Ядвига Симанова

Восход памяти

© Текст. Я. Симанова, 2021

© Иллюстрации. Н. Федорова, В. Симонова, 2021

© Издание. Де'Либри, 2021

* * *

Глава 1. АК-47

Мальчика звали АК-47. Недавно он обзавелся паспортом. И это не то имя, не то номер – одним словом, клеймо, строгим типографским шрифтом впечаталось в его неоформившуюся личность и тем самым ознаменовало окончательный и бесповоротный уход детства, которое ускользало год за годом.

Ненавистное имя да отец, отставной военный, нарекший его так, – вот все, что роднило мальчика с вооруженными силами и в принципе с подобного рода делами, которые принято считать мужскими. Зачатки мужественности, усиленно насаждаемые отцом в попытках приобщить дитя к мужским интересам, попадали на неблагодатную почву бесталанности и отчужденности, не принося никаких плодов, кроме горького досадного разочарования. Всему существу АК-47, в обычной жизни называемого Акимом, претила отцовская одержимость идеей превращения его в «мужика», от идеального образа которого он постоянно и неуклонно отдалялся. Что, впрочем, было неудивительно, учитывая, что он не был рожден мальчиком, по крайней мере, на все на сто процентов, – с рождения пол его оставался неопределенным.

Крайне редко, но такое случается: нарушение половой дифференциации, обусловленное мутацией хромосом, выраженное в наличии у новорожденного половых органов промежуточного типа, вынуждает родителей вместо природы принимать непростое решение, самостоятельно выбирая пол для ребенка. В случае с АК-47 выбор, диктуемый отцом, который всегда мечтал о сыне, готовился к его встрече после регулярных скетчей УЗИ, достоверно свидетельствующих о правильном, «как должно» дрейфе в околоплодных водах будущего «мужика», был предсказуем. Мать младенца, пребывавшая под гнетом авторитета мужа, снедаемая стыдом и виной за все дефекты развития плода, не позволила себе ни собственного мнения, ни возражений на этот счет – главным для нее в сложившейся ситуации оказалось спокойствие супруга.

Так, в голубом кружевном конвертике и того же цвета комбинезоне после пары часов хирургических манипуляций с реконструкцией половых органов и срока постоперационной реабилитации больничные стены выпустили в свет андрогина Акима, отныне, словно в насмешку, именуемого по всем официальным документам внушительно и брутально – «АК-47».

С тех самых пор, с самого что ни на есть раннего детства, отец, да и мать с подачи супруга взращивали в нем мужское начало, подвергая различным физическим нагрузкам и активностям, как то: поднятие тяжестей, отжимания до полусмерти, бег на износ и конечно же стрельба – как без нее – до полного изнеможения. Ни сил, ни характера терпеть все это у Акима не было. При каждой новой неудаче он срывался, ревел, как девчонка, заставляя родителей краснеть и в очередной раз опускать руки, бросая бесполезное начинание, и вновь ломать голову над придумыванием альтернативного способа пробудить в сыне мужественность.

Отец, будучи заядлым охотником, решил приобщить Акима к этому истинно мужскому занятию. Однажды осенью он выбрался с девятилетним Акимом в подмосковный лес. Заранее разбил шалаш у заросшего пруда, и в рассветный час, спустив на воду загодя изготовленные чучела уток для приманки стайных пернатых, вместе с уже изрядно продрогшим на утреннем холоде сыном затаился в зарослях камыша с ружьем наготове, поджидая добычу.

Мальчик дрожал, шмыгал носом и сильно хотел в туалет, но страшно боялся сказать об этом отцу. И пока он размышлял, что является меньшим из зол: сообщить строгому родителю о так некстати возникшей неотложной потребности или втихомолку надуть в штаны, – стая уток вспорхнула неподалеку в пасмурном небе и, сделав полукруг над прудом, принялась снижаться, завидев подставных «сородичей». Отец многозначительно взглянул на сына, желая донести до него всю серьезность момента. Затем, сосредоточившись на добыче, прицелился, уверенно спустив курок.

Выстрел из двустволки разорвал рассветную тишь, и стая уток, истошно крякая, взмыла ввысь, и дружный шелест крыльев скрыли низкие осенние облака, а одинокая гладь пруда вынесла на поверхность двух бездыханных селезней кряквы с насыщенно-зеленым, поблескивающим металлическими искрами оперением на голове и сероватой грудкой – красивых и мертвых. Отец, опоенный охотничьим азартом, был вне себя от радости и спешил продемонстрировать трофей. Он, вытащив селезней из воды, протянул их сыну; с бездыханных тел струями стекали капли, живо представшие воображению Акима неимоверно длинными тягучими соплями; мертвые головы буквально клонились к земле, готовые в любой момент отсоединиться от тщедушных шей.

– Зацени выстрел, сынок! Одним двоих сразил! – гордо воскликнул отец, широко улыбнувшись. И его зубы сверкнули белизной на фоне раскрасневшегося от возбуждения лица.

Несмотря на холод, Акима прошиб пот, в глазах потемнело, и он буквально шмякнулся на колени, исторгнув из пустого желудка желтоватую желчь вперемешку с водой прямо на сапоги отца. Через мгновение туда же упали мертвые утки, брошенные отцом в порыве гнева с громким матом. Нечего и говорить, что штаны несостоявшийся юный охотник, естественно, обмочил.

Тем не менее бывалый вояка никогда не сдавался. И это непоколебимое упорство в конечном итоге привело к роковому дню, разделившему существование их семьи на до и после, который окончательно перечеркнул отношения отца и сына, поставил на них огромный жирный крест.

* * *

Поздним осенним вечером по безлюдной загородной трассе при свете полной луны проезжал синий универсал. Грузный мужчина с суровым лицом и едва наметившейся проседью на висках расположился на переднем пассажирском сиденье, а из-за руля едва выглядывал щупленький паренек одиннадцати лет от роду. Полные страха глаза мальчика вспыхивали в свете уличных фонарей, вдоль которых двигалась машина навстречу резким изгибам проселочной дороги и холодному сиянию луны. Дорога была узкой и извилистой, мальчик с трудом угадывал следующий поворот. Когда они проезжали неосвещенные участки, его пальцы напряженно сжимали руль, а правая нога автоматически нащупывала педаль тормоза, но все же он, понукаемый укоризненным взглядом мужчины, продолжал путь.

Дальше начался лес, фонари исчезли. Мальчик, забыв вовремя включить дальний свет, чуть не выехал на встречную полосу в том месте, где дорога резко уходила вправо. Встречный грузовик, возмущенно сигналя, совершил маневр и чудом избежал столкновения. Взбешенный отец едва успел вывернуть руль. Машина под пронзительный визг тормозов и скрежет разлетевшегося гравия остановилась у обочины.

– Ничего тебе нельзя доверить! Ты чуть нас всех не угробил! – орал отец во всю глотку.

Мальчик сильнее вжался в водительское сиденье. Он выключил зажигание, погасил фары, – словом, по порядку делал все так, как учил отец. Мать сидела позади сына. По привычке она долго молчала. Затем, положив руку ему на плечо, заговорила вполголоса, обращаясь к мужу:

– Юра, не надо так. Он же совсем еще ребенок! Ради бога, сядь за руль сам, и поедем домой!

Мужчина, наградив жену недовольным взглядом, распахнул дверцу машины и нехотя ступил на влажный гравий. Дверь захлопнулась за его спиной. Он размял затекшие ноги, сделав пару шагов по направлению к лесу, расправил плечи, прохладный осенний ветер коснулся ворота его рубашки. Юрий подставил ветру лицо, глубоко вздохнул. Насыщенный кислородом воздух прояснял сознание, успокаивал, примирял запутавшиеся в противоречиях чувства. Юрий окинул взглядом верхушки деревьев, скользнул еще выше – под лунным небом, подгоняемые ветром, чередой проплывали фиолетовые облака, и гнев уходил, возвращая разуму ясность. «Рано ему за руль, только и всего», – подумал отец и, собираясь сменить сына за рулем универсала, повернул голову к дороге.

Вдруг и сама колея, и машина на обочине стали видны как на ладони, озаренные надвигавшейся на них волной интенсивного света. Мощный рев двигателя сопровождал этот гигантский, петляющий из стороны в сторону проектор, с неистовой скоростью несущийся вперед. Все произошло в считаные секунды. Не успел Юрий сделать и шагу, как неуклюжий микроавтобус «хёндай старекс» выскочил из-за поворота, врезался в припаркованный на обочине синий универсал, с режущим сердце металлическим скрежетом протащил его вперед, после чего микроавтобус вынесло с дороги в кювет, где он несколько раз перевернулся и заглох. У дороги под стальным светом равнодушной луны холодным бликом среди вновь воцарившегося мрака в мертвой тишине лежал покореженный автомобиль.

Ужас, неверие, непонимание пригвоздили мужчину к земле. Тогда он еще не знал, что в той машине одно беззаветно преданное ему сердце отсчитывало последние удары, а его сын, окровавленный, едва живой, ступил на порог между жизнью и смертью. Тучи сгустились, зашторив полную луну с ее холодным блеском, и внезапно начавшийся дождь тяжелой барабанной дробью бил о металлический корпус разбитого универсала.

Мальчику удалось выкарабкаться. Его остановившееся сердце стараниями врачей-реаниматологов забилось вновь, но его мать скончалась на месте, как и водитель микроавтобуса. Как выяснилось позже, лихач отличался крайне нестабильной психикой, состоял на учете в психдиспансере, ездил без прав, да в придачу был слегка под кайфом – в его крови обнаружили сильнодействующие вещества. Также выяснилось, что помимо него в машине находилась женщина. Она выжила, но серьезно пострадала.

Между тем судьба виновника аварии и пострадавшей пассажирки совсем не волновали Юрия. Он один знал, кто истинный виновник трагедии, кто на самом деле виновен в смерти его жены, – тот, кто не смог справиться с управлением и остановил машину у обочины, тот, кто выключил фары на неосвещенной трассе, тот, кого он, Юрий, так и не успел сменить за рулем. При всей сомнительности подобного хода мыслей мужчина, не привыкший подвергать анализу собственные даже скоропалительные решения и домыслы, действительно рассудил так. Никчемный сопляк, которого он породил и которому не суждено стать мужчиной, одной досадной глупостью сломал устоявшийся уклад всей его жизни, отныне испорченной, неправильной и одинокой, – такова была его правда, одна-единственная, а возможности существования второй правды Юрий не признавал.

С тех пор отец махнул рукой на сына – он больше не давил, не принуждал, не забывая при этом исполнять формальные отцовские обязанности: регулярно присутствовал на родительских собраниях в школе, во время которых позевывал, уставившись в потолок, водил сына к психотерапевту, которого Акиму ввиду известных его особенностей надлежало посещать, по той же причине с приближением подросткового возраста по указанию врачей не забывал пичкать сына гормонами. Но как такового общения между отцом и сыном не существовало, да и откуда было ему взяться, когда сын служил отцу живым напоминанием о поломанной судьбе, а душу сына каждодневно отравляло мучительное нескончаемое чувство вины и собственной никчемности. Словом, оба существовали в параллельных вселенных, в атмосфере полнейшей отстраненности и безразличия.

В результате к четырнадцати годам АК-47 имел наряду с паспортом, непониманием и презрением со стороны собственного отца и сверстников еще и кучу комплексов вкупе с девчачьей внешностью.

Глава 2. Девочка из зеркала

Как ни парадоксально, но Аким, ненавидя свою внешность, питал странную страсть к зеркалам. Его роман с зеркалами начался после аварии. От тоски по матери, присутствие которой чудилось ему всюду, и красноречивых обвинительных взглядов отца он прятался в своей комнате за запертой на задвижку дверью. В положении отверженного сына, на которого отец махнул рукой, все же был один плюс – у Акима появилась уйма свободного времени, и, оставив ненавистные гантели пылиться под диваном, он наконец был предоставлен сам себе. Мальчик подолгу просиживал на диване, обхватив руками колени, перед включенным ноутбуком на низеньком столе, а тупые ролики по Ютьюбу шли фоном. А он размышлял, не на шутку заморачиваясь на тему того, кто же он есть на самом деле, и что было бы, реши родители по-другому и он бы рос девочкой, и что бы хотела эта девочка от жизни, и чего хочет от жизни он теперь. Отец больше не приставал к нему, заставляя стричься, его темные волосы отросли до плеч, отчего он с тонкими линиями губ и носа и большущими зелеными глазами походил на персонажа японского аниме, пол которого распознается с превеликим трудом. И персонаж этот – до боли одинокий и непонятый, хотя и понимать-то, по правде говоря, нечего (он ничего из себя не представлял, ему нечего было сказать миру), так что Аким все больше склонялся к мысли, что ничего, в сущности, он от жизни не ждет, он – школьный изгой и посредственный ученик, у него нет ни увлечений, ни желаний, кроме, пожалуй, одного – чтобы над ним прекратили издеваться и оставили в покое. Причину неприязненного отношения к себе он не искал, для него она была предельно ясна: он не мог общаться с мальчишками на равных – они внушали ему страх. Ему постоянно казалось, что, заметив, насколько он далек от их интересов, мягок, неспособен дать отпор, сверстники тут же разоблачат его, и тайна его так называемой двойственности выйдет наружу во всем ее неприглядном свете. И страх этот сковывал, душил, заставляя душу съеживаться и окончательно уничтожая остатки характера.

Безысходность его положения, подпитываемая одиночеством, наполняла разум мальчика, методично день за днем отравляя его самого и всю атмосферу комнаты, где уже давно никто не убирался, где на столе вместе с выплюнутой жвачкой вразнобой валялись учебники, на диване в куче с нестираной одеждой – старый ноутбук, а на противоположной стене висело прямоугольное зеркало в полный рост – все в разводах под сантиметровым слоем пыли.

Аким подошел к зеркалу, провел по нему ладонью, и краешек отраженного света люминесцентной лампы приоткрыл прятавшийся под неровной челкой бесконечно тоскливый взгляд затравленного волчонка, отбившегося от стаи. И нечто недостижимое, светлое из потайной глубинной памяти сотен миров взывало к нему, тянулось к свету, просило об узнавании. Ощущение постороннего или скорее потустороннего присутствия не пугало мальчика, а, напротив, манило, давая надежду, завораживая, околдовывая. Аким впервые за долгое время почувствовал прилив сил и внезапную потребность незамедлительно навести в комнате порядок, разложить разбросанные вещи по местам, а главное – очистить до блеска зеркало.

Из хозяйственного ящика в ванной комнате он принес моющее средство и салфетку из микрофибры и со всей тщательностью принялся натирать зеркало сверху донизу, пока поверхность его не засияла холодным стальным серебром. В зеркале отразился весь беспорядок, царивший в комнатушке мальчика, и ему стало стыдно, неловко, что блестевшее чистотой зеркало вынуждено отражать все убожество его жилища. С удвоенной силой Аким разгребал валявшийся на диване и под ним хлам, избавлял стол от давно ненужных исписанных бумаг, сломанных ручек с пустым стержнем, вытирал накопившуюся пыль, которая постоянно попадала в нос, заставляя чихать.

Стояла зима, нещадно жарила батарея. Спертый воздух перемежался с парами бытовой химии, не давая дышать. Аким распахнул окно, и струя морозного воздуха освежила комнату, мгновенно наполнив ее жизнью. Россыпь белесых снежинок упала на освободившийся от хлама черный письменный стол, чтобы тут же растаять, отразившись в сияющем блеске начищенного зеркала, которое, казалось, вместе с Акимом с наслаждением вдохнуло морозную свежесть всей поверхностью, будто впитывая целительную зимнюю прохладу в вышине многоэтажек большого города, не в силах насытиться до конца.

Мальчик, не затворяя окно, всмотрелся в зеркало. Оно по-прежнему манило. Ему чудилось, что вот-вот оно откроет ему свою тайну, распахнет для него свою потаенную пустоту. Но что-то мешало, было лишним, интуитивно он ощущал это. Помехой оказался свет от крупной люминесцентной лампы, и Аким, поддавшись неизъяснимой потребности остаться в темноте, выключил свет и остался в предвечерний час пасмурного зимнего дня, укрытого сумерками, один на один с пустотой темного зеркала.

За окном завывал ветер, поминутно бросая рассыпчатые хлопья на черный стол. Аким стоял перед зеркалом. Его расплывчатый нечеткий силуэт походил на тень, а он смотрел на отражение и не мог оторваться: черты лица расплывались, расфокусированный взгляд рисовал замысловатые блики, темными узорами они обволакивали плечи, руки, а точнее, те места, где полагалось им быть. Аким уже не был уверен, что то, что он видел, – отражение его собственного силуэта. Казалось, тьма создает нечто иное, замещает его, АК-47, кем-то другим, далеким, эфемерным, но непременно лучшим, и он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть наваждение, не дать развеяться миражу.

И с того зимнего вечера он проникся к зеркалам странною любовью. Где бы то ни было – в школьной раздевалке или у себя в комнате, – он, оставаясь наедине с зеркалом, выключал свет и всматривался в себя, постепенно перенаправляя взгляд в глубь зеркальной пустоты. В такие минуты он давал волю воображению, представляя, что кто-то там, за границей пустоты, в Зазеркалье, стоит и смотрит на него, и этот кто-то – единственный во всем мире близкий, единственный, кто в состоянии принять его и указать путь.

Помимо зеркал, в жизни мальчика произошли и другие изменения – ему стали сниться цветные сны. Всегда приходил один и тот же сон: белый парусник мерно покачивался на волнах средь перламутровой глади бескрайнего моря, и ласковое солнце согревало кожу. Аким не видел себя, но точно знал, что находится на этом паруснике, только был он кем-то другим, свободным от всего и вся, бесстрашным и сильным. Он доподлинно знал, что это был он, потому что ласковое солнце согревало кожу и легкий бриз освежал лицо, не хватало лишь малости – вспомнить о себе, том человеке на паруснике. Но стоило призвать на помощь память, обратиться к рассудку, как сон отступал и вместо белого парусника Аким обнаруживал белую простыню и подушку, куда он уткнулся заспанным лицом.

Разгадка тайны белого парусника стала заветной мечтой мальчика. Он постоянно жаждал вернуться в щедрый на впечатления сон, чтобы в который раз предпринять попытку вспомнить того, кто плыл на паруснике, вспомнить себя кем-то другим, но пока все попытки заканчивались неудачей: если сон и приходил, то неизменно заканчивался одним и тем же – усилия мальчика вызвать воспоминания вырывали его из сна, возвращая в ненавистную, но настоящую жизнь.

Но так или иначе скупая на радость действительность пробудила в нем некий интерес: он стал искать – искать то, что скрыто за зеркалами, и то, что скрыто за пределами сна, и что более важно – он начал искать связь, которую подспудно ощущал, убежденный, что зеркала и сон связаны, обе загадки – зазеркалья и белого парусника – пересекаются. Он искал точку соприкосновения двух неизвестностей по ту сторону реальности, неустанно вглядываясь в пустоту зеркал. Как известно, если ищешь, то найдешь обязательно, только вопрос – что? Ответ многовариантен. Так и Аким, жадно ищущий по ту сторону зеркал, искал и… нашел… что-то…

Поначалу Аким по привычке пытался найти зацепку на просторах Интернета, пролистывая бессчетное число сайтов, содержащих информацию о магических свойствах зеркал. Однако ничего, кроме эзотерического мусора, кочующего из ресурса в ресурс, ничего даже отдаленно похожего на его собственный опыт Сеть не выдавала. Лишь голова раскалывалась от перегруза. Да и ко всему прочему вечно всплывающие окна с предложениями оккультных услуг окончательно отвратили мальчика от блуждания в цифровом пространстве. И он вновь оказывался один на один с темным зеркалом, неустанно всматривался в тонкий просвет меж сияющей зеркальной гладью и потаенным пространством неведомых глубин.

В ходе этих практик, день за днем, месяц за месяцем, Акима не покидало ощущение чужого, но отнюдь не враждебного присутствия, которое непонятным образом придавало мальчику силы и уверенность, поэтому он не оставлял практик, надеясь обрести откровение. Белый парусник и его загадочный пассажир по-прежнему оставались спутниками его цветных снов. И вот незадолго до своего четырнадцатилетия он наконец разглядел, кто же столь долго шел к нему, день за днем восходя к свету с самого дна зеркальной бездны.

В который раз мальчик, сидя в своей комнате напротив начищенного до блеска прямоугольного зеркала, всматривался в запределье стеклянной пустоты. За окном ветер колыхал темные провода, насвистывал монотонную мелодию в распахнутую форточку. Лампы погасли, лишь тусклый свет тоненькой свечи в руке мальчика едва заметно подрагивал, бросая танцующие тени на лик в отражении глянцевого зеркального полотна. Подрагивающий оранжевый огонек потихоньку истончался, от него отделилась узенькая блеклая часть, он будто раздвоился, и вторая часть постепенно наливалась светом, с каждой секундой приобретая насыщенность, становясь отдельным сиянием, рожденным из мрака всполохом свечи и существующим лишь в потемках зеркального межпространства.

Аким затаил дыхание. Таинство захватывало, до безумия страшило и тем сильнее манило его. Огонек, играя отраженным тьмой пламенем, огонек той другой, зазеркальной свечи легкой дымчатой гирляндой устремился по спирали вверх, покуда не скрылся из виду, спрятавшись за спиной отраженного силуэта мальчика. Свеча в руке Акима задрожала, вспотевшие пальцы еле удерживали скользкий воск. Страх кружил голову (что-то, возможно опасное, таилось за спиной), приказывая обернуться и немедля, пока не поздно, разрушить чары. Но таинственный зов из глубин зазеркалья молил остаться. К тому же любопытство, желание досмотреть кино, проецируемое отражением, до конца, возобладало, и Аким изо всех сил вцепился в непослушную свечу. И тут же отражение ответило мальчику, показав из-за спины отраженного силуэта язычок потустороннего пламени зазеркальной свечи. Спустя несколько секунд вслед за свечой отражение явило руку, что держала ее: узкую кисть с тонкими пальцами, чересчур белую веснушчатую кожу, обнаженную отсветом оранжевого пламени. Нечеткое отражение черных джинсов и футболки Акима, подпрыгивающих в такт неловкой пляске умирающей в его руке свечи, становилось размытее, очертания его таяли на глазах, сменяясь чужими, совсем иными очертаниями: вместо одежды мальчика зеркало явило девичье платье с коротким рукавом, зеленое в крупный горошек, а вместо его, Акима, лица зеркало отразило миниатюрный лик курносой девчушки с россыпью веснушек на носу и щеках и рыжими волосами. Ее глаза, круглые и большие, не мигая, в упор глядели из зеркала.

– Не пугайся! – сказала девочка, словно ледяным сквозняком прорезав молчание тишины. – Ты звал меня, и я пришла.

– П-пришла откуда? – выдохнул мальчик, и звук собственного голоса вдруг показался чужим.

Девочка приложила палец к губам, не раскрывая рта, но Аким мог поклясться, что в голове его пронеслось тихое «Тс-с…».

«Я сама не знаю, откуда взялась, – тем же манером проговорила незнакомка, – я всегда была здесь. И тебе не нужно говорить, я услышу тебя и так, просто подумай!»

«Здесь – это в зеркале?» – подумал Аким.

«Здесь, – ответила девочка. – Тут одиноко и холодно».

«Как и здесь», – вернул мысль мальчик.

Слово опередило мысль – только высказав ее, Аким понял, что в комнате и впрямь зябко. Он поежился от внезапно охватившей его дрожи. Но серо-зеленые глаза девочки сулили тепло, и холод отступил, не докучая больше.

«Как тебя зовут?» – спросил он.

– Зови меня Марийка.

Ему показалось, что девочка с тем же успехом могла назвать любое другое имя. Имя вообще не имело значения, тогда почему бы не назвать это?

«Я – Аким», – безмолвно представился мальчик.

«Знаю, – ответила Марийка. – Я не знаю, откуда взялась, но знаю, куда иду».

«Куда?» – вопрошали зеленые глаза Акима.

«Туда, где перламутровое море качает белый парусник, – вторил зеркальный блеск похожих девичьих глаз. – Я могу указать путь…»

Слова девочки из зазеркалья сердце Акима встретило с восторгом – они вселяли надежду. Той же ночью девочка явилась ему во сне, сделавшись единственным другом по обе стороны реальности.

Глава 3. Найти себя

Мальчика и девочку роднила общая тайна. Мальчик всецело доверял девочке, иначе и быть не могло – она знала путь. Правда, были моменты, когда Акима одолевали сомнения, он то и дело задумывался: не является ли девочка плодом его воображения, действительно ли он видел ее в отражении темного зеркала, не могло ли пламя свечи да вечерний сумрак подыграть его фантазии, подкинув обманку не в меру впечатлительному разуму? Аким решил, что не сильно подпортит себе жизнь, если поведает о пережитом опыте с зеркалом и снах, в которые приходит девочка, своему психотерапевту, – не зря же отец платит ему. Аким, решив, что не стоит откладывать признание, собирался обо всем рассказать на следующем же приеме.

Осень пришла в Москву. И ветер завел заунывную песню, разметая разноцветные листья по мокрому от прошедшего дождя асфальту, забирался за ворот, вынуждая прятать голову под капюшон. Так, ежась от холода в стеганой куртке с надвинутым на глаза капюшоном, Аким прошагал через автоматические двери столичного бизнес-центра, в котором размещался кабинет психотерапевта.

Мальчик шел, погруженный в свои мысли, как обычно, не замечая ничего вокруг, и чуть не споткнулся о колеса инвалидной коляски, преградившей путь к турникетам.

– Простите, – скупо сквозь зубы извинился Аким, собираясь продолжить путь, но неожиданно сильные пальцы больно вцепились в его кисть, и он в недоумении вытаращился на даму – светловолосую, с модной короткой стрижкой, сидевшую в той инвалидной коляске. Дама бесцеремонно препятствовала проходу.

– Постой, погоди… Тебя ведь Акимом зовут? – спросила незнакомка приятным, немного низким голосом.

– Верно, – ответил он, понимая, что где-то уже ее видел.

– Не удивляйся! Мы посещаем одного специалиста, я только что от него. Я давно хотела побеседовать с тобой.

– О чем?

– В двух словах не объяснить. Лучше договоримся о встрече! Вот моя визитка.

Дама, порывшись в сумочке, достала оттуда визитку, уверенным, не терпящим возражений жестом вручила ее Акиму.

Мальчик посмотрел на карточку – обыкновенный белый картон с надписью на развороте «Марианна Иванова. Тренер личностного роста».

«Этого мне только не хватало…» – подумал он, неловкими пальцами запихивая карточку в задний карман джинсов.

– Позвони мне завтра утром, хорошо?

– Хорошо, позвоню, – сказал Аким, торопясь скорее протиснуться через турникет.

– Да, чуть не забыла, – крикнула она вдогонку, и Акиму, как человеку деликатному, пришлось вернуться.

– Возьми! Это сувенир, – произнесла странная дама, вкладывая в ладонь Акима небольшой кожаный чехол на молнии.

– Не стоит… Зачем? – пытался возразить мальчик.

– Потом, все потом. Позвони! – прервала его дама, разворачивая коляску к выходу.

Аким озадаченно потер подбородок и двинулся к дверям лифта. В кабине лифта он расстегнул молнию на чехле и… обомлел… Это не могло быть простым совпадением: в чехле находилось миниатюрное зеркальце с откидной крышкой. «Надо обязательно ей позвонить», – решил Аким, но о данном самому себе обещании все же забыл, и визитка таинственной дамы так и осталась покоиться в заднем кармане джинсов.

Пятью минутами позже, разлегшись на кожаном диване среди лаконичной обстановки кабинета, исполненного в минималистичном дизайне, в искусственном полумраке опущенных жалюзи Аким, скрестив ноги, вспоминал сон о рыжеволосой девочке. Про парусник мальчик не упомянул – это было чересчур личным.

– В этом сне ты видел себя или только девочку? – спросил психотерапевт Эдуард Александрович, мужчина средних лет, с аккуратно постриженной по последней моде бородкой, с блокнотом и ручкой расположившийся на офисном стуле.

– Только девочку, – ответил Аким.

– Так… – задумавшись, Эдуард Александрович сделал запись в блокноте. – И тогда в зеркале ее отражение возникло на месте твоего лица?

Аким кивнул.

Специалист снова пометил что-то в блокноте.

– Знаешь, Аким, – задумчиво проговорил Эдуард Александрович после череды подобных вопросов, – я попытаюсь истолковать тебе значение этих снов и помочь понять, что с тобой происходит.

Аким приподнялся с дивана, заинтересованно подавшись вперед.

– Сейчас, вступив в подростковый возраст, ты пытаешься идентифицировать себя как личность. Это нормально, в порядке вещей. Ты знаешь о своих особенностях. И эти знания невольно служат инструментом извлечения из недр твоего подсознания ранее вытесненной личности другого пола – проще говоря, тебя в образе девочки. Нам обоим известно: ты и сам частенько задумывался, какой бы ты был и что делал в жизни, если бы родители приняли иное решение, оставив тебя развиваться девочкой. В этом нет ничего ненормального, в твоем случае – нет. Просто тебе следует ясно понимать источник происхождения таких снов, или, если угодно, этой выдуманной личности. Воспринимай ее как занятное кино и не придавай особого значения!

– Значит, Марийка – это я сам, только если бы я был девочкой?

– И да, и нет. Твоя основная ошибка – ты говоришь о ней как о реальном человеке. Разница вот в чем: твое воображение считает, что ты выглядел бы так, как Марийка, будь ты девочкой. Но пойми – самой девочки, Марийки, не существует! Запомни это – девочки не существует! Осознай, прими за истину, и ничто не будет угрожать твоей психике.

Мальчик был изгоем, андрогином, боязливым, неуверенным, но отнюдь не глупым – он понял, о чем толковал психотерапевт. Однако, как бы он того ни хотел, его разум наотрез отказывался принимать объяснение специалиста за истину. Рассуждения доктора-материалиста, напротив, окончательно убедили Акима в существовании Марийки: предположение доктора отталкивало своей банальностью, тошнотворным профессионализмом, подгоняющим факты под всем известные и порядком поднадоевшие теории. Аким ожидал от доктора нестандартного подхода к проблеме, идеи, которая мальчику никогда бы не пришла на ум, но доктор, к сожалению, ни подхода, ни идеи не выдал. Объяснение психотерапевта решительно никуда не годилось. Разуму мальчика, его воображению не был ведом путь, а девочка из зазеркалья знала и потому была реальнее всего, что он знал в жизни, потому что надежда и вера, из какого бы источника они ни происходили, реальны всегда.

И Аким снова спал и видел сон, в который вновь пришла Марийка. Все в том же платье в крупный горошек, она сидела на бетонных ступенях в подъезде дома, где он проживал.

– Ты говорила, что хочешь попасть к белому паруснику. Но как? – спрашивал мальчик.

– Я могу указать путь, но мне одной не справиться. Нужна твоя помощь.

– А ты возьмешь меня с собой?

– Только с тобой я и смогу пойти.

– Говори, что делать. Я помогу.

– Для начала отбрось страх, – сказала девочка из зазеркалья, впервые прямо взглянув Акиму в глаза.

– Считай, что его уже нет, – не раздумывая, ответил мальчик. Сказал и сразу поверил в смысл сказанного, как будто произнесение слов наделило их смыслом, и они в тот же миг стали правдой, но где-то – остроумными репликами.

– Тогда слушай…

И Марийка говорила, а Аким слушал, проникался, верил, понимал и запоминал, а после готов был действовать.

Лишь заслышав рингтон будильника, мальчик подорвался, полный решимости. Он следовал указанному пути, когда собирал школьный рюкзак, укладывая в него пенал и всего один учебник – математику, она значилась первым уроком, – заранее зная, что материалы по остальным предметам ему уже не понадобятся. Аким замешкался лишь однажды, когда взгляд его натолкнулся на маленькое зеркальце – подарок странной незнакомки; мысль о ней могла увести его не туда, и он отбросил ее, но зеркальце, тем не менее, взял с собой, положив в карман школьных брюк. Рыжая девочка знала путь, и он покорно следовал ему, когда окидывал прощальным взглядом комнату, возможно втайне желая найти что-то, что заставило бы его свернуть с пути, задержало, заставило передумать, остаться, но ничто не держало Акима в родном доме, ничто не могло помешать движению по намеченному потусторонней подругой маршруту. И он продолжил путь, захлопнув за собой входную дверь квартиры, безвозвратно, как думал он, покидая ее и жизнь, в которой не о чем жалеть, и зашагал по промокшему тротуару без зонта под колким осенним дождем.

Аким, отгородившись от всех невидимой стеной, подошел к школьному крыльцу; он не просто проходил входные двери, а следовал пути, не замечая, как кто-то в очередной раз пнул его по привычке и он щекой проехался по дверному косяку. Ему казалось, что все происходит не с ним или не происходит вообще, – реален лишь путь. А путь вел его по школьному коридору в математический класс, где за несколько минут до звонка успели собраться практически все одноклассники. Они дружно галдели, обсуждая посты в соцсетях, уткнувшись в экраны смартфонов. Аким отстраненно прошествовал мимо этого жужжащего пчелиного роя, уселся за свою парту – последнюю в крайнем ряду, специально для таких, как он, крайних.

Его соседка по парте была уже на месте. Они сидели вместе не потому, что дружили, а потому, что она тоже была своего рода крайней – крайне некрасивой: мышиного цвета волосы обрамляли круглое, с поросячьими глазками лицо, сплошь усеянное прыщами. И имя она носила крайне неподходящее – Любовь. Такие не делают селфи, таким не помогают фильтры, и место им только рядом с подобными или с Пробелом, как называли Акима одноклассники, – пустотой, недоделком, недопарнем. Оба вынужденных соседа вымученно поздоровались, едва взглянув друг на друга.

Прозвенел звонок. Все притихли, когда учительница вошла в класс, – заурядное начало урока заурядного школьного дня. Преподавательница математики раздала задания для контрольной работы – и весь класс тотчас зашевелился: кто-то вертел головой, подавая знаки, в надежде списать, кто-то, не зря протиравший за партой штаны, спешно принялся водить ручкой по бумаге, намереваясь решить задания, и поскорее. Люба принадлежала ко вторым и, не теряя времени, принялась царапать бумагу. Но мальчик следовал пути и даже не взглянул на лежавший на столе вариант.

– Вероника Павловна, можно выйти? – спросил он, подняв руку.

– Иди, Березкин, – со вздохом ответила учительница, – но не задерживайся! Контрольная сама не решится.

Аким поднялся с места. В карман упал мобильник, улегшись там вместе с подаренным незнакомкой зеркальцем. Незаметно прихватив рюкзак, он направился к двери, провожаемый ехидными и, наверное, в чем-то остроумными репликами, вроде: «Эй, смотри внимательно! Где буква "М" – тебе не туда» – «А куда ему?» – «Туда, где пробел!» – и далее: смешки, одобрительный хохот, все как всегда. Тихо прикрыв за собой дверь, он двинулся по коридору.

Аким давно успел свыкнуться с положением отверженного, а в данную минуту его и вовсе ничто не волновало, кроме белого парусника, на палубу которого он вскоре ступит, следуя пути.

Путь, однако, проходил по странным местам. Он вел в туалетную комнату, которая в самом начале урока была свободна, а значит, ничто не мешало. Аким быстро вошел, прикрыв за собой дверь. Над раковиной висело зеркало – уже изрядно заляпанное. Аким предполагал это и заранее подготовил тряпочку. Заботливо протерев зеркальную поверхность, мальчик добился чистоты отражения, не идеальной, но сносной, насколько это возможно. Зеркальная гладь явила бледное худенькое лицо, скорее девичье, открытое лицо – длинные волосы убраны в хвост, испуганные глаза освещал одинокий солнечный лучик, невольно заглянувший в оконце, чудом пробившись сквозь плотную серость осеннего неба.

Мальчик, отвернувшись от отражения, сунул руку в рюкзак, где нащупал небольшой предмет цилиндрической формы – красный маркер. Волнение охватило Акима, ведь именно сейчас он подошел к той черте, переступив которую не будет пути обратно. Кровь отхлынула от конечностей, ноги немели, подкашивались. Похолодевшими пальцами он коснулся маркера, вытащил его из рюкзака. Короткой, похожей на предупредительный сигнал вспышкой мелькнула мысль, что еще не поздно вернуться в класс, написать контрольную, продолжив день – такой же, как сотни других до него. Но будто почуяв сомнение, незримое присутствие вновь явило себя – из зеркального омута рыжеволосая девочка одним взглядом примагнитила ускользавшее внимание Акима, и вместо зеленых глаз, испуганных и растерянных, в отражении проявились глаза серо-зеленые, горящие, дерзкие – такой взгляд прогонял прочь не только сомнение, но и всякую мысль о нем.

И пальцы мальчика уже выводили на отражающей поверхности ровный круг. Далее по воссозданной из памяти картине по диаметру круга расположились неровные знаки (мальчик не знал – знаками были руны), а в самом центре неумелая рука начертала пятиконечную звезду вершиной вниз. Еле заметная на стекле пентаграмма с размытыми очертаниями, и в месте пересечения двух звездных линий оставался незначительный просвет. Несмотря на изъяны, знак излучал силу, пугающую, темную, слишком далекую от светлой наполненности грядущего счастливого путешествия на белом паруснике. И мальчик усомнился вновь. В ту же секунду, будто по заказу, дверь туалетной комнаты отворилась – Аким обрадовался, что появился повод отвернуться от намалеванной на зеркале пентаграммы, и уже собирался быстро, не оборачиваясь, со всех ног умчаться в класс, сбежать от темной зазеркальной силы. Как вдруг понял, что не в силах обернуться. Вошедший парень отразился в зеркале, его глаза разом остекленели, он развернулся и, ни говоря ни слова, вышел вон.

Мальчик ужаснулся! Сила, исторгающая тьму, дышала ею и в то же время засасывала в нее. Запоздалое сожаление уже ничего не меняло. Аким вновь предпринял попытку отвернуться от зеркала с пугающим знаком. Повернул голову – думал, что повернул, – и тут же на периферии зрения заметил пугающую странность: хотя он явственно чувствовал, как поворачивает голову, его отражение при этом не менялось – Аким в зеркале так и остался стоять, обреченным взглядом уставившись на знак. Мальчик ринулся к двери, но его мечущийся в панике взгляд не обнаружил ничего из собственного тела, что могло бы двигаться, и ноги, и руки, и все части тела словно растворились в воздухе, мальчик исчез. Но отражение в зеркале осталось – продолжая транслировать ту же картину неподвижно застывшего на месте мальчика, оно существовало отдельно от самого Акима, которого не было… здесь…

Мозг отказывался воспринимать не укладывающуюся ни в какие шаблоны парадигму измененной действительности, ум, подобно недвижному отражению, застыл, парализованный страхом перед необъяснимым, заняв позицию стороннего наблюдателя. Мальчик словно раздвоился, и часть его, ту, что обладала сознанием, стремительно засасывала тьма из врат зеркальной пентаграммы. Спустя считаные секунды исторгаемая воронкой тьма вобрала в себя Акима, его бесплотное сознание, в тот же миг вернув в привычную реальность его безвольное тело. Ему казалось, он утопает сам в себе и весь знакомый мир тонет вместе с ним.

Воронка закрылась, и там мальчик забыл себя, словно все время находился в черной пустоте по ту сторону зеркала и это было в порядке вещей. Ничего из своего прошлого мальчик не помнил. Он с интересом наблюдал из зазеркалья, как на светлой стороне зеркала сменяют друг друга картинки: черно-белый кафельный пол, дверь, за ней – длинный коридор. Аким знал – это школа, знал – кто-то идет по школьному коридору, тот, чьи глаза позволяют Акиму видеть, знал, что смотрит его глазами. Распахивается дверь класса – ему туда не надо, проходит мимо, не обращая внимание на выходящего из класса мальчика, тот остается позади, затем бежит. Позади слышится оклик:

– Эй, Пробел, стой!

Голос мальчика вызывает неприятные чувства, хочется сжаться, исчезнуть. Но Аким вдруг понимает: его и так нет, и это не он, а тот, другой, идет по коридору, – и мысль приносит облегчение. Резкий разворот на сто восемьдесят градусов – Аким видит того, кому принадлежит голос, – высокий крепкий парнишка, светловолосый, с выдающейся челюстью, остановился.

– Ты где ходишь? Давай назад в класс! Математичка просила тебя найти, – позвал парнишка.

Спустя мгновение Аким увидел, как лицо парнишки становится ближе, еще ближе, на нем уже различимы веснушки на переносице.

– Эй, ты чего? – В голосе парня читался испуг: зрачки расширены, глаза смотрели, не мигая.

И тут Аким слышит другой голос, громкий, заполняющий собой все пространство, и он показался ему родным.

– Сколько энергии, силы в твоем слове… – монотонно протянул голос, и Аким уловил, как ладонь с длинными пальцами опустилась на плечо парнишки, а тот замер – ни жив ни мертв. Но глаза смотрят во тьму, и тьма портит душу… Грязная душа, молодая и грязная…

Ладонь соскользнула с плеча парня, и он, моргнув, вышел из оцепенения, развернулся и направился к той двери, откуда появился минутами ранее. Остановился на полпути, обернулся, словно опомнившись.

– Придурок! – Ругательство разлетелось по стенам коридора.

– Запомни! – Поднятый вверх указательный палец возник перед взором Акима. – Сила в слове!

Звук захлопнувшейся двери – и снова безлюдный коридор с голыми стенами, дальше – лестница, ведущая наверх, череда пролетов, за ними – железная дверь. Это вход в техническое помещение, здесь темно, хоть глаз выколи. За ним железная лестница – все выше и выше, под самый потолок. Наверху другая дверь – приоткрывается, пропуская полоску света, точно с самого неба: дверь оказывается люком. И вот уже открывается вид на городские многоэтажки, деревья, стремительно роняющие разноцветную листву, зажатые в тесных дворах автомобили, мокнущие под моросящим дождем. Между проводами с карканьем проносится стая ворон. Провода… провода тянутся к зданию школы, и все, что видится, видится с ее крыши.

Чьи-то ноги подошли к краю крыши, и взгляд чужих глаз, позволявших мальчику смотреть, переместился вниз: из-под козырька школьного крыльца поочередно выныривали люди – ученики и учителя, охранник в форменной одежде, – все с поднятыми вверх головами, что-то кричали и суетились, как муравьи. Группа школьников, обмениваясь короткими репликами, наблюдала за происходящем на крыше, нацелив на Акима камеры мобильных телефонов. Позади железом скрипнул люк, ведущий на кровлю, и декорации сменились вновь.

– Парень, не дури! – сквозь шум ветра послышался голос мужчины, ступившего на крышу; мужчина был в полицейской форме. – Медленно и спокойно иди сюда!

Полицейский, разговаривая, осторожно подбирался ближе. Но вместо того, чтобы откликнуться на его призыв, странный мальчик развернулся и ступил на карниз. В поле зрения Акима снова оказались сгрудившиеся внизу школьники, неустанно фиксирующие зрелище через крохотные окошки камер мобильных устройств. Аким не чувствовал ни тени беспокойства – он был зрителем, да и только.

Полицейский в замешательстве остановился, услышав неожиданно твердый голос:

– Еще шаг – и я спрыгну!

– Не стоит этого делать, – сбивчиво затараторил полицейский, – какими бы ни были твои проблемы, их можно решить. Доверься мне! Тебе ничто не угрожает.

Аким увидел, как одна ступня скользнула по свесу крыши. И в тот же миг мелодия, знакомая, приближающая нечто забытое, издалека доносила слова: «Я хочу найти сама себя, я хочу разобраться, в чем дело…»[1], и далее что-то про душу, которая непременно должна запеть. Мелодия тронула Акима напоминанием о чем-то грустном, забытом, принадлежащем лишь ему и потому ценном. Но внезапно музыка прервалась, ее сменил женский голос. Взволнованный и призывный, он пробивался сквозь волновые помехи:

– Аким, слушай внимательно: умоляю, вернись! Вернись к себе! Вспомни! Иначе тебе никогда не увидеть белый парусник!

Слова повторялись снова и снова, пока грубый нервный импульс не прервал их. Импульс исходил от того, кто позволял Акиму смотреть, этот кто-то волновался, Аким явственно ощущал исходящее от него беспокойство, его уверенность пошатнулась, он со злостью швырнул с крыши вниз какой-то предмет. И Аким увидел, как летит с высоты мобильный телефон.

Но Аким думал о сообщении, которое успело коснуться его разума. Белый парусник… светлый и далекий… «Если я не вернусь, то никогда не увижу его, – подумалось Акиму. – Но куда и откуда я должен вернуться?» Вызванная упоминанием белого парусника, цепная реакция активировала нейронные связи. Хаотично всплывающие воспоминания цеплялись друг за друга, выстраиваясь в звенья, и Аким вспомнил себя такого, каким видел в последний раз, тогда в зеркальном отражении, когда он сам позволял себе смотреть. В этот миг он осознал, куда именно должен вернуться – вернуться к себе, пройдя сквозь начертанный маркером на зеркальной глади символ, через случайно оставленную им самим брешь – в месте пересечения двух звездных линий. Аким воссоздал в воображении тайный знак во всех деталях, как если бы он сейчас был перед ним, и, мысленно зажмурив глаза, собрав воедино то, что от него осталось, молнией ворвался в межзвездный просвет пентаграммы.

Первое, что ощутил Аким, – холод. От влажного воздуха кружилась голова. Его повело в сторону, и он опустился на колени, почувствовав ладонями железобетонное покрытие крыши. Еле различался фон чужих голосов, чужие руки подняли его и поволокли внутрь здания. Но все это было ему безразлично, когда в голове звучала музыка: «…найти сама себя…» – и женский голос, перебиваемый волновыми помехами: «Тебе никогда не увидеть белый парусник». Он вдруг вспомнил, что уже слышал этот голос. Вспомнил турникеты у входа в бизнес-центр, инвалидную коляску, белый картон и на нем имя… Марианна…

Марианна… Ее он увидел утром, очнувшись после затянувшегося медикаментозного сна в одной из палат московской клиники неврозов. Ее серые глаза излучали спокойствие. Теплая ладонь легла на руку Акима.

– Откуда… – начал было он.

– Зеркальце… – поспешила перебить Марианна, показав взглядом на прикроватную тумбочку, где лежал подаренный ею сувенир в черном чехле, – это связь, я узнала обо всем через него и позвонила, чтобы вытащить тебя на свет.

Мальчик вздохнул:

– Она… Марийка. Рыжая, из сна… Она обещала провести к паруснику…

– К белому паруснику, что качают перламутровые волны ласкового моря… Знаю… Она лишь забыла упомянуть, что поплывет на этом паруснике сама.

– Где же тогда мой парусник? На котором поплыву я?

– Кто знает… Вероятно, он пока не вышел из гавани. Ты обязательно доберешься до него, но не сейчас, – ласково, по-матерински произнесла Марианна.

Веки Акима сомкнулись, его вновь сморил сон.

Глава 4. Сон Марианны

Широкая деревенская дорога… Заснеженный асфальт, по бокам неказистые деревянные домишки утопают в сугробах, впереди – туманный горизонт оловянных небес. Прежде она уже шла той дорогой, вот только никак не припомнит когда. Голова ее покрыта серым пуховым платком, из-под которого выбиваются черные кудри. Грузное тело едва способно выдержать путь, но она знает – идти надо, не такое терпели. Но куда и зачем она идет, она силится вспомнить, но усилия эти напрасны… Марианна открывает глаза. Странный сон… Ни широкой заснеженной дороги, ни того, кто шел по ней, она не помнит. Глубокая ночь скрывает очертания предметов, но это точно ее комната, ее одеяло, которым она накрывается по плечи, засыпая в плену уже совсем другого сна – мучительного, приходящего из ночи в ночь назойливым напоминанием о пережитых ранах.

В ранних декабрьских сумерках Марианна бредет по лесу. Тропинка совсем пропала, и ноги в узеньких сапожках проваливаются в сугробы. Снег проникает внутрь, и ступни ощущают холодную влагу, колени под тонкими колготками давно замерзли. Короткая юбка и овечий полушубок – симпатично, но явно не по случаю. Знала бы она заранее, что телефонное приложение неверно определит адрес, что от железнодорожной станции до бабкиного дома идти и идти, что дорог здесь нет – сплошная глушь и снег, – может, оделась бы по-другому. Но делать нечего – поздно отступать. Дорогу назад все равно не найти. Раз безнадежно заблудилась, придется идти вперед.

