашмир и Калькутту… Видно было, что стрелы рисовали впопыхах, не нанесли даже полагающиеся в таких случаях шифры картографической службы. Но и без них это была бомба, которую надо только правильно использовать. А! Вот еще одна маленькая стрелочка, нацеленная из Лхасы на Бутан. Да, все правильно, русские на Тибет тоже имеют влияние. Император коснулся пальцем наконечников кровавого трезубца: «Вся сила русского медведя без остатка должна сгинуть на Востоке, смертельно ранив британского льва!»

Кайзер закрыл глаза и задумался: «Как, когда и под каким соусом передать копию этой карты в Лондон? Если сделать это рано – Никки просто откажется от своих планов и дезавуирует любую информацию, если поздно – русский паровой каток пройдется по слабосильным колониальным гарнизонам лимонников и даже не заметит их присутствия». Все надо сделать вовремя, чтобы и Британия, и Россия сосредоточили свои силы в Азии, оставив Германию в Европе наедине с лягушатниками. Второй рейх еще скажет свое веское слово, а сейчас он должен остаться над схваткой, пока крупнейшие морская и сухопутная державы взаимно уничтожают друг друга.

Свернув карту, Вильгельм взял в руки блокнот с описанием мобилизационного плана русской армии. Экспедиционный корпус правильнее было бы назвать армией вторжения в полтора миллиона человек. Если по этому плану треть его надавит на Индостан из Китая и две трети – из Туркестана… Как интересно все складывается. Когда начались переговоры, Вильгельм окончатльно поверил, что Никки всерьез нацелился на британские колонии. Иначе зачем ему такая концентрация военной промышленности на Урале и в Сибири, в том числе и за счет перемещения на восток производств из западных губерний? Зачем задуманная передислокация двух третей армии за Волгу и новые военные округа прямо на Дальнем Востоке, в Приморье?

«Сам понимаешь, Вилли, какую уйму оружия, патронов, снарядов, взрывчатки, снаряжения, продуктов и фуража будет потреблять военная машина, – озабоченно говорил русский император, сверля глазами кайзера. – А ведь все это надо где-то произвести, складировать и доставить на поле боя. Поэтому тут, тут и тут, – карандаш царя летал по карте от Кольского полуострова до Екатеринослава, – нам нужно ставить горнообогатительные комбинаты. А вот тут, – и карандаш очерчивал овал на Урале, – металлургические и патронные заводы, станкостроение. Естественно, все это требуется соединить железными дорогами, поэтому нужны рельсы, подвижной состав, паровозы… И я уже тебе говорил – нужна химия. Это удобрения, чтобы поднять урожайность, иначе армию не прокормить, это компоненты для производства взрывчатки и… – кончик карандаша сломался, уткнувшись в Читу, – заводы про производству и нитрованию толуола “под ключ” и с инструкторами-наставниками».

Вильгельм спрятал блокнот и стукнул тростью по полу экипажа:

– Курт! Я, пожалуй, пройдусь. Надо размять ноги и нагулять аппетит…

Немногословный адъютант козырнул и побежал отдавать указание конвою.

Кайзер сошел на скрипящий снежок и с удовольствием – до хруста – потянулся всем телом.

«Да какая, собственно, разница, где и что Никки будет строить? Все равно это богатство достанется германской нации, которая сначала столкнет лбами русского медведя и английского льва, а потом добьет изможденного схваткой, потерявшего клыки победителя».

Приняв это решение, Вильгельм вообще перестал торговаться, одним ухом слушая пожелания царя и лениво кивая головой на его хотелки. Его душа в предвкушении грандиозной свалки, устраняющей с политической арены конкурентов Второго рейха, пела арию Зигфрида из седьмой авентюры «Песни о Нибелунгах».

– Да-да, Никки, конечно! Немецкие химические концерны к твоим услугам. «Мерк» уже работает в Москве. Баденский анилиновый и содовый завод BASF присоединятся к нему уже весной. Сименс, Цейс, Крупп и Тиссен обязательно откроют свои филиалы в Сибири и на Урале! Естественно, ты можешь немедленно присылать на стажировку своих специалистов! Примем, обучим и дипломируем.