Вперед… А зачем? Что за блажь привела ее сюда? Что не так было с ее жизнью, что заставило благополучную во всех отношениях (или почти во всех) молодую девушку блуждать по заснеженному лесу в поисках деревенской ведуньи? Бухгалтер – востребованная профессия, как всегда говорила мама – учись тому, что приносит деньги, и Марианна выучилась. Теперь она – ценный специалист со стабильным заработком. До тридцати еще было далеко, а она уже успела закрыть ипотеку – небольшая однокомнатная квартира на окраине, зато собственная, – несомненное достижение и предмет гордости ее родителей. Всего добилась сама, все выносила на своем горбу. Но время шло, и так Марианна переходила из одного благополучного дня в другой благополучный день, и благополучие это почему-то совсем не радовало. Ее душа засыпала… Ненавистная стабильная работа звала каждое утро, а после вечером она возвращалась в одинокую квартиру – комфортабельную тюрьму, однако уже не отягощенную ипотекой. Марианна сгорала… До тридцати еще далеко, а она почти перегорела, став равнодушной к самой жизни. Она считала, что жизнь дана для чего-то большего, чем работа и стабильный доход, всего этого слишком мало для жизни. Время шло, а горб становился все больше, он довлел над ней, а на горбу жирным шрифтом виднелась вытатуированная надпись – «благополучие». Девушке попросту не хватало сил, чтобы продолжать нести свое «благополучие», для сил требовались эмоции, а взять их оказалось неоткуда. В жизни Марианны совсем не было любви. Обстоятельство странное и даже фатальное. Все ее отношения заканчивались, а точнее, обрывались, не успев начаться, без каких бы то ни было видимых причин. Девушка привлекала внимание, но когда отношения достигали черты под названием «серьезные», карточный домик из внимания, подарков, комплиментов и прочих нежностей мгновенно рушился. Нет нужды вдаваться в детали – каждый новый раз в точности повторял предыдущий неудачный опыт. И так без конца. Подруга Марианны, Галина, уверяла, что это рок и непременно стоит разобраться, в чем дело. Она же посоветовала лесную ведьму. И вот перед Марианной – сырость, снег, глухой лес, сугробы по колено, холод и тьма…

Неподалеку каркнула ворона – недобрый знак… или наоборот? Марианне отчего-то захотелось пойти в том направлении, откуда доносилось карканье. Ворона уже не одна, их целых две, они кружат в верхушках заснеженных елей, откуда горстями падают студеные хлопья. А вот и третья ворона – пролетела прямо над головой. Мысли спутались. Ноги сами несут девушку в глубь леса, где она, черпая сапогами снег, протаптывает дорогу в неизвестность, провожаемая карканьем черных птиц. Неужели она не ошиблась и это огонек мерцает вдалеке? Марианна заставляет себя ускорить шаг. Вороны как будто ждут ее и тоже летят на огонек. Девушка боится потерять сияние из виду и следует напрямую, продираясь через валежник, не замечая, как острые сучья режут онемевшие колени через давно порванные колготы. Все это – житейские мелочи по сравнению с радостью, что охватывает Марианну – неужели спасена? Неужто нашла? Огонек светит из незашторенных окон маленькой избушки, сколоченной из крупных бревен и едва заметной через толстый слой налипшего на древесину снега. Марианна уверена – она нашла то, что искала. Она позволяет себе остановиться, отдышаться, морозная влага наполняет грудь.

И вот она уже сидит в тускло освещенной комнатенке на скрипучем деревянном табурете, попивая свежезаваренный хозяйкой час с весьма странным вкусом из затейливой смеси трав и кореньев. Печь давно не чищена – черна от золы, и в ней неспешно тлеют поленья. Но аромату дров не под силу перебить затхлый запах старости всего и вся. Марианне кажется, что этот тухлый смрад исходит от самой хозяйки: тощей сгорбленной старухи с платком на голове, едва скрывающим жиденькие ниточки седых волос, и с огромной бородавкой под левым глазом, который то ли из-за нее, то ли сам по себе значительно меньше правого и скошен к переносице. «Настоящая Баба-яга, – думается Марианне. – Что ж, тем лучше, ведь так и должна выглядеть настоящая ведьма».

– Беда твоя – не редкость, – говорит старуха скрипучим голосом. – Ты вся такая ладная: фигурка, смотрю, волосы белесые. Образованная, видать тоже. А счастья нет…

Марианна смутилась под оценивающим взглядом ведьмы, а та продолжала:

– Стоит кому-то тебе полюбиться, чуть сердечко забьется сильнее… как бац! Конец всему! Пропадает хлопец, да так, что не сыскать. И видеть тебя не хочет, знать не хочет, из сердца вон. Вот что я скажу тебе, девица: порча это!

Старуха угрожающе подняла вверх палец.

– А кто ее на меня навел? И можно ли как-то ее снять? – спрашивает Марианна.

– Узнаем, – говорит старуха. Берет в руки карты, обыкновенную игральную колоду. Тасует. – Сними! От себя, говорю!

Девушка с трепетом касается колоды. Старуха смачивает слюной палец, достает верхнюю карту, которая тотчас появляется перед самым лицом перепуганной девушки.

– Вот она – твоя пиковая дама! – ржавым голосом изрекает ведьма, тыча пальцем в картинку с изображением профиля темноволосой женщины.

В глазах Марианны – недоумение и немой вопрос, а глубже – то, что скрыто: сожаление о напрасно потраченном времени и все более крепнущее желание поскорее покинуть странную и страшную бабку.

– Вспомни, – продолжает скрипеть старуха, – твои шестнадцать лет, кожаная куртка, черная юбчонка короткая, вокзал, железная дорога, станция с буквой «В»…

– Выхино! – вдруг мелькнуло в памяти Марианны, и сердце обдало холодком. – Помню, станция «Выхино», я ездила к родственникам, верно, и мне было шестнадцать…

– А цыганку помнишь?

Ведьма подводит Марианну к овальному зеркалу на стене – единственному безукоризненно чистому предмету из всей обстановки. В зеркале – немного уставшее, но несомненно привлекательное лицо сероглазой блондинки с короткой стрижкой. Тут же гаснет свет, и из-за плеча девушки появляется старуха со свечой в руке.

– Зажмурь глаза и по моей команде быстро открой! – командует она.

Марианна делает, как ей велено.

– Гляди! – вновь командует ведьма, кладя руку девушке на плечо.

И девушка смотрит в зеркало широко распахнутыми глазами – в нем на месте лица белокурой девицы отсвет мерцающей свечи являет грубые черты, черные кудри под цветастым платком.

– Она! – что есть мочи кричит девушка, отпрянув от зеркала. – Это она! Цыганка, та самая!

Марианна оборачивается, рыская глазами в темноте – старухи не видать.

– Тук-тук! – Кто-то стучит в окно. – Тук-тук!

Сердце девушки замирает. Она устремляется к окну: сквозь тьму различимы белые снежинки, и что-то еще проглядывает через стекло. Марианна подходит ближе и замирает вновь, не в силах выдавить крик: из тьмы лесной чащи во мрак ведьминой избы глядит черный вороний глаз…

Зажигается лампа, свет наполняет пространство избы, рассеивается тьма, а вместе с ней и страх, навеянный колдовскими чарами.

Появляется и старуха, будто и не исчезала вовсе.

– Вижу, ты вспомнила, – говорит она, как ни в чем не бывало попивая за столом свое пойло.

– Да, вспомнила, – соглашается Марианна. – Помню, как стояла у платформы в ожидании поезда. Перрон непривычно пустой: я да старая цыганка неподалеку, больше никого… Цыганка подошла ко мне. «Дай, погадаю», – говорит. Я ответила, что не стоит. Она принялась бесцеремонно тыкать в меня пальцем – то по руке попадет, то по плечу, по животу, приговаривая: «Надо погадать, надо, а то худо будет. Деньги-то есть у тебя? Деньги давай!» Я понимала, что надо уходить, но руки сами полезли в сумку, достали кошелек. Я готова была отдать все, лишь бы избавиться от назойливой попрошайки. Но денег в кошельке, как назло, не оказалось – последние я потратила на билет. Я искренне сожалела. Но цыганке, похоже, было плевать на мою искренность. Она, разглядев пустой кошелек, затараторила, буравя меня черным немигающим взглядом, от которого мутнело в голове: «Скверно, девочка, скверно… Не видать тебе счастья, мимо оно пройдет…» – или что-то вроде того, не помню уже.

Тут как раз подошел поезд и люди вдруг замелькали на перроне – целая толпа, а цыганка пропала, скрылась за чьей-то спиной, и нет ее уже. Я впрыгнула в отворившиеся двери вагона, поезд тронулся, платформа осталась позади. Но скверный осадок от встречи с цыганкой остался надолго. До сих пор я не забыла ее лица и темных глаз, вгрызающихся в самую душу, – их я увидала в зеркале. Значит, это она навела на меня порчу?

– Значит, так, – ответствует старуха.

– Вы можете ее снять?

Похабная ухмылка обнажает двойной ряд зубов, и ведьма произносит:

– Я? Ни в коем случае! Снять может только тот, кто порчу навел. Да и не порча это – проклятье!

«Что я тогда здесь делаю?» – думает Марианна.

– Но я могу спасти твою душу. Ваша встреча на платформе была не случайной. Все предопределено. Это наказание за грехи.

– За что? Что я такого успела натворить к шестнадцати годам, что заслуживало наказания на всю оставшуюся жизнь? – возмущается Марианна.

– Остынь, девица! – шикает ведьма, брызжа слюной. – Кто сказал, что наказание – тебе? Твоей душе воздается по заслугам за прошлые ее непотребства. Это – закон. Нынешняя жизнь предъявляет счет за прошлое зло твоей черной души.

– Я, кажется, начинаю понимать… Вы говорите, можно спасти душу. Иными словами, можно как-то закрыть этот счет?

– Закрыть его можно только нынешней жизнью. Заплатив! Иного пути нет.

Ведьма сделала пауза, отхлебнув пойла.

– Можно устроить так, что следующее твое воплощение не унаследует грехи этой жизни.

Марианна тут же сникла:

– Зачем мне это? Ведь в другой жизни я буду уже не я?

– Не ты… не ты… Но твоя душа – единая для всех прошлых и будущих воплощений. Душа, хранящая память каждого из них, в конечном итоге завершит цикл перерождений и отправится дальше – к свету или куда ты там хочешь… – Снова отвратительная ухмылка скривила рот. – Она, душа, требует очищения. Это нужно твоей душе, а значит, и тебе нынешней, и тебе будущей. Скажи, хотелось бы тебе без накопленного груза грехов войти в следующую жизнь?

Марианна думает, что, в сущности, ничем не рискует.

– Что для этого нужно? – произносит она.

– Это уже совсем другой разговор! – Старуха удовлетворенно потирает ладони. – Представь, что твоя душа может получить следующее воплощение, не дожидаясь твоей физической смерти. Представь, что в одном и том же времени смогут существовать две половинки одной души – ты и другая ты.

– Наподобие моей копии?

– Не совсем. Некому тебя копировать. Ты сама делишься… Делишься частицей своей души. В части заключено целое – запомни это! Тем самым душе дается новая жизнь, новое воплощение. Главное – в этой новой жизни не будет места старым счетам, ты-то свою жизнь еще не прожила, и предъявлять покамест нечего! Вдобавок ты сможешь сама наблюдать за тем, как растет новая жизнь, помогать этому человеку, указывать путь, зная, что ты и он – одно целое.

– Похоже на клонирование… Клонирование души, – вслух подумала Марианна.

– Давай-ка, девица, попроще! Без новомодных слов! – отрезала старуха.

– Мошенничеством, говорю, попахивает, – тут же нашлась девушка. – Не по-божески как-то это…

– А невинным созданиям ни за что ни про что расплачиваться по счетам прошлого, о котором они даже не помнят, по-божески? Впрочем, как знаешь. Мое дело – предложить, – процедила старуха сквозь зубы, отвернувшись.

Марианне вдруг вспомнился фильм из детства про Мэри Поппинс и сцена, что тронула до слез: когда по велению волшебства взрослые встречаются со своим детством и беседуют с детьми – теми, кем были когда-то. Маленькая Марианна не раз представляла, что бы она-девочка сказала себе взрослой. А когда сама повзрослела, не раз задумывалась, что бы могла себе, девочке, посоветовать, от чего бы предостерегла. И теперь ей предоставляется, по сути, та же возможность – направить себя будущую по верному пути.

– Что нужно сделать? – спрашивает Марианна.

Старуха оборачивается, и Марианне почудилось, будто молния сверкнула и тут же погасла в зрачке ее левого косого глаза.

* * *

Марианна просыпается, сжимая в руке белую наволочку. «Снова этот сон, будто явь. Ненавижу его!» – думает она, но на всякий случай с надеждой ощупывает ноги – без изменений. Ведь во сне она шла по лесу на своих ногах. «Нет, без изменений, – в который раз с горечью замечает она. – Я по-прежнему не чувствую ног…»

Глава 5. Место. Время. Поворот

Сон Марианны в его многократных повторениях отражал скорее воспоминания о том, что в действительности имело место, воспоминания о событии, запустившем цепь других, тех, о которых она бы предпочла забыть. Однако необратимые последствия ее решений и поступков неустанно напоминали о себе, и потому события прошлого никак не удавалось вычеркнуть из жизни.

Несколькими годами ранее…

Известия от бабки из дремучего леса пришлось ждать несколько лет. Марианне уже стукнуло двадцать девять, она начала забывать о приключении в заснеженном зимнем лесу и не могла ручаться, что дремучая старуха, вороны за окном и ветхая избушка существовали наяву, а не были всего лишь результатом временного помутнения рассудка.

Как одним осенним вечером Марианну, засидевшуюся в офисе, ломающую глаза у монитора с назойливыми окнами бухгалтерской программы, привлек вдруг возникший средь мира финансовой отчетности и скупых цифр, совсем не вписывающийся в гамму офисных звуков шум. Девушка, оторвав глаза от экрана, обратила взор в направлении звука. Через стеклянную офисную перегородку просвечивали размещенные в отдельных рабочих зонах лаконичные стулья с сидевшими на них фигурами, уставившими в мониторы лица; повсеместно слышался стук по клавишам клавиатуры. А ближе, вплотную к стеклянному ограждению, тыча в препятствие клювом, в негодовании сбивала о перегородку крылья черная ворона! Заметила незваную гостью и прибежала перепуганная офис-менеджер – совсем еще юная миловидная девушка.

– Ворона! Помогите! Ворона! Откуда она здесь взялась? Кыш отсюда! – кричала она, размахивая руками.

Марианна поняла, откуда и к кому прилетела птица. Ведьма из дремучего леса вдруг стала более реальна, нежели весь офис с его обитателями и мертвым светом энергосберегающих ламп. Марианна знала – ворона принесла весть.

Офис-менеджер в своих попытках прогнать ворону только подтолкнула ее в верном направлении. Та, обогнув перегородку, спикировала точно на заваленный бумагами стол Марианны. Девушка, резко поднявшись, отпрянула, и стул с колесиками шустро отъехал к стене. Наглая ворона меж тем, не церемонясь, ткнула клювом в ладонь Марианны. Девушка, ойкнув, повернула ее тыльной стороной. Не успела она моргнуть глазом, как посередине ладони уже лежал крохотный шарик из плотно скомканной бумаги – ведьма сдержала обещание, прислала весточку.

Сердце Марианны радостно забилось в предвкушении волшебных приключений – как же опостылели ей офисная рутина, похожие друг на друга дни, проводимые на стабильно оплачиваемой, стабильно скучной работе, и тяжелая грусть в одиноком сердце, и печаль порченной злой цыганкой души. Как хотелось ей вырваться из надоедливого круга унылых будней, вырваться хоть куда-нибудь – неважно, лишь бы покинуть круг. Марианна крепче сжала кулак, пряча тайное послание от любопытных глаз.

Черная ворона покружила-покружила да исчезла в мгновение ока, словно испарилась без следа.

– Где она? Где ворона? – Офис-менеджер подбежала к Марианне, трепеща от волнения, а за ней следом, пыхтя как паровоз, услужливый работник техотдела, с готовностью бросившийся на помощь юной красавице, и еще парочка любопытствующих – просто так, от нечего делать.

– Не знаю. Улетела, наверное, – бесстрастно произнесла Марианна.

– Она тебя клюнула? Или мне показалось?

– Показалось, – ответила Марианна.

На том инцидент был исчерпан, сотрудники разошлись по своим рабочим местам, продолжив наполнять атмосферу ритмичным стуком по клавиатурам, жужжанием принтеров, тихим шелестом перебираемых бумаг.

Марианна же, убедившись, что никто за ней не наблюдает, развернула бумажный шарик – запах плесени резко ударил в нос. С трудом разбирая каракули старухи, Марианна прочла записку: все как и было сказано – в ней значилось место, время и указатель поворота. Как уверяла ведьма, то были сведения из Архива времени, доступ к которому открывается лишь немногим посвященным. В нем хранится информация о так называемых узлах судьбы – переплетений нитей судеб определенных людей в определенных координатах пространства и времени. В узлах судьбы происходят события, коренным образом влияющие на дальнейшее течение жизни их участников в том или ином направлении, решающие повороты сюжета их жизней, а в ряде случаев определяющие ее финал.

«Только в узлах судьбы возможно замещение», – говорила бабка. Так она именовала процесс подселения частицы души в тело реального человека, для успешного осуществления которого, помимо узла судьбы, необходимо еще одно условие: человек этот непременно должен находиться на грани жизни и смерти. От такой перспективы Марианна была не в восторге.

– Получается, моему клону будет угрожать смертельная опасность? – спросила она, желая разузнать поподробнее.

– Не ему – телу! Он, наоборот, спасает больное тело свежими силами новой души, – отвечала бабка.

– А я сама тоже буду в опасности?

– Об этом ничего не сказано. В чем я уверена – ты будешь жить. Главное – будь в назначенное время в назначенном мною месте. Перед тем как отправиться к узлу судьбы, посмотрись! – Ведьма протянула Марианне маленькое зеркальце с откидной пластиковой крышкой. – Возьми с собой. Это врата для перемещения душ: частица твоей души вылетит из него, а чужая душа впорхнет. Да, крышку можешь не открывать. Потом, когда все свершится, принесешь зеркальце мне! – строго-настрого наказала старуха.

– Другая – это душа того человека, она должна переместиться в зеркало?

– А как ты хотела? Где это видано, чтобы две души одно тело делили? На то оно и есть замещение, – фыркнула старуха.

– Я одного не пойму: куда в таком случае денется попавшая в зеркало душа? Я принесу зеркало вам, а вы что собираетесь с ним делать?

– Я-то? Всего ничего. Для душ, угодивших в зазеркалье, приготовлено специальное место – Элизиум, дом чистых душ. Там они без тягот мирских спокойно себе коротают отведенный для прерванного воплощения срок, а потом порхают себе безмятежно в небесах, как и положено неоскверненным земной жизнью душам.

– А где находится Элизиум?

– Вот это уже не твоего ума дело, – промямлила старуха. – Твое дело – вернуть зеркальце.

– Как я узнаю, что замещение состоялось?

– Слушай сюда. Я пришлю весточку. Укажу узел времени. И как только замещение состоится, имя человека, в тело которого переместится душа, ты разглядишь в своем отражении – смотри внимательнее в правый глаз!

Время, когда Марианна стояла перед выбором – пускаться в сомнительную авантюру, предложенную старухой посреди лесной глуши, или оставить все как есть, забыть, и пускай горит это мистическое знание синим пламенем, – давно прошло. Девушка, пройдя ритуал, стоя со свечой перед темным зеркалом, слушая неразборчивые нашептывания старухи на ухо, позволила душе разделиться, заточить ее частицу в зеркальной тьме. После чего она уже никак не могла оставить собственную душу на произвол судьбы, была обязана выпустить ее из заточения. И неважно, что само решение принималось затуманенным разумом в запорошенной снегом глуши, под неусыпным вороньим оком и, вероятнее всего, под воздействием бабкиного «травяного чая», расширяющего сознание навстречу непознанному.

Так что в назначенный день Марианна, отбросив сомнения, посмотрелась в маленькое зеркальце и, убрав его в сумочку, с мыслью «была не была» вышла из дома. У подъезда ожидало желтое такси.

– Дмитровское шоссе, поворот на трассу А-107, – велела девушка водителю.

– Бетонка, что ли? А дальше куда? Там же ничего нет, – отозвался таксист, смуглый, с южным акцентом.

– Довезите до указателя, и все, – строго ответила Марианна.

– Как скажешь! – пожал плечами таксист, и машина тронулась с места, цепляя колесами влажный асфальт.

Шум городских дорог, мелькающие за окном огни вечерних улиц, широкая панорама магистрали Дмитровского шоссе, прерываемая нервными колебаниями щеток стеклоочистителя, – все казалось девушке отголосками жизни, что с каждой секундой уходила в прошлое, забирая с собой череду неблагодарных возлюбленных, обиду и одиночество, беспросветную каждодневную рутину и бухгалтерию, куда, как подсказывало чутье, она больше никогда не вернется. Записка ведьмы представлялась ей билетом, пропуском за границы острова под названием «жизнь» и того, что она знала о ней, – в океан непознанного, и страх, что этот океан способен поглотить ее как ничтожную песчинку, мерк по сравнению с желанием вырваться из круга бесцельной суеты и давным-давно растаявших надежд.

Таксист остановил автомобиль, немного не доехав указателя с надписью «А-107».

– Уверена, что тебе сюда? – поинтересовался он, с сомнением оглядевшись по сторонам: пересечение безлюдных трасс в свете полной луны казалось пугающе отчужденным.

– Да, высадите здесь! Спасибо! – ответила Марианна, протягивая водителю наличные. – Сдачи не надо!

Минуту спустя девушка, кутаясь в меховой воротник кожаной куртки, стояла одна у поворота на «малую бетонку». Желтое такси, успев затеряться в петле автомобильной развязки, спешно неслось обратно в город. «И что теперь?» – размышляла Марианна, глядя на указатель поворота и нервно теребя замерзающими на холодном ветру пальцами записку, заново скатанную в крохотный шарик. Мимо с гулом проносились машины, в темном небе все ярче выделялась луна, стальным светом обволакивая верхушки далеких оголенных деревьев. Отовсюду веяло холодом и безразличием. Бабка сказала, все случится само собой, вспомнила Марианна. Но по прошествии десяти – пятнадцати минут так ничего и не произошло. Марианна еще раз сверилась с запиской: «2 ноября, 20:00, Дмитровское шоссе, поворот на А-107», – все верно. Экран мобильного телефона показывал время – 20:13. «Не послать бы все к черту? – подумала Марианна. – Это всего лишь шутка, дурная шутка бабки-шарлатанки. Про цыганку я ей рассказала сама, а лицо в зеркале – действие бабкиной отравы, в "чае" точно что-то было, все из-за него. А ворона? А что – ворона? – убеждала сама себя девушка. – Ворона дрессированная. В цирке я и не такое видала».

Марианна, убедив себя окончательно, решительно взяла смартфон и принялась водить пальцем по экрану в поисках номера службы такси. Внезапно раздался скрежет шин по асфальту – слишком навязчивый, слишком близкий, – заставил оторваться от экрана.

«Вот оно… началось…» – подумала Марианна, и невостребованный до поры смартфон лег на дно сумочки.

Водитель резко притормозившего у обочины микроавтобуса приоткрыл окно.

– Вас подвезти? – спросил он.

Марианна оценивающе оглядела водителя: пухлая физиономия в очках лучилась добродушием.

– Да, пожалуй, – ответила девушка, занимая переднее пассажирское сиденье.

Из соображений безопасности она поначалу собиралась сесть назад, но водитель, извиняясь, сообщил, что заднее сиденье занято коробками и прочим хламом, любезно попросив девушку расположиться на переднем, что она и сделала.

– Довезете до Солнечногорска? – импровизировала Марианна на ходу, наугад назвав одно из немногих известных ей близлежащих мест Подмосковья.

– Охотно! Мне как раз по пути, – ответил услужливый водитель, и автомобиль выехал на бетонку.

С наслаждением отогревая заветренные руки, Марианна и не подозревала, что жизнь ее отныне накрепко затянута в узел судьбы, ни развязать, ни переломить, ни разорвать который не было ни единой возможности.

– Иннокентий, – представился незнакомец.

В ответ Марианна назвала свое имя.

– Позвольте поинтересоваться, как вы оказались одна на трассе?

Марианна стала осторожно разглядывать собеседника. Он был в клетчатом твидовом пиджаке, застегнутом на все пуговицы, в блеске дорожных огней, то и дело скользивших по лицу, его кожа отливала розовым.

– Я ошиблась адресом, – наобум ляпнула Марианна. – Собиралась вызвать такси, а тут вы…

– Уф! – выдохнул Иннокентий. – Вы меня успокоили. Я уж было подумал, вы «работаете».

«При чем здесь моя работа?» – изумилась про себя Марианна за миг до того, как до нее дошел особый смысл этого слова.

– Нет-нет, что вы… – выпалила она. – Я же говорю, заблудилась. – И зачем-то прибавила: – Я – бухгалтер, если что.

– Заблудилась – это хорошо, – протянул Иннокентий, и рот его растянулся в широкой, по-детски наивной улыбке, только глаза его скрывались под слегка запотевшими очками.

Только теперь Марианна заметила, насколько в машине жарко. Ей захотелось расстегнуть пальто, но делать это в присутствии мужчины, который смел подумать о ней ТАКОЕ, было крайне неудобно, и она решила потерпеть.

Словно угадав ее мысли, мужчина произнес:

– Можете снять пальто, если жарко. Повесьте его на крючок! Сам я предпочитаю находиться в тепле, нельзя мне мерзнуть, медицинские показания, знаете ли.

«Ты ври, да не завирайся!» – подумала Марианна, глядя, как струйки пота стекают по его покрытой красными пятнами шее и как шумно, тяжело ему дышится.

– Выпейте воды! – Незнакомец откинул крышку бардачка, достал оттуда небольшую, по виду нетронутую бутыль и протянул девушке.

Та взяла бутылочку в руку, но откручивать крышку не спешила. В горле пересохло, но что-то подсказывало ей – эту воду пробовать не стоит.

– Что же вы не пьете? Пейте! – Иннокентий повысил голос.

Марианна подняла глаза и вгляделась в лицо мужчины: под носом собрались капельки пота; очки сильно запотели, и ему пришлось на несколько секунд их снять, чтобы протереть салфеткой. Этого времени хватило Марианне, чтобы разглядеть то, что раньше скрывали стеклянные линзы, – его глаза с поросячьими зрачками, мутные, шальные, больные безумием глаза.

Подлинный ужас обуял Марианну, ни с чем не сравнимый страх сковал движения; ей хотелось кричать, но к горлу точно подступил комок, и крик застыл, так и не вырвавшись из груди.

«Так, – думала Марианна, пытаясь рассуждать здраво, – ничего плохого, в сущности, не происходит. Надо попить воды. Нечего бояться. Этот субъект мне просто неприятен. Он донельзя бестактен, но это еще не делает его опасным маньяком».

Марианна открутила пластиковую крышку, не сводя глаз с Иннокентия, который словно успокоился и продолжал внимательно следить за дорогой. Мысли девушки вернулись к бутылке. С ней было что-то не так… крышка поддалась подозрительно легко. Горлышко уже коснулось губ; девушка, вот-вот собиралась сделать глоток, но руки сами отвели бутыль.

Вдруг что-то больно ударило по зубам, губы ощутили влагу, жидкость растеклась по подбородку.

– Ты что творишь? – только и успела вымолвить девушка.

Бутылка маячила у рта – «услужливый» водитель усиленно пихал ее в лицо девушке, которая плотно сомкнула губы, не давая просочиться ни капли, сопротивлялась, отталкивая бутыль. Марианна что было сил колошматила по руке водителя своими. Левая рука водителя лежала на руле, он пытался задействовать ее в борьбе, но машина начинала петлять, и он возвращал ее в прежнее положение.

– Не хочешь по-хорошему – будет по-плохому! – брызжа слюной, прорычал помешанный.

В этот момент Марианна обнаружила, что ее левая рука намертво застряла на уровне сиденья, а кожа на запястье ощутила холод металла. Девушка в отчаянии завизжала, с силой дергая руку в тщетной попытке высвободиться из наручников. Меж тем безумец выронил бутыль, и ее содержимое выплеснулось ему на штаны.

– Поганая шлюха! – в ярости заорал он.

Огни магистрали осветили его руку – в ней был крепко зажат шприц, на конце которого угрожающе блеснула сталью игла.

Марианна продолжала кричать, понимая, что никто не услышит; отбивалась свободной рукой, понимая, что силы не равны; продолжала жалеть о том, что послушалась полоумную бабку, понимая, что ничего уже не изменить. «Не выпорхнет душа из зазеркалья, не встретит Марианна себя новую. Не тот я выбрала поворот, не ту прожила жизнь».

А ледяная игла уже царапала ее оголенную шею, и она в бессознательном порыве потянулась к рулю; вцепившись в него из последних сил, потянула вниз – машина рванула вправо, едва не угодив в кювет.

– Брось, сука! – неистово возопил псих, одной рукой вырывая руль, а другой – сильнее сжимая шприц.

Адреналин не давал Марианне думать, разгоряченная кровь побуждала к действию. Девушка снова схватилась за руль и крутила его то в одну, то в другую сторону. Автомобиль свернул на лесную дорогу, освещаемую лишь ледяным сиянием полной луны. Взбешенный водитель, в очередной раз вырвав у Марианны руль, локтем ударил ее по лицу. Из носа брызнула кровь, в глазах помутнело. Водитель прибавил газу, очевидно намереваясь скорее проскочить глушь и вернуться на освещенную трассу, – ситуация вышла из-под контроля, и паника охватила его целиком. Тем самым он совершил роковую ошибку – достаточно было немного остудить разум, и он бы понял, что идеальнее места, чтобы расправиться с девушкой, ему не найти. Достаточно было остановиться…

Белки его глаз налились кровью, ярость отдавалась пульсацией в висках, по ресницам стекал пот, мешая видеть, влажные руки дрожали, скользя по гладкой коже руля – оттого он не вписался в поворот, не заметил припаркованного у обочины универсала, а заметив, не смог вырулить, оттого он врезался в стоячий автомобиль на полном ходу, его машина, несколько раз перевернувшись, угодила в кювет, от того живот его вспорол острый сук, торчавший из поваленного дерева, оттого сам он скончался на месте.

Марианна, чуть жива, знала одно – все кончено. Нижнюю часть ее тела пронзила нестерпимая режущая боль. От болевого шока она потеряла сознание. Последнее, что запомнила девушка, помимо чудовищной телесной муки был осколок разбитого зеркала, отлетевший от покореженного универсала, и ей показалось, будто в зеркале застыло отражение до смерти перепуганных детских глаз.

Позже, лежа в больничной палате, уставившись в белый потолок, казавшийся мутным сквозь пелену невыплаканных слез, спеленатая торчащими отовсюду катетерами, она пыталась осмыслить, почему происшедшее случилось именно так, а не иначе, именно с ней, а не с кем-то другим. Жалость и ненависть к самой себе сменяли друг друга, так же как и мысли о самоубийстве чередовались с поиском повода зацепиться за жизнь. Диагноз врачей был неутешителен – травма позвоночника никогда не позволит ей встать на ноги. Но как теперь с этим жить, да и стоит ли? Об этом она думала тяжелыми днями, безучастно принимая визиты и соболезнующих друзей, знакомых. Невыносимее всего было видеть боль в глазах родителей. Они, всегда гордившиеся ею, ее образованностью, самостоятельностью, красотой, наконец вдруг получили никуда не годного инвалида – нет, не жалость, а разочарование читалось в их глазах, глубокое окончательное разочарование. Кто, как не она, поехал на ночь глядя не пойми куда; кто, как не она, стоял одиноко на трассе в поисках приключений на мягкое место; кто, как не она, сел в машину к незнакомцу; кто, как не она, виновен во всем? Марианна заранее соглашалась со всеми невысказанными обвинениями, ей было безмерно стыдно. Молчаливое порицание убивало и корежило душу сильнее самой аварии, сильнее притворной жалости других – чужих, не родных.

Еще не решив, имеет ли смысл такая жизнь или нет, Марианна уже твердо решила, что если останется жить, то заново. Это значило, что в новой жизни не будет места старым связям, контактам, а кого не получится «стереть», к примеру родителей, с тем она сведет общение до минимума. Она не позволит сравнивать себя со своим прошлым, не позволит себя жалеть, тем самым унижая, и что бы ни случилось, в новой жизни не будет места бухгалтерии. Она должна создать вокруг себя пустоту. В таком случае кто или что займет освободившееся пространство? Марианна снова вспомнила бабку, и воспоминание отозвалось уже привычным уколом боли в самое сердце. Ведь это бабкиным инструкциям следовала она, и где она оказалась в результате? Ради чего все было устроено? Несчастье отодвинуло прежние проблемы девушки с обыденной скукой, неустроенной личной жизнью, цыганским проклятьем и советами ведьмы из дремучего леса на задний план. Но пришел день, и предшествующие трагедии события всплыли в памяти Марианны.

Зеркало – прямоугольное, с пластиковой ручкой, находившееся на прикроватной тумбочке, – напомнило, что и то, другое, врученное старухой зеркальце, у Марианны было с собой – лежало нетронутым в сумке. А значит, задуманное вполне могло свершиться. «Старуха обещала замещение, и тот, в кого должна была переселиться частица моей души, должен находиться на грани жизни и смерти… В аварии пострадала не только я… и выжила не я одна… Как говорила старуха? Как проверить, состоялось ли замещение?»

Марианна, не мешкая, схватила с тумбочки зеркало и вгляделась в свое отражение; но отнюдь не бледное, исхудавшее на больничной диете лицо занимало девушку, ее интересовал только правый глаз. С минуту она всматривалась в голубовато-серую радужку и уже собиралась бросить это абсурдное занятие, как неожиданно на радужке стали проступать едва заметные точки, становясь похожими на пунктирные линии, точки соединялись друг с другом, образуя по паре букв и цифр. Изображение обрело четкость, его уже можно было прочесть. «АК-47», – произнесла Марианна дрожащими от волнения губами. «Бессмыслица какая-то», – подумала она.

Позже девушка узнает, что это – имя, узнает, кому оно принадлежит. Но пока она доподлинно знала одно: замещение состоялось, и она заплатила за него цену, хорошо это или плохо. Еще Марианна знала – магия с ее, без сомнения, двойственной природой прочно вошла в ее жизнь. Магия цыганки похоронила ее личное счастье, магия сделала ее инвалидом, магия подарила ее душе новую жизнь, не отягощенную грехами прошлого, и шанс прожить ее правильно она не могла упустить.

Стоит только окунуться в горе, и оно не замедлит поглотить тебя, тогда ты захлебнешься в соленых слезах, и возврата не будет – Марианна знала и это и решила иначе – из соленого моря слез она вынырнула в жизнь.

Глава 6. Дом чистых душ

Марианна угощала Акима пирожным в буфете, расположенном на первом этаже клиники неврозов. Со столиков через оконные стекла просматривался парк: деревья практически лишились листвы, и ветер клонил в стороны их сиротливые ветви.

– Значит, вы и я – одно целое?

– Правильнее будет сказать: в каждом из нас заключено единое целое. Весь опыт прошлого – страдания и радости, когда-либо переживаемые чувства, эмоции заключены в единой душе, каждая частица которой хранит память обо всем ее опыте в целом, поэтому то, что заключено в тебе и во мне, и часть, и одновременно, целое.

Мальчик задумался. Глядел в окно и осмысливал услышанное.

– Помнишь, мы перешли на «ты»? – прервала его размышления Марианна.

– Да, конечно, – ответил Аким, переводя взгляд на молодую женщину в инвалидной коляске. Она ему нравилась. С ней оказалось легко и не нужно притворяться, и вкус сладостей, которые он, по правде сказать, не сильно-то любил, ощущался по-особому. – Давно хотел спросить: откуда ты узнала о белом паруснике?

– Мне снится тот же сон вот уже много лет… Единая душа – единый сон, как говорила старуха.

– Та колдунья?

– Да, та самая. Белый парусник, перламутровые волны, солнце, теплое и нежное, и покой… Я думаю, это конечная точка пути, то место, куда стремится наша душа сквозь череду жизней, надеюсь, что это так.

– И я надеюсь, – сказал Аким, доедая пирожное. – Я все думаю о Марийке. Почему она меня обманула?

– А как бы еще ты согласился провести через Зазеркалье? Ей пришлось прибегнуть к обману. Не могла же она признаться: «Я, дескать, твоя душа по рождению, застрявшая в твоем теле при замещении, и я хочу на волю».

– Почему она не впорхнула в зеркало? Почему осталась, как ты думаешь?

Аким замялся, стесняясь задать волновавший его вопрос.

Марианна подметила и начала сама:

– Вижу, у тебя самого имеются мысли на этот счет?

– Как сказать… Я думаю кое о чем… Это, может быть, связано с моей бо… – Мальчик хотел сказать «болезнью», но Марианна вовремя вмешалась.

– Двойственностью, – закончила она за него, – с твоей двойственностью.

– Да, можно и так сказать. Марийка – девочка… Не означает ли это, что и я тоже…

– Я понимаю, о чем ты. Сомневаюсь, что ее образ (а пол – это всего лишь часть образа) имеет значение. Сам ты кем себя ощущаешь?

– В том-то и дело, что не знаю. Меня отец с пеленок муштровал, но настоящим пацаном так и не сделал. Но и к девчонкам меня не тянет.

– Не тянет в каком смысле? Они тебя не привлекают?

– Нет-нет, привлекают, хотя… мне никто не нравится, даже не думал об этом. Я о другом: их интересы, разговоры мне так же параллельны, как и все, чему меня пытался научить папа.

– Знаешь, что я думаю – ты не зацикливайся на этом вопросе, перестань думать об этом как о проблеме, и все решится само собой, природа возьмет свое. Главное, не позволяй никому тебе ничего насильно насаждать. Возможно, у тебя своя дорога. Поверь, в мире гораздо больше дорог, чем видится тебе. Твой ум затуманен условностями. Избавься от шелухи, и ты разглядишь свой собственный путь! А что до Марийки, не знаю… Думаю, твоя двойственность сыграла свою роль. Твоя особенность – два начала соединены в одном – могла позволить двум душам мирно существовать в одном пространстве. Но стал ли этот мотив решающим – как знать… Твоя душа осталась, отвергнув зеркало, отказалась проникнуть внутрь. Но, возможно, по каким-то причинам у нее не получилось это вовремя сделать. Зато теперь у нее достаточно времени и пространства для перемещения. – Марианна улыбнулась. – Есть новости из школы?

– Пока все по-прежнему, – ответил Аким. – С тех пор как на следующий день после моего «шоу» на крыше класс в полном составе, кроме Любки, не вышел на занятия, ничего не изменилось. Все так и сидят по домам – бледные, слабые.

– Любка – это, если не ошибаюсь, соседка по парте? Та единственная, кто ничего не снимал?

Аким кивнул.

– А что говорят доктора?

– Говорят, это какой-то особый вид неврастении. Я даже запомнил – ги-по-сте-ни-чес-ка-я форма, – произнес мальчик по слогам, – ее особый вид, коллективный, наверное.

Взгляд Марианны сделался строгим.

– Это шутка, – поправился Аким, – насчет коллективного. Ничего они не знают.

– Полагаю, Марийка снова пребывает в зазеркалье, только другом. Им было весело, интересно, смешно, все они наблюдали, как ты чудил на крыше, сверкали камерами, предвкушая миллионы лайков. И даже не подозревали, что их интерес, эмоции, силы служат энергией, пищей, необходимой существу с иной стороны, чтобы вырваться на свет. Камеры – то же зеркало, много камер – много зеркал, много энергии для прорыва в другой мир. Твоя смерть довершила бы дело, и Марийка попала бы на небеса или блуждала бы по тонким мирам бесплотным призраком – так или иначе она обрела бы свободу. Она покинула одно зеркало, забрав силу из пары десятков камер-зеркал, но без смерти физического тела, дальше пути нет. И она застряла вновь, но уже в других зеркалах.

– Как приложение в телефоне?

– Да, примерно так.

– А можно узнать – в чьем?

– Не думаю. Вариантов, как ты понимаешь, слишком много.

Мальчик посмотрел в полоток, думая о чем-то.

– У тебя все очень складно выходит. Насколько ты уверена в своей правоте? Насчет Марийки?

– Это мое предположение, не более. Другого объяснения у меня нет. Ты жив – и это главное. Ты мне лучше скажи: что сам собираешься делать? Одноклассники рано или поздно оправятся, да и тебе придется вернуться в школу.

От пирожного оставались лишь крошки, маленькое блюдце пустовало на столике. Мальчик самозабвенно исследовал чаинки, плавающие на дне прозрачной чашки. Он словно растягивал время, желая отдалить момент расставания.

– Я вернусь в класс. Никаких проблем! – не отрываясь от созерцания чаинок, произнес он.

– Пойми, они обижали тебя, уверенные, что для тебя это имеет значение.

– Они больше не увидят моей боли, я не покажу.

– Нет, не то! – Марианна сильной рукой стиснула его запястье. – Для тебя это на самом деле не должно быть важно. Страх и обида чувствуются на расстоянии, их легко уловить, они, как запах, витают в воздухе. Откажись от страха и обиды вовсе.

– Помню, – сказал Аким, – безразличие и отрешенность. Я дошел до края. Я стоял на краю. Я видел ту сторону изнутри. Чего мне после этого бояться? Я никому не позволю коснуться моей души.

– Нашей души, – сказала Марианна, проведя рукой по его длинным волосам.

* * *

Акима вскоре выписали. Минул месяц с тех пор, как он вернулся в школу, – месяц метаморфоз, коренным образом изменивших жизнь мальчика. Целый месяц он не видел Марианну. Он желал и в то же время страшился новой встречи – теперь ему было что скрывать. Он мучился в метаниях между стремлением предстать перед Марианной в новом свете и опасением выдать чужую тайну.

Встреча состоялась как-то вдруг неожиданно, на бегу. Одиннадцатого ноября стояла премерзкая погода: пронизывающий ветер, унылые тротуары поливал дождь, переходивший в снег, – все говорило за то, чтобы остаться дома, не выходить за порог. Но накопившиеся долги по учебе гнали в школу. Аким, прячась от порывов ветра под поднятым воротником, ступил на мокрый тротуар возле стоявшего вплотную к бордюру желтого такси. Через опустившееся окошко машины мальчика окликнул знакомый голос – Марианна! Неожиданно, радостно, боязно. Аким принял приглашение присесть на сиденье рядом.

– Прости, что я вот так заявилась, не сообщив заранее. Мне нужно было увидеть тебя, и непременно сегодня, – начала Марианна, непривычно взволнованно, как показалось Акиму, нервно.

– Я рад, очень рад! Я скучал… – отозвался мальчик, обнимая Марианну за плечи.

– Понимаешь, я сегодня уезжаю. Я не уверена, что вернусь, не уверена, что мы еще увидимся… Я хочу, чтобы ты запомнил: если мир ломает, кидает, втаптывает в грязь, забудь о нем! Это ложь. Пошли этот мир к черту – он не для тебя! Не цепляйся за страдания! Они затягивают на твоей шее петлю. Смотри вперед и не оглядывайся!

– А что я увижу впереди?

– Впереди – новый мир, твой, для тебя. Свободный от отражений чужих желаний, навязанных другими стереотипов. Разбей кривое зеркало! Выберись из плена отражений, и перед тобой откроется необозримый горизонт свободы и света!

– Я понимаю… Но не совсем… – проговорил мальчик, в то время как на самом деле хотел сказать другое: что он все понимает и даже больше – следует этому совету, но до конца он не был уверен, а Марианна спешила.

– Я прошу тебя запомнить. Ты все поймешь, когда придет время, – сказала девушка, в который раз взглянув на часы.

Аким, прощаясь с Марианной, напоследок все же задал вопрос:

– Откуда ты все это знаешь – про магию, зеркала, путешествия душ?

Загадочно улыбнувшись, Марианна ответила:

– Ты же видел мою визитку! Я – тренер личностного роста. Три года после аварии не прошли для меня зря. Ты вот что скажи: почему у тебя на звонке Децл, а не что-нибудь посвежее, наподобие этого… рэпера – Рад-Х[2]?

Аким задумался, почесав затылок:

– Наверное, в его музыке есть что-то настоящее. Может, потому, что популярность Децла в прошлом. Мне кажется, он говорит с тобой лично, это цепляет. А Рад-Х гремит из всех колонок, его слушает толпа. Ты знаешь, я сторонюсь толпы. Впрочем, не знаю, как объяснить. Лучше не спрашивай.

Конечно, Марианна отшутилась и поспешила сменить тему. Скажи она правду, на это бы ушло много времени, а она торопилась, и время было не на ее стороне. Скажи она правду, мальчик бы узнал, что надвигается Вихрь, с неистовой силой мчится он из глубинных пластов мироздания, рожденный тьмой, стремится к свету, и двери настежь открыты перед ним. И Марианна спешила лишить его сил – насколько это возможно, пока не поздно.

* * *

С тех пор как магия затянула ее в свой водоворот, она решила поддаться течению, проникнуться чарами, познать их свойства, источник и смысл, а познав, укротить. Этой цели Марианна подчинила свою новую жизнь, выкинув из нее все ненужное, не щадя ничего и никого.

И начала она, не откладывая, вскоре после случившейся трагедии. Начала с маленького зеркальца, которое бабка наказала вернуть. Однако Марианна всячески откладывала выполнение обещанного, но не потому, что злилась на бабку, и не потому, что в ее теперешнем положении поездка в дремучую глушь была, мягко говоря, затруднительна, а потому, что ей довелось заглянуть в Элизиум – дом чистых душ, как называла его старуха.

Марианна, лишившись возможности самостоятельно ступать по земле, приобрела способность летать. Эта способность не имела ничего общего с левитацией, являясь своего рода внетелесным опытом, приобретенным через осознанные сны. Сны после аварии приходили яркие и запоминающиеся, неизменно наполненные движением. В одном из таких снов Марианна танцевала, кружилась по часовой стрелке вокруг своей оси под музыку ветра, не думая ни о чем, захваченная целиком мистерией танца. Она, опустив голову, увидела босые ноги, свои ноги, и, внезапно вспомнив все, вдруг осознала невозможность самого танца, которому мгновение назад отдавалась без остатка. И музыка стихла, и ветер стих, и она лежала на земле в гнетущем безмолвии. Веки ее были сомкнуты. Она знала – стоит лишь распахнуть глаза, и сон уйдет, его верчение и песня ветра исчезнут навсегда, – поэтому не хотела просыпаться, хотела продолжить сон. Марианна знала, что для этого нужно – вызвать ветер, который зазвучит мелодией, и шелест листвы подхватит песню. Тогда девушка поняла, что сама должна стать песней ветра, только она и может ею стать, потому что это – ее сон и все в нем – она. Стоило ей так подумать, как статичное небо вдруг пришло в движение – в недосягаемой вышине проплывали тонкие полосы перистых облаков, плечи приятно защекотал холодок, и дуновение ветерка, ставшее осязаемым, влекло ввысь – туда, где ждали песню. Марианна потянулась вверх и усилием воли заставила тело подняться – встала и пошла, не касаясь земли, провожаемая ветром, ведущим под руку свою песню.

Подобно героине любимого романа, что не уставала перечитывать Марианна, она была невидима и свободна[3]. Она, сливаясь с ветром в единую стихию, посещала разные места. Ветер и его песня не знали преград, гуляя среди запорошенных снегом полей, перелетая через покосившуюся калитку ее родного дома в подмосковной деревушке, оттуда вьюжным вихрем взмывая к старой трубе дымохода, откуда уже давно не валил дым. Ветер пел и под козырьком подъезда городской пятиэтажки, где кому-то суждено было украсть ее первый поцелуй и куда всегда возвращала сентиментальная память.

Но существовали и другие места, куда звала память иная… Среди тех, других, была и изба – та самая, в том самом лесу, – и нечто потаенное из глубин подсознания неустанно влекло туда, будто желая донести до привередливого разума забытое, но непременно важное. Марианна, следуя зову памяти, влетала в ведьмину избушку, облетала углы, разглядывая неприметную обстановку: знакомое зеркало в полный рост, пара табуреток и стол, деревянные полочки со стоящими в ряд банками и пакетами с неясным содержимым, в углу большая глинобитная печь. На примыкающем к ней залавке красовались глиняные статуэтки, перевязанные красной веревочкой. Старуха грела руки у печи, бормоча что-то себе под нос, затем обернулась к зеркалу и принялась водить перед ним руками, совершая загадочные пассы, пока в зеркале не возникло голубоватое сияние, и шло сияние из пропасти по ту сторону отражения. Сияние постепенно рассеялось, превратившись в серебристую дымку, что обволокла старческие руки. Через мгновение из пальцев ведьмы стали расползаться серебряные нити, словно волшебная прялка-невидимка ткала ковер сиянием серебра; самотканый ковер окутал печь вместе с залавком и статуэтками, опечком с отверстием для хранения дров, двумя маленькими печурками. Это диво настолько заворожило Марианну, что она едва не упустила из виду, как в один миг отражение в зеркале изменилось – вместо старухи и окутанной серебряным ковром печи оно отражало человеческие фигуры – все, как один, в красных длиннополых кафтанах, длинноволосые и мужчины, и женщины, словно дети, прыгали через скакалку меж золотистых звезд в свете холодной луны.

– Чистые души… – послышался бабкин голос, и Марианна чуть не отпрянула, испугавшись, что ведьма обнаружила ее присутствие.

Но нет, бабка стояла, возведя очи куда-то вверх, ее глаза совсем побелели, а сама она сохраняла неподвижность статуи.

«Чистые души… – пронеслось в голове девушки. – Да это же Элизиум, Дом чистых душ». Она вновь всмотрелась в зеркало: люди по-прежнему прыгали через скакалку, и звезды сияли, и люди улыбались – широко и открыто. Но Марианна отчего-то не радовалась: что-то в этой картине и в их облике настораживало, заставляло усомниться в правдивости веселья. Вероятно, смущало странное безмолвие, диссонирующее с атмосферой радостной детской игры. «Но что с того, – подумала Марианна, – зеркало попросту может не передавать звук». А возможно, это движения, повторявшиеся с неестественной синхронностью и равными интервалами? Силуэты двигались без устали – поднимались и опускались. Девушка приблизилась – их улыбки! Они застыли на лицах… А лица… Мурашки пробежали по спине. Их лица… Они тоже застыли, словно слепленные из воска. Глаза их отталкивали до дрожи – остекленевшие и мертвые! От них точно веяло холодом. Казалось, будто в них застыла ледяная пленка, надтреснутая посередине тонкими линиями паутины.

Ни шороха, ни звука… В зеркале не было ни ветерка, как не было дыхания жизни в ужасающей пляске мертвых кукол под неподвижным диском равнодушной луны. И тем страшней, тем громче и яростней стал внезапный треск, расколовший мертвую тишину. Словно лопнувшее стекло, голова одной куклы задребезжала и тут же рассыпалась в мелкую крошку, осталось одно туловище, которое, ни на секунду не сбиваясь с ритма, продолжало прыжки. Но вскоре настал и его черед – невыносимый хруст разбил безмолвие, и кафтан покрылся трещинами, снова хруст – на этот раз он наполнил все пространство, – и кафтан разлетелся на сотни красных осколков вместе с туловищем куклы.

Полная луна роняла холодный свет на красные осколки, небрежно рассыпанные в черной пустоте. Вдруг откуда-то из недр земли по ту сторону зазеркалья поднялся вихрь, он закружил красную стеклянную пыль по витой спирали – но лишь на мгновение, – с молниеносной скоростью и гулким свистом втянул в себя остатки стекла и стремглав рванул назад под землю. Так мертвая кукла канула в небытие, а остальные так и продолжали прыгать через скакалку – бесперебойно, безропотно, безжизненно.

Зрелище ужасало и завораживало, и Марианна смотрела не отрываясь. Смотрела, пока не услышала стук – совершенно земной в потустороннем зазеркалье. Девушка обернулась и увидела, как бабка отворила стучавшему гостю дверь избушки. Что произошло дальше, оказалось невероятным и диким – из-за двери просунулась чья-то рука, эта рука одним рывком сдавила тоненькую старческую шею бабки. Старуха выпучила глаза, хрипела и стонала. От ее хрипов и стонов закладывало уши, в голове будто копошились черви, девушку мутило… На том она проснулась, в ужасе сжимая в руках белую простыню.

Марианна, выбросив из головы странное завершение сна, запомнила Элизиум – Дом чистых душ – таким, каким он был на самом деле. И что бы ни таила в себе замещенная душа АК-47, она не заслужила участи скакать среди ряженных в красные кафтаны нежитей. Марианна решила не возвращать бабке зеркальце, по крайней мере пока старуха сама о нем не спросит.

А она и не спрашивала и вообще никак себя не проявляла. Но все же мысль о том, что в зеркальце заперта чужая душа, не давала Марианне покоя. И в один прекрасный момент ее осенило: «Мне нужен тот, кто говорит с душами. Мне нужен медиум!» За этой мыслью последовала другая – ей придется коснуться прошлого, той ее части, что особенно хотелось забыть. Но раз другого выхода не было, ей оставалось лишь обреченно вздохнуть, а тонкие пальцы уже забегали по экрану смартфона.

Глава 7. Пациент отсека № 29

Утром, скорее поздним, нежели ранним, Марианна набрала номер; из динамика раздался женский голос и протяжное «Алло…».

– Галя, привет! – поздоровалась Марианна.

– Марианна, ты? Как поживаешь? – Галина явно не ожидала звонка, и вопросы, слетевшие с языка, спешили опередить наотрез отказывающиеся собраться воедино мысли. – Ах… О чем это я… – вдруг опомнилась подруга. – Мне так жаль… Прости, что не навестила. То одно, то другое, времени совсем нет. Дети болели…

– Я в порядке, Галя! Все хорошо, – прервала ее Марианна. – Я много времени не отниму. Сама тороплюсь, знаешь ли.

– Марианночка, я так рада, что ты позвонила! Давай встретимся! Хочешь, я приеду к тебе? – воодушевленно воскликнула Галя. – Только сегодня я не могу. Старшую на танцы вести, потом Юрка придет голодный. Ну, ты знаешь… В другой день с радостью!

– Да, конечно, встретимся в другой раз, – сдержанно ответила Марианна.

– Тогда на связи! Пока! Чао! – заторопилась Галя, собираясь сбросить вызов, как на другом конце трубки раздалось громкое:

– Погоди, Галя! Я по делу звоню.

– Да-да, слушаю. – Галина вернулась к разговору.

– Помнишь, я как-то спрашивала у тебя контакт кого-то из твоих знакомых эзотериков, кто бы помог мне с моей проблемой?

Динамик донес долгое «Ага…».

– И ты дала мне адрес бабки. Сейчас у меня похожая просьба – мне нужен медиум. Только не шарлатан, а проверенный, кто действительно в теме. Как та бабка…

На другом конце повисла тишина.

– Алло, Галя, ты здесь?

– Да здесь я, здесь… Просто ступор у меня… Какая же Изабелла Родионовна бабка? Ей нет и сорока! Ну ты, мать, даешь! – недоумевала Галина.

– Постой, не гони!

Ум Марианны спешно проводил инвентаризацию всех воспоминаний о лесной старухе, о том, как она к ней попала. Марианна буквально чувствовала ее старческий запах, перед глазами встали ее иссохшие руки, противная бородавка на лице, косой глаз. Эти воспоминания никак не соотносились с тем, что говорила Галя.

– Ты написала мне на листке, помнишь? Нет, не так… Мы сидели в кафе на Пушкинской. Ты назвала мне адрес бабки (имя ты ее не помнила, просто просила передать, что я пришла от тебя), я забила его в телефон: «МО, станция Салтыковка» и т. д. Только я еле нашла ее дом – это оказалась изба в дремучем лесу, я заблудилась, снег по колено… – сбивчиво тараторила девушка.

– Какой лес?! Она в центре живет! – возмутилась Галина. – Все верно: мы сидели в кафе, еще официантка подошла с нелепой красной ленточкой на шее, ты уставилась на нее как завороженная, а потом спросила про гадалку, я назвала тебе телефон и адрес, но не бабки из леса, а Изабеллы Родионовны – гадалки!

– Впервые это имя слышу, – отозвалась Марианна упавшим голосом. – Помню только красную ленту, а потом… как заношу в телефон адрес…

Собеседницы с минуту молчали.

– Знаешь что, – Галина нарушила тишину, – это все последствия той аварии. Прости, конечно, но я так думаю. Тебе бы психиатру или хотя бы психологу какому показаться!

– Да хожу я уже, есть у меня психотерапевт…

– Вот и славно!

– А медиум-то у тебя на примете есть?

Из динамика послышался долгий унылый вздох.

– Как тебе сказать… Стопроцентный только один.

– Дашь телефон?

– Нет у него телефона. Да и я его лично не знаю. Но о нем все говорят. Он что-то вроде легенды – сама знаешь в каких кругах.

– Так как с этой легендой связаться?

– Боюсь, никак. В психушке он лежит уже давно. Дальше имеет смысл рассказывать?

– Есть. Я вся внимание, – ответила Марианна после минутной паузы.

* * *

Не прошло и года после аварии, но Марианна уже успела приспособиться к совершенно новым реалиям жизни и совсем иначе воспринимала ее. Как ни парадоксально, но ее ограниченные физические возможности, ежедневное преодоление преград, в которые выливалось чуть ли не каждое заурядное действие, от утреннего подъема с кровати, приготовления пищи до похода в ближайший продуктовый магазин, нескончаемая борьба за выживание не оставляли ни времени, ни сил для сожаления о прошлом и жалости к себе. Она намеренно отказалась от сиделки и каких бы то ни было помощников, решив, что свои испытания должна пройти сама.

Столь радикальный жесткий подход не замедлил принести результаты. Марианна натренированными до автоматизма руками научилась быстро и самостоятельно справляться со всей работой по дому, уверенно управляла коляской, охотно выезжала по магазинам и на прогулки. Когда она научилась преодолению, ей пришло в голову обучать этому других людей. Еще ничто в жизни не давалось ей так легко и хорошо – это были онлайн-тренинги, своего рода психологическая помощь в преодолении сложных жизненных ситуаций, где она искренне, опираясь на личный опыт, советовала, воодушевляла, вдохновляла или просто утешала в этом странном городе, где кишмя кишат толпы людей в целом и царствует одиночество в частности. Со временем, когда Марианна уверенно освоилась в поездках по городу, часть тренингов перевелись в офлайн. Так она стала индивидуальным предпринимателем, тренером личностного роста, как говорилось в ее визитке.

Никому и в голову не могло прийти, что магия плотно окутывала каждый миг ее жизни, что она продолжала летать, осознавая сны, и следить за мальчиком – Акимом, хранителем ее обновленной души, но следить аккуратно, не вмешиваясь до поры… Она специально записалась к тому же психотерапевту, которого он посещал, хотя сама не ощущала потребности в психологической помощи. Помимо этого Марианна не оставляла надежду повидаться с медиумом, запертом в психлечебнице, а у психотерапевта Эдуарда Александровича имелись определенные связи, которые тот мог использовать, если бы вдруг захотел помочь несчастной женщине-инвалиду навестить дальнего, но не менее несчастного душевнобольного родственника.

– Подойдете к заведующему отделением, Мансурову Тимуру Сардоковичу, скажете, что от меня, а дальше уж сами, – сказал Эдуард Александрович.

Ранней осенью, когда солнце уже перестало согревать землю, но та еще хранила летнее тепло, такси-микроавтобус, оборудованный пандусом, увозил Марианну из города, минуя пыльные эстакады, туда, где всё – и шелест хрупкой листвы, и тусклый веер едва пробивающихся сквозь туманную рассветную пелену лучей – шептало об ускользающем лете. Машина свернула на грунтовую дорогу, ведущую под уклон вдоль берега затянутого тиной озерца, петляя между рытвинами и подпрыгивая на ухабах. Марианна крепче сжимала дамскую сумочку, в боковом отделении которой в такт дорожной качке то и дело тренькало маленькое ведьмино зеркальце.

Микроавтобус, миновав неудобный участок, вскоре остановился у зеленых металлических ворот с табличкой «Въезд автотранспорта на территорию лечебницы запрещен (кроме служебного)». Из будки у ворот навстречу выдвинулся охранник, весь в черном, и такая же черная резиновая дубинка покачивалась на поясе. Тяжеловесная походка и недобрый взгляд – первое, что бросилось в глаза Марианне.

– Уверены, что вам сюда? – спросил водитель Марианну, бросив взгляд через плечо, одновременно опуская боковое стекло.

– Разворачивай! Въезд только для персонала! – не разбираясь, выпалил охранник.

– Я к Тимуру Сардоковичу от Эдуарда Александровича, – мягко, но уверенно сообщил женский голос с заднего сиденья машины.

Охранник с любопытством оглядел салон.

– Ничего не знаю, проверю сейчас, – буркнул он.

Охранник, вернувшись к воротам, достал рацию. Спустя минуту-другую его круглая физиономия вновь появилась у окна автомобиля.

– Ваше имя? – спросил он.

– Сергей, – машинально ответил водитель.

– Марианна. – Девушка поспешила назваться, с очевидностью понимая, что обращаются именно к ней. – Иванова Марианна.

Охранник, скользнув раздраженным взглядом по незадачливому водителю, пробурчал:

– Проезжайте!

Под скрип открывающихся ворот автомобиль въехал на территорию частной психиатрической лечебницы в ближайшем Подмосковье, строго охраняемой, со строгими порядками и уставом. «Специализированная клиника для элитный клиентов» – так охарактеризовал учреждение Эдуард Александрович. Если Марианна правильно поняла психотерапевта, который выражался несколько пространно, специфика клиники заключалась в применении инновационных препаратов последнего поколения для лечения особо тяжелых душевных недугов. Препараты поставлялись, само собой, из-за рубежа, что с учетом новейших разработок главным образом отражалось на стоимости всего комплекса услуг клиники. На вопрос Марианны об эффективности внедряемых лекарств Эдуард Александрович уклончиво ответил, что какими-либо данными официальной статистики он не располагает, но не преминул добавить, что лечебница процветает вот уже добрый десяток лет и это лучше всего свидетельствует об успехах применяемых ее специалистами рецептур. Однако Марианна из всего услышанного сделала вывод, что и так называемая элитарность, и хваленые сверхсовременные препараты – не более чем элементарный маркетинговый прием, чтобы привлечь побольше «богатеньких буратин», которые мечтают избавиться от старых «пап Карло», но только так, чтоб их как можно меньше и реже терзали остатки совести. «Буратино» с радостью и легким сердцем помещает своего «папу Карло» в элитную клинику, где его пичкают сверхновыми инновационными препаратами, и он остается коротать свой недолгий век в комфортабельной атмосфере подмосковной клиники со всеми удобствами ради душевного спокойствия будущего поколения.

Кто спонсировал содержание в клинике легендарного медиума, оставалось только гадать. Воображение Марианны рисовало образ слегка тронутого умом ученого, этакого Эйнштейна от эзотерики, с косматыми волосами, торчащими в разные стороны, который мается от скуки в просторной палате со свежим ремонтом, удобной мебелью и светлыми стенами. Ей представлялось, как он прогуливается в сквере под присмотром заботливого персонала, читает книгу, сидя на скамейке, изредка без особой охоты обмениваясь дежурными фразами с другими пациентами.

Как видение наяву, из-за поворота показался сквер: голубые ели с симметрично остриженными верхушками, цветочные клумбы выделялись на густом зеленом ковре природного газона, вымощенные декоративной плиткой прогулочные дорожки. На деревянных резных скамеечках, поблескивающих лаковым покрытием в свете утренних лучей, сидели люди; из-под полы верхней одежды у каждого виднелись полосы пижамных штанов – одинаковые у всех. «Возможно, и он тоже где-то среди них наслаждается прощальным теплом перед наступающей слякотью и холодами», – подумала Марианна, глядя на умиротворяющий пейзаж больничного дворика, дисгармонию в который вносили маячившие всюду охранники в черной форме с пресловутыми резиновыми дубинками на поясе, и ей отчего-то вспомнились вороны, прикормленные ведьмой обитатели леса, – разительное и в то же время необъяснимое сходство. Интуитивно ей почудилось, что она опять окунается в неизведанное и злое и все, похоже, повторяется вновь.

Но как только перед Марианной распахнулись автоматические двери здания клиники и ее взору предстал светлый вестибюль, интерьерный фонтан с подсвеченной водой на фоне серебристой мозаики и высокий стеклянный потолок, мрачные мысли мгновенно улетучились. Любезная сотрудница за стойкой пропусков в белоснежном брючном костюме и волосами, туго затянутыми в пучок, завидев девушку в инвалидной коляске, предложила помощь, на что Марианна ответила вежливым отказом, а после показала паспорт, сообщив, к кому приехала. Сотрудница выдала карту-пропуск и указала дорогу к лифтовому холлу. Сильные руки Марианны уверенно толкнули обод приводных колес, и коляска мигом впорхнула в двери просторного лифта, ослепляющего блеском настенных зеркал.

В холле третьего этажа здания девушку ожидал заведующий отделением Мансуров Тимур Сардокович собственной персоной. Маленький, лицом напоминающий старого хорька, с заплывшими глазками, черноволосый, с проплешиной на голове, он стоял, подпирая белесую стену, а прямо над его головой красовалась табличка из золотого пластика с надписью: «Отделение смешанных состояний». До сего момента Марианна не подозревала об их существовании, но глава отделения со странным названием стоял перед ней, что уж точно не подвергалось сомнению.

– Марианна Иванова? Если не ошибаюсь, родственница нашего Илюши? – спросил доктор, чересчур энергично пожимая обеими руками ладонь девушки.

Этакая фамильярность да с порога несколько покоробила Марианну, но она не подала виду и сдержанно произнесла:

– Искренне рада знакомству.

– Ну вот и славненько! Пожалуйте сюда! – Тимур Сардокович распахнул массивную дверь, за которой открывался длинный узкий коридор, и Марианна двинулась в указанном направлении.

У двери с табличкой «Мансуров Т. С., заведующий отделением», доктор остановился и, отомкнув замок, пригласил гостью проследовать в кабинет.

Что сразу бросилось Марианне в глаза – высокий подоконник, не позволявший ей, сидя в коляске, разглядеть вид из окна. Тимур Сардокович опустился в широкое кожаное кресло, заслонив свет, отчего казался бесформенной тенью, позади которой из оконца проглядывал краешек серовато-голубого неба.

– Так кем вы приходитесь Илюше?

– Я его сестра двоюродная, – уверенно заявила Марианна, следуя заранее продуманной легенде. У Ильи Вадимовича Седых в действительности имелась двоюродная сестра много моложе его, с раннего детства она проживала за границей. – Мы давно не общались с Ильей. Я недавно вернулась в страну, узнала, что он здесь, и решила навестить. Признаться, я и не подозревала о его недуге.

Доктор прищурил левый глаз, в то время как правый внимательно рассматривал Марианну с ног до головы. Не открывая левого глаза, доктор наконец изрек:

– По-хорошему, мне безусловно следовало бы навести о вас подробнейшие справки, прежде чем допускать в клинику. У нас учреждение серьезное, со своей спецификой, так сказать, для закрытого круга, не для случайных людей. Но раз вы пришли не с улицы, а по рекомендации моего многоуважаемого коллеги Эдуарда Александровича, я, так и быть, сделаю исключение.

– Буду вам очень признательна! – поспешила поблагодарить Марианна, прижимая к груди сумочку, будто опасаясь, что из зеркальца на самом деле вдруг возьмет да и выпорхнет плененная ведьминой магией душа. – Вы проводите меня к нему?

– Не спешите! – Доктор останавливающим жестом выставил руку вперед. – Я-то вас проведу. Только, боюсь, вы будете разочарованы. Не знаю, чего вы ждете от встречи, но вряд ли она вас порадует. Видите ли, Илюша не разговаривает.

– Как? Совсем? Он вроде не немой.

– Он не говорит, а сочиняет стихи, – улыбнувшись, изрек Тимур Сардокович. – Понимаете, у него биполярное расстройство, проявляющееся в виде аффективных смешанных состояний – сильное возбуждение тут же сменяется абсолютной апатией. Неизменно одно: в любом из состояний, а также в редких случаях интермиссий, короче говоря, даже в периоды просветления он контактирует с внешним миром исключительно посредством стихов, которые сочиняет сам. Впрочем, стихами это назвать трудно – набор бессмысленных фраз, рифмованных с горем пополам. Главная сложность, что контакт этот односторонний. На любой вопрос он отвечает сомнительной рифмованной строкой, явно не относящейся к делу. Что говорить, вы сами все увидите!

Палата Илюши, как ласково именовал пациента заведующий отделением, располагалась в другом крыле здания, куда имелся отдельный проход по коридору третьего этажа и куда спускался отдельный лифт совершенно допотопной конструкции. Чтобы попасть в кабину лифта, необходимо было открыть металлическую решетчатую дверь, потянув тугую стальную ручку, которая издавала грохочущий звук в настораживающей тишине пустующего крыла.

Старый лифт вез пассажиров вниз, через просвет стальной решетки виднелись шахта и мелькавшие один за другим пролеты этажей. Представления Марианны о комфортном пребывании Ильи Седых в светлой палате и прогулках на свежем воздухе рушились по мере того, как кабина под угрожающий скрежет лифтовых тросов опускалась ниже и ниже, медленно и монотонно, как будто давала время и спрашивала: «Вы хорошо подумали? Уверены, что вам надо сюда?» В конце концов лифт затрещал, загудел, ударив о нижнюю опору, да так, что Марианна едва не вылетела из коляски, и остановился, продолжая еще какое-то время вяло дребезжать.

– Не сильно перепугались? – спросил Тимур Сардокович, улыбаясь, отчего щеки его раздулись, и он еще сильнее стал походить на хорька. – Лифт старый, но вполне надежный. В этом крыле почти не бывает посетителей – нет нужды тратиться на дорогостоящий ремонт.

Доктор отпер дверь лифта, с силой повернув железную ручку. Коляску он пропустил вперед, и Марианна оказалась в тускло освещенном коридоре, по серым стенам которого скользили тени от единственной лампочки под потолком, что раскачивалась из стороны в сторону от непонятного сквозняка и бледно мерцала. В нос тут же ударил запах сырости, и Марианна подняла воротник кожаной куртки, дотянув его до переносицы.

– Почему Илью содержат здесь, а не в новом крыле? – спросила Марианна, с опаской передвигая колеса по треснутой плитке мрачного коридора.

Она проехала несколько метров и заметила в темноте железные засовы по обе стороны прохода, а уже позднее – разделение коридорных стен на отсеки, по засову на каждый. Двери отсеков находились вровень со стеной – незаметные с первого взгляда, скорее ворота, широкие и распашные. Перед отсеком с номером «29» доктор остановился.

– Здесь содержатся пациенты в период острых состояний, – отвечал он, приоткрывая еле заметное, встроенное в ворота оконце. – А наш Илюша из таких состояний в последнее время почти не выходит. Вот и приходится принимать меры. Вы не волнуйтесь, сейчас он не опасен. Перед вашим приходом мы дали ему успокоительное.

– Я могу с ним побеседовать наедине?

– Как угодно. За дверью будет санитар.

Внезапно черная тень отделилась от серой стены. Марианна вздрогнула, не подозревая о том, что в коридоре мог быть кто-то еще. Тень возвышалась над девушкой в коляске, загораживая последний свет. «Черные вороны», – вновь пронеслось у нее в голове. Черный охранник безмолвно таращился на нее сверху вниз.

Тимур Сардокович заглянул в окошко и, удовлетворенно кивнув, сообщил:

– Все в порядке.

Лязгнул засов, и ворота распахнулись. Яркий свет ударил в глаза – несколько ламп накаливания на потолке под тонкими плафонами из прозрачного стекла создавали неуместную для небольшого помещения резкость. Палата выглядела пустой: овальная тумбочка, голая кушетка, ножки которой прибиты к полу, – аскетичная и безжизненная обстановка. Но нет, чуть поодаль в затененном уголке, будто скрываясь от назойливого освещения, на маленьком коврике, подогнув под себя ноги, сидел человек. Морщинистыми ладонями он закрывал лицо. Седые или скорее белые волосы доходили до плеч.

– Добрый день, Илюша! – проговорил Тимур Сардокович. – Как наше самочувствие?

Вместо ответа Илья отнял ладони от лица. Марианна невольно вздрогнула: на худом скуластом лице выделялись глаза – красные, как у кролика, и бесконечно скорбные, болезненные. Девушка не знала, что медиум – альбинос, но боль к этому не имела отношения. Он страдал, и это оказалось правдой, как и то, что он не прогуливался в сквере, не общался с другими пациентами, не коротал время за чтением прессы и книг. «Интересно, кто упрятал его сюда… Кто спонсирует его экзекуцию…» – задумалась Марианна.

– Видишь, сестра пришла тебя навестить. Помнишь Марианну?

Снова тишина и безразличный скользящий взгляд.

– Я оставлю вас. Если что, санитар за дверью.

С этими словами доктор удалился.

Марианна толкнула обод колеса, немного проехав вперед. Пациент на секунду остановил взгляд на коляске, после чего его взор опять сделался отстраненным.

– Илья Вадимович, меня к вам привело одно дело, и оно связано с вашими уникальными способностями медиума… – звучало глупо, и девушка чувствовала неловкость.

Она достала из сумочки зеркальце, но раскрывать не стала.

– В этом зеркальце заключена душа, я хочу, чтобы вы связались с ней. Вот…

Марианна подъехала еще ближе и вытянула вперед руку с зажатым в пальцах чехлом. Глаза медиума забегали кругами по часовой стрелке, потом в обратном направлении, затем то вверх, то вниз, словно гонялись за невидимым солнечным зайчиком, но ни разу так и не сфокусировались на посетительнице. Его руки в белой рубахе с удлиненными рукавами, полностью закрывавшими кисти, неподвижно лежали на коленях. Пациент явно не шел на контакт, было не ясно, способен ли он вообще понимать смысл сказанного. Ситуация выходила нелепая, даже анекдотичная. Марианна, так и не опуская вытянутую руку, принялась объяснять, откуда у нее зеркальце и при чем тут душа, но пациент вдруг прервал ее нечленораздельным мычанием, одновременно закрывая руками уши. Девушка тут же отъехала назад и, натолкнувшись на неожиданную преграду, вскрикнула, обернувшись, – перед ней стоял санитар – «черная ворона», по всей видимости, – мгновенно отреагировавший на гудение.

– Вы в порядке? – спросил он. – Помощь нужна?

Пациент продолжал гудеть не переставая, но не по нарастающей, а монотонно, как мотив заунывной песни.

– Да, все в порядке. Я скоро ухожу, – ответила Марианна.

– Мне остаться или подождать за дверью?

– Подождите за дверью, пожалуйста, – сказала девушка.

Почему-то присутствие санитара действовало ей на нервы сильнее, чем мычание несчастного больного.

«Что еще мне сделать, чтобы разговорить его?» – думала Марианна, когда позади клацнула металлическая защелка. Идеи не приходили в голову, разумнее было бы отступить. Но сдаваться она не привыкла. В уме вспыхивали хаотичные мысли: что ей известно о загадочном пациенте отсека за номером 29? Если верить доктору, у него биполярка и какое-то смешанное состояние, и доктор предупредил еще о чем-то… Ах да, Илья не говорит, а сочиняет стихи, вспомнила Марианна слова заведующего отделением.

В ранней юности и она пробовала писать стихи, даже отнесла их в редакцию газеты. Но строгая женщина из редакции сказала, что это пока не стихи, а всего лишь эмоции, и советовала подучиться еще. После этого «подучиваться» как-то не захотелось, да и в принципе с сочинительством пришлось вскоре завязать – творческое начало начисто потонуло в трясине бухгалтерских балансов и квартальной отчетности. Но в эту секунду в серых стенах 29-го отсека психлечебницы она молила о вдохновении!

Две жизни и одна душа – на части,

Другая – пленница зеркал.

Открой ей свет, коль в твоей власти

Миров преодолеть портал!

На одном дыхании выпалила Марианна спонтанное сочинение. Четверостишие не выдерживало никакой критики (такое она бы никогда не понесла в газету) – все-таки годы труда на бухгалтерском поприще от былого таланта – если допустить, что он был, – не оставили и следа. Однако то было единственно возможное, рожденное недолгими, но мучительными потугами ума, что могла явить на строгий суд поэта-медиума девушка в данный момент. Реакция последовала мгновенно – Илья прекратил мычать, воспаленные глаза медиума наконец остановились на терпеливой посетительнице, без зазрения совести неотрывно сканируя ее. Марианна запаслась еще большим терпением и ожидала – то, что он ее заметил, уже успех, за которым недалеко и до триумфа. Пациент отсека № 29, вдоволь наглядевшись, разомкнул уста и хриплым голосом продекламировал:

Небо. Восход луны.

Три памяти единого – разделены.

Вихрь. Разлом. Земля пополам.

Из недр восстает ад к небесам!

Да, это был триумф Марианны. Ей удалось подобрать к медиуму ключик, они говорили на одном языке. «Надеюсь, медиум из него лучше, чем поэт», – подумала девушка, а в голове пронеслось: «Восход луны… полная луна на небосводе взошла в тот день… Видимо, это он обо мне. Почему три памяти? Аким и я – это две, откуда взялось "три"?» Медиум протянул руку, из-под длинного рукава выглянула тонкая кисть с выступающими венами. Марианна судорожным движением всучила Илье зеркальце, боясь перемены настроения нестабильного пациента. Илья взял зеркальце, раскрыл и начал всматриваться. Взгляд его, остановившись на отражении, в то же время не сосредоточился на нем, а необъяснимым образом уходил вглубь самого медиума, тело которого вновь обрело неподвижность. По прошествии пары минут он очнулся, закрыл зеркальце и вернул его Марианне. А после до ее слуха донесся тихий усталый шепот:

Безмолвие таит стекло пустое.

Что говорит – оно другое.

Две части в мальчике одном,

Он – их тюрьма, родной их дом.

«Стекло пустое…» – повторила про себя Марианна.

– Как это понимать – пустое? Значит, души Акима в зеркале нет? – спросила она вслух скорее сама себя, не надеясь на ответ странного собеседника. Но тем не менее ответ последовал.

Ты, дева, вижу, не умна.

Пустое – значит пустота, —

произнес он, склонив голову набок.

Марианна погрузилась в раздумья, а Илья, положив руки на колени, снова принял статичную позу, устремив неподвижный взгляд в стену напротив. В сыром воздухе подвального отсека повисла тишина. Неслышной поступью в палату вошел санитар, приглашая посетительницу к выходу.

– Удалось побеседовать? – с ухмылкой спросил встретивший их Тимур Сардокович.

– Не совсем, – ответила Марианна. – Вы были правы – он читал стихи.

– Все так… Все так… – пробурчал доктор. – Стихи… и только?

– Да, как вы и говорили.

– Что ж, сожалею, что оказался прав, – наигранно сочувствующим тоном подытожил доктор, но в голосе его сквозило подозрение.

Всю обратную дорогу Марианна воссоздавала в памяти сказанное медиумом, пытаясь дать верную трактовку поэтическим образам. Доподлинно было ясно одно – зеркало опустело, а в теле мальчика непостижимым образом одновременно уживались две души – Марианны и та, прежняя, что таилась в тени. Разум девушки не справлялся, не в состоянии распутать мудреный узел зазеркальных хитросплетений, и, к счастью, она знала, к кому следует обратиться за помощью.

Глава 8. Новое знакомство

Не так давно нежданно-негаданно на горизонте ее новой жизни возникло новое знакомство – презанятное и многообещающее. Началось все с очередной поездки в такси, услугами которого девушка после несчастного случая по понятным причинам пользовалась постоянно. Как-то раз Марианна, отработав вечерний тренинг в одном из столичных ДК советского периода, специально переоборудованных в помещения для подобного рода мероприятий, возвращалась домой. Только она устроилась на просторном сиденье автомобиля, как вдруг напряглась, приметив в зеркале заднего вида, что глаза водителя странно блестят, и, кроме того, слегка настораживал прикрепленный на передней панели авто ламинированный документ «Сертификат об окончании курсов: современная гипнотерапия».

После несчастного случая и событий, непосредственно предшествовавших ему, Марианна взяла за правило, встречая новых людей, сперва оценивать их на предмет нестабильной психики, и водитель, несомненно, относился к их числу. Не везло Марианне с водителями, ох как не везло! Девушка сразу приготовилась к худшему. В кармане зажала нож, который она с тех пор всегда возила с собой на крайний случай.

Но на поверку водитель оказался неопасен, если не считать опасностью безмерное раздражение, вызванное необходимостью терпеть его беспрерывную болтовню. Он рьяно и самозабвенно вещал о телепатии, якобы единственном способе общения между людьми на заре времен, с прискорбием сетуя на утрату этой способности нерадивыми потомками. Поведал о персонажах славянской мифологии: Бабе-яге, домовом, лешем и прочих, уверяя девушку в их реальности. «Если сотни поколений забыли о них, это еще не означает, что их не было», – говорил он. Под конец завел разговор об условности понятий добра и зла, дескать, хорошо или плохо спасти маленького медвежонка, угодившего в капкан?

– Вы скажете: «Разумеется, хорошо!», – все сильнее распалялся он. – А если бы вам с достоверностью было известно, что, когда спасенный медвежонок вырастет в свирепого зверя, он разорвет на мелкие куски крохотную девочку, заблудившуюся в лесу? Что вы на это скажете? Добро вы делаете или творите зло, вызволяя зверя из капкана?

И несдержанность таксиста, который вещал на повышенных тонах, и сама тема разговора уже изрядно подбешивали, а потому Марианна выпалила уверенно и строго:

– Не берусь судить о зле, но добро всегда абсолютно. Оно свершается в моменте, не раздумывая. Оно не нуждается в поводе и не терпит отговорок. Помочь пойманному зверю – хорошо, и не стоит заглядывать в будущее. Творить добро следует в любом случае, и нечего искать причины. Причины нужны злу, чтобы оправдаться. Добро в оправдании не нуждается.

Таксист озадаченно оглядел девушку и не возразил. Вместо этого он наградил Марианну пригласительным билетом на закрытый семинар по магии и гипнозу, который девушке, по его мнению, жизненно необходимо посетить.

Дома, сидя у окна за чашкой чая в бледном сиянии одинокого месяца, Марианна вертела в руках билетик, раздумывая, не это ли знак судьбы: разве не намеревалась она изучить магию – неизведанный, мутный предмет, в существовании коего она убедилась, когда проклятье злой цыганки, а затем посулы лесной ведьмы искалечили ее жизнь во всех смыслах, разве не ответственна она за душу, что томится в ведьмином зеркальце (как думала она тогда), и ту, которой взялась покровительствовать, направлять по жизненному пути во избежание ошибок? Возможно, на семинаре она откроет нечто важное для себя. Кроме того, разговорчивый таксист с сожалением поделился с ней информацией, что приглашение планировал использовать сам, но обстоятельства сложились так, что присутствовать на мероприятии он не сможет, потому и отдает билетик, чтобы не пропал зря. Выходило, что его несносная болтовня – больше не угроза, и нет причин отказываться от приглашения.

Так Марианна попала на закрытый семинар по магии и гипнозу, проходивший в конференц-зале гостиницы на юго-западе Москвы. С порога ее ждало разочарование. Вместо ожидаемой атмосферы сакрального в преддверии прикосновения к таинствам высших сил и оккультных наук в импровизированном фойе царил дух товарно-денежного обмена с сопутствующим теме семинара декором. За размещенными по периметру прилавками торговали чем только можно, от чудотворных икон с изображением Матроны Московской, Николая-угодника, освященных свечей, молитвенников, православных четок до разнообразных изданий карт Таро, скандинавских рун, выполненных из камня или дерева, защитных амулетов от порчи, сглаза, в избытке были и многие-многие прочие магические атрибуты, как и прекрасно с ними соседствующие товары церковной лавки. На фоне стен, оклеенных фотоэкспозициями медийных персон, называющих себя магами, колдунами, ведьмами, шаманами, тех, чьи лица не сходят с телевизионного экрана, толпами прохаживался народ от одного прилавка к другому, стремясь скупить сулившие благополучие и оберег сувениры. Марианна тоже от нечего делать приобрела в эзотерической лавке приглянувшуюся ей колоду Таро; на коробочке была нарисована строгая женщина в длинном одеянии, сидящая меж двух колонн, черного и белого цветов, крест на груди, в руках свиток. Изображение притягивало и одновременно пугало; на миг девушке показалось, что она когда-то давным-давно знала эту женщину – конечно, такого не могло быть, но в ту долю секунды, что принесла эту мысль, Марианна почти уверилась, что знала.

Людей еще долго мурыжили в фойе, по всей вероятности поддерживая таким образом торговый бизнес, затем участников семинара все же пригласили в зал, где грохот аплодисментов возвестил о восшествии на сцену одного из свежеиспеченных медийных магов по имени (или кличке) Илларион. Маг начал читать лекцию, подробно повествующую о том, как на него много лет тому назад в результате удара током снизошло озарение, пробудились силы и открылся третий глаз, благодаря которому ему являются видения прошлого и будущего. Публика слушала его разглагольствования, некоторым даже удавалось конспектировать, хотя в его невразумительных тирадах не содержалось ни грамма пользы, ни практического смысла. Зато на протяжении всего выступления он не выпускал из рук книгу собственного сочинения в броской обложке под названием «Путь к свету», поминутно, будто бы невзначай, упоминая о ней в своей речи.

Докладчик из мага Иллариона, по мнению Марианны, вышел так себе: речь его утомляла монотонностью и постоянными повторениями одного и того же. Девушку клонило в сон. Сидела она в среднем ряду с краю, на месте откидного кресла разместилась инвалидная коляска, слева находился проход, а сосед имелся только с правой стороны. Утомленная речами докладчика, девушка склонила голову, подперев кулаком правой руки щеку, локоть поставив на подлокотник коляски. Голос лектора постепенно отдалялся, веки девушки тяжелели, локоть соскочил с подлокотника, и голова ее упала на предплечье соседа. Марианна, ощутив гладкую ткань рубашки и едва уловимый аромат мужского парфюма, сконфуженно отпрянула, машинально поправив сбившуюся челку.

– Не советую засыпать, – вполголоса произнес потревоженный сосед, как показалось Марианне, несколько извиняющимся тоном, – если только не желаете по доброй воле и в здравом уме стать постоянным читателем этого субъекта.

– Я? Нет, не хочу… Я и не собиралась, – недоумевая, откликнулась девушка.

– Поверьте, не помешай я вам со своим плечом, вы бы замечательно выспались, а после побежали бы в фойе, – при этих словах незнакомец осекся, вовремя вспомнив об инвалидной коляске, – то есть появились бы в кафе, чтобы занять очередь на раздачу экземпляров книги с автографом автора, и заметьте – ни секунды не раздумывая, зачем вам это нужно.

– С чего вы так решили? – спросила Марианна, сделав вид, что не заметила оплошности незнакомца.

– Вы обратили внимание на заунывный голос лектора, неизменную интонацию? Он словно тянет песню, в которой одна-единственная нота.

– Из-за этой монотонности я и вздремнула. Никудышный из него лектор!

– Лектор из него никакой, согласен. Илларион – первоклассный гипнотизер, практикует эриксоновский гипноз.

Девушка впервые за все время подняла взгляд на соседа, но темнота зрительного зала не позволяла разглядеть его черты.

– Прислушайтесь, как среди, казалось бы, сплошного монотонного текста он время от времени голосом выделяет одни и те же слова: «счастье», «спасение», «благополучие», «здоровье», – за которыми неизменно следуют другие: «Илларион», «учение», «книга», «Путь к свету». Человек дремлет, впадая в своего рода транс, подсознание активируется, и в него впечатываются выделяемые Илларионом слова. Заранее продуманный порядок слов рождает ассоциации. Человек, выйдя из транса, неосознанно следует запечатленным таким образом подсказкам теневого разума, ассоциируя произведение Иллариона с собственным благополучием, находя в его учении спасение от всех бед, и, как следствие, спешит приобрести сей «великий» труд.

Ироничные высказывания незнакомца прервал возмущенный оклик с переднего ряда:

– Тише! Не мешайте слушать.

Оставшаяся часть лекции осталась без комментариев, но глаз Марианна уже не сомкнула.

В зале зажегся долгожданный свет; незнакомец тут же предложил проследовать в буфет. И Марианна наконец получила возможность разглядеть его. При одном только взгляде сердце забилось в волнении – уж слишком он хорош! Впервые с момента аварии горечь утраты была столь невыносима, что колола глаза режущими до боли слезами, переворачивала все внутри, наполняя желчью нестерпимой обиды. Едва сдерживая слезы, не в силах унять дрожь на кончиках пальцев, девушка слушала внутренний голос, а тот убеждал: «Что волноваться? Тебе и со здоровыми ногами ничего не светило, а так хоть разочаровываться не придется». В памяти возникла цыганка, грязный перрон, на котором вдруг не стало людей, немигающий взгляд черных глаз, слова – жестокие, пророческие, скверные слова… А потом розовый свет уличного фонаря, первый поцелуй в ночи, первое предательство – первое из последующей череды многих других… Мысли вихрем пронеслись в голове, Марианна смахнула одинокую слезу и улыбнулась незнакомцу, принимая приглашение.

– Как вас зовут? – спросила она.

Мужчина отчего-то приподнял вверх брови, озадаченно посмотрел на нее и, слегка замешкавшись, произнес:

– Константин.

– Очень приятно. Марианна.

Мимолетно в уме всплыл образ Киану Ривза, изгоняющего демонов[4], и девушка улыбнулась собственным мыслям. Признаться, новый знакомый действительно во многом напоминал знаменитого актера: уверенная осанка, темные, коротко стриженные волосы, слегка раскосые глаза, разве что очки в тонкой оправе немного искажали сложившееся представление, благодаря им он походил скорее на загадочного интеллектуала, нежели на демонического персонажа экшна. И как мил был он, смущаясь в неловкой попытке предложить сопроводить Марианну, толкая коляску за задние ручки.

– Не стоит, я справлюсь сама, – ответила Марианна, отстранив его руку.

Константин извинился, тут же принявшись протирать очки.

Они расположились в буфете среди ароматов кофе и коньяка и продолжили беседу.

– Если задача Иллариона состоит в том, чтобы погрузить слушателей в сон – или, вернее, в дремоту, – то почему многие в зале не спали, а, напротив, с восторгом внимали каждому его слову? – спросила Марианна.

– Ты первый раз здесь, ведь так? А они – нет. Проще провести аналогию с рыбалкой. Гипнотические манипуляции Иллариона, погружающие в пограничное состояние между явью и сном, наживка, скажем, червяк. Ключевые слова, внедряемые в подсознание жертвы, – предпочитаю выражаться прямо – крючок, который зритель-рыба должен заглотить. Стоит новичку-зрителю вздремнуть, и он попадается на крючок – его разум запечатлевает нужный манипулятору образ спасителя – Иллариона. Все новички, вроде тебя, находятся на стадии приманивания. Другие, те, кто не дремлет, ловят каждое слово, давно миновали эту стадию, они уже висят на крючке, исполняя замысел манипулятора. Чужие мысли руководят ими. Масса болтающихся на крючке рыб образует толпу. В толпе активируется элемент коллективного бессознательного, реализующий внедренную, единую для всех программу – модель поведения, которая руководит ими всеми во благо искусного манипулятора.

– В таком случае что здесь делаете вы? – Резонный вопрос напрашивался, и девушка озвучила его.

Константин изящным движением слегка приподнял очки, за которыми темные красивые глаза искрились улыбкой.

– Я – наблюдатель, – отвечал он. – Наблюдаю на практике за тем, как растворяется человеческая индивидуальность в едином сознании толпы.

– Наблюдаете, но не вмешиваетесь? – немного резко осведомилась Марианна.

– Понимаете, я при всем желании ничего не сделаю для толпы. Это – лавина, а у меня нет ни сил, ни возможностей, чтобы ее остановить. Мой голос утонет в таргетированной монотонности Иллариона и ему подобных. Я лишь могу предостеречь того, чей разум пока не охвачен лавиной, кто пока не пойман на крючок.

– Как вы предупредили меня?

– Да, наверное. – Константин помедлил с ответом, словно решил говорить только правду, которая, однако, давалась с трудом. – Я не вмешиваюсь, как правило. Не специально вышло… – И он снова принялся протирать очки. – А каким ветром сюда занесло вас?

Марианна поведала ему о разговорчивом таксисте и приглашении, которым он ее одарил. Во время беседы девушка старалась угадать возраст своего нового знакомого. Когда он говорил о гипнозе, бессознательном, хитростях Иллариона, столь непоколебимая уверенность в доскональном знании предмета выдавала в нем мудрость, на лице намечались морщинки, что не говорило в пользу юности, но время от времени проскальзывающая в его поведении неловкость и даже какое-то детское смущение сразу убавляли лет. Мужчина, чей предположительный возраст, по мнению Марианны, колебался в довольно широком диапазоне от двадцати семи до сорока лет, все больше нравился ей. И дело было не только в его привлекательной наружности. Ей весьма импонировали его ненавязчивость и природный такт, несмотря на пару неловких эпизодов, но даже тогда он отнюдь Марианну не оскорбил, а скорее умилил, искренне сконфузившись. Находиться в тот момент рядом с ним приятно и мило, и нечего больше желать.

Константин оказался дипломированным психологом, что многое объясняло и будило любопытство. Марианна представила себя лежащей на кушетке в кабинете привлекательного психоаналитика… Представила и задала вопрос:

– Вы консультируете? Ведете прием?

– Нет-нет, – поспешил внести ясность Константин. – Я занимаюсь наукой. Вхожу в состав исследовательской группы, которая работает над одним научным проектом. Точнее сказать, – снова легкий румянец тронул его гладкое лицо, – я курирую этот проект. Но боюсь, вам это будет неинтересно.

– Отчего же? Расскажите хотя бы в двух словах!

– Я занимаюсь памятью, – произнес Константин, устремив на собеседницу взор – настолько прямой и открытый, что он, казалось, проникал в самое сердце. – Память – все, что у нас есть. А все, что мы помним о себе, и есть мы. Мы живем, ежесекундно воспроизводя в уме собственные воспоминания. Когда вспоминаем, мы совершаем поступки, диктуемые памятью о том, что мы делали или помышляли когда-то в прошлом, памятуя о результатах прошлого действия. Память – безжалостный диктатор, не оставляющий выбора. Но в то же время она – бесценный помощник, формирующий нашу личность, нас самих. Я скажу больше: у целых народов, даже всего человечества существует единая общая память. То самое коллективное бессознательное хранит воспоминания о далеком прошлом – прошлый опыт всего человечества мельчайшими крупицами выплескивается в сознание индивида и воспринимается им как собственный, хотя на самом деле является воспоминанием давно ушедших предков. Так или иначе, значение памяти трудно переоценить, потому она – более чем достойный объект для исследования.

Константин, заметив, что из его речи девушка улавливает далеко не все, осекся.

Он прервал монолог и решил повернуть разговор ближе к личности самой девушки:

– Скажите, есть что-то такое в вашем прошлом, что вам бы хотелось выкинуть из него, попросту забыть?

Взгляд Марианны упал на колени – атрофированные мышцы под синими джинсами, вечное сидение в опостылевшем кресле, когда так хочется встать и убежать. А этот рафинированный ученый красавчик еще спрашивает, что бы она предпочла забыть!

– А по мне разве не видно? – возмутилась Марианна, повысив голос, – к счастью, свидетелей тому не нашлось: в буфете они остались одни, толпа благополучно вернулась в зал. – Я сильно, вы даже не представляете, как сильно хочу забыть аварию, забыть недуг, встать с этого проклятого кресла и побежать, да, побежать навстречу ветру, дождю, снегу, в неизвестность, бежать, не оглядываясь, задыхаясь, пока хватит сил, до самого горизонта, где алеет закат! И, ощутить усталость в мышцах, ощутить кровь, биение загнанного сердца, саму жизнь на ее пределе! Вот чего я желаю!

– Я не хотел обидеть вас… Я не должен был… Надо было по-другому… – неуклюже оправдывался Константин, стараясь успокоить девушку. – Давайте я провожу вас на воздух!

– Не нуждаюсь! – в сердцах выпалила Марианна и, не глядя на Константина, направила коляску к выходу.

Злилась она не на него, она злилась на саму себя: на дорожки слез, что струились по щекам, на растекшуюся тушь, унижающую жалость, которую она сумела вызвать, на собственную несдержанность и глупость. У самых дверей гостиницы ее окликнул знакомый голос. Обернулась – Константин.

– Простите, я иногда веду себя как полный идиот, кретин, осел… Психолог, а общаться не умею. Простите дурака! – сказал он, обнажив ровные зубы в обезоруживающей улыбке, которую, однако, Марианне не суждено было лицезреть, потому что она не смела поднять глаза – растекшаяся тушь являла фатальную катастрофу. – Возьмите мою визитку! Позвоните, если захотите поговорить! Или просто так позвоните!

Марианна, не глядя, протянула руку, и плоская карточка легла на ладонь.

Одиноким поздним вечером и всю столь же одинокую ночь Марианна неустанно прокручивала в голове обстоятельства завязавшегося накануне знакомства с таким удачным началом и таким досадным завершением. И что она так завелась от, по существу, безобидного вопроса, как будто Константин был ей чем-то обязан или виноват в ее печальном положении? Подчеркнутая деликатность, проявляемая другими по отношению к ней, всегда раздражала. Константин же, напротив, вел себя так, как будто не замечал никакого недуга, никакой «особенности», как теперь принято говорить, подразумевая под этим все ту же ущербность. Подмена понятий не изменит смысла: ущербность всегда ущербностью и останется, как ее ни назови. Разве не того она сама и желала, чтобы с ней обращались не как с «особенной», ущербной, предупредительно деликатничая из боязни травмировать, ранить ее обостренные убогим положением чувства, а относились бы как к равной без страха задеть или обидеть? Почему она именно от Константина ожидала сочувствия и чуткости, проявления коих кем-то другим непременно бы взбесило ее? Ответа она не находила. Между тем, прокручивая в голове заданный им вопрос, она не переставала удивляться, почему ответила именно так. Если судить искренне, по совести, ответ предполагался совсем иным: нет, она не обманула, сказав, что хотела бы забыть об аварии, но разве с аварии начались ее несчастья? Авария – скорее их закономерный итог, а корень следует искать в самом начале. Пустой перрон, цыганка в пестром платке, брошенные ею точно плевком слова – вот что она в действительности хотела бы забыть, стереть, уничтожить, вот о чем следовало рассказать. Но признаться во встрече с цыганкой значило посвятить нового знакомого во все свои проблемы, раскрыть всю подноготную, обнажить душу перед первым встречным, и, как Марианна успела убедиться на собственном опыте, такая откровенность всегда отталкивает. Впрочем, памятуя о проклятье цыганки, неоднократно проявлявшем свою состоятельность и безупречное действие, сохрани она тайну или нет, с ногами или без, у нее с Константином все равно ничего бы не вышло. Получалось, что, открывшись Константину, она ничего не теряет. В худшем случае он отстранится, в лучшем – она приобретет в его лице неплохого советчика, а вероятно, и друга.

Скромно отпечатанные буквы на гладком белом картоне сообщали: «Константин Плотников. Психолог». Под надписью значился номер телефона. Марианна набрала на клавиатуре ноутбука его фамилию и имя, но искомых совпадений не обнаружилось – ни в соцсетях, ни в каких-либо интернет-сообществах о нем информации не нашлось. На том поиски прекратились. Марианна решила, что обязательно ему позвонит, но для звонка нужен был повод, который по прошествии времени наконец представился.