За внешней частью этой демонстративной любезности оставался план Генерального штаба Германии по массовой вербовке приглашенных специалистов и такой же массовой инфильтрации агентов немецкой разведки на предприятия в самой России. Зачем это знать простодушному Никки? Зачем его расстраивать?

Историческая справка

В 1898 году в немецком Большом Генштабе прошло секретное совещание с участием высших военных и морских офицеров, представителей промышленности и торговли, имевших деловые интересы как в Германии, так и за ее границами. С целью окончательного превращения «эмигрантской» (то есть немецкой) промышленности и торговли в органы военной и морской разведки были выработаны основополагающие направления их деятельности, которые конкретизировались следующими задачами:

а) захват «туземной» (то есть российской) промышленности и торговли;

б) захват государственных заказов, особенно военных;

в) выработка мероприятий, ведущих к уничтожению «туземной» промышленности в случае войны;

г) проникновение во все правительственные учреждения;

д) установление системы осведомления в военном и морском министерствах (РГВИА. ф. 2000. оп. 15. д. 701. л. 12).

Одним из первых руководителей «Общества Путиловских заводов», попавших в поле зрения розыскных органов по подозрению в причастности к военному шпионажу в пользу Германии, был Л. А. Бишлягер. Еще в ноябре 1909 года секретной агентурой Департамента полиции МВД была зафиксирована попытка этого предпринимателя «достать секретные сведения через одного из служащих Главного артиллерийского управления Военного министерства». Другой совладелец общества, генерал-лейтенант в отставке А. Ф. Бринк (в прошлом начальник Главного управления кораблестроения и снабжения морского ведомства и главный инспектор морской артиллерии), был уличен петербургской контрразведкой в передаче секретных сведений Австро-Венгрии. Незадолго до начала войны он заказал в Вене отдельные части для новейших типов пушек системы Г. Л. Дурлахера, изготовляемых на Путиловском заводе. А в связи с тем, что для выполнения заказа потребовались чертежи этих частей, за границу была отправлена копия всего проекта упомянутой пушки.

После завершения строительства «Путиловской верфи» (директор К. А. Орбановский – бывший офицер немецкой армии) все должности руководителей, а также инженеров и даже чертежников были замещены германскими подданными (РГВИА. ф. 2000. оп. 15. д. 22. л. 52).

Только в Варшавском военном округе, как видно из материалов отчетности штабной разведки, с 1900 по 1910 год по подозрению в шпионаже были задержаны 110 германских агентов (РГИА. ф. 1278. оп. 2. д. 2270. л. 23).

Один раз, правда, кайзеру пришлось прервать аттракцион невиданной щедрости и даже цыкнуть, но не на русского царя, а на Тирпица. Адмирал делал страшные глаза, шумно вздыхал и вообще всем своим видом выказывал недовольство согласием Вильгельма продать русским три из пяти стоящихся «виттельсбаха»[54] и столько же практически готовых бронепалубников типа «Нимфа». Кайзер попросил перерыв, затащил строптивого адмирала в дальний кабинет и прошипел на ухо тихо, но выразительно:

– Альфред, не валяйте дурака! Вы же сами сетовали, что «виттельсбахи» морально устарели и по всем показателям уступают «брауншвейгам»![55] Тогда не мешайте спихивать русским залежалый товар. Мы строили их, чтобы топить англичан? Вот они и будут это делать, только с русскими экипажами. Мы будем громить их чужими руками, Альфред. Так что пусть Никки забирает это старье, пусть заказывает Круппу дополнительные башни – ума не приложу, зачем они ему нужны… А мы на вырученные деньги построим для своего флота шесть новых броненосцев – подвижных, хорошо вооруженных и защищенных. Прекратите капризничать, а лучше обеспечьте надежное прикрытие агентам Бюро военно-морской разведки «N», уходящим с нашими кораблями к русским. Его начальник капитан Артур Тэпкен ждет встречи с вами немедленно.