* * *

Марианна, вернувшись из поездки в загородную психлечебницу, где она имела примечательную беседу с пациентом 29-го отсека, тем же вечером набрала давно сохраненный в контактах телефона номер. Приятный мужской голос прервал длинные гудки, и она, стараясь подавить волнение, произнесла:

– Константин, это Марианна. Помните меня? Мне нужна ваша помощь.

Они встретились на следующий день в сквере Екатерининского парка, в полдень. Стояла чудная погода. Солнечные лучи пробивались сквозь паутину опадавшей листвы, сверкающими кристаллами переливаясь в лужах, напоминавших о прошедшем ночном дожде. Константин сидел на скамейке, подставив лицо серебристому осеннему солнцу. Он был одет в черную кожаную куртку поверх белой футболки и темно-синие джинсы. Очков на нем не было, что тут же бросилось в глаза Марианне, когда ее коляска, прокатив по свежевыложенной брусчатке, остановилась напротив скамейки. Константин приветливо улыбнулся девушке в красном вязаном кардигане, удивительно шедшем к ее светлым благородного оттенка волосам, небрежно накинутом на кремовый топ.

– Без очков вас не узнать, – сказала Марианна, вглядываясь в темно-карие глаза мужчины, слегка прищуренные под мерцающей сеткой солнечных лучей.

«Все-таки вылитый Киану Ривз», – подумала девушка, но на этот раз воображение рисовало другое кино – о хакере Нео, легендарном Избранном[5].

– Я в линзах, надеваю их, когда за рулем, – отвечал Константин, не подозревая о лестных сравнениях. – Рад, что вы позвонили.

С самого утра день был хорош, обещая хорошее продолжение. Ненавязчивый осенний ветерок уносил сомнения, страх вместе с напоминанием о неприятном моменте их первой встречи, будто сглаживая острые углы колкой памяти. Марианна и представить не могла, насколько легко ей будет открыться перед совершенно новым человеком, рассказать всю историю, начиная с роковой встречи шестнадцатилетней девчонки с безжалостной цыганкой у платформы станции «Выхино» до знакомства с поэтом-медиумом Ильей Седых, не забыв упомянуть и о лесной ведьме с ее прирученными воронами и несчастном случае, навсегда лишившим девушку возможности передвигаться самостоятельно.

Константин оказался безупречным слушателем, внимал рассказу Марианны вдумчиво, безэмоционально. После собеседники, не сговариваясь, перешли на «ты».

– Значит, ты непременно хочешь докопаться до сути и расшифровать слова медиума? И хочешь довести дело до конца, покровительствуя мальчику со странным именем, с которым, как ты считаешь, у вас одна на двоих душа?

– В общем и целом, да, – согласилась Марианна.

– Тогда скажи, только честно: ты в состоянии выслушать мое личное мнение на этот счет – спокойно, не осуждая, без обиняков?

– Смогу, – ответила Марианна, на деле напряженно приготовившись увидеть торжество материального мировоззрения ученого над навеянным эмоционально окрашенной историей мистическим ореолом.

– Я – атеист, – начал Константин, не оставляя надежд. – В проклятия ведьм, магию зеркал и иже с ними – медиумов я не верю. Но тем не менее я верю тебе.

– Как это возможно – и верить, и не верить? – недоумевала Марианна.

– Повторюсь: я верю тебе, верю всему, что ты рассказала. Я прекрасно знаю, как работает механизм человеческого восприятия. Я говорил, что изучаю память. И то, что я только что услышал, есть воспроизведение твоих воспоминаний. Воспроизведение уж точно не первое.

Марианна чуть не возразила, пребывая в совершенной уверенности, что ни единому человеку на земле она ничего подобного не озвучивала, но Константин не дал перебить себя, тут же внеся ясность:

– Сколько раз ты воскрешала все описанные тобой события в своем уме? Десятки, сотни раз – не меньше. Каждый следующий раз ты воссоздаешь в уме не само событие, а собственное воспоминание о нем, видоизмененное под влиянием эмоций, внешних и внутренних шаблонов восприятия, различных обстоятельств и перипетий. И каждый раз одно и то же событие перекраивается, меняясь настолько, что от его первоначального восприятия мало что остается. При этом мы с уверенностью принимаем сотни раз истасканный трафарет за непреложную истину.

– И как все это применимо к моей истории?

– Так же, как и к любой другой. Любая история – субъективное отношение рассказчика к его личным воспоминаниям о том или ином событии, а воспоминания, в свою очередь, лишь на ничтожно малую долю состоят из события, происходившего в действительности, по большей же части это коктейль из объектов информационного поля различных источников, как то: просмотренные фильмы, новостные передачи, Интернет – как без него! – сплетни подруг, в конце концов, и прочего, – изрядно сдобренный эмоциями и переживаниями. Такой коктейль я называю наносным фоном. Понять, что на самом деле имело место, можно, только избавившись от наносного фона, под пологом которого скрывается правда. Но поскольку в твоем случае полностью «приоткрыть полог» довольно затруднительно, мне остается лишь строить предположения насчет того, что произошло в действительности.

– И каковы они, твои предположения? – спросила Марианна наконец, позволив спутнику везти коляску, когда они прогуливались по устланным разноцветным шуршащим ковром дорожкам парка, провожаемые шепотом ветра, пролетающим под куполом ротонды меж ее белых колонн, напоминавшим о себе мельчайшей рябью в прозрачной воде декоративного пруда.

– Неприятная встреча с цыганкой-попрошайкой на перроне больной занозой застряла в твоей памяти, вызывая гнетущие, всячески отравляющие существование мысли. Пара ошибок юности (на самом деле с кем не бывает) явилась для тебя подтверждением якобы наведенной цыганкой порчи или, если угодно, проклятия. И главное – каждый эпизод воскрешения цыганки в памяти, уже подкрепленный доказательствами действия проклятия, становился для твоего разума все более фатальным, нерушимым, неизменной данностью. Ты сама убедила себя в фатальности происходящего, сама взрастила в себе веру, что искоренить сотворенное цыганкой зло способна лишь не менее сильная магия. На твоей вере и сыграла ушлая шарлатанка, хотя здесь я, признаться, не исключаю присутствие элементов гипноза, но никак не магии. Ее россказни о переселении клонированных душ посредством зеркал даже не собираюсь комментировать. Дальше все ясно: ты стояла одна на безлюдной трассе, села в первую попавшуюся машину. Прости… Дальше не хочу…

– Ничего, продолжай! Я уже переболела.

– Извини за вопрос… Насколько ты уверена, что больше не сможешь ходить? Так ли категоричен диагноз?

– Уверена, – отрезала девушка. – Продолжай!

– Как скажешь… Насчет мальчика, АК-47, – родителей не выбирают, вот уж кому не повезло, тому не позавидуешь. Я вполне понимаю твою заботу о мальчике, пострадавшем в той же аварии. Ты желаешь помочь сердцем, а сердце не ищет причин для помощи. Разум, напротив, жаден до объяснений, ему необходим резон. И здесь ты подбрасываешь изголодавшемуся разуму объяснения бабки как кость. Разум радостно начинает ее обгладывать, тем самым в полной мере удовлетворяясь. Но наиболее занятный персонаж во всей истории – пациент психлечебницы, который несет послания в стихах. И знаешь, что я тебе скажу – он меня заинтриговал! Я распознал в его стихах символы. Ты удивишься, но я эти символы уже встречал, по крайней мере один из них точно, только в совсем других шифрах. И было еще нечто… – Константин задумался, морща лоб.

Собеседники расположились у пруда, глядя, как появляются и исчезают круги на воде.

– Вспомнил! – радостно воскликнул Константин. – И бабка из леса, и Илья Седых пытались донести до тебя один и тот же смысл.

– Не понимаю, – призналась Марианна.

– Ну как же? Когда бабка посвящала тебя в подробности «клонирования» души, она акцентировала внимание на том, что часть есть целое. И поэт в стихах говорил о том же… как там было у него… «Память единого целого…»

– Три памяти единого – разделены… – повторила слова медиума Марианна задумчиво.

– Вот именно! Три памяти единого – это то, над чем мы работаем. Это – свойство памяти, подтвержденное проведенными нами исследованиями. Дело в том, что даже самая крохотная частица памяти хранит информацию о целом. Не хочу вдаваться в подробности, тема требует детального объяснения. Но вот вопрос – откуда пациенту психлечебницы и старой шарлатанке известно о свойствах памяти?

– Понятия не имею. Возможно, так совпало, и каждый из них говорил о своем, и память тут ни при чем.

– Тогда вернемся к самому началу, – возбужденно заговорил Константин. – Что такое твой рассказ?

– Мой рассказ – это… как ты сказал… мои воспоминания, – тоном прилежной ученицы ответила Марианна.

– Точнее, воспоминания о воспоминаниях, основанные на твоем субъективном отношении к ним.

– К чему ты клонишь?

– К тому, что ответы на все вопросы, разгадка таятся в тебе самой, в твоей собственной памяти. Это она говорит с тобой устами ведьмы, медиума и прочих персонажей.

– По твоим словам, все то, что рассказывала бабка о цыганском проклятии, душах и зеркалах, стихи медиума с зашифрованными в них символами – игры моего разума?

– Вернее будет сказать – игры памяти. Какие-то тайные знания имелись в твоей голове, но твой разум отчего-то прятал их, оберегая от посторонних глаз. Потому в памяти сохранились лишь символы, завуалированные наносным фоном.

– Допустим так, – рискнула согласиться Марианна, решив отложить осмысление всего услышанного на потом. – А что за символ ты видел раньше? Ты собирался сказать, но отклонился от темы.

– Ах да… – протянул Константин, вспоминая. – «Вихрь. Разлом. Земля пополам». Я кое-что знаю о Вихре. Меня волнует другое – откуда о нем знаешь ты?

– Я ничего ни о каком вихре не знаю! – удивленно воскликнула девушка.

– Ты теряешь нить, – мягко прервал Константин. – Ты знаешь. «Вихрь. Разлом. Земля пополам» – складно. Ты когда-нибудь писала стихи?

Константин попал в самую точку. Марианне стало страшно… Если принять теорию Константина за истину, то все ее представления о собственном прошлом – ложь, выдумка, искореженная фантазия. Если поверишь в такое, остается лишь перестать доверять собственным чувствам.

– Так память играет в прятки, скрывает знание, – говорил Константин. – Вопрос – откуда у тебя это знание?

Марианна молчала. Создавалось впечатление, что она вот-вот вспомнит, откроет кладовую знаний, предоставив ее в распоряжение привлекательного ученого. Но то ли ключ был утерян, то ли кладовая пуста, поэтому девушка, не выдав ни крупицы ценной информации, нарушила молчание и спросила:

– Что такое Вихрь?

Чуткий к произнесенным словам ветер, выметая из-под колес листву, закружил ее в воздухе ровным кольцом, затем, стремительно изменив направление, швырнул вниз, разметав в беспорядке по коленям Марианны. Для нее это был знак, для мужчины – напоминание. Подмена понятий не меняла сути – Вихрь стоил того, чтобы о нем послушали, Вихрь стоил того, чтобы о нем рассказали.

Становилось прохладно, и Константин предложил пройти к автомобилю. Он, продолжая толкать коляску, пытался собраться с мыслями, чтобы в двух словах объяснить девушке то, что сам не понимал о конца.

– Я гоняюсь за Вихрем уже несколько лет, с тех пор как зашел в тупик в своем исследовании. И Вихрь — причина тому. Представь себе некое абстрактное информационное поле – хранилище информации о тех или иных событиях. Память по сути является таким информационным полем. И что самое интересное, это поле не имеет четкой локализации в каком-либо определенном центре головного мозга. Известны случаи, когда пациенты, которым по различным показаниям удалили значительную часть головного мозга, не только не утрачивали память, но и зачастую вспоминали многие чрезвычайно точные детали из ранее забытого. Такие случаи подтвердили гипотезу, сделанную еще в середине 40-х годов нейрофизиологом Карлом Прибрамом[6] о голографической природе памяти. Информационное поле памяти, подобно голограмме, распределено по всему головному мозгу, причем каждая его частица хранит память о целом. И тебе это известно! – заметил Константин, сворачивая в переулок и подводя коляску к припаркованному у тротуара серебристому «форду».

Автомобиль доставил их к дверям кафе с оранжевыми занавесями на окнах на Большой Садовой, неподалеку от булгаковского дома. Понтий Пилат с его душевными терзаниями и кровью праведника на руках вдруг ни с того ни с сего возник в памяти. Вероятно, из-за расположенного рядом музея-театра, а может, и потому, что когда-то история Пилата поразила Марианну в самое сердце, она даже писала стих… давно, когда душа рождала песни… в давно ушедшие времена…

Приглушенный оранжевый свет, ненавязчивое звучание мелодичной музыки у барной стойки, уютный столик в уголке – сама обстановка приглашала окунуться в тайну, прикоснуться к неизвестному.

– Когда лазерный луч попадает на поверхность голографической пленки, мы начинаем наблюдать последовательность появления визуальных образов. Память работает по сходному принципу: для того чтобы вызвать определенное воспоминание, луч освещает определенный фрагмент информационного поля, воссоздавая в уме набор воспринимаемых органами чувств ощущений – зрительную картину, вкус, запах, пережитые эмоции, то, что объединяется в ментальный образ – конкретное воспоминание.

– Но откуда в организме человека взяться лазерному лучу? – спросила Марианна.

Глаза Константина мгновенно вспыхнули радостным блеском. Девушка отметила, что так бывает всегда, когда молодой ученый слышит ожидаемый вопрос.

– Человеку не нужен лазер! – с плохо скрываемым самодовольством заявил Константин, подняв указательный палец. – Каждая клетка человека вызывает вокруг себя спектр колебаний энергетических полей. И что характерно, колебания эти когерентны – согласованы и взаимосвязаны между собой. Эти вибрации имеют волновую природу, являясь по своей сути тем самым лучом, который активирует голограмму, и в результате человек вспоминает.

– Допустим, все так, но ты сам говоришь, что это открытие сделано давно и не вашей исследовательской группой. В чем тогда уникальность ваших исследований и при чем тут Вихрь?

– Я – ужасный зануда, да? – словно очнувшись, спросил Константин, оглядывая пустой столик, с которого официант только что успел убрать кофейные чашки и пустые блюдца из-под съеденных тирамису. – Не желаешь еще кофе?

– Просто воды, – сказала Марианна, мягко улыбнувшись. – Продолжай, ты вовсе не зануда, и мне интересно!

– Серьезно? – с толикой сомнения произнес Константин. Сделав заказ официанту, он продолжил: – Еще немного терпения, и мы подойдем к самому главному. Так вот… Если признать, что энергетические волновые вибрации – это лучи, то что же происходит, когда человек утрачивает память, не в состоянии воспроизвести те или иные события? Предметом наших исследований как раз и являлось установление причин патологических нарушений функций памяти, целью – довольно амбициозной, но, поверь, достижимой – регулирование механизмов памяти. Иными словами, мы хотим добиться реализации механизма, позволяющего в полном объеме восстанавливать человеческую память, когда ее потеря является следствием физических или психологических травм, с возможностью и обратного процесса – если человеку ввиду определенных причин показано выкинуть из памяти травмирующее событие, ему надо предоставить средство, чтобы он отделался от неугодного воспоминания окончательно и бесповоротно.

– И каковы успехи? – спросила Марианна, подавшись вперед. Она вдруг вспомнила, с каким удовольствием стерла бы из памяти противную цыганку.

– Успех… Он был, – неуверенно произнес Константин. – Но об этом потом. Сначала о механизме. Чтобы активировать голограмму, необходим верный угол падения луча. Или, применительно к человеку, для того чтобы человек вспомнил, необходима верная направленность когерентных вибраций энергополей. Соответственно, для стирания памяти их направленность – противоположна. «Но как этого добиться?» – спросишь ты.

– Спрошу… – Марианна улыбнулась, внимательно слушая.

– С помощью звука! Отвечу я, – победоносно заявил Константин. – В этом состояло наше открытие. Различные звуковые частоты способны влиять на вибрацию энергополей. Существуют звуковые частоты настолько высокие, что не воспринимаются человеческим слухом, однако они способны резонировать в широком волновом диапазоне, вызывая тем самым колебания энергополей, так сказать, перемещая луч под тем или иным углом.

Подоспевший официант принялся разливать воду по бокалам.

– Благодарю, – произнес Константин с явным нетерпением к медлительности официанта, боясь потерять мысль.

Официант отошел, позволив Константину продолжить:

– Проще говоря, мы выяснили, что звук определенной частоты способен влиять на человеческую память. Нам даже удалось добиться разрешения использовать эту экспериментальную методику при лечении пациентов с расстройством памяти.

– Любопытно, как это происходило на практике? – поинтересовалась Марианна.

– Научная группа сконструировала специальное устройство – акустический луч интерференционной картины, сокращенно АЛИК, названный согласно его основному назначению – активировать в человеческом разуме извлекаемые из памяти мыслеформы посредством создания интерференционной картины. Но, к несчастью, проведенные опыты не подтвердили эффективность нашего изобретения. – Константин, тяжело вздохнув, в несколько больших глотков осушил бокал минеральной воды, после чего уже на минорной ноте продолжил рассказ: – Дело в том, что в каждом конкретном случае ставилась цель воссоздать конкретное воспоминание. Но АЛИК зачастую не попадал в цель. Например, пациент в результате аварии утрачивает память о событиях предшествовавшего перенесенной травме года. Подключение к АЛИКу дает феноменальные результаты: он вспоминает цвет глаз стюардессы, подарившей ему набор фломастеров, когда он в шесть лет летал с родителями на отдых, во всех подробностях он воскрешает содержание институтской курсовой работы по теории государства и права и еще многое, многое другое. Многое, но не то, что требовалось воссоздать, – из событий предшествовавшего травме года он не вспоминает ничего. То же происходило и с другими испытуемыми. АЛИК безусловно влиял на энергополя, но это влияние оказалось непредсказуемым, он хаотично перетасовывал воспоминания, проецируя мыслеформы наугад. Такая бесконтрольность рискнула обернуться катастрофой. Дальнейшее проведение экспериментов пришлось приостановить.

– И на этом ваша работа завершилась? Никто так и не продолжил дело?

– Многие покинули группу. Осталась пара человек – преданные делу фанатики. И я в их числе. Бессонными ночами мы просматривали запечатленные устройством записи экспериментов и в конце концов установили причину неудач. Во всех случаях устройство работало слаженно – выражаясь образно, луч двигался в направлении намеченного градуса падения, но в какой-то момент на его пути возникала помеха – неизвестно откуда появлялась гигантская волна, всепоглощающей воронкой она всасывала в себя содержимое энергополей, закручивая в едином магнитном Вихре, из-за этого луч менял направление, сводя весь эксперимент на нет. Позже мы начали догадываться об истинной природе Вихря. Он являлся помехой, но помеха в каждом отдельном случае действовала одинаково. Значит, Вихрь происходит извне, он один на всех, обитает где-то в информационном поле Земли, мешает не только АЛИКу, лучу, мешает всему. Вихрь, резонируя с невероятной силой, структурирует окружающее пространство под себя, он – Вихрь с большой буквы, и я не успокоюсь, пока не найду его.

Константин говорил настолько увлеченно, что девушка невольно прониклась его ученой одержимостью и, будучи человеком действия, не всегда, правда, разумного, произнесла:

– Что, если я помогу тебе отыскать Вихрь? Если подключить меня к АЛИКУ, возможно, мне удастся воссоздать свои воспоминания о том, что связано с Вихрем, если таковые и вправду прячутся в моей голове.

Константин твердо сжал ладонью локоть Марианны. Девушка, не ожидав, пронзила его острым взглядом. Но ответный взор был мягок и нежен, а спокойный голос без единой запинки произнес:

– Я никогда не позволю испытывать на тебе опасное экспериментальное устройство. Не для того я все тебе рассказал. Я разберусь с Вихрем, обязательно разберусь, но не такой ценой.

* * *

Тем вечером Константин не находил себе места. Он был озадачен. Ощущение, что он упустил нечто важное, не оставляло его ни на минуту. Но впервые за все время с момента провала эксперимента его мысли занимал не Вихрь. Он, нарезая круги по полупустой комнате своей холостяцкой квартиры, то брал со стола мобильник, снимал блокировку с экрана, то резко швырял телефон обратно на стол.

Сквозь незашторенное окно в комнату глядела луна, сколотым блюдцем разлегшаяся на темной скатерти безоблачного неба. «Три памяти единого… – повторял про себя Константин. – Что-то здесь не так…» Наконец, решившись, он поднял мобильник и набрал номер.

– Извини за поздний звонок, – проговорил он, дождавшись ответа. – У меня к тебе дело, не терпящее отлагательств.

Абонент на другом конце внимательно слушал.

– Ты не мог бы посмотреть для меня историю болезни одного пациента с параличом? Имя? Марианна Иванова.

* * *

Марианне той ночью снился Вихрь. Во сне он представлялся всеохватным, яростным, безудержным и что самое страшное – относящимся непосредственно к ней. Он протягивал к ней свои резонирующие щупальца, и каждая клеточка ее тела испытывала точечные колющие удары тока, и воронка все сильнее затягивала ее, лишая воздуха. Резонирующая субстанция становилась все плотнее и плотнее, и девушка с ужасом поняла, что следующего вдоха не будет, Вихрь поглотит ее целиком… Как вдруг наступило пробуждение.

Марианна очнулась в полной уверенности, что кошмар снился ей не впервые. Она вспомнила, что Вихрь уже не раз врывался в ее сны, лихорадя ужасом неминуемой гибели, задолго до того, когда молодой ученый поведал ей о нем.

Глава 9. Бусинка

Бусинка, так звала ее мама, находилась внутри вихревой воронки, которая делала ее еще более беспомощной и слабой, беззащитной перед всеобъемлющей силой воздушного потока гигантского смерча. Вихрь капля за каплей вбирал в себя ее последние силы; ее мысли, все ее сознание оседало на плотных стенах вихревой петли. Она знала – так надо, знала, что Бусинки скоро не станет, Бусинка уйдет насовсем. А была ли Бусинка на самом деле? Мама Мэв говорила, что не было. То была не Бусинка, не настоящая она, то был страх, фиолетовой дымкой окутавший золотистое сияние чистого света.

– Не бойся потеряться в Вихре, – говорила мать. – Отпусти страх, отпусти себя, отдай все наносное буре! Пускай пыль сгинет! Останется свет! И свет будет помнить!

– Что будет помнить свет? – спрашивала Бусинка.

– Свет будет помнить Гидру. Запомни: Смерть – это Гидра! Не дай Гидре поглотить тебя – нигде и никогда!

Бусинка растекалась, вливаясь в Вихрь, отпустив страх, исчезала насовсем, исполненная верой в память, которую обещал сберечь золотистый свет.

Но это случилось после… А до того они с матерью Мэв заняли место в маршрутке. Маршрутка связывала между собой узлы – промежуточные станции между вершинами бурых гор и раскаленными песками красной пустыни. В глубинных недрах земли везде преобладали оттенки красного, спертый воздух сочился жаром. Выживать в таком месте могла лишь раса наинижайших потребностей. Если взглянуть на обитателей недр глазами обыкновенного человека, то в среднестатистическом восприятии возникнет неприглядный образ существа, более всего напоминающего таракана, только перемещающегося на двух ногах и окруженного ореолом фиолетового сияния.

Однако не все обитатели недр излучали фиолетовый свет. Некоторые сияли, словно густой красный бархат; их головы украшали рубиновые диадемы, на передних лапках сверкали алмазные браслеты, а тонкие шеи едва удерживали тяжесть золотых цепей. Красные никогда не становились пассажирами маршрутки – то был удел фиолетовых, тех из них, кто вытянет жребий. Пассажиров маршрутки всегда выбирали из фиолетовых. Красные, подгоняя пиками, заталкивали их в ржавую машину с облупившейся некогда белой краской, пока драндулет не набивался до отказа. Для перевозки всех пассажиров иногда требовалось совершать несколько рейсов, и старая развалюха снова и снова прибывала на станцию.

Никто из фиолетовых не знал точно, что ожидает их в конце пути. Назад маршрутка всегда приезжала пустая. Почему пассажиры не возвращались – не знал никто… Никто, кроме Мэв, матери Бусинки. Мэв могла видеть дальше, за горизонт, – о ее ви́дении было ведомо всем, но в тайне оставалось то, что она умела смотреть в дальнюю даль — туда, где огненная лава съедала яблоко красного неба, – и дальше – в неизведанную пустоту, безвременье и покой.

Безмолвие было бы идеальным финалом их печальной жизни, но, к несчастью, отнюдь не безмолвие ожидало пассажиров на конечной станции. Мэв видела Гидру: ее гигантское змеиное туловище извивалось в ущелье под мостом, множественные головы вытягивались, разжимая могучие челюсти, которые стремительным движением заглатывали прикованную к поручням моста добычу. Мэв знала – маршрутка вела к Гидре. Красные испокон веков посылали к ней жертв. Так решил Грегор – красный, ревностный слуга Гидры, ратовавший за незыблемость утвержденного им порядка. Его глаза – раскаленные угли – горели злобой. Он называл себя Амбассадором, послом мира, который поддерживается благодаря придуманному им ритуалу. Но Мэв знала – он посылал на смерть. Гидра означала смерть. Так красные откупались от смерти.

Маршрутка наполнялась новыми пассажирами, и каждого из них должны были скормить Гидре. Каждого, но не Бусинку – так решила Мэв.

– Ты не умрешь, – шептала Мэв на ухо Бусинке. – Ты не станешь кормом для Гидры. Я создам Вихрь из боли, страха, слез и ярости. Ты окажешься внутри воронки, где тебе предстоит отринуть страх, отказаться от самой себя. Ты родишься заново в новом мире и совсем иной. Там тоже будет маршрутка, но в конце пути не будет Гидры, ты просто пересаживаешься в другую машину и так без конца.

– Я долго буду ехать в маршрутке? – спросила Бусинка.

Мать, поразмыслив, отвечала:

– Долго, дочка, очень долго. Ты забудешь, как оказалась в ней. В маршрутке поедут с тобой и другие странники, много других, даже слишком много, и они тоже ничего не будут помнить. Но все они как один станут уверять тебя, что ты всегда жила в маршрутке, родилась в ней, и тебе придется поверить этому. А позже тебе начнут доказывать, и ты уверишься, что другого мира, помимо маршрутки, не существует вовсе.

– Почему с ними происходит именно так? Разве они не чувствуют, как довлеет теснота холодных стен, низкий потолок? Как можно не ощущать тряски, не видеть, как сменяется пейзаж за окном?

– Понимаешь, дочка, наша огненная пустыня, каждая ее деталь предстает твоему взору во всей ее перманентной ясности – безжалостной, честной. Их мир – не такой. Он подобен отражению миллионов зеркал, и в каждом из них своя маршрутка. Как только пассажир занимает свое место, ему выдаются очки, и очки транслируют движущиеся картинки – сменяющие друг друга слайды. Кино крутится без перерыва, и пассажирам думается, что происходящее на экране случается с ними самими. Увлекательная мистерия захватывает внимание, завораживает, легко подменяя собой скуку и тесноту дребезжащего салона.

Бусинка надула губки, недовольно прошептав:

– Я не желаю постоянно пребывать во сне, столетиями просматривая глупое кино! Почему ты хочешь отправить меня туда?

– Потому что в отличие от нас в конце пути пассажиров не ждет Гидра! – со всей непреклонность заявила Мэв.

– Не Гидра, а новая маршрутки и новое кино, так?

Мэв посмотрела дочери прямо в глаза и возвысила голос:

– Да! Другое кино в другой маршрутке. Но не Гидра!

– И я никогда не вспомню тебя? – жалобно протянула Бусинка.

– Вспомнишь, обязательно вспомнишь, – проговорила Мэв, и голос ее дрогнул, а глаза наполнились слезами, – когда придет время. Вот что ты должна запомнить наверняка: запомни, Смерть – это Гидра! Кто бы что ни говорил, беги от Смерти! И… – Она не успела договорить.

Пассажиров тряхнуло от резкого торможения. Двери салона распахнулись, и злобные красные глаза приказали всем выйти. Острая холодная пика толкнула Мэв в спину, подгоняя к выходу. Раскаленный песок жег ступни, когда вереница встревоженных пассажиров продвигалась к нависающему над глубоким обрывом мосту. Мэв пропустила Бусинку вперед.

– Когда я скажу: «Пора!», беги, не оглядываясь! – шепнула она дочке.

Красные конвоиры остановили колонну у моста. Только теперь пассажирам открылась ужасающая жестокостью правда: из глубины подземного ущелья синим огнем холодной ярости полыхали стальные глаза многоголовой Гидры, приковывая внимание безропотных жертв. Из голодных раззявленных пастей стекали липкие слюни. Гидра чувствовала скорую близость долгожданного перекуса.

Жертвы еще не успели до конца осознать всю чудовищную безнадежность своего положения, как ловкие лапы, сияющие красным, сковали несчастных одной цепью. Но за секунду до того нахлынувший поток неимоверной силы ветра приподнял вверх маленькое фиолетовое существо, отделив его от остальных.

– Пора! – прокричала Мэв отчаянно и громко.

Подхваченная ветром фиолетовая щепка побежала вперед, ворвалась на мост и помчалась без оглядки к тому месту, где за считаные мгновения миллиарды красных песчинок ни с того ни с сего, как по команде, взвились вверх, кружась с неистовой скоростью вокруг своей оси; песчаный фронт петлял из стороны в сторону, устремляясь ввысь до самого края алых небес, молнией прорезая пространство всесокрушающим Вихрем. Мэв, управляя незримой силой, проталкивала дочь в направлении Вихря. Глаза матери побелели, ее тело сотрясала дрожь в такт сумасшедшей гонке ветра. Дочь бежала сломя голову по мосту, то падая, то поднимаясь, ни в коем случае не останавливаясь. Красные застыли, словно тяжесть золотых цепей в одночасье пригвоздила конвоиров к земле.

– Твоя природа будет тянуть вниз, – кричала вдогонку мать, и слова ее доносил послушный ветер. – Не поддавайся! Беги от Смерти только вверх! Посмотришь вниз – вновь окажешься здесь, и возврата не будет! Найди Проводника! Он сумеет помочь. Красная нить приведет к нему!

Бусинка нырнула в Вихрь и растворилась в нем. Она, исчезая, на мгновение обрела понимание того, о чем предупреждала мать, того, насколько трудно будет противостоять бесовской природе и сколь нелегким станет ее бегство от Смерти, которое только начиналось…

Глава 10. Взаперти

Как Марианна ни старалась принять на веру теорию Константина о так называемых «играх памяти», мысль об уловках собственного разума, маскирующего истину под псевдореальными высказываниями, образами и шифрами была для нее неприемлема. Признать такую парадигму безоговорочно, без тени сомнения означало усомниться в реальности собственной жизни, достоверности всего, что когда-либо происходило с ней, что, в свою очередь, неминуемо грозило неврозами, а что еще вернее, полнейшим сумасшествием. Парадигма бесконечно лживой, не вызывающей доверия памяти, лежавшая в основе концептуальной схемы, транслируемой ее новым знакомым, могла бы стать базой для всякого рода научных изысканий, разработок и опытов, но применение ее к непосредственному жизненному опыту означало полное отрешение от оного, от всего того, что человек понимает под «своим прошлым». Марианна могла допустить, что память сыграла с ней злую шутку, интерпретировав типичный треп деревенской шарлатанки как наполненное зловещим скрытым смыслом откровение, на деле навеянное давно нагнетаемой мистической аурой с тех самых пор, как злая цыганка бросила девчонке в лицо жестокие слова, впрочем, и «травяной чай» нельзя списывать со счетов. С момента встречи с лесной ведьмой прошло достаточно времени – Марианне и в самом деле казалось, что по занесенной снегом лесной тропе, ведомая надеждой на обретение личного счастья, шла не она, а кто-то другой; и чувства, и мысли тогда были иными, и ноги – красивые и сильные – ступали по земле. «Да, вполне может статься, что мое воображение придало встрече излишний драматизм, – предположила Марианна, – но как быть с медиумом, Илюшей, как ласково называл его заведующий отделением?» Ведь ее визит в психлечебницу состоялся всего пару дней назад, и время не успело поработать над ее воспоминаниями настолько, чтобы исказить их до неузнаваемости. «Как бы ни был ты привлекателен, Константин, – задумалась Марианна, с мечтательной улыбкой вызывая образ красавца-ученого, – но теория твоя никуда не годится».

Об этом размышляла Марианна в тот день, который, к слову сказать, не задался с самого начала. Разлитый кофе, любимая чашка вдребезги разлетелась осколками по полу, раздражение оттого, что ей в ее положении приходится все это убирать. И тут еще телефон, как назло оставленный в комнате, трезвонил не переставая. Марианна чертыхнулась, порезавшись осколком, и, раздраженно дуя на ранку, порывисто развернула коляску по направлению к комнате, чтобы ответить на звонок.

«Опять рекламщики», – подумала Марианна, взглянув на высветившийся на экране мобильника незнакомый номер, и нехотя протянула: «Алло…», собираясь при малейшем намеке звонившего на предложение услуг сбросить звонок.

– Марианна, добрый день! Нижайше прошу простить… Вас беспокоит Тимур Сардокович, завотделением смешанных состояний, помните такого?

«Вот те раз…» – Марианна от неожиданности забыла о приветствии и о ранке, из которой беспрепятственно продолжала стекать кровь, немилосердно марая белый чехол телефона.

– Да, да, – неуверенно проговорила она. – Я вас помню. Добрый день! Чем обязана?

– Мне неловко к вам обращаться, но, знаете ли, после вашего визита наш Илюша, ваш брат, резко изменился. В его поведении явно наметились положительные сдвиги.

– Это, наверное, хорошо, – вымолвила девушка, понятия не имея, как следует реагировать и что, собственно, заведующему странным отделением от нее нужно.

– Не хорошо, а прекрасно! – восторженно воскликнул доктор. – Но на этом нельзя останавливаться, нельзя упускать такой шанс! Поэтому я вас и побеспокоил.

Марианна начала догадываться, к чему подводит доктор. Ее вновь охватило чувство приближения к чему-то тайному, опасному и вместе с тем важному и стопроцентно подлинному. Вся тщательно выстроенная Константином концептуальная схема об «играх памяти» вмиг рассыпалась на ничтожные частицы и развеялась по ветру, как ненужный сор, вместе со всем рациональным, логическим и научно обоснованным.

– Потому я осмеливаюсь просить вас еще раз посетить нашу клинику и побеседовать с Илюшей, коль уж ваше влияние столь благотворно на нем сказывается, – высказал Тимур Сардокович так заискивающе и приторно, что Марианну слегка передернуло.

– Я приеду. Завтра, – ответила она коротко.

Доктор оказался настолько любезен, что сам прислал за Марианной машину. «Мерседес»-минивэн со складным пандусом ожидал у подъезда. За рулем находился один из тех неприятных охранников, похожих на ворон из ведьминского леса. Марианна невольно отстранилась, когда он подошел, предлагая помочь с посадкой в салон, но иного выхода не было, ее положение вынуждало принять помощь. Дверца минивэна захлопнулась, и безотчетное, но ясное желание немедленно покинуть автомобиль вдруг охватило девушку. «Мерседес» двинулся с места, а необъяснимый дискомфорт с каждой секундой становился все более ощутим. Марианна и в мыслях не могла представить, как обратиться к этому отталкивающего вида водителю с просьбой остановиться и повернуть назад. Вместо этого она попыталась обратиться к логике с тем, чтобы объяснить себе самой вероятную причину испытываемого неудобства. Клаустрофобией Марианна не страдала, потому первую продиктованную логикой причину она отвергла. Из видимых причин оставалась только неприятная внешность охранника-вороны. К тому же водитель был мрачен и молчалив, что только накаляло внутреннее напряжение Марианны.

– Мне кажется или мы действительно раньше с вами где-то встречались? Ваше лицо мне знакомо, – выдавила из себя Марианна, сама не понимая, зачем несет этот вздор.

Как ни странно, но слово опередило мысль – не успела Марианна договорить, как ее пронзило ощущение, что она и вправду где-то могла видеть это угрюмое лицо с зарубцевавшимся шрамом на левой щеке в виде прямой линии.

Стальной взгляд отразился в зеркале заднего вида.

– Вам кажется, – буркнул водитель, явно не расположенный к беседе.

– Вы бы музыку включили, что ли! – вновь обратилась к нему Марианна, когда гнетущая тишина стала невыносимой.

Водитель молча нажал кнопку магнитолы, и из динамиков заиграл однообразный бит, сопровождаемый неразборчивым речитативом новоиспеченного молодежного идола, именуемого МС Рад-Х.

– Я просила музыку! – с упреком произнесла Марианна.

– А это что? – оскалился охранник-ворона.

– Что-то, но точно не музыка, – не скрывая раздражения, ответила девушка. – Смените, пожалуйста, радиостанцию!

Водитель, скривив физиономию, ни слова не говоря, ткнул пальцем в магнитолу, и чеканный ритм сменился саундтреком «After dark» к кинофильму «От заката до рассвета» – то была музыка, и музыка, поразительно созвучная предвкушению тайны, граничащему с ужасом, музыка, созвучная состоянию души Марианны в тот самый момент.

Погода испортилась. Небеса проливали щедрые слезы обильным дождем на ветровое стекло. Мрачная, унылая осень вступала в свои права. Машина двигалась по уже знакомой Марианне грунтовой дороге, разбрызгивая в стороны грязь из-под колес, то и дело попадавших в глубокие лужи.

Прибытия Марианны ждали – охранник на посту, не мешкая, открыл ворота, и автомобиль беспрепятственно въехал на территорию клиники. Вероятно, тому способствовала мрачная атмосфера, диктуемая непогодой, но больничный двор было не узнать: опустевший сквер скрылся за стеной дождя, тусклая болотистая зелень сливалась с утратившими голубой окрас елями в единый однообразный тлен.

Девушка, попав во внутренний вестибюль, отметила, что тот по-прежнему светел и чист. Та же по-деловому вежливая девушка в безупречном белом костюме и стянутыми в строгий пучок волосами заботливо проводила Марианну к лифту. Создавалось впечатление, что персоналу специально дали команду игнорировать все формальности: никто не спрашивал паспорт, не оформлял пропуск, никто даже не поинтересовался, к кому она направляется, – все наперед знали, все, как один, готовы были услужить. Вид расплывшейся в безграничной благодарности улыбки Тимура Сардоковича сквозь едва успевшие открыться двери лифта оказался вполне ожидаемым.

– Я безумно рад, что вы приехали! – заискивающе пролепетал он. – Как добрались? Желаете чай, кофе?

Он весь будто лучился энергией. Не давая девушке и рта раскрыть, продолжал сыпать вопросами, не дожидаясь ответа:

– Все хорошо? Правда? Чудненько! Не возражаете, если мы сразу перейдем к делу? Я ценю ваше время.

Не пытаясь остановить поток неудержимо льющихся слов доктора, Марианна молчала, время от времени кивая головой, что, впрочем, тоже не имело никакого смысла – он все равно не смотрел на нее и не слушал. Все мысли Марианны вертелись вокруг одного: как бы не забыть при беседе с медиумом включить диктофон, чтобы раз и навсегда утереть нос Константину, покончив с его домыслами о происхождении зашифрованных стихов.

Неизвестно откуда взявшийся санитар – как две капли воды похожий на мерзкого водителя – еще одна ворона, не спрашивая разрешения, повез коляску с Марианной по длинному коридору мимо кабинета заведующего отделением прямиком к кабине старого лифта на памятных ужасающим грохотом тросах. Тимур Сардокович мелкими шажками семенил за ними. Санитар-ворона, дождавшись его, повернул ручку стальной двери и резко втолкнул коляску в кабину. Девушку дернуло вперед, и она, возмутившись, чрезвычайной неловкостью санитара, которую следовало бы назвать халатностью, обернулась, посмотрев на него снизу вверх, – возмущение тотчас смыло ледяной волной испуга – металлический взгляд пугающего бесстрастия, тот самый, что глядел на нее в отражении зеркала заднего вида, недобрый мутный взгляд, без тени интереса прошелся по ее лицу как пощечина. «Зачем он здесь? – спрашивала себя Марианна, пытаясь найти логическое объяснение его присутствию. – Он и санитар, и водитель… Или не он это вовсе?» Она снова мельком взглянула в лицо санитару-вороне. «Шрам прямой, глубокий – нет, он… Может, у них не хватает работников?»

Как бы то ни было, от присутствия рядом водителя-санитара в черном со шрамированной щекой, от которого так и веяло недружелюбием, а еще – злобой, холодной и расчетливой, у Марианны засосало под ложечкой. Лифт, казалось, не спускался, а подал вниз, и с каждым пройденным пролетом она будто теряла точку опоры, падая в неизвестную черную дыру, как это случалось в забытых снах о всеобъемлющем, лишающем воли Вихре.

Лифт загремел, затрещал, остановился. Сталью лязгнула дверь. Мерцающий свет сиротливой лампочки едва освещал обшарпанный коридор, разделенный на запертые на засовы отсеки. Двигались в тишине, и на стенах плясали тени в такт раскачивающейся из стороны в сторону лампочке. У ворот отсека № 29 Марианна раскрыла сумочку, собираясь включить на телефоне диктофон.

– Извините, – ласково проворковал доктор, плотно зажмурив левый глаз, – забыл вас предупредить. В этом крыле электронные устройства запрещены. Тогда я пропустил по недосмотру. Но сейчас не могу. Правила есть правила.

Его неожиданно крепкие руки вырвали у растерянной Марианны мобильник. Тимур Сардокович меж тем не прерывал свой подобострастный лепет, с трудом вязавшийся с его бесцеремонными действиями. Дальнейшее и вовсе не укладывалось в рамки приличия. Черный санитар с резиновой дубинкой на поясе, не оставив Марианне времени проявить негодование, рывком отворил ворота отсека № 29 и грубо втолкнул туда коляску, а сам остался стоять в проходе, преграждая путь.

– Тимур Сардокович, немедленно верните телефон! – опомнившись, воскликнула Марианна, когда резкий свет желтых ламп ударил в глаза, в полной мере осознавая, что приезд в клинику был чудовищной ошибкой, к несчастью, не первой в ее неразумной жизни. – Я передумала. Я не собираюсь ни с кем разговаривать. Я еду домой!

Марианна развернула коляску, но выход преграждала черная нерушимая стена в виде черствого охранника с глазами мутной черни.

– Зачем так спешить? Вы поговорите немного с Илюшей. Я скоро вернусь, – приторно и настойчиво проговорил доктор.

Санитар сделал шаг назад, и перед носом девушки с шумом щелкнул железный засов.

Марианна развернула коляску и продвинулась в спрятанный от назойливого света угол палаты, где в позе эмбриона неподвижно лежал знаменитый медиум. Марианна прекрасно сознавала всю наивность питаемых надежд, но в сложившейся ситуации приходилось хвататься за соломинку. «Завотделением – псих. Это очевидно. Но и у психов должна быть логика. Возможно, он врач, фанатично преданный профессии, тот, кто любой ценой жаждет исцелить безнадежного пациента. А я… Я – лекарство, средство для достижения цели. Что, если я разговорю пациента и доктор меня отпустит? Что если…»

– Эй, Илья Вадимович, вы живы? – громко позвала Марианна, вплотную подъехав к лежавшему на коврике телу.

Пациент и ухом не повел. На пике нервного напряжения мысли Марианны, подобно тараканам, разбегались по углам, и разум тщетно метался пытаясь собрать их воедино. Колеса инвалидной коляски касались напольного коврика. Марианна осторожно двинулась вперед, потянулась вниз, дотронувшись рукой до плеча беловолосого медиума. Тот на мгновение приоткрыл глаза – мимоходом бросил безразличный взгляд на лицо девушки, секундой позже его веки снова опустились. «Ах да… – вспомнила Марианна, – он же – чертов поэт, реагирует только на стихи». Она отчетливо сознавала способ разговорить поэта-медиума. Но комком в горле застыло волнение, парализовав и разум, и речь, так что ни одной рифмы не удавалось выудить из головы. Стало тяжело дышать, будто кто-то вдруг отключил вентиляцию, или это случилось уже давно, но ощутилось со всей остротой лишь теперь. Духота перемежалась с яркостью света, вызывая дурноту. Комната поплыла перед глазами. Влажные от холодного пота ладони сжали обода колес, и Марианна из последних сил устремилась к выходу, что есть мочи барабаня о железную дверь:

– Отворите! – Ее голос еле вырвался из задыхавшейся груди и был слаб до обиды, до боли, до слез, глаза мигом наводнила обжигающая соленая влага.

Ворота отсека лязгнули железом, и перед Марианной возник приторный оскал безумного доктора. По привычке прищурив левый глаз, он улыбался ее немощи. Его безупречно белый костюм контрастировал с густой тенью охранника, стоявшего за его спиной.

– Ба! Милочка, да что с вами? Не иначе как паническая атака… – с деланым беспокойством проговорил Тимур Сардокович, покачивая головой. – Диалога не случилось, как я погляжу.

– Вы же видите – мне плохо! Выпустите меня! Мне нужно домой! – глотая слезы, вымолвила девушка, наперед зная, что черствый безумец окажется глух к ее мольбе.

Доктор сделал знак санитару, и тот, взявшись за задние ручки инвалидной коляски, повел ее по коридору, предварительно заперев отсек. Тимур Сардокович, тяжело дыша, еле поспевал за ними:

– Куда же я вас отпущу в таком состоянии, милочка. Я – врач, как-никак. Вот подлечим вас, и пойдете себе домой… Поедете то есть, уж простите остолопа…

Напрасно Марианна тешила себя надеждой, что они следуют наверх, где она могла бы позвать на помощь. Доктор не планировал вывозить ее за пределы нижнего этажа – места, предназначенного, по его словам, для содержания пациентов в период острых состояний. Они миновали качающуюся под потолком лампочку, не остановились возле лифта – ее повезли дальше, в противоположный конец коридора. В отдаленном его закутке белела дверь с небрежно отшлифованной поверхностью, кое-как нанесенная алкидная эмаль изобиловала разводами. За этой неказистой дверью располагался кабинет Тимура Сардоковича – не тот, где висела солидная вывеска с именем уважаемого заведующего отделением смешанных состояний, где доктор в безукоризненно выглаженном белоснежном костюме вел прием респектабельных клиентов. А тот – настоящий, где «любезный» доктор мог ослабить ворот, расстегнув тугие пуговицы пиджака, небрежно усесться напротив перетянутого ядовито-зеленой рогожкой кресла, замаранного бурыми пятнами засохшей крови, кресла с историей из тех, что не рассказывают на ночь, и не только детям, и сбросить маску, занявшись наконец делом, тем единственным настоящим, что имеет значение.

Доктор повернул ключ, отворив дверь кабинета, и с видимым удовольствием шагнул внутрь, расстегнув верхнюю пуговицу пиджака. Санитар втолкнул коляску с Марианной в помещение, а сам тотчас исчез за дверью. Девушка сделала глубокий вдох – после ухода охранника-вороны сразу стало легче дышать.

Марианна огляделась. Она, подняв голову, чуть не вскрикнула от радости – сквозь небольшой квадратик потолка просвечивало яркое, безупречно чистое голубое небо. Невольная улыбка тронула лицо, но лишь на миг, которого хватило, чтобы постичь незамысловатую иронию визуального обмана. В подвальном помещении не было и не могло быть никакого голубого неба – то был всего-навсего квадрат светодиодной панели, имитирующий дневной свет. И вновь разочарование тисками сдавило грудь.

Дальше – хуже: взгляд девушки упал на стены, сплошь оклеенные распечатками журнальных статей, газетными вырезками и странными картинами, выполненными на акварельной бумаге. На одной из картин сборище непонятных существ, напоминающих тараканов, в легкой дымке фиолетового тумана, окружило автомобиль наподобие «газели», а чуть вдалеке изображался бушующий смерч. «Вихрь», – пронеслось в уме Марианны. Уколом в сердце отозвался страх. Рок, неизбежность произошедшего и всего того, что может статься, злая предопределенность без единого шанса на побег – рой мыслей взбудоражили воспоминания о Вихре, который – а она верила, что это был именно он, – жестоко и бесповоротно швырнул ее в логово ненормального врача. Марианна отвернулась от картины, и что же, ей почудилось, что она вот-вот переступит грань, за которой реальность навсегда утратит присущие ей черты. С той, другой стороны она увидела саму себя с заплаканными глазами и струйками растекшейся туши – отражение в круглом зеркале на пластиковой подставке не оставляло жалости, рядом другое зеркало, поменьше, являло ее профиль, у самого пола – большущее зеркало отражало колеса инвалидной коляски. В кабинете доктора было не счесть зеркал. Они сменяли друг друга, отражая девушку с различных ракурсов, тем самым превращая угол комнаты в бессчетное множество Марианн. «И зачем только они ему?» – лихорадочно размышляла девушка, силясь отыскать смысл там, где и память о всяком смысле погребена под несметным ворохом нездоровых стремлений, туманящего разум безрассудства.

– Выпейте воды, – бархатным голосом промурлыкал доктор, протягивая девушке стакан.

До боли пересохшее горло жаждало влаги. Однако участливый тон врача более не внушал доверия, страх не позволял обмануться, и опасная искра, сверкнувшая в его глазах, заставила насторожиться. Дрожащей рукой Марианна приняла из рук доктора стакан, принюхалась, пытаясь уловить подозрительный запах, – вода как вода, никакого запаха не ощущалось. «Разумеется, у него было достаточно времени, чтобы незаметно подмешать в стакан что угодно, то, что не оставляет ни запаха, ни вкуса. Но не умирать же от жажды, в самом деле?» – рассудила Марианна, сделав первый глоток. Не обнаружив ничего странного, она позволила себе залпом осушить стакан, наконец утолив мучительную жажду.

– Видите, вам уже легче, – произнес доктор, устраиваясь за письменным столом, заваленным стопками бумаг.

Девушка заметила, что он успел заварить себе кофе – его аромат постепенно пропитывал воздух помещения, и доктор с удовольствием глоток за глотком отхлебывал из чашки. Марианне оставалось лишь слушать, слушать и ждать, и молить небеса в надежде, что кто-то свыше проникнется и подскажет выход. Молить, но не срываться, ни в коем случае не скатываться в безысходность отчаяния и сожаления, жалости к себе – для этого найдется время, позже, после, но не сейчас, пока она еще дышит, мыслит и сознает.

Чем, в сущности, человек сильный отличается от слабого? На эту тему можно рассуждать до бесконечности. Но на поверку все до банальности просто, буквально прозрачно. Ответ – сила, и только в ней отличие. Сила, которую не различить в суете повседневности, сила, что пробуждается лишь тогда, когда под влиянием разрушительных процессов изнутри или извне крошится на глазах весь мир, рассудок раскалывается на части; сила является тем самым ментальным крепежом, что удерживает вместе разорванные фрагменты разума, не позволяя им разлететься на осколки, не давая хаосу развеять осознание и волю; благодаря силе человек сохраняет целостность. Тогда как любая неприятность, едва выходящая за грань обыденного, сбрасывает слабого в бездну жалости и саморефлексии, где его разум, не нашедший опоры, теряется, распадаясь на мельчайшие хлипкие крохи и в конечном итоге меркнет безвозвратно. Но о таких не говорят. Марианна другая, и потому мы говорим о ней – она не пропала, не потерялась без следа, а просто слушала и ожидала, и сила была ей в помощь.

– Представляю, что вы обо мне думаете, – начал Тимур Сардокович, – врач провел полжизни с психами, и у него самого поехала крыша. Да так далеко, что он докатился до того, чтобы заманить бедную парализованную девушку в пыточный ангар под названием «психлечебница», дабы измываться над ней, как ему вздумается.

За словами последовала красноречивая пауза, доктор уставился на девушку, которая сжалась в инвалидном кресле под его настойчиво-вопросительным взглядом. Все же собравшись с духом, Марианна произнесла:

– Учитывая обстоятельства, вполне логично предполагать именно это.

Она старалась говорить по возможности ровно, однако голос ее нервно дрогнул.

Уже на выдохе она поспешила спросить:

– Неужто вы намерены меня разубедить?

– Именно! Именно так! Разубедить! – чересчур возбужденно воскликнул доктор. – Я поведаю вам историю, а после вы поймете, насколько высоки ставки, и тогда, я уверен, вы сами захотите мне помочь.

Тимур Сардокович откинулся на спинку кресла, и Марианна удивилась стремительной метаморфозе, которая в мгновение ока произошла с ним: его по обыкновению прищуренный левый глаз широко раскрылся, и теперь оба глаза, разом просветлев, смотрели на нее ясным, прямым, до тошноты честным взором.

– Как-то раз ко мне на прием пришел человечек. Один уважаемый клиент, регулярно оказывающий клинике щедрую помощь в благодарность за содержание здесь его матери, страдающей болезнью Альцгеймера на стадии умеренной деменции, попросил меня принять пациента, которого рекомендовал как широко известного в узких кругах медиума, как вы успели догадаться, Илюшу. Ни в каких посредников между нами и миром мертвых я, будучи закоренелым материалистом, разумеется, не верил, но спорить не стал – выходило себе дороже.

Человечек явился, дерганый, нервный, суетливый, я с ходу диагностировал у него пару неврозов. Но проблема его была гораздо глубже, симптоматика тянула на шизофрению. Он, знаете ли, слышал голоса.

– Разве для человека вашего рода занятий слышать голоса не в порядке вещей? – поинтересовался я у него.

– Вы не понимаете, – отвечал он, нервно теребя лацканы пиджака. – Тут другое… Они являются без спроса, заставляют служить, передают сообщения, их сотни тысяч, великое множество. Они голосят, не переставая…

Он говорил сбивчиво, производя бесцельные движения: то касался руками переносицы, то подергивал плечами, то с рвением принимался почесывать белесую голову. Диагноз был налицо, но для окончательного подтверждения требовалось задать еще пару вопросов.

– Кому голоса передают сообщения? – спросил я.

– Таким же голосам, тем, кто уже здесь, тем, кто прошел через Вихрь.

При слове «Вихрь» Марианна, вовсю использовавшая возможность тщательно изучить наклеенные на стену газетные вырезки, тотчас переключила внимание с небольшой заметки, сообщавшей о поимке серийного убийцы женщин, на рассказ доктора.

– У них больше нет Проводника, им нужен новый. Они выбрали меня, хотят, чтобы я ловил души. Они ждут, они голодны!

– А вам известно, кому принадлежат эти голоса?

– Это бесы! Из самых недр преисподней! – ответствовал он.

Сомнений больше не оставалось. В уме моем к тому моменту уже сложилась подробная схема медикаментозной терапии с практически рассчитанной дозировкой необходимых препаратов.

– Мы вам непременно поможем, – уверил я будущего пациента и уже собирался с ним распрощаться, после чего готовился сообщить нашему уважаемому клиенту-спонсору свои рекомендации, настоятельно посоветовав оплатить курс лечения «медиума» в нашей клинике. Как вдруг он схватил меня за руку, с силой сжав мою ладонь, я приготовился звать санитаров, но в последний момент передумал – его глаза молили, и он умоляюще-громким шепотом произнес:

– Я не только слышу, я могу видеть. И я покажу вам то, что вижу сам…

Тогда в моем кабинете висело всего одно настенное зеркало – сейчас, как видите, их число заметно прибавилось. Он попросил меня подойти вплотную к зеркалу, а сам встал позади меня.

– Вглядитесь! – услыхал я за спиной. – Я откроюсь им ненадолго, насколько смогу, призову их надоедливые мысли и направлю ваш взгляд по ту сторону. Только не отрывайтесь! Смотрите!

И я смотрел.

Все происходящее воспринималось мной как эксперимент. Я, делая вид, что позволяю Илюше, Илье Вадимовичу то бишь, вовлечь меня в свою игру, тем самым завоевывал его доверие, на деле целиком контролируя ситуацию. И тем сильнее было мое потрясение: контуры моего лица в зеркальном отражении теряли четкость, постепенно размываясь, как чернила на промокшей бумаге. Мой ум безуспешно пытался отыскать рациональное объяснение столь странной погрешности восприятия. Обусловленная профессиональной деформацией предвзятость нуждалась в подтверждении устоявшегося шаблона единственно возможной реальности, мешая уразуметь то, что в действительности открывалось глазам. Боязнь приятия невозможного побуждала отвернуться от зеркала, сочтя необъяснимое за досадное сиюминутное помутнение рассудка. Но необъяснимое притягивало, как умело режиссированный ужастик, который, зажмурив глаза, непременно не отрываясь, смотришь до конца. И я глядел, не оборачиваясь, на то, как очертания моего лица исчезали, как мое отражение сменилось отражением похожих на насекомых светящихся существ, которые томились в ожидании чего-то, и томление их передавалось мне вместе с тоской и нетерпением, а позади них бушевал столб гигантского клубящегося смерча. Еще я остро ощущал их голод. Они передавали друг другу еду, но ее было мало, пищи не хватало на всех. Я точно кожей чувствовал их страдания. Но ужаснее всего стало осознание, что идет им в пищу. Чудовищное знание пришло из ниоткуда – они поглощали души, вернее, то, что осталось от душ, ибо души те были опустошены.

Испарина поступила на лбу Тимура Сардоковича, он со вздохом промокнул лоб платком, продолжив:

– Элизиум… Медиум показал мне Элизиум.

– Я видела Элизиум, – вдруг произнесла девушка.

Тимур Сардокович аж подскочил в кресле, вытаращив вспыхнувшие лихорадочным блеском глаза. Доктор, поднявшись из-за стола, моментально подскочил к коляске, примостившись на корточках у коленей Марианны.

– Видели? Вы? Где? – спросил он, глядя на Марианну снизу вверх.

– Наверное, во сне, – отвечала девушка. – А может, и нет, я уже ни в чем не уверена. Только мне он представлялся иначе. Одна старая ведьма, с которой мне довелось повстречаться (или она мне тоже снилась), называла его «Домом чистых душ», где души существуют безмятежно, не зная тягот. Но тот Элизиум, что увидала я, был иным: куклы-мертвые в красных кафтанах… Они прыгали через скакалку… Кукла раскололась, превратилась в красную пыль. И ветер, сильный ветер поднялся, унося ее прочь.

– Да, как все верно! Безупречно, фатально верно! – в неистовом возбуждении воскликнул доктор. – Я знал, что наша встреча не случайна.

Марианна неотрывно смотрела на него, с ужасом сознавая его правоту: как бы ни хотелось это отрицать, но она и безумный доктор определенно связаны, что ни в коей мере не отменяло ее желания выбраться из его плена.

– То, что вы видели, это пойманные души, оборотная сторона Элизиума, – таинственным шепотом проговорил он. – Зеркало ловит души. Лишенные воплощения, они умирают в праздности и пустоте, их уносит Вихрь, они – пища для бесов, что ждут по другую сторону Элизиума – ту, что когда-то показал мне Илюша.

– Чего они ждут? – спросила Марианна.

– Ждут, чтобы сесть в маршрутку, – ответил врач, залившись нервическим смехом. – Их столпилась там целая очередь. Взгляните на картину!

Доктор подошел к той самой картине, где «тараканы» в фиолетовом свечении толпились возле «газели», и ткнул в нее пальцем:

– Вот они, бесы!

– А зачем им маршрутка?

– Маршрутка? – нервно улыбаясь, вновь возвысил голос врач. – Я так же, как и вы, был слеп. Маршрутка – все, что мы созерцаем глазами, осязаем, слышим, воспринимаем органами чувств, – вылепленная и ежесекундно воспроизводимая Вселенная, для них – маршрутка.

– Куда они едут в этой маршрутке?

– Не знаю, – пожал плечами Тимур Сардокович. – Илюша говорил, они от чего-то бегут, говорил, пока еще желал говорить. А теперь замолчал, представляете, наотрез отказался помогать.

– Помогать кому и в чем? – спросила Марианна, понимая, что вот они и подошли к самой сути.

– Им, кому же еще, бесам! Он поганой метлой прогнал их из своей головы, чтобы они не докучали ему своими просьбами, – отвечал Тимур Сардокович, снова усаживаясь за стол.

– Какими просьбами?

– Прислать маршрутку. Да! – Доктор энергично закивал в ответ на вопросительный взгляд девушки. – Наш Илюша способен создавать зеркала, особенные, которые отражают то, что лежит за пределами человеческого восприятия, по ту сторону теней. Та сторона не просто существует в какой-то мифической параллельной вселенной, она притягивает людские души, ворует их, перемещая в Элизиум. Там их съедает безделье, скука, пустота, а то, что от них остается, питает тех, кто ждет маршрутку. И бесам надо что-то есть. – Тимур Сардокович ехидно хихикнул.

Марианне вспомнился сон, в котором ей открылся Элизиум, и ей стало жутко от мысли, чему свидетелем ей довелось стать, наблюдая, как мертвые куклы обращались в красную пыль.

– Так о чем это я? – запамятовал Тимур Сардокович. – Ах да, я говорил, что Илюша закрылся, ушел в себя, выдает лишь бессвязные рифмы и больше не присылает маршрутку. Я лично спонсирую его содержание здесь, разоряю собственный карман. И все ради чего? Чтобы слушать его бредовые стишки?! Я уж было отчаялся. Но тут явились вы с сомнительной легендой, фальшивкой, разоблачить которую не составило ни малейшего труда. Что я и сделал: навел справки о настоящей сестре Ильи Вадимовича Седых, которая, уж поверьте, ничем не напоминает вас, не говоря уже о том, что для передвижения ей не нужна инвалидная коляска. Тем не менее я сделал вид, что поверил и допустил вас к Илюше. Я как чувствовал, что вы принесете пользу. И не прогадал! Как только я просмотрел запись вашего разговора… Ой, не смотрите на меня так! – воскликнул Тимур Сардокович. В глазах Марианны читалось явное осуждение. – Пациенты в период острых состояний нуждаются в постоянном наблюдении. Что уж говорить об Илюше… Итак, посмотрев запись вашего разговора, я был удивлен, нет, не то слово – ошарашен! Всего за каких-то пятнадцать – двадцать минут вы достигли поразительного результата, к которому я не мог приблизиться годами. Поэтому я и пригласил вас, потому и пошел на эти вынужденные меры, уж простите! Разговорите его! Умоляю вас! Убедите его стать Проводником, возобновить диалог, начать вновь создавать зеркала! И с первой же отправленной им маршруткой я от всей души поблагодарю вас и от всего сердца советую принять благодарность! Это поистине бесценный дар!

При этих словах Тимур Сардокович возвел очи к небу и, подняв указательный палец, добавил:

– Это билет в новую жизнь, пропуск на вершину мира!

– Очевидно, вам этот волшебный пропуск уже пообещали? Интересно, кто же такие пропуска выдает? – произнесла Марианна с иронической усмешкой.

– Напрасно вы ерничаете, ох, напрасно! Не буду скрывать свой интерес. – Тимур Сардокович заерзал на стуле. – Между нами все должно быть прозрачно. Тогда, стоя у зеркала, точно громом пораженный, я понимал, сколь ничтожна цена моих университетских знаний и многолетнего опыта. Нищий шизофреник нивелировал всю концепцию мироощущения, догм, порвал в клочья мои представления о незыблемости материи, пропустив мой взгляд через призму доступного его невероятной способности ви́дению. У меня будто пелена упала с глаз. Действительность с ее устоями и превосходством материи, как и научные подтверждения оного, единомоментно канули в черную дыру. И я узрел скрытое, и скрытое пленило меня. Я ощутил страдания этих странных фиолетовых существ, их неуемную жажду, а еще я почувствовал в них невероятную силу. Волна энергии, что исходит от них, ей-богу, неукротима, человеку перед ней не устоять.

Тимур Сардокович вновь промокнул платком вспотевший лоб и произнес с придыханием:

– Вам невдомек, а они уже здесь…

– Кто? И где это здесь? – Марианна с трудом улавливала суть.

– Бесы. Кто-то уже давно едет в маршрутке, а те, кто так и не добрался до остановки, селятся в Вихре. И как знать, сколько всем нам осталось. Сначала одна колода, за ней – другая, и так до тех пор, пока все они не станут нами…

– А вам что за дело до всего этого? – спросила Марианна, не понимая решительно ничего.

– Пропуск! Я же говорю – пропуск! Выигрышный лотерейный билет. Когда Вихрь доберется до нас, я буду спасен, мое тело не станет вместилищем потусторонних сущностей, моя душа не пойдет на корм бесам, я останусь собой в грядущем мире, который планомерно катится под откос. Хаос неизбежен. Снимите розовые очки – и вы разглядите сами без каких бы то ни было магических ухищрений, что происходит вокруг: мы сами спеленали свои души толстым слоем материи, которую возвели в культ, украсили блестящими стразами и теперь продаем направо и налево ее – упаковку, успевшую ороговеть. Мы и забыли, что под ней, под упаковкой, вообще что-то присутствует. Да и как не забыть, если тебе с утра до ночи вдалбливают один и тот же аффирматив – возлюби упаковку, как самого себя, хотя, если вдуматься, утверждение донельзя абсурдно. Ведь мы сами по сути и есть одна пустая упаковка – кто в стразах, а кто попроще – с обыкновенным бантиком. И неужели вы думаете, этим пустым картонкам под силу остановить Вихрь? Под откос! Определенно под откос! Успеть остаться собой – вот о чем я думаю и вам советую!

Тут взгляд доктора метнулся к газетной вырезке со статьей о серийном убийце. Марианна также обернулась к стене:

– Он! Это он предложил мне заветный пропуск! Мой билет в спасительное будущее, подальше от Вихря.

– Кто? Убийца? Маньяк? – недоумевала девушка, окончательно сбитая с толку.

– Раскройте глаза, милочка, никого не узнаете? Правда, когда-то этот человек был почти так же мил, как и вы. До поры, пока его не заместили и в него не вселился бес…

«"Заместили", "замещение" – еще одно слово из бабкиного лексикона», – мелькнуло у Марианны в голове.

– Понимаю, его не узнать в этой белой рубашке…

Тут до Марианны начало доходить… Признаться, она никогда не отличалась хорошей памятью на лица. Но теперь, когда он сказал про белую одежду… Она мгновенно мысленно переодела убийцу, который затравленно взирал на нее с приколотого на стену клочка газетной бумаги. Эта морда кирпичом, этот презрительный упрямый взгляд, – со стены на нее с неуемной злобой пялился охранник-ворона. «Только этого не хватало…» – подумала Марианна, и внутри у нее все оборвалось. Он убивал женщин, жестоко и изощренно пытал, а потом убивал. Не пощадит он и ее.

– Узнали, вижу, узнали, раз так притихли. Он позаботится и о вас, уверяю.

– Этого я и боюсь, – неосознанно вырвалось у Марианны.

Однако доктор воспринял ее слова как неудачную шутку:

– Опять иронизируете, а зря. Со мной-то еще можно, а вот с ним – не советую.

– А как вы нашли его? Или он вас?

– Бросьте, милочка! Как бы он смог меня найти, сидя под замком? Я… все я!.. – сказал Тимур Сардокович, гордо подняв голову. – После того как Илюша явил мне ту сторону, до глубины впечатлившее меня инфернальное действо оставило не менее поразительный побочный эффект. Я вдруг стал замечать, что время от времени в общественных местах, прогуливаясь по парку, делая закупки в торговом центре или разглядывая людей за окнами машин в автомобильных пробках, вижу свет – слабое, но вполне различимое фиолетовое свечение, как исходит оно от некоторых людей. Стоило мне столкнуться с кем-то из них лицом к лицу, как фиолетовые кристаллы деформировались в густое чернильное облако, которое протягивало тонкие щупальца к моей шее, затягиваясь в петлю, – тогда я понимал, что передо мной существо, успевшее прыгнуть в маршрутку, походя выкинув из нее чью-то невезучую душу в опустошительный Элизиум. Те из них, кто ведал о моем знании, тут же проявляли себя – они помнили все, их разбудил Вихрь; другие, не подозревавшие о моем знании, еще спали. И я сам стал искать с ними встречи, чтобы разбудить, зная, какая сила стоит за ними. Илюша говорил, что они не связаны ни моралью, ни догмами, для них есть только бег – убегая, они ныряют в Вихрь. Все, что они делают на земле, подчинено единственной цели – бежать. И они, как табун диких лошадей, мчащий по прериям, камня на камне не оставят в этом своем оголтелом беге – ни камня, ни человечка. Потому я решил, что с такими лучше договориться, так сказать, на берегу. Так по фиолетовому сиянию я и нашел нашего симпатичного друга, – осклабился доктор, которому явно доставляло удовольствие терзать чувства нежной девушки.

– А где он, этот Вихрь? И как он может добраться до нас? – спросила Марианна, желая сменить тему, и, как оказалось, попала в точку.

Лицо Тимура Сардоковича разом просветлело.

– А вот об этом вы у него и спросите, у Илюши нашего. Те, кто в Вихре, остались без связи с Элизиумом. Вихрь и Элизиум должны пересечься, чтобы завершилось замещение, чтобы собралась полная колода, чтобы замкнулся круг.

– Значит, где Элизиум, вы знаете?

– Знаю. У него имеется материальное воплощение в нашем мире. Но вам это знать ни к чему. Пусть Илюша расскажет вам, где Вихрь, и вы получите билет в будущее и на волю.

Тяжелым грузом на уставшее сердце легло понимание собственной роли в мудреном замысле безумного доктора, а вдобавок – омерзительный осадок сопричастности к самому процессу замещения вызывал тошноту. А ведь она к тому моменту уже причастна – с той лишь разницей, что душу бедного мальчика с ужасным именем АК-47 заместила не бесовская, а ее, Марианны, человеческая душа. «Зачем только я позволила себя уговорить… зачем?» – мысленно стенала Марианна, и от стона того дурнота лишь усугублялась. И еще до боли тошнотворный облик доктора вдруг померк, став расплывчатой серой кляксой на искаженном зеркале окружающего мира, а после и клякса померкла. На последних секундах до проваливающегося в пропасть сознания, точно эхом, долетели слова: «Не противьтесь, так нужно, это всего лишь сон», а вдогонку черная ворона, мерзко каркнув, безжалостно и честно бросила в лицо: «Тебе не выбраться отсюда ни-ко-гда!»

Глава 11. Вместе осилим путь

Ночь царапала желтым пальцем на стекле водяные блики в рассеянном свете уличных фонарей. Дождевые капли нитями тонких струй скользили вниз. Убаюкивающая мелодия ниспадающих водяных струй напоминала о промозглой сырости за окном, легко и незаметно подталкивая в объятия сна с тем, чтобы под темной вуалью ночи спрятать неприглядную тоску дождливой осени.

Но сон не шел к Константину той ночью. Рой беспокойных мыслей копошился в его голове. Вот уже несколько дней Марианна как в воду канула. Ее телефон находился вне зоны доступа. Константин предпринял попытку застать ее дома, но безрезультатно – звонки в дверь остались без ответа.

А ведь она неспроста заинтересовала его. Дело было не только в провалах памяти, что привлекли внимание в их первую встречу. Когда приглашенные дружной вереницей потянулись в зал, он средь общей суеты разглядел инвалидную коляску, а позже – привлекательную блондинку со стильной стрижкой, она неуверенно протискивалась в объезд ступенек. Коляска, продвигаясь в полумраке между темных рядов, споткнулась о железный угол раскорячившегося в проходе стула. Девушке пришлось подать назад. Она, совершая вынужденный маневр, натолкнулась на высокого мужчину со стаканом кофе в руке. Пластиковый стаканчик при столкновении выпал у него из рук, а сам мужчина заорал благим матом. Девушка застыла – ни жива ни мертва. Взгляд ее был прикован к выроненному мужчиной серому стаканчику с жирной красной полосой, валявшемуся между рядов. Константин решил вмешаться: подошел к месту неприятного инцидента и укорил мужчину за недостойное поведение. Тем временем девушка вроде бы пришла в себя. Константин тут же ей представился, и они вместе проследовали в глубь зала, заняв соседние места. Но дальше его новая знакомая преподнесла сюрприз – да еще какой! Сюрприз как раз по его части. Несмотря на то что они только что познакомились, представившись дуг другу, она ни с того ни с сего снова спросила его имя и вообще вела себя так, как будто впервые заметила его во время выступления лектора Иллариона. Их первой знакомство вместе с неприятным инцидентом с пролитым кофе и дурно воспитанным мужчиной будто стерлось из ее памяти.

Но интерес Константина к Марианне был связан не только с этой странностью, он подогревался и другим – что-то однозначно связывало Марианну с Вихрем. Яркими маяками в ее истории всплывали знаки, образы, ассоциирующиеся с Вихрем и даже прямо символизирующие его. И Константин со страстью пытливого ученого принялся за исследование этой девушки. Но изучение в ее случае следовало проводить аккуратно, окольным путем, дабы не затронуть ее психику, которая, по всему видно, успела испытать не один удар.

А как же насчет простой человеческой симпатии, спросите вы. Той, на которую втайне для себя самой все же надеялась Марианна? Все дело в том, что Константин был человеком увлеченным, подверженным страсти, но и увлечение, и страсть имели одно направление. Он отдавался интересу целиком, но никогда – двум объектам одновременно. Его энтузиазм охватывал лишь одно стремление, и в тот период времени таким стремлением стало разобраться с Вихрем и устранить помеху в работе многострадального АЛИКа. Привлекательность Марианны не укрылась от его внимания, но внимание это не могло переключиться на нее в той степени, которую она заслуживала, до тех пор, пока в его одноплановом разуме сидит заноза – Вихрь, камень преткновения. Остановимся на том, что пока, если мыслить в плоскости восприятия самого Константина, его энергетические волновые вибрации не достигали Марианны. Но с каждым обнаруженным доказательством взаимосвязи девушки с Вихрем вибрации стремились к расстоянию опасной близости, грозящей зарождением нового всепоглощающего увлечения.

Сведения, почерпнутые Константином из истории болезни девушки, вызвали очередные вопросы, которые не терпелось прояснить. Потому он и думал всю ночь, не смыкая глаз, сопоставляя ее внезапное исчезновение с выявленными особенностями ее психики и всего, что знал о ней. И пазл не сходился, несостыковки находились на каждом углу. Допустим, она по каким-то причинам сменила номер, дверь она может не открывать, да и дома ее могло попросту не быть. Но, просматривая ее коммерческий аккаунт в социальной сети, Константин обнаружил ссылку на тот же номер, по которому абонент оставался по-прежнему недоступен. В то же время аккаунт регулярно обновлялся сообщениями нейтрального, неинформативного характера, как правило, дублирующими старые посты с незначительными изменениями содержания. И это было по меньшей мере странно, а скорее тревожило и настораживало.

«Я должен тебя найти, я непременно тебя найду», – Константин, словно мантру, твердил эти слова, приводя себя в порядок после бессонной ночи, решив наконец перейти от размышлений к действиям. Полицию он отмел сразу как априори неэффективный инструмент. Больницы и морги он тоже прошерстил по своим каналам – результат нулевой.

Константин систематизировал в уме все, что ему на тот момент было известно о своей свежеиспеченной приятельнице – информации накопилось немало. Для начала следовало проверить наиболее вероятную и наименее предпочтительную из версий и осмотреть ее квартиру. Константину не хотелось верить, ведь если ей дома стало плохо и помочь некому, то ему почти со стопроцентной вероятностью предстояло обнаружить труп. Так или иначе, ничего другого не оставалось, как пойти и удостовериться на месте. Для этих целей пришлось «коррумпировать» местного участкового. Тот, как водится, повозмущался для приличия, но, когда Константин предложил удвоить цену, недолго думая, согласился. Без лишнего шума и какого-либо бумагомарательства вызвали мастера и вскрыли дверь. Константин с опаской перешагнул порог. Участковый, не церемонясь, вошел следом.

– Пусто, – сказал он, быстрым взглядом пробежавшись по небольшой площади.

Константин облегченно выдохнул – трупа в квартире не оказалось. Теперь можно было осмотреться повнимательнее. В коридоре по углам скопилась пыль. Кровать в комнате аккуратно накрыта покрывалом. На подоконнике в ряд выставлены цветы в керамических горшочках. Константин потрогал землю – сухая, как и предполагалось. Рядом стояла маленькая лейка, и он, не размышляя, вылил ее содержимое в высохший грунт.

Задумался… Сомнений больше не оставалось – с Марианной что-то стряслось. Приходилось быстрее шевелить извилинами. Что еще он знал о ней? Раз работа отпадала, оставался довольно узкий круг знакомых, с кем она последнее время имела дело. Проще всего информацию получить от ее психотерапевта Эдуарда Александровича. Безусловно, язык ему связывает врачебная тайна, но Константин представился как его коллега, кем по сути и являлся, выразил обеспокоенность исчезновением приятельницы, и психотерапевт с готовностью, приняв во внимание серьезность ситуации, требующей принятия безотлагательных мер, сообщил коллеге, что Марианна не явилась на еженедельный прием, никак его не известив, что совсем на нее не похоже. В свете сложившихся обстоятельств он также поведал молодому коллеге о том, как организовал ее визит в психиатрическую лечебницу к некоему Илье Вадимовичу Седых с рекомендацией напрямую заведующему отделением смешанных состояний Мансурову Тимуру Сардоковичу. О посещении психлечебницы Константин знал лично от Марианны, сообщение психотерапевта не стало для него новостью – разве могло ему прийти в голову, что Марианна решит наведаться в клинику еще раз? Тем не менее он прилежно внес все имена и фамилии в блокнот.

Константин, распрощавшись с коллегой, понял, что в своих поисках зашел в тупик. Правда, не окончательно. Оставалось последнее средство, но на него требовалось время. Он, работая над уникальным проектом, успел завязать много полезных знакомств, в том числе и среди служащих силовых ведомств. Благодаря связям, не совсем быстро и совсем не безвозмездно ему вдалось получить распечатку телефонных звонков по номеру Марианны за последний месяц вместе с именами зарегистрированных абонентов. И тут его точно молнией ударило – вот она! Долгожданная зацепка. Константин мысленно поблагодарил себя за дотошность, которая никогда не бывает лишней для исследователя, впрочем, как и для сыщика, роль которого он в данном случае на себя примерял. Среди списка номеров звонивших девушке абонентов проскочило одно знакомое. Константин тут же сверился с блокнотом – так и есть: Мансуров Тимур Сардокович.

– Зачем ты ей звонил? – произнес молодой человек в безмолвной пустоте комнаты, нервно теребя душку очков. – Зачем? Это что-то да значит. Вот только что?

* * *

Марианна с усилием пыталась разомкнуть слипшиеся ресницы. Но даже сквозь сомкнутые веки глаза прожигал нестерпимый свет горячих ламп. Тупая головная боль, что давала о себе знать с вечера, не отпускала и по утрам. Губы пересохли, склеились – рот не разомкнуть. Так наступало новое утро очередного мучительного дня. С тех пор как под влиянием снотворного с отложенным действием Марианна в кабинете безумного доктора потеряла сознание, а наутро очнулась в отсеке № 29, где пробудившийся раньше Илья сидел на коленях, качаясь взад-вперед в безучастном созерцании унылой стены, каждый новый день повторял предыдущий. Мучительная жажда, унизительный поход в уборную в сопровождении жуткого черного санитара – маньяка в прошлом, а вероятнее всего, и в настоящем; возвращение в опостылевший отсек с убийственными лампами на потолке, бесплодные попытки сочинить хоть какую-то рифму, чтобы подобрать ключ к несговорчивому медиуму, и вместе с тем тягостные раздумья, стоит ли вообще этот ключ подбирать.

Еще со времени беседы с Тимуром Сардоковичем где-то в подкорке ее точил червь сомнения: нет никакого договора, с пленными не договариваются, от пленных избавляются, когда в них перестают нуждаться. Никакого билета в светлое (более похожее на темное) будущее у доктора для нее нет. Охранник-ворона выдает пропуск на одно лицо, и уж точно не на нее. Тогда к чему торопить события? К чему спешить разговорить медиума, когда для нее все предрешено? Но коротать дни в этом узилище было невыносимо страшно, мерзко, унизительно. Потому толика надежды на милосердие Тимура Сардоковича, врача, когда-то кому-то клявшегося не навредить, надежда на его человеческие качества заставляла Марианну все же пытаться вытянуть из Ильи Вадимовича столь интересующую доктора информацию. Она сочиняла нелепые детские рифмы (большее, как назло, не приходило в голову), которые не производили на пациента отсека ожидаемого действия. Единственное, чего она смогла от него добиться, это пара косых взглядов в свою сторону. Под конец он и вовсе отворачивался, укладываясь на свой неуютный коврик, в такие минуты Марианна видела лишь занятную татуировку на затылке Ильи – символы четырех стихий – жезл, меч, пентакль и кубок, поверх которых изображался юноша с поднятой правой рукой, а внизу – римская цифра «I» и подпись «МАГ»[7]. Маг, медиум – не все ли равно…

К вечеру начинала болеть голова. Появлялся Тимур Сардокович, строил недовольную мину, укоряя ее за плохое старание, протягивал стакан воды со снотворным, разумеется, и уходил. Вскоре Марианна засыпала глубоким сном без сновидений. А на следующее утро все сызнова повторялось.

Явился санитар-ворона и с гаденькой ухмылкой на квадратном лице протянул утренний стакан воды.

– Мне отсюда не выйти? Ведь так? – спросила Марианна, рассчитывая неизвестно на что, после чего спешно сделала несколько больших глотков.

Жуткий сторож только скривил рот и громко втянул ноздрями воздух. Не соизволив ответить, он выдернул из рук Марианны стакан и повернулся к Илье, который вдруг издал скрипучий протяжный стон, корчась в полудреме на прибитой к полу кушетке. Санитар нагнулся, чтобы растормошить спящего, оказавшись к пленнице спиной. Марианна увидела, как задралась его форменная куртка, за поясом торчала черная рукоять пистолета.

– Эй, с тобой все в порядке? – спросил он у Ильи.

Тот промычал что-то нечленораздельное и еще дальше забился в угол. Санитар, решив, что пациент в норме, шагнул к двери и лишь на мгновение обернулся – глаза его сочились черной злобой.

И тогда понимание уготованного ей в этих стенах смертельным ужасом поразило все ее существо – не стоит искать милосердия во тьме, с бесами не играют в игры. Наступивший день должен стать другим – поворотным, ей под силу сломать выстроенный для нее алгоритм подневольной рутины. Идти на поводу – не вариант. С этого момента она перестанет задавать вопросы о Вихре, она предложит Илье другое, и, кто знает, возможно, здравый смысл окажется ключом, что отворит дверь в наглухо заколоченный страхом разум медиума.

Марианна, дождавшись его окончательного пробуждения, подкатила коляску, остановившись напротив.

– Илья Вадимович, послушайте, я больше не собираюсь терзать вас вопросами. Те, кто вас здесь держат… Я на них не работаю. Они удерживают меня здесь так же, как и вас, насильно. Они обещали меня выпустить, если я узнаю у вас, где Вихрь. По этой причине вот уже который день я мучаю вас своими неудачными рифмами.

Медиум молчал, глядя вглубь себя затуманенным взором. Но Марианна не сдавалась:

– Вы не отвечали мне. И верно. Все равно ни вас, ни меня не выпустят отсюда. Они – точно нет. Но мы с вами должны попытаться. Слышите вы меня или нет? Скажите хоть что-нибудь в конце концов! – прокричала разозленная Марианна, резкими толчками тормоша Илью за плечи.

На миг ей показалось, что глаза медиума чуть просветлели, на долю секунды он поднял их и отвел чуть в сторону, после чего вернулась его прежняя отстраненность. Марианна была внимательна и заметила точку, куда стрельнул его взгляд – в той стороне под потолком на них устремлен глазок камеры. «Дура я, дура! – подумала Марианна и тут же воодушевилась: – А Илюша-то не дурак, понимает…» Четверостишие само сорвалось с губ, полетело – не остановить:

Ворон – чернее ночи,

Сталь за его спиной.

Может, и ты захочешь

О нем поболтать со мной.

Глаза медиума зажглись пониманием, а Марианна продолжала:

Задену я птицу словом,

И клюнет она меня.

На стали вороньей цепко

Сомкнется твоя рука.

Впервые за все время их совместного заключения в отсеке № 29 он посмотрел ей в лицо, не сквозь нее, а прямо, не увиливая.

Илья, разомкнув уста, сперва глотнул воздуха, как будто впервые в жизни дышал, и продекламировал нараспев:

Где-то там гуляет Вихрь,

Он не друг тебе – уходи!

Там, где ворон кружит над землей,

Не хлеба он ищет – беги!

В том краю мольбы не слышны

Никогда – забудь!

Боли полные очи твои – знай:

Мы вместе осилим путь!

Марианна едва могла унять биение сердца – если только она не ошиблась, слова поэта означали «да». Червячок сомнения появился тут как тут, неприятным холодком сводя желудок: согласие товарища по несчастью, да к тому же того, кто явно не в себе, скорее приблизит провал, обречет ее на еще более мучительное и унизительное существование, нежели принесет успех. Но червяка, успевшего кое-как выползти из тени сознания, хлесткий удар мысли стер в порошок без малейшего шанса на жалость. В сердце Марианны не осталось для нее места – так действовал древнейший из инстинктов. Когда спасаешься от жалости, то спасаешься и от страха, что питается ею. В безжалостном сердце не остается бестолковых разрушительных мыслей и в принципе никаким мыслям там нет места – очищенный от ненужного мусора разум целиком наполняет, подменяя собою все, решимость, безотчетная, дикая, неуемная решимость, что побуждает к действию, не раздумывая, немедля и без оглядки. Марианна, намаявшись в уничтожительном бездействии, любое безрассудство, какое угодно – хоть в огонь, в воду, в пропасть с головой, неважно куда, но движение, – предпочла статистике, которая разъедала изнутри.

Нетерпение и беспокойство, идущие рука об руку с решимостью, мешали разгрести ворох мыслей – различные варианты развития событий. Марианна до боли в глазах гипнотизировала ворота отсека. Живот сводило в узел. Минуты превращались в часы, и их беспрестанный отсчет действовал на нервы. «Еще немного, и он зайдет», – повторяла Марианна в уме, время от времени поглядывая на своего не вполне стабильного сообщника. Илья сидел на жестком коврике, закатив глаза, и не переставая раскачивался в такт биту, звучащему неведомо откуда лишь для него одного. Стеклянными, не желавшими видеть глазами она смотрела на эту картину, и вытесненный на глухие задворки голос разума попискивал еле слышно в голове, твердя, какой недальновидной дурой надо быть, чтобы в ее отчаянном положении сделать ставку на шизофреника. Но парадокс как раз и заключался в том, что отчаянность положения и вынуждала ставить на мутную карту, тогда как других попросту не было. И не имелось альтернатив. Никакой голос разума не мог поколебать переполнявшую девушку решимость. И секунды таяли медленно, тягуче, крадучись, одна сменялась другой – такой же неизменной.

Послышался скрежет дверного замка… Послышался? Или в самом деле кто-то открывает засов? Казалось, все тело девушки обратилось в слух. Чтобы унять дрожь в пальцах, ее руки что есть мочи вцепились в подлокотники инвалидной коляски. Так и есть – черной тучей предстал перед Марианной цербер безумного доктора, охранник-ворона, а позади него оставались распахнутые ворота, манившие пленницу, нещадно раздаривая посулы свободы, вероятнее всего напрасные. В руке охранник держал поднос с бутербродами. На его лице запечатлелась прегнуснейшая улыбка. Только он собирался поставить поднос на низенький столик и по обыкновению молча ретироваться, как пленница вдруг заговорила.

– Скажи, ты помнишь, кто ты есть на самом деле? – спросила она, напряженным усилием воли выдавливая каждый звук. – Помнишь, откуда ты взялся? Тимур Сардокович говорит, ты вышел из Вихря?

Санитар и бровью не повел, лишь поднос в его руках слегка накренился.

– От чего вы бежите? Что позабыли в нашей маршрутке?

Голос срывался, а истукан продолжал безмолвно стоять, вперившись черным взором в лицо пленницы.

– Знаешь, что я о вас думаю? – Высокие ноты плохо скрывали дрожь. Комок подступил к горлу. – То, чего вы боитесь, рано или поздно нагонит вас – тебя и подобных тебе!

Поднос в руках санитара накренился сильнее. Марианна заметила, как дернулся его кадык – санитар судорожно сглотнул.

– Тебе не спрятаться, как ни маскируйся! – продолжала девушка, наконец нащупав слабую струну. – Зловоние, смрад так и тянутся за тобой! Оглянись – и ты увидишь шлейф несусветной мерзости!

Истукан повел тяжелой шеей, заглянув через плечо, будто принимая слова девушки буквально, ожидая увидеть позади нечто отвратное. Затем он громко кашлянул и, поправив поднос, потянулся вниз поставить его на столик справа от Марианны.

Того, что произойдет дальше, цербер никак не ожидал. Тем неподдельнее стало его удивление, когда колбасные обрезки вместе с хлебными крошками в одночасье облепили его каменное лицо. Порывистым ударом выбивая поднос из рук санитара, Марианна с жаром выкрикнула:

– Я видела твое истинное обличье на той картине! Ты – мерзкий таракан! Тараканом и останешься! Тараканом и помрешь!

«Пора!» – молча взмолилась Марианна, все это время не выпуская из виду Илью, который долго присматривался к разыгравшейся на его глазах сцене, сохраняя нейтралитет, но под конец, вероятно что-то вспомнив, плавно заступил за исполинскую спину цербера, замерев и ожидая. А цербер и думать забыл о пациента 29-го отсека. Его внимание целиком поглотила дерзкая девка, которая цинично прошлась по больной мозоли средь загрубевших корней его памяти, единственной мозоли, еще сохранившей способность причинять боль.

«Пора!» – молила девушка своего помощника, передавая ему ментальное послание к действию.

Однако напичканный лекарствами Илюша не отличался быстротой реакции, в отличие от не на шутку разозлившегося цербера. Массивная шероховатая лапища сомкнулась на шее девушки – ни сглотнуть, ни вдохнуть. Ночь застлала глаза, грозя превратиться в вечность. Шорох, звон перемешались в ушах с разъяренной бранью санитара. Злость, боль, обида покидали Марианну, или Марианна ускользала от них в бесконечное ничто. Но, видно, время еще не пришло. Потускневший было мир вдруг явился вновь, ослепляя желтым светом потолочной лампы, оглушая яростным гортанным воплем санитара, наполняя грудь спертым воздухом 29-го отсека. Окрыляющая радость возвращения сменила горечь разочарования, как только Марианна поняла, что происходит.

Илья Вадимович, как и ожидалось, ошибся – простительно, учитывая его состояние, но малоутешительно. Вместо того чтобы вытащить из-за спины громилы пистолет, он схватил его резиновую дубинку, нанеся удар по охраннику, который пришелся по его подколенной ямке. Колени санитара подогнулись, и он оторвался от Марианны. Но что значит удар хилого медиума, пусть и резиновой дубинкой, для такой глыбы? Осиный укус – не более. Санитар обернулся к пациенту с гортанным ревом – этот момент и запечатлело пробудившееся сознание Марианны. «Плохо дело, плохо, – оценила ситуацию Марианна, – но не так чтобы очень». Единственный шанс, упустить который было бы роковой оплошностью, сам собой вырисовывался перед глазами, сверкая металлическим блеском из-за пояса санитара. Не теряя времени на раздумья, девушка с силой рванула обод колеса, подъехав вплотную к черному душегубу, пока тот, по всей видимости, решал, по какому месту несчастного медиума, съежившегося в углу от страха, следует нанести удар, чтобы он, однако, не стал смертельным. За долю секунды Марианна выхватила из-за пояса здоровяка девятимиллиметровый ПМ и, отъехав назад, повернула флажок предохранителя, отвела затвор, держа оружие наготове. Громила обернулся, встряхнул голову, не веря собственным глазам. Но вопреки ожиданиям Марианны, он не дрогнул, а двинулся прямиком на нее.

– Дай сюда! Поиграли, и хватит. – Выверенным движением без тени замешательства он потянулся к пистолету, как будто собирался забрать опасную игрушку у неразумного дитя.

Марианне еще не доводилось стрелять в человека – во всяком случае, санитар воспринимался таковым, хоть и с тараканьей душой, – более того, ей никогда не приходилось наводить на человека пистолет. Безудержная решимость диктовала действие. За считаные секунды она была обязана… обязана себе самой предпринять что-то. Марианна, имея непреклонное намерение выстрелить, держала охранника на прицеле. Руки ходили ходуном, но цель близка, промахнуться невозможно. Оставалось спустить курок, а пальцы словно онемели. Она твердо намеревалась стрелять и в то же время не могла переступить внутренний барьер – выстрелить в человека.

Гримаса отчаяния исказила ее лицо, когда она с истошным, каким-то утробным воплем направила пистолет вверх. Охранник тут же расслабился, будучи в полной уверенности, что девушка образумилась и возвращает ему пистолет, убиваясь от горького сожаления. Но рука девушки проскользнула мимо, выше, еще выше, нацелившись в потолок. Сработал спусковой механизм, грянул выстрел, за ним – другой, и под потолочным сводом ненавистные лампы ядовито-желтого свечения разлетелись вдребезги. Охранник, следуя направлению выстрела, в наступившей тьме задрал голову и тотчас зашелся в диком крике – рассыпавшиеся градом осколки светильников и ламп накаливания острой болью впились ему в глаза. Боль жгла, резала, ослепляла. Кровило израненное лицо.

– Бежим! – крикнула Марианна в темноту.

Медиум с трудом, но все же очнулся, поднялся на ноги. Привыкший подолгу уходить в себя, он медленно возвращался к реальности. Нетвердыми шагами Илюша приблизился к Марианне, взялся за ручки коляски, толкнул, затем, будто в замедленной съемке, обогнул охранника, и, едва вписавшись в распахнутые ворота, повез коляску с Марианной в указанном девушкой направлении – к допотопному гремящему лифту. Марианна то и дело оборачивалась, наблюдая за своим невольным сообщником: складывалось впечатление, что Илья Вадимович старался двигаться быстро, насколько мог, но отвыкшие за время статичного пребывания в отсеке ноги заплетались, колени подкашивались, в любой момент он мог распластаться на полу без сил. Мерцание одинокой лампы и бегущие по обшарпанным стенам коридора тени были знаком верно выбранного направления – единственное, что ободряло. Но сердце не оставляло беспокойство – Марианна помнила об установленной в отсеке № 29 камере наблюдения, только и ожидая скорого появления соглядатаев, но никто не являлся – возможно, на ее удачу, никто в тот момент не наблюдал за происходящим в отсеке либо камера не работала, так или иначе оставалось только бежать без оглядки.

На коленях у Марианны лежал девятимиллиметровый ПМ, которым – она твердо знала – ей больше не воспользоваться. От оружия она будет держаться как можно дальше, если только выберется, если только…

Глава 12. Между этажами

Оставим на время подвальное помещении психиатрической лечебницы – и мы увидим, как немногим ранее у ворот клиники остановился серебристый «форд». Из автомобиля вышел элегантный молодой мужчина, одетый в серое полупальто из кашемира с металлическими пуговицами. Не успел он захлопнуть дверь, как ему навстречу поспешил охранник в черной униформе, похожий на безмолвного цербера отсека № 29, как брат-близнец.

– Вы к кому? – спросил охранник, окинув Константина подозрительным взглядом.

– Я к Мансурову Тимуру Сардоковичу по важному делу, – сообщил Константин, вытаскивая из портмоне натуральной кожи визитку с золотым тиснением. – Будьте любезны, передайте Тимуру Сардоковичу!

Его взгляд из-под очков в тонкой оправе излучал уверенность.

Охранник со скептическим видом повертел в руках визитку: «Плотников Константин. Финансовый директор АО "Газстроймонтаж"». К слову, заказать липовую визитку оказалось делом нехитрым, тем более, обозначенная организация на самом деле существовала. Оставалось надеяться, что сам по себе визит не вызовет подозрений и никому не придет в голову проверять, действительно ли некий Константин Плотников занимает в организации означенную должность.

– По какому вопросу вы к Тимуру Сардоковичу? – Охранник проявил неожиданную дотошность совсем некстати.

– Мне необходимо обговорить с ним вопрос временного пребывания в вашей клинике моей сестры. У нее систематические нервные срывы и все такое…

– А сестра где? – не унимался охранник.

– Дома сестра, – повысив голос, произнес Константин. – Ваше дело – передать визитку, остальное я сообщу лично доктору Мансурову.

– Хорошо. Ждите здесь, – пробурчал охранник и, недовольно покосившись на посетителя, исчез за высоким зеленым забором.

Продолжительное время охранник в черном отсутствовал. Константин забеспокоился, заведомо расценив задержку как неудачу, и уже начал обдумывать альтернативные варианты проникновения в клинику.

Но охранник все же появился, скупо отрапортовав:

– Проезжайте на территорию! Тимур Сардокович примет вас.

Промозглая морось падала с неба, оставляя мокрые следы на капоте «форда». Широкая ладонь охранника грубо отерла лицо, влажное от дождевой воды, когда он недобрым взглядом провожал следовавший к главному корпусу автомобиль.

* * *

Илья Вадимович толкал коляску Марианны, не сбавляя скорости. Из-за угла уже показался лифт – старый, обшарпанный, спасительный. Марианна надавила на кнопку вызова с обугленной сердцевиной (в лучших традициях антуража видавших виды подъездов постсоветской эпохи). Оглядываться было боязно, да и бессмысленно – появление раненого цербера в любом случае означал бы конец, который уже ничем не изменить. Оглушительный грохот возвестил о прибытии лифта. Илье пришлось всем телом налечь на дверную ручку, чтобы та поддалась. Марианна поймала взглядом его тощенькие кисти, плечи с выпирающими костями и дивилась, как удается ему сохранять дух при такой физической немощи. С горем пополам спутники шагнули в кабину. Затворили массивную дверь. Марианна нажала кнопку первого этажа, и лифт с гулким скрежетом тронулся вверх.