Вильгельм повернулся лицом к показавшемуся над деревьями шпилю кирхи и, прикрыв глаза, вознес небесам краткую, но эмоциональную молитву. Как будто отзываясь на нее, на опушке леса показались два рогатых красавца. Да, олени в Роминтенской пуще водились невероятные. Рыжеватые, крупные, с чашеобразной формой рогов, они имели отличные «трофейные качества» и входили в историю европейской охоты. Егери, жившие в лесу, знали наиболее выдающихся самцов по именам: Паша, Матадор, Рома, Худой… Олень Император, имевший 44 (!) отростка на рогах, был убит Вильгельмом II на охоте 27 сентября 1898 года. В честь этого события в пуще был поставлен камень с памятной надписью. Но сегодня кайзер был добр. Всем лесным обитателям Роминтенской пущи – помилование! Начинается захватывающая охота на более крупную дичь, возводящая охотника в ареопаг властителей мира! «Завтра принадлежит мне!»

Предчувствие войны

Русская делегация возвращалась в Петербург с прекрасным настроением. Практичный Балакшин «взял в плен» адмирала Макарова, и они вместе чертили маршруты, соединяющие сибирские реки с Северным морским путем, высчитывали оптимальные сроки навигации и составляли списки экономически оправданных товаров. Пристроившийся к ним Бубнов живописал возможность расширения навигации за счет подлодок, имеющих возможность ходить подо льдами.

Столыпин живо интересовался у Крылова последними флотскими достижениями и удивлялся жуткой бесхозяйственности моряков, бездарно распоряжающихся списанной техникой, ведь она могла бы еще долгое время успешно эксплуатироваться «на гражданке», особенно на селе, задыхающемся от энергетического голода. Молодые офицеры шумно обсуждали приобретение целой эскадры и радовались, как дети – новым игрушкам. Надо было придумать названия сразу для шести «немцев». С воодушевлением приняли предложение государя вспомнить про инородцев на русской службе – Адама Йоханна фон Крузенштерна и Фабиана Готтлиба Таддеуса фон Беллинсгаузена.

Император в обсуждении участия не принимал, стоял у окна, бездумно провожая взглядом уходящие во тьму снега, и прислушивался к своим новым старым ощущениям. Отправляясь на встречу с Вильгельмом II, он вдруг почувствовал льдинку под сердцем и волны холода, пробежавшие от нее по всему телу. Вспомнил, когда впервые испытал подобное. Зима 1913 года, железнодорожный вокзал Петербурга. Несколько часов в ожидании нужного поезда, обжигающе горячий чай, музыка духового оркестра. И внезапно нахлынувшее предчувствие войны, накрывающее с головой понимание, что мир – с прогулками по ночным улицам, с посиделками на прокуренных кухнях и политическими диспутами до хрипоты, аппетитными запахами из кухмистерских, новомодным синематогрофом – необратимо заканчивается. Говорят, нечто подобное чувствовали очень многие люди перед Первой мировой войной. И многие спешили еще раз сходить на выставку новомодных художников-авангардистов, навестить старых друзей, прогуляться по набережной или посидеть в кафе, потому что, возможно, это – в последний раз. Сходные ощущения описывали в своих произведениях Ремарк и Хемингуэй. «Титаник» уже идет ко дну, но еще можно несколько минут постоять на палубе, жадно ловя свежий воздух, пока не начнешь глотать соленую морскую воду.

Это не было какое-то золотое время. Совсем недавно отбушевал экономический кризис и отгремели столыпинские судебные процессы, когда он еще пытался создавать профсоюзы заводских рабочих, писал статьи, выступал на митингах и все время ходил по краю между тюрьмой, ссылкой и эмиграцией, играя в кошки-мышки с охранкой. Но вся эта революционная суета позволяла отвлечься, скинуть груз забот и сходить на любимый спектакль или посидеть у костра в лесу. Потом, конечно, все это тоже можно было делать. Но война, как дамоклов меч, висела у всех над головой, не давала вздохнуть полной грудью, как будто сдавленной стальным корсетом.

Многие тогда, так же как и сейчас, умудрялись жить с широко закрытыми глазами, старательно не замечая первых сполохов Гражданской войны, черносотенных шествий, нищего населения, огромных долгов, рекордно подпрыгнувших цен. Но даже их уже накрывало сомнение: «Как раньше уже не будет». Эту безвозвратность сложно описать словами. И только звуки музыки «На сопках Маньчжурии» в голове. Закончился старый мир соблюдаемых союзных договоров, слова честного купеческого, вольтеровского мазохизма – «мне глубоко чужды ваши суждения, но я жизнь отдам, чтобы вы могли их высказать», и прочих выдуманных «прав и свобод». Все! Его нет! Здравствуй, родное средневековье! Ты и так не особо уходило, но теперь уже неприкрыто и в полный рост шагаешь по центральным улицам столиц «всего цивилизованного человечества»: религиозные и этнические конфликты, произвол сильного, удары в спину и из-за угла, постоянные попытки устроить геноцид и разжечь огонь джихада. В любой непонятной ситуации объявляй крестовый поход. Смело заменяй моральные нормы и нормы права религиозным фанатизмом и революционным правосознанием. Победишь – расскажешь, почему поверженный тобой враг был неправ. Проиграешь – какая разница, что о тебе будут думать стоящие вокруг твоего эшафота? Цивилизация возвращается в дивный старый мир, где все разрешено и винтовка рождает власть. Эту тяжесть на сердце некому скинуть и не с кем разделить, даже если убежишь куда глаза глядят. С тобой ли, без тебя – люди будут гибнуть все равно. Вопрос только – где, сколько и во имя чего? Мир в очередной раз изменился, и нужно адаптировать свое мышление к этому неоспоримому факту. Пора заново свыкаться с мыслью, что Европа начинает заучивать слова «Завтра принадлежит мне».

Конец третьей книги

Примечания

1

Крепость и порт в Либаве изначально был аферой – строить порт и большую морскую крепость в Либаве или, скажем, в Виндаве было заведомой глупостью. Ведь в ходе любого военного конфликта, что с Англией, что с Германией, неприятельский флот неизбежно блокирует Датские проливы, и ни один русский корабль ни при каких условиях не прорвется в океан. Но для отвлечения средств от Порт-Артура и как инструмент казнокрадства она работала идеально. В 1909 году была закрыта как бесперспективная. Более подробно см.: https://nvo.ng.ru/history/2017-03-10/14_939_libava.html

2

В декабре 1901 года Порт-Артур покинул отряд контр-адмирала Г.П. Чухнина. На Балтику для ремонта и модернизации ушли эскадренные броненосцы «Сисой Великий», «Наварин», крейсера «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Адмирал Корнилов». Четыре из пяти этих кораблей погибли потом при Цусиме. Естественно, никакой модернизации эти корабли так и не прошли – под нее не были запланированы ни мощности, ни финансирование, да и планы модернизации не были доработаны. А Порт-Артур лишился двух броненосцев, трех крейсеров 1-го ранга и опытного, эффективного адмирала.

3

До Первой мировой войны в колониальные владения Германии входили: Германская Восточная Африка, Германская Новая Гвинея, Германский Камерун, Германское Самоа, Каролинские острова, Кляйн-Венедиг, Марианские острова.

4

Комфорт поездов в начале XX века был класса «люкс»: «Когда освоишься у себя в купе, можно осмотреться в четырех вагонах, которые на время путешествия превращаются в летучий отель. Перед купе проходит коридор, стены которого украшены зеркалами, а пол покрыт мягкими коврами, и, идя по нему вдоль больших окон, попадаешь в салон. Невозможно поверить, что вагон может содержать в себе такое роскошное помещение! Кресло за креслом следуют с обеих сторон, на заднем плане видно элегантное канапе, две люстры свисают с потолка, а в буфете кипит самовар к чаю».

5

Намерение П. А. Столыпина «отделить» Царство Польское не нашло отражения в официальных документах, но было зафиксировано в воспоминаниях близких к нему людей. По словам сына П. А. Столыпина, согласно замыслу его отца, «к Польше должны были быть прирезаны, взамен отторгнутых от нее частей Холмщины, некоторые части Гродненской губернии, населенные поляками. Речь шла о части Вельского и Белостокского уездов. Таким образом, была бы достигнута основная цель размежевания». На 1920 год, свидетельствовал А. П. Столыпин, намечалось даже полное отделение Польши от России.