Через смотровые оконца они видели, как остается внизу лифтовая площадка этажа отделения острых состояний, ставшего узилищем для пленников, чьи сердца слились в унисон в отчаянном ритме гонки за свободой. Но что за черная тень метнулась к двери, выламывая железную рукоятку? Марианна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Тяжелая, несуразная кабина на скрипучих тросах вымученно тянула вверх, от первого этажа их отделяла пара пролетов, которые разъяренный охранник без труда преодолеет, поднявшись по лестнице. И отнюдь не свобода ждет их наверху, нет, а глумливая, перекошенная злорадством морда санитара-вороны, исполосованная разбитым стеклом. От этой мысли тело девушки свело судорогой, виски пронзила пульсирующая боль. Она вертела головой из стороны в сторону, словно ждала, что стены металлической коробки подскажут выход. Илья Вадимович стоял, подперев угол, он снова ушел в себя и отрешенно глядел на ее метания. Цепкий взгляд девушки выхватил стену, лифтовую панель – на ней в поле зрения попала красная кнопка «Стоп». Чуть не подпрыгнув в коляске, Марианна дотянулась до кнопки и со всей силы вдавила ее указательным пальцем, едва его не сломав, и не отпускала до тех пор, пока лифт, резко дернувшись, не встал как вкопанный между этажами. Лифт продолжал еще какое-то время вибрировать, грохот и тряска резонировали в кабину, казалось, старая конструкция вот-вот развалится на части. Одна, две, три секунды – и все улеглось. Лифт стоял, и это главное.

* * *

Тимур Сардокович принял Константина в кабинете, разумеется, не том, что размещался в подвальном помещении, со стенами, декорированными странными изображениями сцен потустороннего мира и коллекцией разнообразных зеркал. Посетителя он привел в кабинет просторный и светлый, свежеотремонтированный – кабинет заведующего отделением смешанных состояний, располагавшийся на третьем этаже суперсовременной клиники. Константин с порога заявил, что готов раскошелиться, лишь бы его сестре обеспечили должный уход и лечение. Доктор тут же с энтузиазмом принялся перечислять преимущества клиники, главным из которых он считал применение в лечении уникальных инновационных препаратов иностранного производства; не меньше внимания уделил квалификации персонала, оснащению клиники, интерьеру, спроектированному ведущими дизайнерами с учетом потребностей и специфики контингента.

– Пока меня все устраивает, – произнес Константин, прослушав заученную речь заведующего отделением, которая у того буквально отскакивала от зубов. – Но не могли бы вы оказать любезность и провести для меня небольшую экскурсию по клинике?

Во время беседы Константин отметил одну неприятную особенность доктора – при разговоре прищуривать левый глаз, практически полностью закрывая его.

– С радостью! С превеликим удовольствием! – заулыбался Тимур Сардокович, так и не раскрыв глаз. – Только сперва я бы посмотрел пациентку, дабы точно удостовериться, что ее случай относится к компетенции нашего отделения. Неврозы наблюдают и в других отделениях. Мы же занимаемся непосредственно смешанными состояниями, так сказать, разбираемся в калейдоскопе нарушений и проводим комплексную профильную терапию. Подойдет ли подобная терапия вашей сестре, мы сможем убедиться, только познакомившись с ней. – Тимур Сардокович почесал затылок и задал вопрос, который должен был задать в самом начале: – Позвольте поинтересоваться, кто рекомендовал вам обратиться именно ко мне?

И глаза доктора нацелились на Константина.

В кармане Тимура Сардоковича завибрировал мобильный телефон, завотделением нехотя поднес аппарат к уху.

– Занят я, занят, потом… – раздраженно сообщил он звонившему.

Но тот продолжал говорить, и судя по изменившемуся в лице доктору, дело было серьезное и неприятное.

– Я оставлю вас ненадолго, – обратился к Константину побледневший Тимур Сардокович.

– Какие-то проблемы? – спросил Константин.

– Нет-нет, ничего серьезного. Надо уладить один рабочий вопрос. Я скоро вернусь, – бросил завотделением на бегу, покидая кабинет с поспешностью, заставлявшей усомниться в несерьезности возникшей проблемы.

О посетителе, оставленном в кабинете, Тимур Сардокович и думать забыл, когда, пытаясь собрать воедино мысли, трусил по коридору, по черной лестнице, вниз к холлу первого этажа, расположенного в отдалении от парадного вестибюля, туда, где поджидал беглецов раненый охранник-ворона.

* * *

Марианна и Илья Вадимович сидели друг против друга в замкнутом пространстве старого лифта, остановившегося между этажами, она – в инвалидной коляске, он – на полу в углу. Оба тяжело и часто дышали. Из шахты едва поступал воздух. На руках альбиноса сквозь полупрозрачную кожу синевой проступали вздутые вены. Шапка белых волос закрывала опущенное лицо. Марианна даже завидовала ему: он ушел в свой мир, выключил свет, зашторил окна, и все ему нипочем. Ей же приходится ежесекундно сознавать, как ноют старые тросы, как уходит воздух, как исчезает надежда. На что она надеялась, приказывая лифту «Стоп!», на что?

Медиум вдруг пошевелился, поднял голову, откинув со лба прядь кудрявых волос. Прямо, не мигая, он смотрел куда-то в стену или сквозь нее, сквозь Марианну, сквозь саму матрицу реальности, которую принято именовать настоящим. И заговорил хриплым голосом, тяжело выговаривая каждое слово, точно поднимая с земли непосильный вес:

– Зеркала меняют цвет… Так отражается душа…

– Что? – спросила Марианна, будучи несказанно рада хоть как-то отвлечься от ядовитых мыслей. И… на удивление медиум больше не читал стихов.

Костлявые руки медиума потянулись ей навстречу, и она ответила касанием его подрагивающих пальцев. Искорка тока пробежала по ладони, и в тот же миг руки девушки ощутили приятное тепло. Тепло расслабляло, разливаясь по всему телу. Ворох мыслей отступил. Сквозь рассеявшееся марево проступили зеркала, множество зеркал. И каждое отражало цвет, и каждый цвет менялся, переливаясь в море разнообразных оттенков, – цвет жил. Марианна доподлинно знала – цвет живой. И стоило ей принять это знание как данность, она увидела дальше, а если быть точнее, не увидела, а узнавала – в деталях цветных волокон хранились чувства: радость и огорчение, обида, разочарование, отвращение, даже ненависть и любовь. Чувства во всем их многообразии отражали жизнь души, которая проявлялась в многогранности цветовых вариаций. Зеркала меняли цвет – так отражалась душа. Внезапно Марианне привиделась красная нить, словно выдернутая из темных подвалов памяти. Ей почудилось, что если потянуть за нить, то можно распутать весь красный клубок и вспомнить… Вот только что и зачем? Вспомнить! Важнее всего на свете было вспомнить! И Константин… такой далекий теперь… Он тоже хотел, чтобы она вспомнила… Марианна, поддавшись охватившему ее порыву, задала медиуму вопрос, не выпуская его рук:

– Что нужно сделать, чтобы вспомнить?

Она встретила его глаза – красные, блестящие, ясные.

– Проснуться, – ответил медиум, не отводя взгляд. – Чтобы вспомнить, надо проснуться.

– Как мне проснуться?

– Чтобы пробудиться, надо погрузиться в самый глубокий сон…

Металлический стук и грубая речь откуда-то сверху прервали их идиллический транс, обрушив хлипкий мостик понимания между девушкой и медиумом. Но разум Марианны успел запечатлеть важное: зеркала в видении, посланном Ильей, были те самые, аккуратно расставленные в подпольном кабинете Тимура Сардоковича.

* * *

– Что с твоим лицом? – спросил запыхавшийся Тимур Сардокович. Стремительный спуск по черной лестнице дался ему непросто.

– Лампа… глаза. – Лаконичный ответ не требовал объяснений. За годы тайного сотрудничества между этими двумя установилась прочная ментальная связь.

– Люди – твоя работа! Разгребай, как знаешь! – пробасил гигант, отстраняясь. – Механика не подумал вызвать?

– Я-то вызову. А что потом с ним делать?

Доктор пронзил охранника красноречивым взглядом, говорящим: «Излишне напоминать, что тебе следует с механиком делать».

Охранник, не тратя слов понапрасну, ткнул пальцем экран мобильника. Механик ответил с первого гудка, пообещав не позднее чем через четверть часа прибыть по вызову.

Тимур Сардокович со злостью пнул ботинком железную дверь, громко прокричав в шахту лифта:

– Чего вы добиваетесь, Марианна? Скоро приедет механик, запустит лифт. К чему эти сложности? Нажмите на кнопку! И вам ничего не будет. Даю слово!

Никакой реакции не последовало.

– Что, если они там задохнулись? – спросил доктор скорее самого себя. – Не может этого быть!

– Эй, Марианна, Илюша, вы живы? – Еще один удар пришелся по двери.

Охранник взирал на потуги доктора с подчеркнутым равнодушием. На самом деле внутри него кипела злость; проклятые глаза непрестанно кровили.

Но недаром Тимур Сардокович получал диплом, не зря считался специалистом в своем деле. Четко произнося слова, чтобы их смысл целиком дошел до адресата, доктор крикнул в пустоту шахты:

– Илюша, ты ведь не хочешь, чтобы по твоей вине погиб человек? Ты не вынесешь жертв! А они будут, непременно будут, если ты не нажмешь на кнопку первого этажа. Явится механик. Мы не можем позволить ему проболтаться об увиденном. Никак не можем. Механик умрет по твоей вине. Ты убьешь его! Но в твоих силах этого не допустить. Нажми на кнопку – и человек останется жив! Жизнь человека в твоих руках. Нажми на кнопку!

* * *

– Нажми на кнопку! – Стены шахты вновь сотряс голос.

Илья стоял ни жив ни мертв; непослушные пальцы скользили по лифтовой панели, глаза увлажнились, из носа текло. Губы приоткрылись – казалось, он хотел что-то произнести, но не решался. Марианна с мольбой смотрела на него, отрицательно качая головой. Ее глаза говорили: «Нет!»

– Корень, – губы медиума разомкнулись, – корень – основа всему… – вымолвил он.

В эту секунду его указательный палец коснулся кнопки первого этажа. Тросы заскрипели, тряхнув кабину, и лифт со стальным кряхтением тронулся вверх. Сердце Марианны объяло холодом.

* * *

У Тимура Сардоковича отлегло от сердца, когда из шахты донесся радостный слуху металлический скрежет. Кабина, поднявшись, сравнялась с железной дверью и, прогремев свое, окончательно остановилась. Лапа охранника потянула за дверную ручку. Доктор невольно вздрогнул, когда в распахнутой кабине увидел Марианну с пистолетом в руке, нацеленном прямиком на него. Марианна сжимала в руке пистолет, зная, что не выстрелит, и охранник знал.

– Расслабься, док! Она стреляет только в потолок, – гнусно улыбаясь, произнес он.

Илья выкатил коляску с Марианной из лифта и встал рядом столбом, опустив голову, как нашкодивший мальчишка. Марианна не знала, что делать, не решаясь выпустить из рук бесполезный ПМ, дуло которого по-прежнему смотрело в лицо Тимуру Сардоковичу.

В это самое время дверь, ведущая в помещение парадного вестибюля, отворилась, и на пороге лифтового холла возник высокий мужчина в черно-синей куртке с белой горизонтальной полосой и синей кепке. Он поставил на пол ящик с инструментами и повернулся вполоборота, так что на спине куртки стала видна крупная надпись «Мослифт».

«Механик, – с досадой подумал Тимур Сардокович, – а я совсем забыл про него».

Не успел так некстати подошедший мастер оглядеть странное сборище, как доктор с неожиданной прытью подскочил к нему, загораживая обзор.

– Просим великодушно простить! Ложный вызов, знаете ли… У нас уже все наладилось, все в порядке, лифт работает. Можете идти! – затараторил он, подталкивая механика к выходу.

– Помогите! – раздался умоляющий женский голос у него за спиной. – Позовите полицию! Нас удерживают силой!

Механик ненадолго задержал взгляд на лице охранника, его кровоточащих порезах, затем, не церемонясь, грубо отстранил коротышку доктора и быстрым шагом двинулся к Марианне.

– Отдай пистолет, – сказал механик, протягивая руку, чтобы забрать из онемевших пальцев девушки ПМ.

Донесшийся до слуха Марианны голос не был чужим, он был знаком, более того, он был приятен. Тимуру Сардоковичу голос механика тоже показался знакомым, но в отличие от Марианны никаких особых чувств не вызвал.

Марианна с облегчением разжала пальцы, пистолет упал на раскрытую ладонь механика. Девушка, освободившись от веса металла, взглянула на лифтера, их глаза встретились – удивление и радость слились воедино.

– Ты! – не сдержавшись, воскликнула девушка.

Но до того, как участники мизансцены успели что-либо сообразить, санитар-ворона громко, сотрясая стены пробасил:

– Брось пистолет, парень! Ты у меня на прицеле!

В арсенале охранника имелся не один ствол; оружие нацелилось лжемеханику прямо в грудь, туда, где белела полоска форменной куртки, позаимствованной самозванцем у настоящего мастера. Лжемеханик с досадой глядел на вовремя сориентировавшегося санитара, но пистолет по-прежнему поблескивал сталью в его руке.

Наконец пришло время и Тимуру Сардоковичу узнать «механика».

– Так это вы… как же… Зачем? Как вы здесь… – говорил он сам себе, не сводя взгляд с липового финансового директора, которого опрометчиво оставил дожидаться в своем кабинете менее часа назад.

Константин, бледный как мел, насколько мог скрывая взвинченность, проговорил на единой ноте, не отрывая взгляда от перекошенной физиономии санитара, на которой рваными полосами только застыла алая кровь:

– Это я тебе советую бросить оружие. Через пару минут прибудет полиция. Механик, любезно одолживший мне форму, уже вызвал наряд.

Довод разумный, но тот, кому были адресованы эти слова, навряд ли мог в тот момент что-либо разуметь, а если копнуть глубже, навряд ли его можно было счесть человеком.

– Ты не представляешь, во что ввязался! – с желчью выдавил из себя санитар. – Это нас скоро прибудет целая туча! Смерч! Вихрь! Мы будем везде! И тобой, и тобой. – Он поочередно тыкал свободной рукой в направлении Константина, пациента двадцать девятого отсека, стоявшего рядом с разинутым ртом, даже Тимура Сардоковича. – Только эта тварь… – Его взор остановился на Марианне.

Почерневшие глаза охранника, испещренные алыми прожилками, стали похожи на рваные пуговицы, и Марианна мгновенно поняла все, за время заточения научившись распознавать этот полный холодной ненависти взгляд, замерший в ожидании подходящего случая излить скопленную желчь, – и вот он, случай.

Санитар переместил прицел в направлении девушки.

– Помогите, – чуть слышно прошептали ее губы.

Этого оказалось достаточно, чтобы Константин, не раздумывая, спустил курок. Грянул выстрел. Санитар, выронив оружие, плашмя повалился на пол, зажимая на груди кровавую рану. Его стон походил на вой – нечеловеческий, предсмертный. Константин застыл на месте, не шевелясь, не веря, что виной тому он. Ему оставалось лишь наблюдать, как сочащаяся из раны кровь въедается в швы напольной плитки, как из умирающего по крупицам уходит жизнь. Все, что Константин до того момента знал, во что верил, к чему стремился, все его игрушечные принципы – все отодвинуло в тень скорчившееся на полу тело, содрогавшееся в приближении конца. Сквозь шелуху суеты повседневных забот с их искусственной серьезностью, фальшивой значимостью вдруг проступила Смерть — неприглядная, но правдивая, болезненно честная.

«Они говорят, Смерть – это Гидра!», – услыхал он чужой голос в своей голове. «Его настигла Гидра», – твердил голос. Неизвестно почему, но это успокаивало… Константин, не помня себя от потрясения, не заметил, как кто-то взял его за руку. Он осознал это вместе с голосом, как и то, что и рука, и голос принадлежали одному и тому же человеку, единственному, кто был способен вернуть мир, становившийся блеклым фоном для торжествующей Смерти. Чужое присутствие обещало помощь, потому не тяготило.

«Я покажу», – медиум держал Константина за руку, отзываясь голосом в его голове.

В лифтовом холле суетились люди. Прибывшая к шапочному разбору полиция уводила куда-то поникшего Тимура Сардоковича, подоспевшие сотрудники клиники в строгих белых костюмах копошились вокруг Марианны. А Константин рука об руку с медиумом и умирающий оставались будто в стороне от общей сутолоки, словно исчезли в открывшейся для них троих реальности, сотканной флюидами медиума зазеркалья.

«Я покажу, а ты смотри», – повторял медиум.

Константин смотрел, не отрываясь, на охранника, распластавшегося на полу в луже собственной крови; его массивная челюсть буквально свисала, обнажая в предсмертном оскале кривые зубы, взгляд неподвижных глаз уперся в потолок, чернота в них тускнела, как угли в догорающем костре. Казалось, ничто не способно поколебать величественную незыблемость торжества Смерти.

«Зажмурь глаза! – произнес голос медиума. Константин охотно подчинился. – А теперь – открой!» Константин, подняв веки, поначалу не заметил никаких перемен. Умирающий охранник по-прежнему лежал на полу. Но с каждой секундой перед глазами Константина, как на проявляющейся фотопленке, начинали всплывать детали, и каждая новая деталь неким образом корректировала воспринимаемую молодым ученым картину: черная форма охранника вдруг потеряла в объеме, став совершенно плоским куском материи, а те части тела, которые не скрывала одежда, исчезли без следа – начисто испарились. При этом в изменившуюся картину объективной реальности неожиданно влился новый образ: небольшое, еле дышащее, раненое существо истекало кровью, выглядывая из-под распростертой на полу униформы охранника, – подстреленная из девятимиллиметрового ПМ черная ворона, чуть приоткрыв клюв, на прощание сверкнула угольно-черным глазом, который спустя мгновение угас навсегда.

Кажется, только теперь толпившиеся в холле люди, включая полицейских, заметили присутствие Константина и Ильи Вадимовича.

– Откуда это? – спросил полицейский, указывая на пол, туда, где валялась разбросана униформа охранника. – Это что еще за мерзость? – Полицейский брезгливо поморщился, обнаружив среди груды вещей дохлую птицу. Пуля прошла навылет, срикошетив от стены, упала на пол, попав в поле зрения оперативника. – Кто подстрелил ворону?

Марианне происходящее виделось иначе. Сраженный выстрелом Константина, охранник упал. Сложно сказать, что вызвало у девушки больший шок – смерть охранника или резкая перемена, произошедшая с Константином, спасшим ее жизнь, не задумываясь о последствиях. Все прошло как в тумане: хор посторонних голосов – полицейских, работников клиники, вероятно, чьих-то – еще слился в одно непрекращающееся монотонное звучание; ее куда-то вели, о чем-то спрашивали, и она даже отвечала – по большей мере машинально и односложно. Но одна странность явно бросалась в глаза – никто из вновь прибывших не обратил никакого внимания на Константина, который застыл на одном месте, точно остолбенев, и которого зачем-то держал за руку Илья Вадимович; и до окровавленного трупа на полу тоже никому не было дела. Когда Марианну после очередных расспросов вернули в лифтовый холл, она нисколько не удивилась произошедшей перемене: вместо трупа на полу валялось черное тряпье, из-под которого виднелась бездыханная тушка убитой вороны. Не удивилась, а почувствовала облегчение – она уже встречала ворон, и то была истина, а санитар, охранник, маньяк с газетной вырезки не более чем мираж, очередная иллюзия, игра больного разума.

– Кто пристрелил ворону? – услыхала она голос полицейского позади себя, обращенный к Константину (его наконец заметили).

Марианна, дернув обод колеса, приблизилась к своему спасителю и вполголоса прошептала:

– Ты убил ворону. Верь глазам – это всего лишь птица…

Глава 13. Возвращение домой

В кабинете Тимура Сардоковича, некогда казавшегося просторным, яблоку негде было упасть, – сцена со всеми действующими лицами переместилась сюда. Марианне и Константину прибывший оперативник предложил дать объяснения на месте, и они, дабы поскорее покончить со всеми формальностями и избежать последующей явки в отделение полиции, согласились.

Марианна рассказала, как, ничего не подозревая, приехала по звонку доктора, как тот запер ее в пресловутом отсеке № 29 вместе с пациентом Ильей Вадимовичем Седых, которого от нее потребовали разговорить, чтобы получить сведения о каком-то вихре – само собой, больная затея больного доктора.

Константин поведал, как вышел на след пропавшей Марианны, как Тимур Сардокович велел ему ждать в кабинете, но, заподозрив неладное, он незаметно последовал за доктором, проследив его путь по черной лестнице до лифтового холла на первом этаже. Рассказал, как подслушал разговор доктора с кем-то (предусмотрительно умолчав о впоследствии подстреленном охраннике-вороне, теперь он скорее верил, что ему это пригрезилось) о лифте, застрявшем между этажами, понял, что в лифте Марианна, слышал, как вызвали механика, после сам перехватил его, одолжив форму, а самого лифтера попросил срочно вызвать полицию. В целом изложил достоверную картину событий, только без фантастического исчезновения трупа, ниспосланных чудесным альбиносом видений и, разумеется, без упоминаний о Вихре.

Надо сказать, Константин, без всякого огорчения распрощавшийся с курткой и кепкой лифтера, неожиданно для самого себя вновь обрел уверенность, словно вместе с одеждой механика с него сняли оковы оцепенения, освободившись от коих, он снова ощущал твердую почву под ногами. Потому пояснял он о приключившимся четко, складно и абсолютно бесстрастно.

В представлении оперативника с подачи Константина картина вырисовывалась предельно ясная. Причем психическая ненормальность Тимура Сардоковича была, что называется, налицо. Да и сам он не преминул подлить масла в огонь. Находившийся вместе со всеми в кабинете, он поначалу никак не проявлял себя, блуждая в дебрях собственных мыслей, а потом ни с того ни с сего вскочил со стула, точно умалишенный, и, отмеряя крошечные шажки на маленьком клочке отведенного ему пространства, принялся городить огород из бессвязных, одному ему понятных выражений:

– Мэв, богиня, открыла путь, – говорил он, рыская повсюду ошалелыми глазами. – Путь – это Вихрь. Круговерть, пыль столбом, – твердил он, размахивая руками. – Раз! И выкинула всех оттуда.

Его взгляд задержался на Марианне.

– Она знает! Она видела! – Он возвысил голос, указывая на девушку. – Элизиум. Красная пыль. Другая сторона. Они ждут. И числа их не счесть! Они обещали взять меня, провести дальше…

Тут взгляд его переметнулся на Илью Вадимовича, клевавшего носом, незаметно устроившись в уголке. Безумный доктор стремительно рванул к бывшему пациенту отсека № 29, схватил его за грудки, так что тот в один миг очнулся, поднявшись со стула. Картина выходила поистине комическая: маленький доктор буквально повис на одежде высокого тощего альбиноса, который, выпучив глаза, наблюдал, как его рубашка трещит по швам. Не успев оправиться от потрясения, Илья застыл, не в состоянии что-либо предпринять. Ко всеобщему облегчению, вмешались дежурившие в коридоре полицейские – оттащили бесноватого доктора от Ильи и вывели под руки из кабинета.

Константина с Марианной никто более не задерживал. Что до Ильи Вадимовича, то поскольку впечатление он производил вполне благоприятное, его пребывание в клинике, как выяснилось, документального подтверждения не нашло, а удерживали пациента в палате двадцать девятого отсека помимо его воли, так что оснований для дальнейшего его пребывания в стенах клиники не усматривалось. Адрес свой он не сразу, но вспомнил. Да и Константин с готовностью предложил его подвезти и, кроме того, взять на себя заботы, связанные с дальнейшей реабилитацией Ильи после случившегося, как-никак это сродни его профессиональной деятельности.

Так Марианна, Константин и Илья вместе покинули кабинет заведующего отделением смешанных состояний на третьем этаже элитной клиники, которую после произошедшего скандального события, по всей видимости, ожидали не лучшие времена. Константин, набросив на плечи кашемировое полупальто, толкал коляску по коридору. Рядом шел, понурив голову, Илья Вадимович.

– Постой! – остановила Константина Марианна. – Погоди!

– В чем дело? – спросил он, останавливаясь. Ему не терпелось скорее покинуть это место, где происходят странности, способные пошатнуть концептуальные основы его сложившегося мировоззрения.

– Ты хотел узнать про Вихрь? Едем в другую сторону! Я хочу кое-что тебе показать.

Разумеется, он помнил про помеху, парализовавшую работу всей его жизни, и, разумеется, он слышал, как окончательно спятивший Тимур Сардокович о Вихре упомянул. Константин даже запомнил фразы, его аналитический ум автоматически пытался отыскать в них смысл, но и сами слова, и их вероятный смысл не нашли ожидаемого отклика в душе молодого ученого, на какой могли рассчитывать еще накануне. Когда реальность расплывается в один миг, предстает ненадежной хрупкой структурой, все, что мнилось важным, становится оскольчатым узором на разбитом стекле, – тем, что не лучше и не хуже других таких же.

– Хорошо, как скажешь, – согласился Константин без особого энтузиазма.

Илья Вадимович следовал за ними белесым безмолвным привидением, казалось, ему было все равно, куда идти. Константин уверился, что Илья давным-давно привык к оскольчатым узорам, все они слились для него в один, так что он перестал задумываться об их различии.

Марианна с трудом преодолела отвращение, когда затхлый, сырой запах подвального помещения ударил в нос. Память о пережитых здесь мучениях жила отнюдь не в уме, она укоренилась глубоко на физическом уровне в ощущениях тела, мышцах, содрогнувшихся от того, как дребезжала коляска, проезжая по неровному, изъеденному временем полу. Ей казалось, что вот-вот отворится дверь и оттуда или из-за поворота покажется громоздкая фигура охранника-вороны; запах его гнилостный, запах боли, чужой боли, чужого страха еще хранили облезлые стены. Как она, Марианна, чудом выбравшись из плена, осмелилась снова заявиться в не успевшую высохнуть от ее слез тюрьму? Скорее она вернулась по наитию, глубоко внутри себя сознавая, что если уйдет, не оглянувшись, то потеряет нечто важное, нить… которая должна привести… куда? Она не знала. Чтобы узнать, ей нужна нить – вот такой парадокс, – та нить, что укажет путь, поможет проснуться или погрузиться в самый глубокий сон с тем, чтобы проснуться, – не так ли говорил медиум? Поэтому она и вернулась, невзирая на риск обратиться в соляной столб.

– Стоп! – скомандовала Марианна, увидев знакомую дверь подпольного кабинета доктора – настоящего, не того, что прятался за вывеской «заведующий отделением смешанных состояний Мансуров Т. С.».

Дверь была не заперта, и все трое протиснулись в кабинет.

Марианна огляделась – обстановка осталась неизменной, все как при ее первом визите: те же картины, впечатляющая коллекция зеркал, вот только газетная вырезка про серийного убийцу куда-то подевалась, чему Марианна вовсе не удивилась – в этой облегченной версии реальности не нашлось места зловещему санитару – здесь обитали вороны.

– Смотри, вот он – Вихрь! – произнесла Марианна, подъехав к висевшей на стене картине с изображением каких-то фиолетовых не то тараканов, не то жуков, садящихся в ржавую «газель», на заднем плане картины свирепствовал смерч. – Мансуров рассказал мне о Вихре. Ты слышал его бормотание? Он говорил о них. – Марианна показала на «насекомых». – Это бесы. Их выкинуло в наш мир через Вихрь. Маршрутка – наш мир, все, что мы видим и чувствуем вокруг. Илью Вадимовича держали здесь, чтобы направлять маршрутку тем, кто еще находится в Вихре. А еще Мансуров хотел, чтобы Илья продолжил делать зеркала. – Марианна кивнула в сторону коллекции зеркал на любой вкус. – Зеркала создают замещение, ловят одну душу, подменяя ее другой – из тех, кто ждет маршрутку. Он от меня потребовал его разговорить, чтобы Илья стал новым Проводником. Прежнего они, как я поняла, лишились. И похоже, я знаю, кто этот прежний – ведьма из дремучего леса. Она предложила мне замещение, и у нее тоже имелось уникальное зеркало… и Элизиум… он был в ее власти – не знаю как, но она контролировала Элизиум. Пойманной душе отводится печальная участь – деградировать в Элизиуме, на одной его стороне, став пищей для бесов, ожидающих маршрутку по другую сторону.

– Расскажи подробнее, – попросил Константин, не отводя взгляд от картины, параллельно прикидывая что-то в уме.

Марианна, насколько сумела, подробно воспроизвела их диалог с доктором. Константин на минуту задумался, переваривая информацию, тщательно пытаясь выловить из компота приведенных доктором символических образов конкретные объекты из области привычной реальности. Как только последние части головоломки сложились в голове, подпорки, державшие каркас его надломившегося миропредставления, вновь обрели крепость. Ощущение было сродни тому, словно путник после многолетних скитаний по негостеприимным землям возвратился домой. Так и он, перекроив представленную Марианной картину под свой привычный формат, приведя все части к общему знаменателю под названием «научная версия», наконец вернулся домой – сам к себе, – узнал в себе того дотошного, сомневающегося ученого, каким был раньше.

Константин, повесив на спинку стула кашемировое пальто, обошел вокруг стола и, усевшись в кресло Тимура Сардоковича, заговорил с размеренной интонацией университетского лектора:

– Знаешь, что я из всего этого вывел?

Марианна выжидательно молчала, поглядывая, как Константин теребит дужку очков.

– Маршрутка, фиолетовые бесы, похожие на тараканов, души в зеркалах – все эти метафорические образы, живописуемые Мансуровым, свидетельствуют о флуктуации восприятия неясного генеза. Не представляю, какие обстоятельства могли спровоцировать отклонение, несомненно одно: все эти символы имеют отношение к Вихрю — не собирающему дорожную пыль устремленному в небо ветровому столпу, нет, а к настоящему Вихрю – магнитному резонатору, структурирующему окружающее пространство под себя, создающему помехи в информационном поле Земли. Возникает вопрос: откуда Вихрь берет энергию? Полагаю, из некоего источника, который воображение доктора окрестило Элизиумом.

– Бабка в лесу тоже говорила об Элизиуме – Доме чистых душ, – одной из его сторон, – напомнила Марианна.

– Я не исключаю, что доктор был как-то связан с этой старушкой, не исключаю, что она-то и могла вбить ему в голову эти символы. Совпадение подозрительное, но вероятность этого нельзя сбрасывать со счетов. Понимаешь, идея двух сторон Элизиума – это принцип электроснабжения. Сторона Элизиума, на которой якобы обитают пойманный души, – источник электроэнергии, другая сторона – ожидающие маршрутку бесы – накопитель, а главным энергопотребителем в этой цепочке является Вихрь. Определенный оптимизм внушает фраза, которую обронил Мансуров о материальном воплощении Элизиума. Аккумулятор, дающий энергию Вихрю, материален. Соответственно, его можно найти и отключить. И тогда помеха, Вихрь, исчезнет.

Марианне оставалось дивиться самодовольству Константина – без обид, сожаления, отнюдь, он ей по-прежнему был мил, и он спас ее пускай в перекроенном синхронными механизмами их общей памяти прошлом, но спас, и сердце ее переполняла благодарность. И она любовалась его воскресшей самоуверенностью, тем, как ловко он перевернул все с ног на голову, как умело подогнал непостижимое под аргументированную теорию. Константин – атеист, как признался он сам. Атеизм – тоже своего рода вера, отрицание наперед всего, что недоступно обычному восприятию, вера в Ничто. Атеист готов слепо отрицать настолько, насколько верующий – слепо верить. Из Ничего по воле случая возникли галактики, планеты, звезды, живая материя. Ничто ожидает любую живую материю неизбежно после смерти. «Мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть», – как поется в песне. Но если абстрагироваться от конкретных понятий, облекаемых в слова, расширить горизонты восприятия, визуализировав образы, то мы увидим одно: «И возвратится прах в землю, чем он и был; а Дух возвратится к Богу, который дал его» (Екклесиаст 12:7). Разница лишь в словах, которые сковывают, не позволяя видеть глубже, объемнее, дальше за горизонт. Так и Константин облекал в обертки своего понятийного аппарата содержимое необъяснимых мистификаций, что фактически никак не отразилось на понимании их сути.

Меж тем медиум, разгуливавший по кабинету в отражениях зеркал, вдруг еле слышно проронил, впившись взглядом в миниатюрное зеркальце:

– Зеркала меняют цвет – так отражается душа…

Вырванный из памяти клочок – замкнутое пространство лифта, кнопка «Стоп», отчаяние, слова медиума – соединился с другим обрывком другого воспоминания: мальчик Аким, ее, Марианны, заключенная в нем душа и снова слова медиума, но другие, о пустом зеркале: «Безмолвие таит стекло пустое…» – и еще: «…две части в мальчике одном…»

– Илья Вадимович, то зеркальце, которое я вам показывала… Стекло пустое – это значит, что в нем нет ничего, никакой души нет?

– Пустое – значит пустота! – повторил медиум ранее сказанное в отсеке № 29, взяв с полки маленькое зеркальце, так незадолго до того похитившее его внимание, и протянул его девушке.

Когда он коснулся ее руки, пальцы девушки кольнуло током. Зеркальце с откидной крышкой отразило усталые глаза Марианны с блеклыми остатками стершихся теней, следами растекшейся туши – зрелище удручало. Марианна моментально почувствовала неловкость. Но мгновением позже это перестало ее волновать – в зеркале больше не было Марианны, зеркало отражало цвет: от бледно-зеленого он переходил к ярко-салатовому. Под каким бы углом она ни перемещала зеркальце, цвет оставался.

– Гляди! – обернулась она к Константину. – Зеркало! Оно светится зеленым!

Константин заглянул Марианне через плечо.

– Я ничего не замечаю, – сказал он, увидев в зеркальце свое отражение без каких-либо примесей посторонних цветов.

Но Марианна видела, как зеркальная поверхность искрилась переливами салатового и бирюзового, и еще она чувствовала настроение каждого оттенка, которые представлялись ей без тени сомнения живыми, но настроения те отнюдь не были радужными: слабость, нерешительность, отверженность, тотальное неприятие, непонимание – такой спектр чувств явило ей зеркальце. И она доподлинно знала принадлежность открывшейся ей удручающей гаммы чувств.

– Так отражается душа, – произнес медиум, вторя ее мыслям. – Мальчик – его душа… Две в одном… соединены…

Медиум мог больше не утруждать себя объяснениями, она научилась понимать его с полуслова. Марианна взяла зеркальце, захлопнув откидную крышку, убрала его в карман куртки, мысленно пообещав себе, что не оставит Акима, будет следить, чтобы в нужный момент прийти на помощь, сберечь то, что в нем заключено.

* * *

На парковке троицу ожидал «форд» Константина, блестевший в предвечерней тьме от капель пролившегося дождя. Все трое проскользнули по территории клиники как тени в отсветах фонарей. Лишь девушка в безукоризненном белом костюме, со строгим пучком на голове проводила их долгим взглядом, стоя у парадного входа в вестибюль. Охранника в черном, «близнеца» того, другого, стертого из памяти прошлого, но навсегда запечатлевшегося в памяти сердца Константина и в кошмарных снах Марианны, в будке у ворот не наблюдалось, шлагбаум был поднят. Автомобиль проезжал между распахнутых решеток металлического ограждения, как вдруг что-то темное ударилось о ветровое стекло, скрежетнуло, будто лезвием, и вспорхнуло ввысь. Марианна оглянулась. Совершенно не удивившись, она увидела, как огромная ворона взмыла вверх и уселась на верхушку ели, за ней другая оседлала соседнюю ветку, третья громко каркнув, сделала круг во мраке густой кроны, приземлившись поодаль. «Здесь нет убийц и маньяков, черных санитаров с резиновыми дубинками, здесь только вороны», – прошептал Марианне внутренний голос, или то было послание от медиума, пробудившего ее сознание искрами на кончиках пальцев, – впрочем, не все ли равно?

– Ворона, – произнес Константин, когда ворота клиники скрылись из виду, и Марианна на секунду подумала, уж не прочел ли он ее мысли, но нет, Константин говорил о другом – ворона, гадина, поцарапала стекло.

– Думаю, это меньшее из зол на сегодня, – отозвалась Марианна.

– Верно, не поспоришь, – заулыбался Константин, проводя пальцем по панели магнитолы.

Автомобиль, рассекая лучами ксеноновых фар скованную мраком лесную дорогу, ворвался в бурную, освещенную фонарями реку автомагистрали, вливаясь в ее плотный поток. Неожиданно, перекрикивая шум вечерней трассы, из колонок грянул громогласный малоразборчивый речитатив, скудно разбавляемый ритмичным битом. Илья Вадимович передернул плечами, глаза его причудливо заходили по кругу по часовой стрелке, а потом в обратном направлении. Как бы нелепо это ни звучало, но Марианне пришло в голову, будто он принюхивается, старается уловить запах, «принюхивается» глазами. И снова всплыл образ охранника-вороны, когда он вез ее в клинику та же мелодия звучала в его машине или не та ведь подобные ритмы почти неотличимы друг от друга, а слов не разобрать, но исполнитель был определенно тот же.

– Сделай потише! – попросила Марианна.

– Это же МС Рад-Х! – Улыбка Константина отразилась в зеркале заднего вида, он нехотя убавил звук. – Свежий трек, – произнес он, качая головой в такт однообразному ритму, – мне нравится!

«Не исключено, что он все-таки моложе меня», – подумала Марианна, но заговорила, само собой, о другом:

– Этот Рад-Х со своим рэпом будто преследует меня.

– Не только тебя, – неожиданно согласился Константин, – он преследует всех… Маркетологи не зря трудятся, реклама, SMM… Это и есть их цель – сталкинг, преследование. Рад-Х – грамотно продвинутый продукт. Ты наталкиваешься на него везде – в соцсетях, на билбордах, в телеэфире со скандальными новостями, разумеется. Поначалу раздражаешься, а со временем привыкаешь. Продукт становится частью твоей повседневной жизни, ее неизменным фоном. А поскольку любой процесс, включая саму жизнь, основан на деталях, то без этого продукта, незаметно ставшего привычной деталью повседневности, ты уже не мыслишь своих дней, проще говоря, подсаживаешься на продукт. Лично я, как видишь, уже подсел. – Константин подмигнул зеркалу.

Марианна, несмотря на желание поспорить, вынужденно отвлеклась – Илья Вадимович, не прекращая своих глазных упражнений, резко схватил ее за локоть и принялся шевелить губами, словно пытался заговорить, но позабыл, как это делается. Но слова все же сорвались с губ. Смысл слов был неясен, но Марианна нутром ощутила их важность:

– Корень… – сдавленно произнес медиум.

– Говорите, говорите, я слушаю, – подбодрила его девушка.

– Корень – основа всему… – выдавил Илья Вадимович и, откинувшись на спинку заднего сиденья, отключился.

– Ты что-нибудь поняла? – спросил Константин, сворачивая с шоссе на узенькую улочку. – Путь близился к концу.

– Нет. Но он это уже говорил, когда мы сидели взаперти в лифте. «Корень – основа всему» – о чем это?

– Ты спрашивала его о Вихре там, в палате, какой ты задавала вопрос?

– Где Вихрь? – вспомнила Марианна. – Я спрашивала его просто: «Где находится Вихрь?»

– Так, может, это и есть ответ?

Константин задумался, силясь что-то припомнить.

– Как имя той богини, которую называл Мансуров? Та, что открыла портал? – спросил он после затянувшейся паузы.

– Кажется, Мэй… Или вроде того… Короткое имя на «М», точнее не вспомню.

– Мэв, – сквозь сон пробормотал Илья Вадимович. – Мэв, – повторил он, не размыкая век.

Тем временем Константин притормозил у подъезда Марианны, и, обернувшись к Илье, легонько потряс его за локоть.

– Илья Вадимович, вы знаете, где Вихрь? – спросил он, когда разбуженный медиум разомкнул веки, подняв на Константина глаза, устало выглядывавшие из-под белесых ресниц сквозь непослушную прядь волос, ниспадающую на лицо.

В салоне по-прежнему играла музыка. Илья зачем-то потянулся тонкими руками к колонкам, откуда шел звук, провел ладонью по решетке динамиков и задумчиво произнес:

– Корень – основа всему.

– Оставь его, – попросила Марианна. – Видишь, он не собирается отвечать, а повторяется.

– А мне кажется, что он как раз отвечает. Имя богини он назвал четко. Просто отвечает он по-своему на одном ему понятном языке, и лично я собираюсь его расшифровать… Я помогу тебе подняться, – вдруг спохватился Константин, сообразив, что неплохо бы проводить девушку до дверей, вместо того чтобы утомлять ее разговорами, да еще и после всего пережитого.

– А как же он? – спросила Марианна, кивнув на Илью Вадимовича, созерцавшего потолок салона с таким интересом, словно он являл шедевр мировой живописи.

– Он побудет в машине. Ничего с ним не случится. Потом я отвезу его к себе. Поживет пока у меня, а там посмотрим, скорее всего, определю его в приличную клинику, будет наблюдаться у моего коллеги – он уважаемый профессор, а главное – не грезит бесами.

Константин приоткрыл дверь салона, собираясь выходить, но чья-то рука легла ему на плечо. Он развернулся вполоборота – медиум смотрел на него немигающим взглядом, будто пронзая тысячами стрел. Голос Ильи Вадимовича зазвучал ровно и чисто:

– Не Мэв, а та, другая, что пришла первой, открыла путь. Закрыть может только тот, кто открыл.

Глава 14. День рождения

Приближались зимние холода, и течение жизни Марианны потихоньку возвращалось в привычное русло. Она возобновила тренинги, преимущественно в онлайн-формате, вела электронную переписку, регулярно – раз в неделю – посещала психотерапевта Эдуарда Александровича, который, узнав о случившемся, не только проникся сочувствием к девушке, но и сознанием отчасти и своей вины в произошедшем – как-никак он сам свел ее с безумным доктором, которого почитал за светило психиатрии. Дабы загладить оплошность, едва не стоившую настрадавшейся девушке жизни, он предложил пациентке не оплачивать его сеансы в течение целого года. Однако девушка отказалась от столь великодушного подарка взамен на услугу иного рода – попросила делиться с ней информацией об одном пациенте, мальчике со специфическими проблемами половой дифференциации и странным именем АК-47. Просьба с точки зрения врачебной этики ни в какие ворота не лезла, но, учитывая обстоятельства, отягощенные надоедливо подскребывающим на душе чувством вины, доктор со скрипом согласился.

Так Марианна была в курсе дел Акима, что называется, по данным официальных источников. Но в ее распоряжении имелся и другой источник, гораздо более надежный и информативный, – индикатор, улавливающий малейшие колебания настроения подростка. Таким индикатором стало маленькое зеркальце, заимствованное Марианной из коллекции Тимура Сардоковича. Стоило ей откинуть миниатюрную крышечку, как из зеркального омута, сменяя друг друга, проявлялись краски. Марианна научилась считывать калейдоскоп чередующихся цветов не столько глазом, сколько вновь открывшемся ей чувством. Чувство не поддавалось словесному описанию, но коль скоро нам приходится постигать неописуемое посредством несовершенного понятийного аппарата, то пробудившееся чувство можно охарактеризовать как чувство знания, приходящего из запределья всех существующих границ пространства и мысли. Под руку с этим чувством девушка на долгие часы погружалась в мрачные настроения подростка, гонимого и понукаемого как в школе, так и дома; подростка, внутри которого боролись два начала – мужское и женское, но сам он в этой борьбе оставался зрителем, потому что за него уже все давно решили при рождении. «АК-47» – мальчик, названный брутальным отцом с тем, чтобы олицетворять мужество, от кого за версту должно было веять тестостероном… Вместо этого он горстями глотал гормоны и безропотно сносил нападки одноклассников. Эти погружения изматывали Марианну, иссушали, по капле забирая жизненные силы. Она еле сдерживалась, чтобы не вмешаться. Сдерживалась, понимая, что, пока рано, ее душа, та, что маялась в теле мальчика еще не на краю, а лишь на пути к краю пропасти, – на этой стадии мальчик пока не готов будет принять правду, он должен подойти к самому краю, чтобы в полной мере постичь ту критическую точку пересечения их судеб и зарождения их общей души. Марианна наблюдала, переживала, безмерно сострадая, но не вмешивалась. Так проходили дни.

Встречи с Константином постепенно сошли на нет. Им на смену пришли короткие сообщения в мессенджерах. Из сообщений Марианна узнала, что молодой ученый снова оседлал своего любимого конька, с головой окунувшись в работу над чудом – акустическим лучом, – а помогал ему в этой работе не кто иной, как Илья Вадимович Седых, в котором Константин после произошедшего в клинике признал феноменального гипнотизера. Гений гипноза успел пройти обследование в лечебнице, курируемой именитым профессором психиатрии, по совместительству – добрым знакомым Константина. Проведенные тесты выявили у пациента широкий спектр нарушений памяти, аутизм и ряд сопутствующих неврозов, что, по мнению Константина, объясняло его периодические «зависания», отстраненность, трудности в выражении мыслей и прочие странности поведения. Константин верил, что где-то в закоулках потерянной бывшим пациентом отсека № 29 памяти таился ответ на вопрос о местонахождении Вихря. Пока же попытки выудить необходимые сведения натыкались на неизменный ответ: «Корень – основа всему». Над расшифровкой этой фразы Константин неустанно бился дни напролет, но безрезультатно.

На самом деле Константин немало думал и о Марианне. Он не забыл о связанный с ней странностях – провалах памяти, о которых не подозревала она сама, и об информации, которую он почерпнул из ее истории болезни. Но в то время он не готов был действовать. Так запросто подойти и вывалить на нее всю подноготную как ушат холодной воды – он считал губительным для ее памяти. Он знал, что в такие моменты срабатывают защитные механизмы. «Она не поверит, не примет, закроется окончательно, запечатав воспоминания сургучом до скончания века». Так, как он планировал раньше, действовать нельзя. Память должна пробудиться сама. Для этого необходимо было решиться на эксперимент. Рискованный – да, но результат того стоит. И Константин ждал подходящего для того момента, дня, часа.

Стоит упомянуть и об одной из редких встреч, имевшей место в период стагнации их с Марианной отношений. Из этой, казалось бы, заурядной встречи, произошедшей на дне рождения Марианны в середине декабря, он извлек немало полезных сведений, которые укрепили его уверенность в целесообразности эксперимента. Константин с радостью откликнулся на неожиданное приглашение – ему предоставилась возможность понаблюдать за Марианной в непринужденной семейной обстановке, в кругу друзей и близких. Да и повод, к счастью, нейтральный, ни к чему не обязывающий.

В довольно просторной однушке Марианны хватило места разместить небольшое количество гостей. Правда, Константин с порога почувствовал некоторый дискомфорт, словно явился не на день рождения, а на собрание феминистского клуба. «Чтоб меня… Одни бабы!» – подумал он, но отступать было поздно – увесистый букет из английских роз лососево-розового оттенка, разбавленных зеленью эвкалипта, с замысловатой сердцевиной, специально оформленный у флориста, оттягивал руку. Но вскоре первоначальный мандраж уступил место любопытству – публика собралась немногочисленная, но колоритная. Отец Марианны, на общество которого рассчитывал Константин, свалился с гриппом, и потому приходилось довольствоваться компанией его супруги – матери Марианны, Людмилы Сергеевны, которая, к глубокому разочарованию, ничем не напоминала свою дочь. Невысокая, внушительных объемов женщина с выкрашенными в ярко-оранжевый цвет волосами заискивающе улыбалась одними губами, при этом глаза сохраняли жесткую стеклянную неподвижность. С первой же секунды она взялась опекать Константина: приняла его пальто, проводила в ванную комнату, где он смог помыть руки, не оставляя его ни на минуту, провела к столу, где и познакомился с остальными гостями.

Среди гостей была молоденькая бойкая девушка с цепким взглядом – Юля, маркетолог, помогавшая Марианне в продвижении ее бизнеса. Юля без умолку твердила о таланте Марианны, ее сильном характере, неповторимой харизме, трудолюбии и т. д. и т. п. К этим речам мамаша (так Константин мысленно называл Людмилу Сергеевну) не забывала присовокупить свои «пять копеек», напоминая о тяжелой судьбе дочки, несчастном случае и восхищаясь тем, как быстро она оправилась после произошедшей трагедии.

– Вы знаете, Константин, мы всего пару раз посетили ее в клинике. Почему, как вы думаете?

Константин тактично взял паузу, понимая, что отвечать было бы излишне.

– Никогда не угадаете! – продолжала мамаша, отхлебнув вина из бокала. – Она нас выгнала. Сказала, чтоб мы больше не приходили. Сама, все сама. Вот такая она у нас!

Марианна, с самого начала чувствуя неловкость, сгорбилась в своем кресле и, опустив голову, ковыряла вилкой содержимое тарелки, которое совсем все не убавлялось. Девушка, наблюдая, как празднование дня рождения превращается в этакую презентацию Марианны перед Константином, испытывала неимоверный стыд. Очевидно, она понимала, что Константин знал – по своему складу она не могла желать этой комедии, по крайней мере сознательно, но это мало утешало. Но если она, принужденно слушая дифирамбы Юли, молча перемешивала ингредиенты овощного салата, то, услыхав слова матери, точно проснулась и возмущенно выпалила:

– Мама, да что ты такое говоришь? Не было этого! Никого я не выгоняла!

– Ну как же! – с жаром принялась спорить мамаша, дожевывая кусок селедки. – Мы с отцом как раз собирались побеседовать с врачом о твоем позвоночнике, узнать, какие шансы, к чему готовиться, но ты вдруг как с цепи сорвалась, кричать стала, чтобы мы немедленно уходили, запретила нам о чем-либо расспрашивать доктора, дескать со всем разберешься сама.

Тут Константин понял, что пришел не зря – патология подтверждалась, сомнений не было, вот он, случай очередного провала в памяти. Его чутье ученого подсказывало, что это еще не все, вечер открытий только начинается, и чутье не обмануло.