6

В реальной истории 5 ноября 1916 года в Варшаве и Люблине германский и австро-венгерский генерал-губернаторы Ганс фон Базелер и Карл фон Кук одновременно опубликовали два манифеста. От имени своих монархов они провозглашали создание Польского королевства. И только после этого 12 декабря 1916 года Николаем II был подписан приказ № 870 по армии и флоту. В нем провозглашалось «создание свободной Польши из всех трех ее ныне разрозненных областей».

7

Уильям Твид – самый известный политик-коррупционер Америки XIX века, украл сумму, равную внешнему долгу США на тот период.

8

Мария Павловна опередила Мао Цзедуна.

9

Этой фразой – «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен» – римский полководец и государственный деятель Марк Порций Катон Старший, непримиримый враг Карфагена, заканчивал все свои речи вне зависимости от их тематики.

10

Облом, разочарование (фр.).

11

Первый случай использования таких брюк генерал французской армии Галифе испытал на своих кавалеристах, когда в 1862–1865 годах в составе французских экспедиционных сил участвовал в интервенции в Мексику. Впоследствии, будучи уже инспектором кавалерии, а позже военным министром, в конце XIX века, генерал ввел брюки нового фасона во всей французской кавалерии. Название «галифе» по отношению к таким брюкам прижилось в России, хотя во Франции они назывались «culotte bouffante», дословно «шаровары, брюки с напуском».

12

Бегуны, или странники, – староверы-беспоповцы, выделившиеся из филипповского согласия в XVIII веке по признаку более категорического неприятия мира.

13

Поморское согласие – Покровская община старообрядцев Древлеправосла́вной поморской церкви, не признающих священство.

14

Из книги Пыжикова А. В. «Корни сталинского большевизма».

15

Коржинский Сергей Иванович – русский генетик-эволюционист, один из основоположников фитоценологии. Ввел понятие «раса» растений, обосновал мутационную теорию («теория гетерогенезиса»), противопоставив ее дарвинизму.

16

Именно с такими воззваниями ходили по рабочим агитаторы шествия к царю 9 января 1905 года.

17

Министерство иностранных дел находилось на набережной реки Мойки у Певческого моста.

18

Мержеевский (Шелига-Мержеевский) Иван Павлович – русский психиатр и невропатолог, один из основоположников русской психиатрии, профессор Императорской медико-хирургической академии, тайный советник.

19

Бехтерев Владимир Михайлович – русский и советский психиатр, невропатолог, физиолог, психолог, основоположник рефлексологии и патопсихологического направления в России, академик. Тайный советник, генерал-лейтенант медицинской службы Русской императорской армии. Далее перечислены наиболее знаменитые психиатры Российской империи, активно практиковавшие в этот период.

20

Впервые чтить таким образом память погибших в Первой мировой войне предложил австралийский журналист Эдвард Джордж Хани в мае 1919 года.

21

Главный герой позаимствовал эту фразу у У. Черчилля.

22

Это собственные рассуждения адмирала Макарова, документально переданные автором.

23

Аналог «филькина грамота» (англ.).

24

Сердечное согласие (фр.).

25

Дело Дрейфуса – позор французской контрразведки, которую направили по ложному пути агенты кайзера. Закончилось полной реабилитацией несправедливо осужденного капитана Дрейфуса и отставкой поддавшихся на провокацию генералов.

26

Эта и другие детали биографии С. В. Витте, приведенные в этой главе, – подлинные.

27

Сталинские предприниматели – малоизвестные страницы истории СССР, см. https://seva-riga.livejournal.com/547550.html

28

Стихи А. Барто.

29

То же.

30

Из статьи В. И. Ленина «Революционные дни».

31

Помощники Витте, а на самом деле – авторы денежной реформы: Малешевский Болеслав Фомич (1849–1912) – ученый, математик, на основе теории вероятностей разработал теорию и внедрил первые пенсионные кассы в России. С 1894 года занимал должность директора «Особенной канцелярии по кредитной части» министерства финансов, являлся членом Ученого комитета этого министерства с 1897 года и членом Совета Государственного банка. Кутлер Николай Николаевич (1859–1924) – российский государственный деятель, публицист. С 1892 года был вице-директором, а затем директором Департамента окладных сборов министерства финансов. По требованию консервативной дворянской оппозиции вышел в отставку 4 февраля 1906 года из-за предложенного им проекта отчуждения части помещичьих земель в пользу малоземельного крестьянства. Был автором золотого советского червонца, введением которого руководил прямо из советской тюрьмы.

32

Финансовый агент С. Ю. Витте Рафалович А. занимался вербовкой французских министров, предлагая им лакомые куски в российских предприятиях. Скальковский К. – директор горного департамента и всех концессионных дел, которые там творились, Ротштейн А. – классический банкир-рейдер начала XX века.

33

Это уже ни в какие ворота не лезет (фр.).

34

Кто сеет ветер, пожнет бурю (фр.).

35

Эта статья появилась именно в этой газете сразу после Высочайшего Манифеста об усовершенствовании государственного порядка 17 октября 1905 года.

36

Международный центр (нем.).

37

Барон Фридрих Август фон Гольштейн – русофоб номер один Второго рейха. Последовательный сторонник мировой закулисы за спиной Вильгельма. Дважды чуть было не втравил Второй рейх в смертельную для него войну. По замыслу барона и тех, кто за ним стоял, Германская и Российская империи должны были столкнуться на полях сражений уже на рубеже 1904–1906 годов, тогда это было наиглавнейшей целью британского истэблишмента и банковского капитала. Судя по всему, «слуге двух господ» Гольштейну в то время ненавязчиво намекнули, что «антраша» Вильгельма с Законом о флоте стал последним, переполнившим чашу терпения Сити, и империя на Рейне и Шпрее будет жестоко наказана. Тайному советнику Голь-штейну пришлось выбирать, кому служить. Он и выбрал… Именно расхождения по русскому вопросу привели к разрыву Гольштейна и Бисмарка. После смещения «железного канцлера» Гольштейн вел с Дж. Чемберленом переговоры о германо-британском союзе. Чтобы предотвратить формирование Антанты и испортить англо-французские отношения, организовал Танжерский кризис, высветивший изоляцию Германии на международной арене. Был отправлен кайзером в отставку в апреле 1906 года после окончательного разоблачения как агента влияния англосаксов.

38

Фон Бюлов крайне критично относился к своему кайзеру Вильгельму II, однако известно это стало только после смерти политика, когда были опубликованы его мемуары.

39

Из книги Вандама (Едрихина) А. Е. «Геополитика и геостратегия».

40

Из интервью И. В. Сталина газете «Правда» о речи У. Черчилля в Фултоне. 14 марта 1946 года.

41

Император всучил Вильгельму записку Дурново, которая будет написана только в 1914 году.

42

Фон Бюлов получил титул князя в 1906 году.

43

Стодола Аурель Болеслав (Aurel Stodola) – словацкий ученый, педагог, инженер-конструктор. Основатель прикладной термодинамики, турбиностроения. Стал известен как специалист в области турбомашин и тепловых двигателей. Сформулировал названный его именем закон о производительности турбин.

44

Гриневецкий Василий Игнатьевич, Кирш Карл Васильевич – основатели русской школы теплотехники. Брилинг Николай Романович – революционер среди инженеров. Арестовывался и изгонялся многократно. Однако в 1907 году защитил докторскую диссертацию «Потери в лопатках паротурбинного колеса». В 1948–1959 годах – начальник и главный конструктор ОКБ Министерства машиностроения СССР. Мазинг Евгений Карлович – как и вышеперечисленные, ученик Гавриленко. Во время Первой мировой войны организовал вместе с Н. Р. Брилингом бесплатные автомобильные курсы. В 1920 году он был одним из инициаторов создания Научного автомоторного института.

45

Однер Вильгодт Теофил (Willgodt Theophil Odhner) – шведско-русский механик, изобретатель, разработчик успешной конструкции арифмометра. Гейслер Николай Карлович – основатель завода «Н. К. Гейслер. Электромеханический завод». С 1901 года изготовлял, кроме прочего, приборы по управлению артиллерийским огнем, рулевые указатели и минные передатчики для Морского ведомства. Также с 1901 года на службу был приглашен инженер М. А. Мошкович, впоследствии очень много давший заводу благодаря конструированию новейших изделий, в особенности в области артиллерийских и судовых приборов.