– Не помню я такого, – с обидой в голосе произнесла Марианна, но, похоже, ее уверенность в безупречности собственной памяти куда-то исчезла, румянец проступил на ее щеках, и она вновь опустила голову.

И тут в игру вступил не менее сочный персонаж – давняя подруга детства Марианны, Галина. Мать-одиночка с двумя детьми, связанная по рукам и ногам каждодневными заботами, которые, как неопрятная дулька на ее голове, так же стягивали в небрежный, без толики вкуса, неизменно прочный пучок ее прошлое, настоящее и будущее, связывая неказистой лентой с вышитым на ней самой безысходностью девизом «Надо!». Несмотря на общую неустроенность, Галина не испытывала недостатка в поклонниках. По большей части к ней захаживали любители побренчать под гитару или пофилософствовать в обнимку с рюмкой на малогабаритной кухне с драными обоями, давно кричащими о необходимости ремонта. Все бы ничего, и не в обоях дело, ведь неплохие парни были – страстью искренней пылали и никакого камня за пазухой, вот только мир их, по мнению самой Галины, был до печали узок. Все они как один донельзя зацикливались на ней одной, или же она зацикливала их на себе, но как бы то ни было, по мере общения с возлюбленной музыка, песни, гитара, философские настроения – то, что привлекало Галину на первых порах, уходило на задний план, оставляя на лицевой стороне лишь рюмку и неприбранную кухню с грязными обоями. Серость непроглядная и нескончаемая, ее и так хватало в жизни, и Галина без сожаления освобождалась от наскучивших отношений, как от пустых бутылок, скопившихся под столом. К несчастью, ее не посещала мысль о том, что неплохо бы сперва сменить обои, вымести сор из углов опостылевшей кухни, поднять запыленные жалюзи и позволить солнечному свету наполнить дом, жизнь, ее, Галины, пространство. И пока солнце за горой немытой посуды не разглядело Галину, та продолжала менять мужчин, что грязными подошвами прохаживались по ее судьбе, оставляя маркие следы на тоскующем в ожидании просветления сердце. Неутолимая жажда любви, света, волшебства, что стоит за гранью унылой обыденности, привела ее в эзотерику. Магические обряды, почерпнутые из интернет-источников, стали непременным атрибутом ее жизни. И те, кто смел критиковать ее странные интересы, убеждая, что практической пользы в увлеченности сетевыми мистериями ни на грош, дружно отправлялись туда, куда Галина, не стесняясь в выражениях, их посылала. Не за результатом гналась Галина, нет! Ее пленяла атмосфера всевластия духа, что поднимала ее над мирскими заботами, окрыляла, возносила к самим звездам и много выше – за пределы стратосферы, где гнусный пучок не стягивает и не довлеют кандалы, выкованные на наковальне под девизом «Надо!».

Такая энергичная и занятная, с какой стороны ни посмотри, девушка сидела за столом в непривычном молчании – вероятно, тому причиной послужили переживания очередного расставания или рюмочка, которую она хватила на ночь, была все-таки лишней, – словом, она сидела отрешенно и задумчиво, налегая на вино. Краем уха услыхав спор Марианны с матерью, она как будто передернула переключатель внимания и резко включилась в беседу.

– Точно! – выкрикнула она, отставляя в сторону бокал и облокачиваясь на стол. – Помню, как ты чуть было не свела меня с ума, втолковывая, будто я направила тебя к какой-то старухе в дремучий лес, где ты заблудилась, чуть не отморозив себе все и везде!

Марианна окинула подругу недобрым взглядом:

– Галь, не надо, а? Лучше не будем об этом вспоминать. Сделай одолжение – помолчи!

Константин напрягся, стараясь не упустить ни слова, но переключатель внимания Галины в тот день, как нарочно, отплясывал чечетку, и она, моментально съехав с неприятной для подруги темы, предложила для обсуждения другую:

– Вот вы, Костя, кажется, психиатр или вроде того… Вы, как никто другой, должны понимать, что к чему в человеческих взаимоотношениях. Скажите, только честно, без утайки: почему вы одиноки? Ведь это так, я не ошибаюсь? – Галя кокетливо усмехнулась, тряхнув головой – из дульки выбилась очередная прядь.

Марианне захотелось провалиться сквозь землю. Константин нервно ерзал на стуле, его пальцы то и дело притрагивались к дужке очков. Маркетолог Юля глуповато улыбалась, фотографировала глазами.

– А куда ему спешить? – сказала она. – Статистика в его пользу. В нашей стране при таком многообразии выбора… Неужели не ясно? Константин в поиске!

Сам мужчина стойко хранил молчание, благо разговор вполне удачно складывался без его участия, что как нельзя более устраивало.

Тем временем Галя, молниеносно осушив бокал, подняла темный, подернутый поволокой взгляд на Константина и уже заметно заплетающимся языком на подчеркнуто низких нотах произнесла:

– Какое неожиданное совпадение! Я, знаете ли, тоже в поиске! Давайте искать вместе!

Тут она разразилась диким хохотом, который, как ни странно, поддержала Юля, но, встретив неодобрительный взгляд Людмилы Сергеевны, в момент погасила смех.

– Выбор Константина очевиден! – упрямо заявила мамаша, сверля глазами несносную подругу дочери.

Но не тут-то было! Алкоголь основательно ударил девушке в голову, ее несло как на американских горках – не остановишь!

– Очевиден, да не для всех! Верно, Костя? Я накануне гадала, делала расклад на Таро. И что вы думаете? Судьба ждет меня за поворотом – так сказали карты! А может, это судьба и есть? – Галя весело подмигнула Константину.

– Ты бы закусывала, Галя! – с нескрываемым презрением фыркнула мамаша.

– Что вы?! – возмутилась девушка совершенно искренне. – Я на диете!

Юля снова не удержалась и тихонько прыснула, внутри ее разрывало от хохота.

Но тут всех потряс Константин.

– Всякое возможно… – проговорил он ровным, бархатным голосом, глядя на Галину. – Жизнь – непредсказуемая штука. Кто знает, что ждет за поворотом! Если вы не возражаете, я вам позвоню.

Сказать, что Марианна была в шоке – все равно что не сказать ничего. Она была раздавлена. Будто сердце, только ощутившее пробуждение весны, растоптали грубые кирзовые сапоги. Проклятие – единственная правда, другой не существует, оно венчает ее реальность, оно реально, остальное – круги на воде.

На том и закончился печальный праздник. Константин, покидая дом морозным декабрьским вечером, не без облегчения вдохнул миазмы загазованных столичных улиц, которые на контрасте с напрягающей навязчивостью атмосферой окружения Марианны казались невероятно свежими и чистыми. Сама Марианна виделась ему блеклым солнечным зайчиком на серой стене – непонятым и безмерно одиноким. «Немудрено, что ее сознание закрывает двери, стремясь скрыться от всего этого паноптикума», – рассуждал Константин. И уже с другим настроением он размышлял о том, что не зря явился на праздник, ведь он узнал нечто важное, как никогда уверившись в необходимости эксперимента. Оставалось одно – сопоставить свои догадки с тем, что не успела рассказать эксцентричная Галина. Для этого он и взял ее номер. Эгоизм ученого не позволил ему поразмыслить о том, как это на самом деле выглядело, а в особенности – над тем, чем его связь с Галиной могла обернуться для Марианны.

Глава 15. Красная шапочка

То был декабрь. Ледяной покров затяжной зимы сковал ее тронутые обидой чувства, заморозил уязвленное горькой досадой сердце, и рана больше не саднила, и спазм утих, не беспокоя более на время, до поры…

Наступила календарная весна. Долгожданный март щедро заливал солнцем город, отзеркаливая солнечные лучи от талой поверхности мутных окон, но снежный покров еще плотными серыми сугробами окаймлял автострады, небрежными белыми дорожками пролегал в редких рощицах московских двориков. Вместе с таянием снегов под лучами мартовского солнца душа Марианны постепенно выходила из залипшего состояния покоя, оживала, чувствуя крадущуюся поступь весны, в ожидании перемен. И те не замедлили наступить…

Константин объявился неожиданно, вдруг, с не вполне внятной просьбой помочь в исследованиях. Они встретились в его рабочем кабинете на северо-западной окраине Москвы. Вопреки ожиданиям Марианны помещение ничем не напоминало лабораторию, где ученые денно и нощно среди прозрачных склянок и колбочек и бог знает еще с чем, в ворохе проводов и катетеров, не снимая латексных перчаток, корпят над разработкой и совершенствованием акустического луча интерференционной картины, или попросту – АЛИКа. Помещение скорее напоминало нечто среднее между кабинетом психолога с размещенной в уютном уголке кушеткой, так и манившей вздремнуть, и холостяцкой квартирой образца 90-х – своеобразный коллаж из набора советской мебели, вычурного ковра на полу, жидких обоев темно-зеленого цвета и обилия всевозможной электроники. Куда ни плюнь – везде металл: беспорядочные груды железа с торчащими отовсюду проводами, острыми углами материнских плат и будто выползающих из железного плена свалки пластин процессоров.

Но как изумилась девушка, когда гора железной рухляди резко встрепенулась, пришла в движение! Марианна, вжавшись в кресло, во все глаза наблюдала, как из-под залежей электрооборудования появились белые кудри, затем знакомые, наполненные добродушным сиянием глаза Ильи Вадимовича. Несуразный интерьер кабинета – множество закутков из нагромождения бестолковой мебели преобразовывал пространство – преобразовывал его во вместилище темных пятен, которые сплошь и рядом закрывали, прятали, заживо погребали любой намек на свет. Не заметить среди визуальных пустот бывшего пациента отсека № 29 было немудрено. Илья выступил вперед навстречу полоске света, кое-как пробившейся через приоткрытые жалюзи. Как возрадовалось сердце девушки, обнаружив в нем разительную перемену – Илья казался олицетворением самого солнца, счастливого самого по себе, независимого и потому неуязвимого – это читалась в исходящем от него сиянии, недостижимом, инопланетном и по-своему притягательном. Он, как и раньше, не принадлежал этому миру, но астрал, что удерживал его внимание в минуты полетов наяву, несомненно имел благостную природу раннего восхода, а не тех закатных сумерек, как бывало прежде. Константин, темный рыцарь в элегантном черном костюме, на его фоне мерк, бездушной тенью отодвинутый за ворота своей мрачной казармы. Вместо приветствия чудо-медиум опустился на колени рядом с коляской Марианны и галантно поцеловал ей руку, чем окончательно очаровал и обезоружил.

– Мы с Ильей прошли долгий путь, – решил напомнить о себе Константин, – научились понимать друг друга, и я почти догадался, как остановить Вихрь.

Молодой ученый выдержал эффектную паузу, ожидая от девушки реакции как минимум удивления, а скорее – восторга, предрекал уйму вопросов, что должны были посыпаться как из рога изобилия, чего угодно, но не диссонирующего торжественности момента молчания. Он и не догадывался, что его периодически выстреливавшее самодовольство и призрак ликующей femme fatale Галины в представлении Марианны шли рука об руку. Стоило мужчине проявить бахвальство, как победоносный образ подруги с неряшливой дулькой на башке всплывал в сознании как живой – ни сбежать от него, ни скрыться. Помилуйте, дорогие господа! До Вихря ли дело, когда глаза застит корябающий душу призрак былых обид!

Театральная пауза затянулась, и Константин продолжил уже менее уверенным тоном:

– Илья многократно в своеобразной присущей ему манере заострял внимание на том, что так называемый Элизиум – аккумулятор, питающий Вихрь, – присутствует в материальном мире. А кому больше всех известно об Элизиуме? Илья не в счет, до него не достучаться. Ему слышатся голоса, свое потаенное знание он хранит в надежном бункере вне орбиты сознания, доступа туда нет, если быть точным, нет у нас на текущий момент. Кто же остается?

– Тимур Сардокович, – предположила Марианна. – Больше некому.

– Мансуров не в себе. Он отравлен лживыми посулами собственной теневой стороны, – отмахнулся Константин. – Ты!

– Как я?

– Кто, как не ты, впервые упомянул об Элизиуме в преданиях о лесной старухе? Кто, как не ты, объяснил суть обеих сторон Элизиума? Кому, как не тебе, являлся он во снах?

– Да… Но это всего лишь обрывки, клочки, частицы информации, не более.

– Обрывки, клочки, частицы – все верно. Но частицы чего? Ты никогда не задумывалась?

Марианна покачала головой:

– Все это – обрывки памяти, твоей раненной, стертой из сознания памяти. Рваные лоскуты воспоминаний можно собрать воедино, нащупав якоря.

– Что за якоря? – спросила Марианна, окончательно запутавшись.

– Воспоминания не статичны. Они подобны реке, что вбирает в себя все новые воды, меняет направление, следуя течению. Время течет, и память, впитывая временной сор, меняется, трансформируется под влиянием пережитых эмоций, чувств, разного рода опыта. Порой, дабы человеку сохранить рассудок, не повредиться умом, механизм памяти срабатывает как защита, блокируя болезненные воспоминания, попросту их стирая. В результате стирается главное, но остаются якоря – детали, как правило, незначительные, за которые цепляется память. Якоря – ключ к стертым воспоминаниям. Если мы отыщем якоря, то потянем за ниточку и распутаем клубок твоих дремлющих воспоминаний об Элизиуме.

– Но как ты собираешься эти якоря искать?

– С помощью регрессивного гипноза, – ответил Константин, наконец выйдя из тени.

И Марианна в который раз отметила, насколько его отшлифованная до блеска наружность не вяжется с царящим в кабинете бардаком.

– Ты собираешься меня загипнотизировать?

– Я собираюсь погрузить тебя в твои же воспоминания. Решиться на это ты должна сама, осознанно. Будь готова столкнуться лицом к лицу со своим прошлым, его эмоциональным фоном, подвергшимся вытеснению.

– А если я, то есть, мой ум, мозг не выдержат этой встречи? Я смогу вернуться обратно без вреда для рассудка?

Константин снял очки и сел на корточки, опершись на подлокотник коляски. Он, коснувшись руки Марианны чуть выше локтя, вкрадчиво произнес:

– Я постоянно буду рядом. Если что-то пойдет не так, я тебя верну. Но монстры живут в твоей голове, ты разберешься с ними сама. Единственная установка, которую я тебе даю, – помни: ты сильнее любого из них!

Марианна так не считала, но бархатный голос Константина обволакивал, подавлял любое напряжение, заставляя без тени сомнения верить в собственные силы, но лишь когда рядом он – в свою безопасность с ним.

– Хорошо, – согласилась Марианна. – Давай попробуем! Только будь рядом!

– Непременно! – поспешил заверить девушку молодой ученый.

Определилось и назначение кушетки, когда Константин заботливо уложил на нее Марианну, подложив ей под голову упругую латексную подушку. Мужчина приподнял жалюзи, и вспышка яркого света неожиданно ударила Марианне в глаза, заставив зажмуриться.

– Это с непривычки, – заверил Константин. – Через минуту пройдет.

Марианна потихоньку разомкнула веки. Прямо перед ней вдали за окном виднелась крыша соседнего дома, на крыше – спутниковая тарелка с блестящим на солнце зеркалом. Марианна ощутила твердую руку Константина на своем предплечье, и его застилающий мысли и чувства голос велел:

– Смотри на блеск! Удерживай его глазами. Сосредоточься на моем голосе. Ты дышишь глубоко, размеренно, спокойно. Ты вся – мир и покой. С каждым следующим вдохом тело исчезает… Вдох… Мысли текут рекой. Слушай мой голос… Мысли растворяются в водах глубокой реки… Слушай мой голос… Мысли исчезают… Остается восприятие моего голоса, остается осознание. Ты и есть осознание. Следуй на звук моего голоса…

Константин говорил, Марианна тонула в фантасмагорическом полотне, что, подобно паутине, целиком сотканной из солнечных бликов, заволокло ее разум. Константин говорил, указывая путь, отдавал приказы, но она не улавливала их сути, теряясь для этого мира и соединяясь с другим. И в том другом реальном и объективном она не подозревала о существовании себя в иной парадигме, она вся стала осознанием и восприятием тайного уголка безграничной памяти под иным углом падения луча.

Луч падает на проселочную дорогу. Марианна за рулем автомобиля едет в деревню, дом ее детства, и с кем-то переговаривается по телефону. Беседа праздная, легкая, не напрягающая. Да и на сердце легко и тепло. По бокам дороги – согревающийся под ласковым солнцем после студеной зимы лес, впереди – весна! Марианна знает, за поворотом – поле, не то, поруганное дачным строительством, а то, каким оно помнится из детства, – просторное, необъятное, до самого края старого леса на границе торфяных болот. Автомобиль сворачивает – девушка резко жмет на тормоз. Машина встает, точно к земле приросла. Телефон повис в окаменевшей руке, дурацкая улыбка застыла на лице: поля нет, вместо поля – море, огромное, черное с бурлящей пеной волн. «Здесь – море!» – обращается девушка к кому-то, не размыкая уст. Телефон молчит. Она одна. И никакой весны. Есть только неприветливая стихия моря. Что делать? «Ты сильнее любого из них!» – приходят на ум слова. Чьи они? Кому принадлежат? Она не ведает. Но они помогают. «Плыть! Я буду плыть!» – решает девушка. И, бросив машину, плывет. Ни холод, ни влага не пугают и не останавливают, она просто плывет. А небо сплошь заволокла серость. Вот и лес недалеко, и деревья в снегу. Вода отступила. За спиной – запорошенное снегом поле. Из леса, пробираясь через сугробы, выходят люди. Они гуляют, шатаются по лесу в метель, праздно и бесцельно. Из глубины леса доносится хруст ломающихся ветвей, деревья стонут, скрипят, надламываются. «Дальше пути нет!» – говорит мужчина, заметив Марианну. «Смотри, какой гуляет вихрь!» – говорит женщина, оборачиваясь. И белая вьюга дрожащим саваном накрыла чащобу – сама тьма померкла перед морозной белизной. Страх сковывает Марианну, но она помнит, что сильнее страха, и, отбросив сомнения, делает шаг в неизвестность.

– Где ты сейчас? – спросил голос.

– Я в своей комнате перечитываю собственные стихи. И… комкаю их, потом подношу зажигалку… Пламя съедает строки… Все напрасно, зря, хочется забыть…

– Почему ты их сожгла?

– Их не приняли в газете. Я думала, что больше их никому не показывала. Но это не так, я просто забыла. А теперь помню. Я разместила их в Интернете.

Тут Марианну затрясло, и она начала захлебываться в ядовитом смехе:

– Да, я выложила стихи в Сеть, ждала комментариев. Долго никто не писал. Но потом появился один, краткий, но емкий комментарий. – Девушка вновь закатилась безудержным хохотом. – Под выброшенными в Сеть плодами моих трудов значилось: «Какая-то х…ня». И все!!! Ни убавить, ни прибавить. Зато как точно характеризует мою жизнь: ни хорошая, ни плохая, просто одна сплошная, беспощадная х…ня! – И снова дикий хохот.

Голос приказал, и она остановилась. Мышцы лица расслабились.

– Следуй дальше! – велел он. – Где ты теперь?

– Я на семинаре, где мы с тобой познакомились. Протискиваюсь между рядами. Мужчина – высокий, злой… Он споткнулся… Ругается… Стаканчик выпал из рук, лежит на полу. Кофе разлился… Стаканчик странный, на нем красная полоса…

Илья Вадимович, до сего момента будучи молчаливым наблюдателем – или, вернее, наблюдателем собственных мыслей и грез неожиданно спустился на землю. Нервно подергивая коленкой и накручивая на палец прядку волос, он изрек таинственным полушепотом:

Той красной нитью все предрешено.

И дух, и тайна – с цветом заодно…

Константин строго посмотрел на него, дав понять, что сейчас не время, но сказанное взял на заметку.

– Продолжай, – велел голос, – на стакане красная полоса. Красная полоса – это важно?

– Не полоса, а нить. Важна красная нить, – прошептали губы Марианны.

Константин с новым интересом взглянул на Илью, который словно передал свою мысль девушке, не будучи вовлеченным непосредственно в процесс гипноза. Илья послушно не вмешивался, отрешившись ото всего сущего.

– Следуй за красной нитью! – скомандовал голос. – Где ты сейчас?

– В кафе. Мы с Галей в кафе на Пушкинской. Блинчики с шоколадом, латте… Гадалка… Собираюсь узнать у Гали адрес гадалки. Галя говорит, но я не слушаю.

– Почему не слушаешь? Тебя что-то отвлекло?

– Официантка… На шее – алая лента… Беру телефон, набираю адрес: Горьковское направление, от Курского вокзала, ст. Салтыковка, ул. Лесная, 29.

– Галя назвала этот адрес?

– Нет. Она говорит, но не то. Я не слушаю.

– А кого ты слушаешь?

Дыхание Марианны замедлилось, она будто погрузилась в глубокий сон.

– Марианна, ты здесь? – спросил голос. – Кого ты слушаешь?

Глазницы девушки под опущенными веками пришли в движение, и она как спросонья произнесла:

– Это память. Я слышу воспоминания.

Обостренное чутье ученого уловило близость разгадки. Невероятных усилий стоило Константину держать себя в руках, когда страсть кипела, эмоции зашкаливали, сердце горело нетерпением, а голос, дабы сохранять единую тональность, вынужден был существовать сам по себе, опосредованно от взбудораженных чувств его обладателя.

– Ты готова идти дальше? – спросил голос.

– Да, я следую за красной нитью.

– Где ты сейчас?

– Здесь плохо пахнет. Затхлость вперемешку с копотью. Избушка. Я внутри. Полы скрипят. Старуха – согбенная, высохшая, страшная. Она тоже скрипит… голосом. Ее высушили – как я раньше не замечала? Ее высушили, выпили – они и не могла быть другой.

– Кто высушил?

– Они – те, что ожидают маршрутку. Она служит… отслужила свое. Она назвала ее Проводником. Она и сейчас смотрит на меня и говорит.

– Кто говорит? Там есть кто-то третий?

– Отражение. В зеркале! Цыганка – та, что была на перроне, та, что прокляла меня. Не пойму, что происходит.

Дыхание Марианны участилось, на лбу выступила испарина. Константин встревожился, чувствуя, что теряет контроль. Погружение Марианны достигло критического предела, стремительно приближаясь к точке невозврата.

– Опиши, что ты видишь! – произнес голос, в котором прочитывались напряженные ноты.

– Танец. Кухонная утварь, веник, табуретки, кочерга – все танцует, описывая круги, а в центре – я. Они движутся быстрее и быстрее вокруг оси, а ось – это я. Скорость вращения увеличивается, уже невозможно различить предметы. Кружится голова. Я невесома и невидима. Тьма вокруг, не видно ни зги. Я – отражение в зеркале. Незримыми руками сжимаю что-то мягкое, приятное на ощупь. Это – клубок шерсти, красный клубок. Я роняю его, и он катится прочь в пустоту зеркала. Что-то тянет назад. Магнит… Он неподвластен взору, он выманивает наружу из зазеркальной тьмы. Свет близится… Я различаю руки, ладони, зеркало, что отпустило меня, оно глядит на меня глазами – темными глазами цыганки! Нет! – Марианна зашлась истошным криком, пальцы сжались в кулак, дыхание стало прерывистым.

– Возвращайся! – приказал голос. – На счет «три» – выходи вон!

Константин держал Марианну за плечи, пока ее тело билось в судорогах. Глаза заволакивались, в попытках произнести слово выходил лишь стон.

– Ты здесь. Ты вернулась. Все в порядке. Ты в безопасности, – говорил Константин.

Спустя немного времени дыхание Марианны пришло в норму, тело успокоилось и взгляд посветлел. Но до того в полудреме, где-то на границе сознания, она, резко прервав стенания, с силой сжала ладонь мужчины и, приподняв голову с подушки, выговорила четко и твердо:

– Я знаю, где искать Элизиум. Он – в статуэтках, запомни, если я снова забуду!

Илья Вадимович опустился на кушетку подле очнувшейся Марианны и вполголоса произнес нараспев:

Той красной нитью все предрешено.

И дух, и тайна – с цветом заодно…

– Мы отыскали якорь, окно в мир твоих подавленных воспоминаний. Ты не побоялась столкнуться лицом к лицу с вытесненными переживаниями и отыскать среди них красную нить – якорь. Ты забывала то, что не могла принять, что претило – воспринималось в штыки. Но когда тебе на глаза попадался какой-нибудь красный предмет в форме линии, ленты, нити, забытое появлялось на свет из глубин подсознания, зачастую подменяя реальность. Сложно судить, что для твоей психики является триггером – цвет или форма, возможно, роль играет определенный оттенок, текстура материала, я все же больше склоняюсь к цвету – факт остается фактом, благодаря этому якорю ты вспомнила. Но не все. Часть закоулков памяти так и осталась в тени. Тебя напугало что-то. Пришлось экстренно вмешаться и вернуть тебя. Что это было?

– Цыганка, – удрученно ответила Марианна. – Я находилась внутри зеркала, потоком воздуха меня вынесло оттуда, отбросило назад, а из зазеркалья выступала она – шагала прямо на меня, тяжело ступая. Но ужаснуло другое – внезапное понимание, что внутри зеркала я была не одна, а с ней. А по-настоящему до беспамятства страшно стало оттого, что я нисколечко не заметила ее присутствия – хотя мы зависли в абсолютной, казалось, пустоте, – словно она не рядом, а во мне, и клубок красной шерсти, что я уронила, выпал не из моих рук, а из ее. Впрочем, всего словами не передать. Зато я вспомнила то, что ранее много раз воссоздавала в уме, – бабкину избушку и собственные сны, – и всегда упускала из виду – статуэтки на залавке и печи, глиняные, перетянутые красной нитью. Да, я помню и статуэтки – такие крохотные фигурки человечков, будто застывших в танце, и нить – шерстяную алую нить тоже помню. Я точно знаю – это и есть материальное воплощение Элизиума. Только не спрашивай, откуда такая уверенность, понятия не имею. Но что-то подсказывает, что об этом мне поведала сама цыганка.

Константин озадаченно потер лоб:

– Статуэтки… занятно… Я представлял аккумулятор Вихря несколько иначе – устройством или аппаратом, веществом, наконец. Хотя первое впечатление бывает обманчивым. – Константин задорно улыбнулся, словно его осенило. – Ты не против, если я тебе кое-что покажу?

Он удалился в один из укромных закутков лабиринта железной свалки и вернулся через минуту-другую, держа сверток красной материи.

– Что это? – спросила Марианна, глядя на то, как раскрывается сверток и на вытянутой ладони Константина появляется ярко-красная шапка – вязаная, с удлиненными кисточками.

Константин, светясь лучезарной улыбкой с чуть уловимой хитрецой, произнес:

– Познакомься! Это и есть акустический луч интерференционной картины, для тебя – просто АЛИК.

Марианна уставилась на красную шапочку в полнейшем недоумении:

– Ты издеваешься?!

– Нет, – с обезоруживающе искренним выражением лица ответил Константин.

– Ты хочешь сказать, что эта шапка и есть труд всей твоей жизни?

– Да, – без намека на наигранность, все с той же улыбкой ответил странный ученый. – Я о том и толкую – первое впечатление бывает обманчиво. Держи! – Он протянул девушке шапочку. – Не бойся! Ты ничего не сломаешь! Можешь примерить! Сейчас АЛИК не активен.

Приятная на ощупь ткань легла на ладонь девушки. Марианна сразу ощутила ее немалый вес – гораздо тяжелее, нежели казалось с виду. Пальцы девушки прошлись по краям шапки, нащупали нечто жесткое, напоминающее проволочную окантовку по кромке. Марианна боязливо, с трепетом примерила шапочку – как ни удивительно, но голове было в ней легко, тяжести совсем не ощущалось.

– Тебе идет, – сказал Константин, откровенно любуясь. – Красный вообще тебе к лицу.

Марианна, пропустив комплимент мимо ушей, наслаждалась приятным пленом тепла и комфорта и еще чего-то неизмеримо большего, что таила в себе диковинная вещица.

– Знаешь, теперь я вполне могу представить, что это и есть твой драгоценный луч. Сложно объяснить, но в шапочке и впрямь что-то есть, – после паузы произнесла Марианна. – Ты будешь смеяться, но она околдовывает, успокаивает, создает непривычный уют в своем автономном пространстве.

– И в этом пространстве так и тянет забыться, верно? – продолжил ее мысль Константин.

– Верно, забыться и грезить. – Марианна мечтательно улыбнулась.

– Видишь, какое действие вызывает луч – и это только в дезактивированном состоянии. Представь, на что он способен, если привести его в действие! – сказал Константин, аккуратно снимая с девушки шапку. – Луч может изменить судьбу человека. Воспоминания делают нас теми, кто мы есть здесь и сейчас. Если задуматься, все сотканы из своих воспоминаний о тех или иных событиях прошлого. Как я уже говорил, память – весьма податливая структура, чрезвычайно восприимчивая к эмоциональному фону ее носителя и всевозможным влияниям извне. Акустический луч выступает ключевым фактором, направляющим память в то или иное русло. Если говорить простым языком, луч способен не только стирать и воссоздавать воспоминания, но и изменять их, внедряя нужную информацию. Так с помощью луча переписывается память человека, тем самым меняется его судьба. Безусловно, существуют морально-этические нормы и не во все стоит вмешиваться, есть границы, которые ни в коем случае нельзя переступать. Но этот аспект вторичен, он обсуждаем и преодолим. Вероятные минусы и доводы против ни в какое сравнение не идут с несомненной ценность изобретения. Открытие может исключить из памяти человека травмирующий опыт, заменив его другим, видоизмененным, лишенным пагубных для психики последствий.

Марианна слушала, думая о своем, о том, как согревало приятное тепло красной шапочки и как чудесно было бы не расставаться с ней, забывшись навсегда.

– Я бы хотела забыть цыганку и все, что с ней связано, ее проклятие… Из-за него вся жизнь насмарку, – заговорила Марианна о волнующем, давно накипевшем.

Константин снял очки, неторопливо протер их салфеткой, приблизился к девушке и, глядя на нее ясным, незашоренным взором произнес:

– Цыганка – бич твоей памяти, твоя травма. Это и есть проклятие, которое мешает жить. Проклятие – не в ее словах, а в том, какое значение слова привнесли в твой разум. Это всего лишь жестокая игра твоей же памяти, благодаря которой капля вызванного роковой встречей негатива стала морем, которое наполнило тебя целиком, перекрыв весь кислород, уничтожив вкус к жизни.

– Возможно, ты прав, но я ничего не могу с этим поделать.

– Знаешь, – успокаивающе заговорил Константин, надевая очки, – мы вернемся к этому вопросу, когда АЛИК вновь окажется в строю. Для этого требуется лишь малость – устранить помеху, Вихрь. Где, ты говоришь, обитает Элизиум?

– Станция Салтыковка, Лесная, 29… Отсек под номером 29. Ты прав: все связано…

Глава 16. Избушка на курьих ножках

Наступивший апрель не радовал ни погожими ясными днями, ни желанным теплом. Холодный порывистый ветер продолжал остужать землю вкупе с непрекращающимися ночными заморозками, замедляя таяние снега. Особенно это было заметно за городом, в лесополосе. Покрытый пятнами разбрызганной из-под колес грязи серебристый «форд» мчался навстречу туману, заволакивающему и без того блеклый пейзаж – безжизненные деревья и мертвенная земля, скованная светло-серым льдом.

– Может, зря мы оставили Илью у Гали? – спросила Марианна, озабоченно нахмурив брови, обращаясь к отражению сосредоточенных карих глаз в зеркале заднего вида.

– Все с ним будет в порядке, не переживай! – Глаза в зеркале слегка прищурились. – Галя – мадам не без причуд, но об Илье в случае чего сумеет позаботиться. По-моему, он ей понравился.

Изначально они планировали взять Илью с собой. Поездка к лесной ведьме обещала сюрпризы, а его общество могло быть полезно. Но незадолго до поездки душевное состояние Ильи стало вызывать беспокойство. Он сделался нервным, раздражительным по поводу и без, не мог сконцентрироваться подолгу на одном деле. Мост, соединявший его с внешним миром, становился все более хрупким, невесомым. В редкие минуты просветления он то и дело повторял одно и то же. «Голоса вернулись, – говорил он, – они просачиваются сквозь щели, проникают внутрь, зовут, я не в силах их заглушить». Константин понимал, что состояние медиума, или гипнотизера, каковым он признавал Илью, неразрывно связано со знаниями последнего о Вихре, постепенно всплывающими на поверхность сознания, и Константин вовсе не был уверен, что нестабильная психика медиума способна безболезненно воспринять и переварить всю эту информацию. Тем более, из-за состояния Ильи в том числе, первостепенной представлялась задача найти Элизиум, разобраться в устройстве аккумулятора вихревых помех и по возможности отключить его раз и навсегда. О том, чтобы взять Илью с собой, и речи не шло. При скудности имевшихся альтернатив идея оставить медиума у Галины была не так уж плоха. Тем более, она была в курсе его биографии и априори питала к нему интерес на почве неослабевающего пристрастия к эзотерике и оккультизму. Однако именно этого ее увлечения и опасалась Марианна, во всевозможных красках представляя, как Галя с присущей ей неуемной энергией прет, словно танк, напролом, атакуя тонко чувствующую натуру Ильи, сдавливая на его шее петлю из сотен вопросов, просьб и конечно же собственного единственно верного мнения, только и ждущего экспертного подтверждения знаменитого медиума.

К Галине приехали втроем. За весь период «холодной войны» между подругами, развязанной после злополучного дня рождения, это была их первая встреча. Марианна заметно нервничала, проигрывая в уме наихудшие варианты проявления нежных чувств между подлой предательницей и Константином. Но, услыхав панибратское приветствие подруги «Здорово, Костян!» и его подчеркнуто сдержанное «Приветствую, Галина», она с превеликим облегчением позволила себе усомниться, поняв, что нежностью здесь и не пахнет. Они общались – это очевидно, но близости, одна мысль о которой причиняла Марианне невыносимую боль, между ними не было и в помине.

– Ты слышала об Илье Вадимовиче, – обратился к Галине Константин, разуваясь в прихожей. – Илья, позволь представить тебе Галину. – Он обернулся к застывшему в дверях медиуму.

Илья, находясь по обыкновению в прострации, устремил взор вдаль, поверх неизменной Галиной дульки, туда, где из окна высотки открывался вид на шпиль Останкинской башни. Галя, нисколечко не растерявшись, деловито впихнула его в квартиру. Громкий звук захлопнувшейся двери встряхнул медиума, и он послушно проследовал в комнату, увлекаемый бойкой хозяйкой.

После встречи с Галей Марианну мучила совесть. Она ругала себя за недостойные мысли о подруге, за свое не в меру разыгравшееся воображение, заставившее придумать о них с Константином невесть что. Девушка, поддавшись сиюминутному порыву, набрала номер подруги, чтобы напрямую спросить, что их с Константином на самом деле связывает. Но по телефону разговор не вышел, пришлось пригласить Галю к себе. Подруга охотно откликнулась, и вот она уже деловито расхаживала по квартире Марианны, то тут, то там натыкаясь на старые фото, и у каждой ей было что сказать, что вспомнить.

До интересующей темы добрались не сразу. У Марианны, как назло, в прихожей лежала колода Таро, прикупленная на знаменательном семинаре, да так и не распечатанная.

– Ух ты! – Галина вся аж зарделась, завидев карты. – Дай я тебе погадаю! И никаких «нет» не приму. На этот раз не отвертишься!

Пришлось согласиться.

Девушки расположились за кухонным столом. Галина по-хозяйски подыскала среди тряпок подруги темную скатерть, разложила ее поверх стола. Зажгла свечи. Распечатала колоду, пошептала над ней что-то.

– Задавай вопрос – что ты хочешь узнать у карт? В уме спрашивай, мне можешь не говорить, – сказала Галя.

Марианна задумалась.

– Загадала, – сказала она.

Галя взяла в руки колоду, перетасовала и вытащила поочередно три карты:

– Ого! Сразу два старших аркана: Верховная Жрица и Отшельник. Если расклад на отношения, то хорошего не жди: Верховная Жрица – старая дева, Отшельник – одиночество.

– А между ними?

– Семерка Мечей. Плохая карта. Предательство. Если ты загадала на мужчину, то опасность исходит от него.

Не сказать чтобы Марианна расстроилась. Неблагоприятным прогнозом на отношения ее трудно удивить – все как всегда. Девушка, понимая, что Галя – дилетантка, почти ее не слушала. Она смотрела на карты двух старших арканов. Снова Верховная Жрица – картинка на коробочке изначально привлекла девушку своей таинственностью, – монахиня в длинной одежде, сидящая меж двух колонн, черной и белой, женщина будто хотела сообщить что-то недогадливому разуму, звала прочесть свиток, лежащий на ее коленях. При взгляде на вторую карту – Отшельник, Марианна сразу подумала о ведьме из дремучего леса, отшельнице, которая так скверно повлияла на ее судьбу. Внизу обеих карт значились цифры «2» и «9» – порядковые номера арканов, вместе – «29». «И снова это число», – подумала Марианна, решив, что на этом ритуал гадания пора завершить.

Наконец речь зашла о том, что Марианну интересовало больше всего. Галя в характерной для нее непринужденной манере описала их первое с Константином, если так можно выразиться, свидание.

– Этот твой товарищ, – рассказывала Галя, – заявился ко мне этаким франтом: рубашка шелковая черная, блестит-переливается, брюки выглажены – прям конфетка! Бутыль вина в руках. Думала, вот повезло на старости лет! Отбила у подруги ухажера, ты уж извини. – Галя хихикнула. – Но не тут-то было! На накрытый стол он даже не взглянул. К вину не притронулся, пришлось все самой вылакать. Зато охоч до расспросов оказался. Выспрашивал и выспрашивал, хоть язык ему вырывай! И все о тебе. Про тот случай с гадалкой Изабеллой Родионовной, которую ты бабкой обозвала. Короче, поняла я, что твой он клиент, мать, а не мой. За одно ему благодарна – советы мне дельные насчет всяких «психов» у моих деток дал, на том и сошлись. Звоню ему чуть что, пользуюсь! Бери, коль дают!

Душа Марианны пела, дыша ароматами полураспустившейся сирени, далеких южных ветров, наслаждаясь теплом восходящего солнца, о котором в действительности приходилось лишь мечтать. Но каждый раз, возносясь на незримых крыльях к вершинам сладостных грез, она тут же с грохотом, как в том допотопном лифте, опускалась на землю. Воспоминания о проклятии цыганки тяжелым грузом тянули вниз. «Оставь мечты, – говорила цыганка. – Не та ли это песня, что повторяется вновь и вновь? Он – не первый, о ком ты мечтаешь, и не первый, кто растопчет твои мечты в труху. Тебе не суждено допеть эту песню до конца! В этой жизни другой судьбы для тебя нет». Но сердце пело без устали, как ни старалась Марианна унять его назойливый напев. Не утихала она и в тот день, когда они с Константином подъезжали к маленькой деревушке вблизи железнодорожной станции Салтыковка.

– Улица Лесная, – разглядел Константин табличку на одном из домов. – Если есть улица, должен быть и дом, – логически предположил он, в задумчивости растягивая слова.

– Не представляю себе, как мы его найдем, я точно помню – он далеко в лесу, – засомневалась Марианна.

– Ты сама говорила, что от станции пошла не в ту сторону, петляла, заблудилась. Не исключено, что ты ходила по лесу кругами. Кстати, а как ты вернулась обратно?

Марианна впала в ступор. Ведь она напрочь позабыла, как очутилась дома после достопамятных лесных скитаний. Девушка сосредоточилась, изо всех сил напрягая извилины, вызывая в уме образы того злополучного дня, картина следовала за картиной, ненужное отставлялось в сторону, пока на горизонте не возникли два черных крыла.

– Вспомнила! – выдохнула Марианна после продолжительного самокопания. – Из избушки я пошла за вороной. Она вела меня через сугробы, срезая путь. На дорогу я не смотрела. Помню только, что к станции мы вышли за считаные минуты.

Константин не смог удержаться от смеха. Он даже остановил автомобиль у обочины, чтобы вдоволь насмеяться.

– Что ты смеешься? Я серьезно! Все так и было! – с наигранной обидой в голосе произнесла Марианна.

– Шла за вороной, – смеясь, повторял ее слова Константин, в приступе смеха наклоняясь головой к рулю. – Мне пора перестать удивляться. С тобой не жизнь, а сказка какая-то выходит!

Смех не приблизил к цели, но зато разрядил обстановку, благодаря чему поиск верного пути перестал быть проблемой.

– Давай спросим у местных! – предложил Константин.

Они стояли у обочины рядом с крохотной деревянной часовней, по виду давным-давно брошенной людьми и покинутой Богом. А им навстречу из леса, огибая проволочный забор, ограждавший водонапорную башню, двигалась троица. На старых велосипедах, в черных куртках и надвинутых на брови серых кепках, они казались близнецами. Все трое, поравнявшись с припаркованным у обочины автомобилем, дружно повернули головы. Тогда Константин и Марианна различили в велосипедистах выходцев из Средней Азии, каких обычно легко встретить по весне в деревнях и на территории подмосковных дачных товариществ, разъезжающих в поисках подсобной работы. Константин окликнул их, высунувшись из окна машины. Велосипедисты остановились. Марианна заметила, как тот, что ехал посередине, с немалым рюкзаком за спиной, снял его с плеча и прижал к груди, будто в нем хранились несметные богатства. При этом он стрельнул в девушку глазами, словно прочитав ее мысли или вдруг озаботившись о сохранности своих.

– Вы не подскажете, где находится 29-й дом по Лесной улице?

– Не, хозяин, мы не местные. Работа какая найдется? Забор поставить, дом утеплить. Крышу чиним, плитку кладем. Облицовка – блок хаус, сайдинг, панели, – что хошь. Материалы свои, хорошие, недорого берем, дешевле не найдешь, – сказал другой велосипедист.

– Нет-нет, спасибо, ничего не нужно. У нас и дачи-то нет. – Константин поспешил завершить бесполезный разговор, нажимая кнопку стеклоподъемника.

– Погоди! – неожиданно вмешался велосипедист с рюкзаком, и Константину вновь пришлось опустить стекло. – Как говоришь, Лесная, 29?

Константин кивнул.

– Это вроде до конца дороги, – он указал рукой назад, – и направо за угол, к речке езжай!

– Не было там никакой речки, – выразила сомнение Марианна, после того как Константин поблагодарил незнакомцев и троица в темном исчезла из виду.

Они, проехав около трехсот метров до Т-образного перекрестка, повернули, как было сказано, направо. Грунтовая дорога уходила вниз, изгибаясь вдоль небольшого овражка, где протекала узенькая неглубокая речушка. Спутники убедились, что река все же была, вот только искомого дома № 29 и никакого другого поблизости не оказалось.

Марианна вопросительно посмотрела на Константина.

– Выходит, ошиблись друзья-гастарбайтеры, – с досадой констатировал он.

– Ошиблись или намеренно нас запутали, – сказала Марианна, с подозрением оглядываясь по сторонам.

– Вряд ли. Зачем им это?

Девушка пожала плечами, не желая вдаваться в подробности и объяснять свои интуитивные догадки. Гастарбайтеры с первого взгляда вызвали в ней необъяснимое отторжение. Марианна ничего не имела против уроженцев Средней Азии, равно как и других народностей, – дело в другом. Во всем их заурядном облике сквозила какая-то фальшь. И это, казалось бы, привычное обращение «хозяин» совсем не подходило к заблудившемуся приезжему, спрашивающему дорогу; и еле уловимая дрожь в интонации голоса самого неприятного из них – велосипедиста с рюкзаком; и слабый акцент, который почти не слышался в довольно складной речи, – подмеченные Марианной мелкие несообразности, складываясь воедино, оставляли осадок сродни впечатлению от дурной шутки или неудавшегося фокуса.

Так или иначе, гастарбайтеров уже и след простыл, а Марианна с Константином остались в автомобиле с выключенным двигателем неподалеку от Т-образного перекрестка на краю безлюдной деревни из строя обветшавших под гнетом времени домишек за тронутыми плесенью деревянными изгородями, где время словно закоченело, так и не выбравшись из унылого застоя советской эпохи. Шум двигателя в отдалении вернул спутникам надежду – неужели они не единственные гости в призрачном селении? Оглянулись – автобус, ветхий, облезлый, под стать окрестной панораме. Он подкатил к остановке, скрипнул тормозами и, распахнув дребезжащие двери, высадил низенькую старушку в сером дождевике, обутую в валенки с галошами. Старушка поковыляла вдоль улицы, опираясь на деревянную клюку.

– Подожди. Я скоро, – сказал Константин, и быстрой походкой двинулся к старушке.

«Бабуля – местная, по всему видать. Кому, как не ей, знать, где прячется странный дом в этом, забытом цивилизацией захолустье», – рассудил Константин. В два счета догнав старушку, окликнул ее:

– Простите! Вы, случайно, не знаете, где находится дом номер 29 по этой улице? Никак не можем найти. Улица есть, а дома – нет.

Бабуля взглянула на Константина из-под морщинистых век:

– Как не быть дому? Он вон там! – Она махнула рукой прямо перед собой. – Через канаву перемахнешь у фельдшерской и по тропинке в лес! Там и дом ейный стоит.

– Позвольте узнать, а где эта фельдшерская? Я, извините, не в курсе.

– Дак это… как с водокачки идешь, вон зеленый забор видишь?

– Да, – оживился Константин, разглядев у поворота к водонапорной башне, откуда получасом ранее как раз выехала троица гастарбайтеров на велосипедах, зеленый щербатый забор. – У этого дома канава, я через нее перехожу и поворачиваю куда?

– Тропинка там будет, в лес идет. Но сперва обойдешь кругом за водокачкой и по тропинке прямехонько доберешься до Кузьминичны.

– До кого? – спросил Константин.

– До Кузьминичны. Там, окромя нее, никто не живет. Давно у нее гостей не было, да и ее саму давненько не видать. Черная она, нечистая… Накликала беду на деревню. Пустеет деревня. Из-за нее все.

Бабуля, смачно сплюнув на землю, удалилась по-английски, не удостоив молодого человека и поворотом головы. Оставленный в легком недоумении Константин вернулся к машине, тут же поделившись ценными сведениями с заскучавшей Марианной.

– Это что же получается, – возмутилась она, – гастарбайтеры на велосипедах, судя по всему, проезжали мимо бабкиного дома, видели его, а нас специально послали в противоположном направлении?

– Специально или нет – чего зря гадать? Едем!

Они, достигнув щербатого забора фельдшерской, увидели асфальтовую дорожку, искалеченную выбоинами, огибавшую водонапорную башню вдоль сетки-рабицы. Перед тропинкой зияла широкая канава – непреодолимое препятствие для автомобильных колес. Посему машину пришлось оставить у поворота. Сложнее обстояло дело с инвалидной коляской – если перенести ее через канаву еще представлялось возможным, то о том, чтобы преодолеть на ней непролазную грязь и рытвины, и речи не шло. Константин замешкался в нерешительности.

– Наверное, придется тебя понести… – медленно произнес он, потирая подбородок. – Если я верно понял бабулю, здесь идти всего-то ничего.

Марианна совсем не была против. Девушка, обняв своего героя за шею, скользнула в его объятия, паря над землей, с наслаждением отдаваясь сиюминутной эйфории, в то время как модные ботинки ее спутника топтали ледяную грязь окрестных троп и рвов. Марианна, запрокинув голову, наблюдала за облаками, пробегавшими по застланному сероватой пеленой небосклону. Похоже, облака танцевали, сходясь в единые петли, разъединяясь через миг и улетая прочь в непрерывном вальсе, а под ними на верхушке водонапорной башни сложили крылья три черные вороны, украдкой целясь темными глазами в непрошеных гостей.

Преодоление пути с девушкой на руках давалось нелегко, но Константин не подавал виду. Напряжение сил выдавало лишь дыхание, с каждой поступью оно становилось все тяжелее. Он шел по заросшей прошлогодней травой, присыпанной талым снегом тропе, хлопая ботинками по сырой продавленной грязи, ему то и дело приходилось пробираться сквозь колючие ветви кустарников, царапая руки.

И тем неожиданней предстало чудо, явившееся с легкой руки благословенной природы: расставленные повсюду цепкие сети ветвей, как по команде, расступились, будто распахнув театральный занавес, за которым преобразившийся пейзаж обнажил сцену из совершенно иной эпохи, много древнее покинутого села советского периода. Ненастный день обращал окружавшие поляну силуэты деревьев в угрюмые стены могильного склепа, внутри которого средь перегнившей заснеженной листвы проглядывала похожая на огромный раззявленный рот бревенчатая полуарка, служившая входом в погребенное под землей сооружение с надгробием из островерхой крыши, поросшей толстым слоем мшистой растительности. На одном из бревен стародавней землянки, привнося резкий разлад в атмосферу погружения в дела давно минувших дней, на единственном гвозде болталась ржавая металлическая табличка с косо прикрепленным номером «29».

– Избушка на курьих ножках, – проговорил Константин, – только ноги в землю вросли. Действительно, не жизнь, а сказка! Это и есть та избушка, в которой живет старуха? Здесь ты была? – спросил Константин, остановившись у отворенной двери.

Марианна замерла, чуть дыша, взирая на сооружение, несшее неизгладимую печать древности.

– Не знаю. Не уверена, – с сомнением произнесла она. – Была жуткая темень, снег, да и я устала. Как по мне, так избушка, помнится, выше. А эта аж под землю ушла.