46

Балакшин Александр Николаевич – подвижник, творец новых, революционных для того времени форм хозяйствования, которые актуальны и сегодня. Главным его детищем стало создание в 1907 году Союза сибирских маслодельных артелей, самой крупной на тот момент кооперативной организации в России, объединившей под своим крылом производство, переработку и сбыт сибирского масла под известным брендом «Белый лебедь» – 2,5 миллиона артельных заводов и лавок, 600 тысяч крестьянских хозяйств с 3-миллионным поголовьем скота, имел годовой оборот в 160 миллионов рублей. Датские фирмы в начале века потратили полмиллиона рублей, чтобы помешать кооперативной организации Балакшина выйти на международный рынок. Эта история чем-то напоминает современные санкции против России.

47

Здесь и далее Столыпин, как и Ленин, говорит в этой книге своими собственными словами из реальной истории, а не придуманными автором.

48

Все перечисленное реально произошло в 1905–1906 годах на фоне первой русской революции.

49

В реальной истории еще четыре года ушло на ожидание первых десяти дальномеров, которые Морское министерство по итогам своих хитростей и экономических уверток в октябре 1902 года сподобилось послать на эскадру Тихого океана. Из них восемь приборов получили уходившие на Дальний Восток броненосцы «Ретвизан» и «Победа», крейсера «Диана» и «Паллада», еще два должен был распределить на свои корабли начальник эскадры. И все. Больше ни эскадра, ни крейсера во Владивостоке не получили ни одного дальномера. На всю Балтику в 1902 году имелось лишь два той же конструкции (с базой 4,5 фута) дальномера на крейсере «Минин», да и те нуждались в исправлении после опытов.

50

В реальной истории Государственный оптический институт (ГОИ) – научно-производственное предприятие для исследования, разработки и внедрения оптических приборов и технологий – был основан в 1918 году по инициативе известного русского физика Д. С. Рождественского.

51

Государственный банк был основан в 1860 году для осуществления выкупных операций. Когда крепостное право было отменено, у крестьян не было денег для того, чтобы заплатить помещикам за землю, которую они покупали. Они должны были выкупить землю посредством ссуды в течение 49 лет, выплачивая 6 % годовых.

52

Эмиссия бумажных денег ограничивалась жестким законом 1897 года, запрещавшим выпуск не обеспеченных золотым содержанием денег на сумму свыше 300 миллионов рублей. Госбанк почти не использовал свое эмиссионное право, и в 1900 году покрытие банкнот золотом достигало 170 процентов. Как писал в воспоминаниях граф Владимир Коковцев, министр финансов в 1904–1914 годах, «к началу 1904 года запас золота в Государственном банке России составлял 900 миллионов рублей, а к концу 1913 года дошел до суммы свыше 1,680 миллиона рублей». На долю золотой монеты на денежном рынке страны приходилось почти 2/3 денежной массы.

53

1901 год был на редкость неурожайным, в результате чего разразился очередной голод, который наложился на всеобщий экономический кризис и стал причиной массовых беспорядков и антиправительственных выступлений на селе, а потом и в городе.

54

Линейные корабли типа «Виттельсбах» – развитие немецких броненосцев типа «Кайзер Фридрих III». На кораблях стояли четыре 240-миллиметровые пушки в двухорудийных башнях – это был наибольший калибр, который Крупп смог сделать скорострельными – до трех выстрелов в минуту.

55

Броненосцы типа «Брауншвейг» – корабли этой серии являлись дальнейшим развитием проекта броненосцев «Виттельсбах». Отличались от прототипа усиленным вооружением и увеличенной фактической скоростью. Схема бронирования и толщина брони остались неизменны.

Content

Сергей Васильев
Император из стали: Сталь императора

У истоков XX века

Визит к Фальку

Госсовет и комплот

Кровавое воскресенье

«Карфаген должен быть разрушен»

Георгий Победоносец

Понедельник – день тяжелый

Разбор «полетов»

Не мытьем, так катаньем…

Уроки живописи

Цвет заката – красный

«Великий Восток»

Большая приборка

Великое переселение народов

Иностранный легион

Предел регулирования

Инженеры

Опереться можно только на то, что сопротивляется

Новые люди для новой истории

Муки творчества

Время разбрасывать камни

«Завтра принадлежит мне»

Предчувствие войны

Примечания