– Говорил я тебе: память – штука ненадежная. Посмотри на номер дома! Адрес верный. Зайдем?

Марианна согласно кивнула. Ситуация не оставляла выбора, и Константин с Марианной на руках ступил на порог затерянной на выпавшем из современности лесном островке землянки. Внутри помещение оказалось еще теснее, чем виделось снаружи. Пространство сжималось под натиском давящего потолка с нависающими над головой треснувшими стропилами, с широкими бороздами разросшейся за годы плесени. Под ногами стонал пол. Замызганное, затянутое грязевой пеленой оконце роняло блеклый свет на деревянный столик и рядом стоявший табурет у оклеенной пожелтевшей газетной бумагой стены, куда Константин усадил Марианну.

– Да, Костя, я узнаю дом, – произнесла девушка, проведя рукой по шероховатой поверхности табуретки, что явственно запечатлела память касаний.

Константин брезгливо повел носом – из перекрытий тянуло мертвечиной. Он обернулся и невольно попятился, словно ощутив присутствие – недоброе, запредельно-темное, – пока в его разуме не проявился причудливо скрытый во мраке теней образ большого зеркала, расколотого посередине напополам. Взгляд его упал на перепачканную золой, древесным и прочим мусором глинобитную печь с примыкавшим к ней залавком. Марианна помнила эту печь и залавок с расставленными на нем статуэтками, сейчас – абсолютно голый залавок. Маленькие статуэтки человечков, стянутые вместе красной тесьмой, отголоски сна о танцующих в пустоте вне пространства и времени мертвых куклах в преддверии их скорого превращения в красную пыль – пищу для бесов, что восходят из недр земли, – где и для кого танцуют они теперь?

– Статуэтки исчезли, – возвестила Марианна.

Константин обернулся вполоборота, и едва пробивавшийся через мутное оконце свет лег на его переносицу, где тонкая бороздка пролегла меж бровями, обличив суровую задумчивость.

– Как ты можешь быть уверена? – усомнился он. – В таком бардаке они могут валяться где угодно. Хотя постой… – Он осекся. Подошел к печи, внимательно разглядывая залавок: пылища и мусор скопились лишь по краям, посередине – подозрительно чисто. – Здесь явно стояло что-то, что забрали совсем недавно – ни пылинки не видать.

– Покажи! – попросила Марианна.

Константин бережно поднес ее к печке. По бокам пустого залавка громоздился внушительный слой серой пыли, а посередине красовалась неровная, ничем не запятнанная проплешина.

– Я все-таки получше здесь все осмотрю, – сказал Константин, усаживая Марианну обратно на табурет.

Едва пересиливая себя, со все возрастающим отвращением, что усугубляли противные чуткому обонянию ученого тошнотворно-сладкие ароматы гниющей между стенами животной плоти, принялся обследовать углы бабкиного «могильника».

– Любопытно знать, где же сама хозяйка? – задумчиво произнесла Марианна, предпочтя какой-никакой, но разговор молчаливому плену нахлынувших воспоминаний.

– Кажется, я кое-что нашел, – заговорил Константин, не слыша ее вопроса.

Марианна с интересом подалась вперед, опершись локтями о стол. Он подошел, держа в руках запыленную картонную коробку, поставил ее на стол. Девушка осторожно протянула руки к коробу, словно опасаясь удара током. Ее пальцы нащупали плотный глянец.

– Фотографии… – скорее констатировала, нежели спросила она, вынимая пачку фотографий из коробки.

– Узнаешь кого-нибудь?

Один за другим девушка перебирала фотоснимки. В большинстве своем – черно-белые, старые, частично выцветшие. Но попадались и цветные, тоже не сказать чтобы новые. На фотографиях отпечатались изображения лиц мужских и женских, разного возраста, – словом, ни на какие соображения снимки не наводили и ни о чем особенном не напоминали. Неожиданно брови девушки поползли вверх. От изумления перехватило дыхание. Порывистым движением ладони она повернула выдернутый из пачки снимок к Константину, ткнув в фотографию указательным пальцем.

– Это ведь ты, да? – только и смог вымолвить он.

Со снимка на Константина смотрела юная улыбающаяся Марианна, одетая в коричневую водолазку под горло.

– Ума не приложу, когда и кто сделал этот снимок. Одежду помню – это еще институтские времена. Но у меня такого фото нет. Откуда оно у нее взялось?

– Загадка, – произнес Константин, потирая переносицу. – Между вами какая-то связь – это факт. И ты была здесь – тоже факт. Связь определенно прослеживается между ней и нашим знакомцем доктором Мансуровым – кто еще мог внушить ему те бредовые идеи? Бабуля, выходит, не так проста!

– Зачем она хранит все эти снимки?

– Возможно, это своеобразная картотека. Смею предположить, поскольку эта загадочная особа оказала некое воздействие как на сознание Мансурова, так и на твое. Не исключено, что это – картотека ее жертв, если выражаться грубо.

– Ты посмотри! Еще одна жертва! – воскликнула Марианна, продолжая листать фотоснимки.

Константин поднес фотокарточку ближе, и все внутри него заклокотало: выдающийся лоб, выступающая вперед челюсть, глубокий шрам, прямонаправленный взгляд пустых черных глаз, который невозможно забыть, как невозможно вычеркнуть из памяти тот момент, когда дрожащий палец приводит в действие спусковой механизм случаем оказавшегося в руке девятимиллиметрового ПМ, выстрел, кровавый ручей из-под распластанного на полу тела. Наваждение явилось вновь. Почва стремительно ускользала из-под ног. Растерянный взгляд Константина, дрожь на его губах не укрылись от внимания Марианны. И как тогда, в лифтовом холле клиники, он услышал слова успокоения, слова-мантру, слова, возвращавшие землю на место.

– Тише, тише… – шептала Марианна. – Ты выстрелил в птицу, помнишь? А это просто охранник, которого ты повстречал у ворот.

Константин провел тыльной стороной ладони по лицу, точно провожая наваждение. И пелена спала, голова прояснилась, морок ушел, остались убитая ворона и охранник у ворот.

– И этот здесь… – сказал Константин, придя в себя. – Все эти люди в картотеке неизвестного назначения связаны между собой. Ты знаешь чем. Только не помнишь, что-то блокирует твою память, не пускает дальше. Вспомни наш сеанс! Как ты опрометью вынырнула из сна.

– Мне и так пришлось перешагнуть море, ты забыл?

– Конечно, прости. Ты сделала все, что в твоих силах, и даже сверх того… – поспешил исправиться Константин.

– Меня остановила цыганка, – перебила девушка с нотками металла в голосе. – Знаю.

Сердце Марианны вздрогнуло от внезапного шума захлопнувшейся входной двери, фотокарточки разлетелись по столу, а одна – упала на другой табурет. Спутники в дружном испуге уставились на дверь, но в тот же миг у обоих отлегло от сердца.

– Сквозняк, – облегченно выдохнул Константин, направляясь к выходу, чтобы плотнее затворить дверь.

И тут же за своей спиной услыхал возглас неподдельного ужаса:

– Только не это!

В недоумении мужчина обернулся – Марианна, держа в руках поднятый с соседнего табурета фотоснимок, неотрывно глядела на него. В глазах застыли слезы, на лице – гримаса отвращения.

– Мне никогда не избавиться от нее, верно? – обреченно проговорила Марианна, поворачивая картинку лицевой стороной к Константину.

Черно-белое фото запечатлело лицо молодой цыганки с грубоватыми резкими чертами, из-под яркого платка выбивалась густая коса.

– Неужели она? Та цыганка на перроне? Ты уверена?

– Много моложе, на порядок стройнее, но, тем не менее, это – она! Те же черные глаза, не знающие жалости, тот же цветастый платок.

– Ну, платок… – попытался возразить Константин, но передумал, натолкнувшись на убийственный взгляд девушки.

– Ее образ мне всю душу проел. Я ни с кем ее не спутаю. Она! – сказала Марианна, кладя фотоснимок на стол лицом вниз.

– Неужто старуха дурманила и ее сознание? – Константин вновь ударился в размышления. – Иначе почему фото цыганки в картотеке? Зато теперь мы достоверно знаем, что ты попала к старухе неслучайно. Старая мошенница заранее знала историю твоего, так сказать, проклятия цыганки. Гипнозом (или травами, о которых ты говорила) или и тем и тем не в меру талантливая бабуля вызвала видение цыганки в зеркале, после чего ты стала легкой добычей, способной поверить во что угодно. Неплохо бы понять ее конечную цель.

– Она даже денег с меня не взяла.

– Тут дело не в деньгах.

– А в чем по-твоему дело?

– В Вихре, – уверенно произнес Константин. – Все упирается в Вихрь. У старухи хранился источник питания Вихря…

– Который таинственным образом исчез незадолго до нашего приезда, – закончила Марианна.

Тут Константин, вспомнив о намерении завершить обследование дома, дабы окончательно убедиться в отсутствии там искомых статуэток, поспешил в дальний закуток землянки, куда не успел наведаться до сих пор. Марианна аккуратно складывала фотографии в коробку, когда ее слух пронзил порывистый выкрик удивления с примесью ужаса.

– Что за… – Константин остановился на полуслове.

– Что такое? – испуганно спросила девушка, молниеносно успев нарисовать в воображении вариации всевозможных страшных находок, что готовил им древний дом.

Константин подошел к Марианне, присел на соседний табурет перед ней, заслонив обзор.

– Тебе лучше этого не видеть, – повелительно произнес он, глядя ей в глаза.

Но любопытство возобладало, и взор девушки, обращенный через плечо спутника, уже выхватывал очертания старого, изъеденного молью кресла в захламленном тряпьем углу.

– Дай мне увидеть! – попросила она. – Я должна знать, что происходит. Может, так я смогу вспомнить.

– Не стоит, поверь! Это гадко, отвратительно, немыслимо! Даже не знаю, как это описать.

– Отнеси меня туда! – не сдавалась девушка, кладя руки ему на плечи.

С видимой неохотой, но покорившись, Константин поднял Марианну и понес ее к одинокому креслу. Близость несусветной жути усиливала волнение. Марианна, не отдавая себе отчета, зажмурила глаза.

– Вот! Любуйся! – обреченно произнес Константин, и Марианна медленно приоткрыла веки.

Из мрака понемногу начали проступать детали: потрепанное кресло, плешь в обшивке, со спинки кресла свисает одежда – на первый взгляд ничего особенного, но некая не поддающаяся объяснению странность все же присутствует в обстановке. Девушка сужает глаза в щелочки, приглядывается. Рукава одежды лежат на подлокотниках кресла, на самой одежде не видно ни единого шва – безукоризненно гладкая одежда, напоминает латексный комбинезон телесного цвета. Марианна бросает взгляд на спинку кресла, от внезапного прозрения тело пробирает ледяная дрожь. У костюма, как выясняется, есть и лицо – плоское, расплющенное как блин, скукоженное, с дырами на месте глаз. Да и не костюм это вовсе, а кожа – человеческая кожа, лишенная скелета и внутренностей, голая кожа.

– Похоже, мы нашли хозяйку… – только и успела произнести Марианна до того, как тьма накрыла ее сознание.

Глоток свежего воздуха привел ее в чувство. Над головой проносились тучи, цепляя верхушки иссохших мерзлых осин. Поддерживаемая Константином, она сидела на широком бревне, облокотившись о толстые сучья поваленного дерева.

– Ты предупреждал, знаю… – чуть слышно выдавила она, не узнавая собственного голоса. – Ты же не думаешь, что это в действительности…

– Бутафория, – однозначно заключил Константин. – Мерзостная, бесспорно, но бутафория. Да и все это место похоже на добротно сконструированную декорацию.

– А если нет? Если это и в самом деле ведьмина кожа? Помнишь, что Тимур Сардокович говорил о Проводнике? Проводника больше нет, бесам нужен новый. Бабки нет. Она умерла. Она – хранительница Элизиума, она могла служить Проводником.

– Проводник – это тот, кто присылает маршрутку? Иными словами, обеспечивает непрерывную циркуляцию вихревого потока. Вполне возможно, что Проводник – старуха. И, судя по запущенному состоянию ее жилища, ее, скорее всего, и вправду нет в живых. Но то, что лежит там, – Константин указал на избушку, – не она! Бутафория – даже не сомневайся!

– Ты себе не представляешь, как бы мне хотелось вспомнить… – проговорила Марианна, глядя вслед уплывающим облакам.

В кармане девушки завибрировал телефон.

– Галя? Что случилось? – ответила она на вызов, включив громкую связь.

– Илья Вадимович ваш совсем сбрендил! – послышался полный возмущения голос подруги.

– Что значит, сбрендил? Ты о чем?

Константин заметно напрягся, стараясь не упустить ничего из Галиного сообщения, перебиваемого скрипом умирающих осин.

– Истерика с ним приключилась. Сидел он в своем телефоне, потом ни с того ни с сего стал головой о стену биться, бормотал про какую-то маршрутку, голоса ему чудились, он пытался их прогнать, но не смог.

– Что с ним сейчас? – Константин вмешался в разговор.

– Спать завалился. Как биться в стену перестал, сказал, мол, «простите» незнамо кому, утих, башку свесил и спать.

– Ты случайно не припомнишь, что конкретно он говорил про маршрутку?

– Обижаешь! У меня все записано на диктофон. Включить этот бред?

– Ты молодчина, Галя! Включи, сделай одолжение! – воскликнул Константин, просияв от радости.

Из динамика донесся треск, и в представлении словно наяву возникла белесая шевелюра медиума, затравленный взгляд воспаленных глаз, а слух уловил знакомую отрывистую речь, местами срывавшуюся на крик:

– Вороны, три черные вороны. – Пауза. – Каркают. Голоса. Не умолкают. Воронье. Нет мочи терпеть. – Всхлипы. – Я уступил. Маршрутка в пути. Простите. Они знают, где Вихрь. Они забрали Элизиум. – Тишина.

– Спасибо, Галя! Ты нам очень помогла, – сказал Константин, убедившись, что прослушал запись до конца. – Если хочешь, я подъеду сегодня, заберу Илью.

– Можешь не торопиться! Потерплю его до утра. Он сейчас такой тихий, умиротворенный. Пар выпустил и теперь спит себе спокойно. Да и пока ты доедешь… Только моих разбудишь. Давай до завтра!

На том и распрощались.

– Трое свернули с водокачки, – сказала Марианна.

– Не понял.

– Что тут непонятного? Вороны – это гастарбайтеры на велосипедах. Они мне сразу ворон напомнили. Ты подстрелил ворону. Из лечебницы нас провожала стая ворон. Помнишь, стекло поцарапали? Повсюду воронье. Это велосипедисты забрали Элизиум, статуэтки были у них в рюкзаке. Я обратила внимание, как один из них вцепился в рюкзак, стоило тебе их окликнуть. И нас они намеренно пустили по ложному пути.

– А везут они статуэтки к тому месту, где находится Вихрь, – к месту, которое указал Илья. Как говорил Мансуров, Элизиум и Вихрь должны соединиться. Но кому, когда и каким образом он обозначил местонахождение Вихря, я никак не возьму в толк.

– Голоса звучали в его голове – так он сам говорил.

Константин только отмахнулся:

– У всего должно быть логическое рациональное объяснение. Голоса я допускаю – это сопутствующая симптоматика. Но как связать воображаемые голоса и кражу статуэток? – Константин ударил себя ладонью по лбу: – Какой же я балда! Есть же Интернет! Вспомни: Галя говорила, что он сидел в телефоне перед тем, как с ним случилась истерика. Видимо, с ним кто-то связался. И этот кто-то повлиял на Илью настолько, что тому ничего не оставалось, как выдать всю имевшуюся у него информацию о Вихре. И неизвестный преуспел в отличие от меня: – я за все время так и не смог ничего из него вытащить. Надо будет просмотреть его мессенджеры.

Марианна не стала вступать в спор, несмотря на твердую убежденность, что все мессенджеры находятся у медиума в голове. К тому времени сгустились сумерки. Лес замер в молчаливом безветрии, ожидая восхода луны. Константин поднял Марианну, и они выдвинулись обратно к автомобилю, оставленному у фельдшерской ограды.

Глава 17. Цыганка с картами

Старушкин склеп, поросший мхом, остался позади, как и скрывавшие его сети разросшегося кустарника. Впереди петляла узенькая тропинка, сырая от подступивших к самой поверхности грунтовых вод под слоем тающего снега. Константин молчал, напряженно размышляя о чем-то, потом резко остановился рядом со срубленным деревом, от которого остался гладкий пенек.

– Картотека осталась в избе. Надо ее забрать, – сказал он, опуская Марианну на пенек. – Я вернусь за ней. Подожди здесь, хорошо? Я скоро. Пять минут – не больше.

– Постой! Я не останусь тут одна. Не бросай меня! Бог с ней, с картотекой! – Марианна пришла в ужас. От перспективы куковать одной в холодном темном лесу начинали стучать зубы.

Но Константин ушел, не обернувшись, словно не слышал ее возражений. Его исчезновение было настолько стремительным, неделикатным по своей сути, совсем нехарактерным для него. Несвойственность такого поступка его натуре пугала больше, чем обреченность провести ближайшие несколько минут среди голых ветвей во мраке леса.

Пульс Марианны отсчитывал секунду за секундой. Деревья скрипели, колыхание ветвей от легкого ветерка обещало надежду на скорое возвращение Константина. Но тот не спешил. Пять минут тянулись долго. Они давно миновали. За ними следующие пять, потом еще и еще, а Константин все не появлялся.

Марианна, устав ждать, решила позвонить. Каково же было ее разочарование, когда она нащупала рукой пустой карман. «У него мой телефон. Он так и не успел отдать мне его после разговора с Галей». Слезы досады и боли заволокли глаза. «Не успел или не захотел отдать?» – нехорошие мысли лезли в голову. «С ним наверняка что-то случилось», – прогоняли их другие. Но плохие тут же возвращались, резонно отвечая: «Не обманывай себя! Ты все поняла, когда он оставил тебя. Бросил! Не первый и не последний, а очередной тебя бросил! Так происходит всегда. От проклятия не избавиться!» Но другой голос возражал: «Оставить тебя тут – преступление, он не мог! Зачем? Для чего?»

Ночь накрыла землю черным покрывалом. Над верхушками деревьев нависал серп холодной убывающей луны, время от времени появляясь и исчезая среди непрерывного каравана туч, серебристых в ледяном отсвете взошедшего на небесный престол месяца. Неумолимо подступал холод. Пальцы на руках окоченели. Тщетно она пыталась согреть дыханием замерзшие ладони – все без толку, словно в ней самой не осталось нисколечко тепла. Ни тепла, ни надежды…

А лес мало-помалу наполняли ночные звуки: лес скрипел, ухал, постукивал, трещал, вкрадчиво шелестел, ужасая притаившимся во тьме неизвестным. Сучья мерзлого кустарника, служившие опорой спине, грубо впивались в кожу. Девушка согнулась, обняв колени, того и гляди рискуя, потеряв равновесие, повалиться на обледенелую землю. «Почему бы и нет?» – подумала девушка. Выбор напрашивался сам собой. «Придется ползти, – решила она. – Здесь я либо замерзну, либо стану добычей диких зверей или в лучшем случае умру с голоду. Буду ползти, покуда хватит сил. Доползу до деревни – найду помощь». И она, собравшись с духом, змеей соскользнула с деревянного обрубка, шмякнувшись белым полушубком на мерзлый шершавый лед, покрывавший слой размякшей грязи и древесных корневищ. Поползла – опираясь на локти, вперед, продавливая наледь, тяжело вздыхая из последних сил. Взрыхленная под напором тела почва частицами слякотного месива разъедала кожу, жгла и колола. Марианна продвигалась по тропе вперед. Согревалась… Обида и отчаяние утопали в комках грязевой жижи. В той же трясине один за другим пропадали помыслы, чаяния, идеалы, планы, опасения и проблемы и вместе с ними смехотворные, нелепые до одури всевозможные атрибуты жизни. Пред мысленным взором, очищенным от сора, в единый миг явилось откровение.

* * *

С самого рождения Мала знала о Смерти все. Знала – это Гидра. «Вспомнишь Гидру – вспомнишь остальное!» – говорила мать Мэв. И она вспомнила, одномоментно узрев разверзшуюся пасть гадины, ощутив жар ее раскаленного дыхания. Помнила с первой минуты рождения… Не того, когда измученная утроба ее земной матери исторгла на свет божий ее крохотное тельце знойным летним днем посреди огромного поля, недалеко от места, где расположился табор… Рождения – другого, когда она, Мала, летом – другим, жарким, но много позже – лежала при смерти с рассеченной головой среди колосьев густой зелени, а рядом в испуге металась верная лошадь, растерянная, всем своим большим сердцем чувствуя вину, что ненароком сбросила с крупа молодую цыганку. Цыганка, родившись заново, распахнула глаза – в зарослях травы алел клубок шерсти. Цепкие пальцы коснулись мягкого волокна, и воспоминания Бусинки, дочери Мэв, красной нитью одно за другим, как в калейдоскопе, замелькали в разуме цыганки. Тогда цыганка увидела Гидру. Смерть – это Гидра, от нее надо бежать. Она поняла, что сбежала – села в маршрутку, что теперь можно перевести дух. Но надолго расслабляться нельзя. В вечной гонке от Смерти мало занять место в маршрутке, надо по окончании пути суметь пересесть в другую, а для этого умудриться при жизни не скатиться вниз, назад в недра земли, куда неумолимо влечет природа.

«Как не скатиться! Уже скатилась», – говорила про себя Мала, будучи уже в летах на заре 2000-х. С того самого второго рождения ей было ниспослано свыше узреть лица людских судеб. У вольного народа она слыла шувихани – цыганской ведьмой, ведуньей. Ее почитали, боялись, сторонились, но когда становилось невмоготу от одолевшего горя иль за дельным советом, с добром иль со злом, шли к ней на поклон. И все она на себя принимала, и грех брала. И душа ее чернела от того ремесла, покрывалась сажей, как та копоть, что убивала ее легкие. В кибитке ее от гари не продохнуть. Уж и сердце ноет, а она тянет сигарету за сигаретой пожелтевшими пальцами из красной пачки с надписью «Прима». И пепельница полна бычков – смрад. Некогда выбросить. Размышляет Мала – нагрешила она крепко. «Того и гляди, кану вниз. Туда мне одна дорога. Сердце-то не железное. Помру, а Гидра тут как тут – примет пастью с кипящей лавой». «Посмотришь вниз – вернешься сюда», – говорила Мэв. Но Мала всю жизнь только и глядела, что под ноги, месила грязь на дороге, на небо и взглянуть было некогда. Да и есть ли в самом деле это небо? Голубая гладь – что вода, только ни коснуться, ни проплыть. Говорят, в пути наверх – спасение. А где он, верх? Как туда попасть – не говорят. Мала размышляла дальше, и уже куда более крамольная мысль посещала ее: а что, если там, за облаками, притаилась точно такая же Гидра, которая только и ждет случая полакомиться незапятнанными ангелочками? Как вам такой вариант? Нет уж, лучше вечно менять маршрутки, сбегать от Смерти, вспоминать и снова бежать.

А сейчас пора было уходить. Карты лежали на столе – расклад предвещал дорогу. Мала вопрошала, затягиваясь сигаретой, и карта распахивала перед ней окно сквозь коридор дымных колец. Мала проникала в таинство, постигая символы арканов внутренним зрением, и атрибуты старших арканов, и младшие – мечи, кубки, жезлы, пентакли, – каждый тайный знак отображался в ее рассудке мимолетным образом, бликом на оконном стекле, сиюминутным озарением, – мыслеформы попадали в сети, умело расставленные хитроумием шувихани, слетая с ее языка советом, предсказанием иль предостережением.

В тот зимний вечер она вопрошала о себе – Верховной Жрице[8], и, как ни крути, выходила дорога. И не какая-то Шестерка Мечей со смущавшей неопределенностью смутно очерченных берегов, на этот раз звала сама Колесница[9] – не просто звала, она требовала срочных решительных действий, призывала. Алый клубок шерсти лежал на промасленном столе. Мала знала, что потерялась. Ей был нужен Проводник. Красная нить должна была указать путь. Мала как могла оттягивала этот момент – момент, когда придется оставить табор. Как теперь табор без шувихани? Ничего не поделаешь – уходить надо.

Весь мир ей враждебен – Мала не питала иллюзий. Мала всегда держалась настороже. Она не находила себе места, пока в голове не сложился четкий план. И план сложился – ей снился белый парусник. Его белизна отливает глянцем в лучах полуденного солнца. Серебристые волны нежно ласкают его борта. Лица касается приятный бриз. Море спокойно. Спокойно и легко на душе. Мала знает – парусник ждет ее в конце пути, там, наверху, в синеве небес, за чередой всех маршруток. Но чтобы плыть на паруснике, надо ступить на путь, занять место в следующей маршрутке. «Так я и сделаю. Займу место», – говорит себе Мала, буравя черными глазами красный клубок.

Дверь кибитки отворилась, впустив вьюгу. Ветер, свистя, прошелестел по ногам, больно ужалив щиколотки и тут же сбежал, как нашкодивший хулиган, под хлопок щелкнувшего за спиной непрошеного гостя замка. В кибитку ворвалась запыхавшаяся Вайолка. Из-под пухового платка выбивались чернявые космы, шальные глаза горели, от волнения колыхалась грудь.

Уединение Малы с картами было беззастенчиво прервано. Мала бегло прошлась глазами по вошедшей Вайолке, вскользь, – прямого взгляда она избегала, иначе быть беде, нехороший у шувихани глаз.

– Прознала уже? – обратилась к гостье Мала, знавшая все наперед. Походя она перевернула карты.

– Люди толкуют. Барон уводит табор завтра на рассвете. А ты остаешься?

– Люди много говорят, – отвечала шувихани, собирая карты в колоду. – Может, уйду, может, нет. Как карты лягут!

– Как же наши с тобой дела? – спросила Вайолка, в волнении теребя оборки длинного платья. – Муж мой, Акоп, опять на сторону ходить станет. Аль моего сыночка малого, Саньку, какая хворь возьмет?

Мала усмехнулась, и во рту сверкнул золотой зуб – напоминание о давнем падении с лошади и о рождении шувихани напоминание.

– Ты бы меньше о мужеской ласке думала! На ворожбе он, не ровен час, у тебя иссохнет. И так больно смотреть – худой, мается ходит, а от чего – не знает. Несчастлив он и не будет счастлив, покуда душой несвободен. Сковали мы его цепями – не разорвать. Не в силах душа цыганская свободу ни с кем делить! Сгинет через год, как пить дать, сгинет! Я уйду – отпусти его, не бери греха на душу. За сердце мужика держать надо, а не за то, что ты никак отпустить не можешь! Морок все это! Фокусы, как говорят гадже[10]. Ненастоящее.

Слезы потекли по смуглым щекам Вайолки. Не смела она возразить мудрой шувихани.

– А что тогда настоящее? – шмыгнув носом, спросила она.

– Сын твой – за ним смотри! Хвори его – от дум твоих темных, помыслов нечистых. Отпусти мужа! Впусти свет в дом! Каково твоим во тьме непроглядной жить? Авось и Акоп уходить не захочет, разглядит твои ясны очи. И сын авось хворать перестанет. Я – ворожея, ведунья, советчица. Жизнь за тебя не проживу. Жить – тебе, решать – тебе.

С тяжелым сердцем покидала Вайолка кибитку шувихани. У порога обернулась.

– Раскинешь карты, мать, напоследок хоть? – умоляя, вопрошала она.

Тяжестью на плечи Малы легли слова молодой цыганки. Еще один груз… Стоит человеку ступить на темный путь, вся его жизнь превращается в сплошное блуждание в темноте по грязной, пропахшей потом и парами бензина маршрутке. Как говорила Мэв, человек забывает свет – темнота, теснота и тяжелый воздух становятся его миром. Постепенно он начинает думать, что нет другого мира, кроме маршрутки, тем более что все вокруг – такие же запертые в чахлом мирке пассажиры – в один голос убеждают его в исключительности безотрадной реальности, так теряется вера в свет. Девчонка просила погадать, словно и не для нее были сказаны слова Малы, девчонка блуждала во тьме и не искала иного. Гадай не гадай, погибла Вайолка. Зря соглашалась она ей на мужа ворожить, знала же, к чему все приведет, чем сердце успокоится. Ну да ладно, все под небесами ходим.

– Садись, – обреченно откликнулась Мала, – погадаю напоследок.

Вайолка радостно примостилась на шаткий стул, с надеждой глядя на содранную колоду в шершавых руках шувихани, готовая слушать, внимать, наблюдая то, что у гадже зовется фокусами.

* * *

Широкая деревенская дорога. Асфальт заволокло снегом. Ни человечка вокруг – лишь утопающие в сугробах деревенские избы нестройными рядами окаймляют дорогу. За горизонтом тяжелого неба скрылся табор. На этом перекрестке расходятся пути цыганского табора и шувихани.

– Как табор без тебя, Мала? Не передумаешь? Нужна ты ему! – говорил барон. – У кого прикажешь теперь испрашивать совет? Кто прочтет, что ждет наше племя в годину лютую, по линиям рук? А снадобья целебные? В аптеке у гадже прикажешь таблетки брать?

– Это не я нужна табору. Табор нужен мне. Здесь я – шувихани, Верховная жрица. Без него непутевая нищенка, – отвечала Мала. – И не гляди на меня так, будто детей малых бросаю! У самой на сердце камень. Доля моя такая. Грехи чужие на мне – густой ворох. Пора свою душу спасать, покамест ноги еще держат. Колесница зовет! Кони в упряжи землю копытами роют!

Пурга… Снег выписывает петли, низко-низко вихрясь по самой земле, заметая следы ушедшего табора и барона с его добрым словом. Надо идти… Тяжело переступает Мала, грузное тело – нелегкая ноша. Поясницу греет пояс из собачьей шерсти. «И то хорошо, и то теплее. Сдюжу! И не такое терпели!»

– Красная нить… – задумчиво прошептала Мала, прижимая укутанными в варежки из овчины руками алый шерстяной клубок. – Давай, ниточка, не подведи! – проговорила Мала, бросив клубок на заснеженную дорогу.

Шерстяные нити съежились, непокорные ветру, и алый мячик покатил по дороге, словно собака-поводырь, указующая путь.

Долог был путь цыганки, проложенный красной нитью, по окутанной неласковыми снегами подмосковной земле. Не одни сапоги износила Мала, не одно проклятие слетело с ее языка, не один грех взяла она на душу, пока не замер алый клубок у порога уединенной, заброшенной в диких зарослях избушки бабки-отшельницы, Кузьминичны, как величали ее в миру, или Проводницы, как звала ее мать Мэв.

Изба Проводницы представляла жалкое зрелище: неокрашенный заплесневелый сруб покоился на замшелых пнях, продавливающих рыхлый грунт и оседающих в болотистую почву вместе с домом. «Скоро вся изба уйдет под землю, увязнет в болоте по самый подоконник», – подумала Мала и, не постучавшись, зашла. Изба впитала гнилостный аромат, ударивший в голову переступившей скрипучий порог цыганке. От растопленной печи шел жар, и это утешало.

– Батюшки! – хлопнула в ладони отшельница, выбираясь из заросшего паутиной угла. – Уже не чаяла, что свидимся!

Проводница вышла навстречу, одетая в бордовый свитер, «декорированный» узорами масляных разводов; из-под него торчала серая юбка из плотной ткани. Небрежно накинутый на полголовы платок еле прикрывал сальные волосы; под узеньким левым глазом выступала огромная бородавка, а сам глаз был скошен к несоразмерному ему, широко распахнутому левому. И Мала не красавица: грубые черты лица, рано проступившие глубокие морщины, но в сравнении с лесной отшельницей она почувствовала себя распрекрасной принцессой.

Отекшие ступни цыганки ныли. Она подвинула табурет, села, не дожидаясь приглашения, со вздохом облегчения вытянув ноги. По-хозяйски устроившись, Мала приспособила худой узелок рядом с ножкой стола и, смерив хозяйку тяжелым взглядом из-под густых бровей, промолвила:

– Ты знаешь, кто я и зачем пришла?

– Как не знать тебя, шувихани, Верховную жрицу, дочь Мэв. Первая, та, что вступила в Вихрь. Не я ли служила тебе Проводником в этот мир? – отвечала старуха, мимоходом хлопоча по кухне. Одновременно со звоном посуды избу наполнял терпкий запах трав. – Зачем пришла? Затянула тебя, видать, трясина. Грехи назад тянут к чудищу в раскаленных песках. Душу пришла спасать, разумею.

За окном послышался стук.

– Нахлебники… Так вас и растак, – проворчала ведьма, отворяя форточку.

Повеяло холодом, и вслед за крупицами снега в избу впорхнула черная ворона, за ней – вторая, третья.

– Это еще что? – спросила Мала, заслоняя лицо от вездесущих крылатых.

– Да так, – отмахнулась Проводница, – сущности неразумные, фантомы – служки Вихря. Вот и я служу… – добавила она с окаменевшим лицом.

– Как насчет услужить мне? Мэв говорила, ты поможешь.

Ведьма призадумалась, причмокнула морщинистым ртом, принялась разливать по чашкам – точь-в-точь таким, как в поездах, – горячий ароматный чай.

– Правда твоя, – молвила хозяйка, присаживаясь напротив, – велик твой грех, нет тебе пути дальше. Колесо времени идет на новый круг, маршрутка вот-вот прибудет, но для тебя в ней места нет. Только… – Изогнутый большой палец Проводницы указал вниз, где из-под надтреснутой половицы вылезал похожий на вату грибок.

Мала сняла платок и распахнула ворот – стало трудно дышать.

– Что ж делать? Как отмолить? – проговорила она, не отрывая взгляд от гниющей половицы.

– Дай погадаю!

Мала удивленно воззрилась на старуху. Никто посторонний ни разу в жизни и не думал гадать шувихани.

– Ну, давай! – ухмыльнулась Мала, наклоняясь к узелку, где лежала старая добрая колода карт.

– У меня свои, – остановила ее хозяйка, и узелок остался нетронутым.

Отшельница зашла в дальний закуток и тотчас вернулась, неся картонную коробку, поставила ее на стол. Костлявая кисть извлекла из коробки стопку фотоснимков.

– Это и есть твои карты? – смекнула Мала, дивясь ведьминой изобретательности.

– Они самые! – просияла та желтозубой улыбкой.

– А что, колода не полная? – спросила цыганка, произведя в уме нехитрый подсчет.

– Дай время, и их станет как положено – двадцать два. Столько же и в Элизиуме. Видишь статуэтки на печи?

Мала разглядела низенький залавок, а на нем перетянутые красной тесьмой статуэтки человечков. Наполовину человечки были выкрашены белым, наполовину – черным.

А бабка меж тем продолжала:

– Черные – пришлые, ждут своего часа, и каждый час есть «узел судьбы», записанный задолго до нас в Архиве времени. Твоя душа так же ждала, когда молодуха Мала брякнется с лошади.

Мурашки пробежали по спине цыганки, несмотря на непрестанный шедший от печи жар.

– А белые – это… – Мала не закончила.

– Белые – замещенные людские души, те, кому уготовано праздно отплясывать в Элизиуме свой земной срок, не ведая ни горя, ни радости, ни пути, чтобы стать пылью, годной лишь на пропитание тем, другим – ждущим, пришлым, таким как ты.

– Что ж, судьба… – немного погодя проговорила Мала. – Не поведаешь, в чем – моя?

Проводница перемешала «карты», вытащила из колоды фотографию молодой цыганки Малы и положила ее на стол со словами:

– Ты – Верховная жрица. Ниже в несколько рядов ведьма разложила другие карты: черно-белые, цветные, вразнобой – сплошь незнакомцы. Ровно посередине легла фотография девушки – юной, светловолосой с ясными светло-серыми глазами. Мала не читала по фотографиям, но ей открывался лик судьбы во всяком предмете, что способен его отразить. И она изрекла название карты, сокрытой под миловидным личиком блондинки.

– Смерть! – произнесли ее губы.

– Смерть! – повторила старая ведьма. – Тебе ли, шувихани, не знать, что смерть одного знаменует начало другого? Смерть – еще не конец. Она, – длинный ноготь Проводницы уперся в «карту», – искупит твой грех, покуда твои ноги еще будут топтать эту грешную землю. Мы отзеркалим твою душу, и она получит новое рождение – в ней, в ее теле. Даже если ты умрешь раньше, Гидра не коснется твоей души, потому что она будет жить в ней.

Мала переводила недоверчивый взгляд с юной красавицы на фото на безобразную ведьму.

– Допустим, такое возможно, – сказала она. – Но как быть с природой? Моя, наша природа снова потянет вниз, в пропасть греха, и все повторится сызнова – не найдется ей места в следующей маршрутке.

– Э… нет! Не боись! У меня все схвачено. Но здесь все зависит от тебя. – Старуха искоса посмотрела на обескураженную Малу.

– Что от меня требуется? – спросила та.

– Проклятие! – смачно сквозь зубы произнесла ведьма, и три черные вороны, дружно каркнув, раскинули крылья за ее спиной. – Тебе нужно наслать на нее проклятие, чтобы преследовали ее худые мысли о собственной порченности и днем и ночью, чтобы силы все ее уходили на думы эти, и, покуда одолевать ее будет червь сомнения, не жить ей во грехе ни в жизнь; нет соблазна – нет греха, знаешь ли. По судьбе ей увечье грозит. Избежать она может его, да и починиться может, но ты уж постарайся, чтобы не избежала и не починила. Я, чем могу, подсоблю!

– В своем ли ты, бабка, уме, предлагаешь мне попортить самое себя?! Душу мою, и без того истомившуюся?! – возмутилась Мала, ударив кулаком по столу.

– О душе твоей исстрадавшейся я и пекусь! Пойми ты, дурна цыгануха! Невмоготу станет девице, придет она ко мне – ты уж смекни, как дорогу ей показать. И я тебе вновь услужу – отзеркалю ейную душу страждущую, и при жизни ее душа, твоя душа родится вновь, свободная от проклятия и от греха твоего свободная. Девица сама укажет вновь рожденной душе путь, что ведет не в бездну к кровавой Гидре, а ввысь. Чистая душа займет законное место в маршрутке и продолжит путь в высоту небес. На! Гляди!

Ведьма ткнула пальцем в фотографию новорожденного младенца. Мала прочла значение, что явил лик судьбы: Шут, вещала карта, душа, только пришедшая в мир, податливая, как сырая глина, начало отсчета и конец пути. Сердце Малы наполнилось сладким трепетом. Аркан Шута чудом преобразил затхлость старой избы в свежесть морского бриза. «Вот мое будущее, мой билет на белый парусник. Это буду я, кто поплывет на паруснике, подставляя лицо теплым ветрам и солнцу далекого юга…» Тогда-то Мала и приняла решение за себя и за светловолосую девушку, которой через год-другой с легкой руки цыганки суждено было делить одну с шувихани душу. В тот момент Мала, не прибегая к помощи старой ведьмы, увидала больничную палату, в которой с тяжелым воспалением легких лежит пациентка по имени Марианна, а в соседней палате – без сознания, на белых простынях – она сама, и обеих стягивает воедино незримый узел судьбы.

Решение цыганка приняла в один миг, но вслух спросила о другом:

– Ты сказала, скоро в колоде будет двадцать два аркана, двадцать две замещенные души придут из недр, откуда я родом, те, кто с твоей помощью займет место в маршрутке. А как же остальные пятьдесят шесть? Чтобы сложилась полная колода, нужно еще пятьдесят шесть младших арканов. Кто приведет их?

– Остальных приведет Вихрь! – произнесла Проводница. Она покрутила указательным пальцем, изображая спираль.

– Кто управляет Вихрем?

Ведьма пожала плечами, втянув тощую шею.

– Он сам по себе, – сказала она, – и с каждым днем набирает силу. Он создает замещение для всех остальных, кто влился в его поток, минуя переполненный Элизиум, в условленный день и час, когда сила его возрастет до неимоверных пределов и пятьдесят шесть молодых душ соберутся вместе, ведомые его волей и единой мыслью.

* * *

Мала, миновав пару весен, еле передвигая отекшими ногами, ступила на перрон железнодорожной станции Выхино, где ей предстояло согрешить вновь, теперь уж против самой себя, посеять в собственной душе семена сомнения, порчености, навеять морок. Когда все было кончено и поезд унес девушку в совершенной растерянности, раздавленную, обреченную, с отравленной душой, то самое посеянное сомнение явственно ощутила сама Мала. Тогда она еще не знала, что каждый новый день чертово сомнение Марианны с болью, горечью, нескончаемой чередой разочарований будет преследовать и шувихани бесчисленными отражениями в зеркалах.

Глава 18. Мразь

Марианна продолжала ползти. Руки стали ватными, и само время затерялось где-то по пути. Марианне некогда было жалеть о времени или о чем бы то ни было еще, когда она вспомнила: смерть – это Гидра, от нее надо бежать. Бежать, когда ноги – разваренные макароны – протирают землю вместо того, чтобы идти. Ноги… Тело кольнуло острой иглой где-то внизу… еще укол. «Боже, как больно! Больно и невероятно», – пришла мысль следом. Девушка прекратила движение, с усилием дотянулась до ботинка и сняла его – так и есть, большой палец правой ноги немилосердно кололо. Она, опасаясь, что это всего лишь фокус ее помутненного сознания, сосредоточила всю волю, какую только могла напрячь, и импульс передался от мозга к нервам – палец пошевелился, чуть заметно, вкупе с болезненно щекочущими уколами, но пошевелился. Марианна, сидя в черной грязевой жиже в напрочь изгвазданном полушубке во тьме ночного леса, улыбалась. Слезы радости оставляли мутные дорожки на запачканных щеках.

А из мрака за ветвями березняка навстречу ей двигалась тень. Она, остановившись рядом, приобрела плотные очертания. Некогда чистые кожаные ботинки встали вровень с ее оголенной ступней. В один миг просветления Марианна все поняла. Девушка подняла голову, лишь на секунду задержав взгляд на красивом лице мужчины. Тот наклонился к ней, помогая подняться. Но еще до того, как он помыслил что-то сказать, она что было сил влепила ему хлесткую пощечину, оставив на гладком лице полосу свежей грязи.

– Ты – мразь! – севшим голосом прохрипела Марианна, опустив обессилевшую руку Константину на плечо.

Потом он будет оправдываться, что сделал это для нее, – не для того, чтобы найти Вихрь, а именно для нее. Ему пришлось пойти на радикальные меры, потому что не было другой возможности высвободить ее разум из темницы, в которую она сама его заточила. Константин станет умолять о прощении за вынужденную необходимость действовать за ее спиной, добывать сведения у родственников и друзей о ее внезапных провалах в памяти или эпизодах несвойственного ей поведения, сопоставлять и отфильтровывать полученную информацию, чтобы в подходящий момент стимулировать в ней сильнейшее желание встать на ноги, доселе тщательно каждодневно подавляемое ложными императивами – следами прошлых неудач. Все это он объяснит потом, когда Марианна сможет его выслушать.

Однако он не мог знать, что и тогда, в лесу, она не считала его злодеем. Та пощечина вместе с отслоившейся с ударом грязью предназначалась не столько ему, сколько открывшемуся перед ней прошлому ее собственной души, которое она так по-детски пыталась прогнать. А Константин – не зло. Константин – мразь, решившая за нее, толкнувшая в грязь, заставившая разгребать ладонями мерзлый грунт, ползти из последних сил, продавливая локтями болотную жижу. Он – мразь, посмел сотворить такое с ее телом! А сколько других до него проделали то же с ее душой? В отличие от тех, других, у Константина хотя бы есть оправдание: выписка из истории болезни Марианны лежит на журнальном столике. Она так и не ознакомилась с предоставленным Константином доказательством, обосновывающим мотив его бесчеловечных действий – что подвигло его взяться за «лечение», не имея на то ее согласия. Ей и не надо было знакомиться с содержанием медицинских документов, когда она могла читать в душе Верховной жрицы.

Еще по пути домой, когда Константин вез ее, разбитую, раздавленную, в полусне, каплями дождя по ветровому стеклу слышалась монотонная интонация, сопровождавшая его сухую протокольную речь. Дескать, сразу как только к нему попала история болезни Марианны, обнаружились несостыковки, которые тут же бросились в глаза. По словам девушки, постигший ее паралич, вызванный поражением спинного мозга, неизлечим. Между тем в истории болезни стоял официальный диагноз: «Травматическая нейропатия нижних конечностей, обусловленная компрессией нервных волокон и каудальных ответвлений двигательных нервов, нарушением кровотока и повреждением мышц нижних конечностей». Если говорить человеческим языком, суть недуга сводилась не к поражению спинного мозга, бесповоротно блокирующему двигательные функции, а к периферическому поражению нервов в результате перелома. Функция периферических нервов восстанавливается с помощью физио- и электротерапии – было бы у пациента к тому желание и терпение.

– Коляска – твой выбор, – говорил Константин, – только ты забыла, как сделала его, захотела забыть. И никому не позволили вмешаться, не дала никому возможности повлиять на этот выбор. Твоя мама рассказывала, как ты прогнала их с отцом из палаты, стоило им заикнуться о желании побеседовать с твоим лечащим врачом, – твоя память стерла и это. На деле ты сама отказалась от лечения. Твой разум нашел повод раз и навсегда избавиться от необходимости карабкаться вверх. И да, это было так! Жить лишь затем, чтобы оправдать чьи-то ожидания – не лучше ли избавиться от самих ожиданий раз и навсегда? Инвалида никто не заставит каждый день приходить на работу и сводить дебет с кредитом, инвалиду родственники не станут капать на мозги: «Ну когда же наконец ты выйдешь замуж?», инвалид не станет терзаться вопросом: «Отчего я такая красивая и никому не нужна?»

Но Марианне все виделось несколько иначе. Не разум, не механизм вытеснения, а душа решила так – тогда, когда черные глаза цыганки Малы глядели на разложенные Проводницей карты. Цыганка избрала преодоление в искупление своего греха. Марианна избрала преодоление, дабы заполнить пустоту одиночества и избавиться от упреков социума с навязанными им ярлыками, которые каждый жизнепотребитель обязан на себя нацепить, как только приобретет их по акции в магазине «Реальность», как то: «жена», «хорошая мать», «успех», «карьера» и прочее, что липнет к нам как мухи на клейкую ленту, заслоняя собой указующий дорогу к собственной душе первоисточнику, Абсолюту, белому паруснику, наконец. Потому парусник так далек и недостижим в имманентной реальности, потому мы превращаемся в пустоголовых кукол, прыгающих через скакалку в темноте, искоренив всякую память о свете. А он меж тем совсем рядом – стоит лишь протянуть руку и поднять темное полотно занавеса. Так, неосознанно, разум Марианны отверг навязанные прежде ярлыки, заменив их одним-единственным под названием «инвалид», тем самым примирив ее с социумом, поменяв одно место в маршрутке на другое, иными словами, она продолжила путь.

А пока Марианна, укутавшись в теплый плед, согревала ладони чашкой горячего кофе, наедине с собой в своей квартире пытается осмыслить воскресшие воспоминания, сохранив при этом рассудок, ведь не каждый человек способен выстоять перед беспощадным ударом знания: мало того что ее, оказывается, проклял не кто-то, а она сама, и неслучайно, а следуя собственному продуманному плану, да и никакой то и не человек, если вдуматься, а представитель расы фиолетовых тараканоподобных существ, обитающих в недрах земли, попросту именуемых бесами. Мало того, она, Марианна, всего лишь промежуточное звено, существующее лишь затем, чтобы искупить грех цыганской ведьмы, шувихани, дабы очистить путь для вновь воплощенной души, заключенной в теле мальчика Акима, к белому паруснику, плывущему по серебристым волнам моря вечности. Но при всей немыслимости этой трансцендентальной абракадабры сильнейшее потрясение вызывал страх – страх первородный, ощутимый каждым вдохом, каждой частицей проклятой души и даже пульсацией, отдающейся в медленно, но оживающие пальцы ног, страх перед Смертью с ее разверзшейся пастью, подводящей итог всему и вся – пламя, забвение, небытие. «Смерть – это Гидра, – повторяла Марианна, разминая бледные пальцы ног, – от нее надо бежать».

Воспоминания о кровавой Гидре сделали незначительным все остальное. Марианна, отбросив мысли о гнетущем фатализме настоящего, наконец вспомнила о будущем. Достала из ящика зеркальце с откидной крышкой – наследство безумного доктора Тимура Сардоковича – и принялась разглядывать сменяющие друг друга цвета – настроения души мальчика АК-47. Палитра оставалась прежней, значит, ничего из ряда вон выходящего с ним не происходило.

Не упуская из поля зрения АК-47, Марианна сосредоточила максимальные усилия на своем лечении. Она регулярно посещала физиотерапевта, который проводил сеансы электростимуляции с применением импульсных электрических токов. На ее теле устанавливались электроды, посылающие в области поясницы и копчика электрические сигналы, чтобы стимулировать нейронные связи. Случай был запущенный, врач не давал долгосрочных прогнозов, не обещая восстановление, но и не исключая его. Оставалось надеяться и верить. Рожденное в болотной грязи желание бежать, означавшее для Малы замещение детской души АК-47, для Марианны обрело материальный аспект, преобразовавшись в непреклонное стойкое желание завершить преодоление не как планировала цыганка, а победоносно – встав на ноги! Тем не менее пока до избавления от инвалидной коляски было ой как далеко…

Так проходили дни: процедуры, вебинары личностного роста, зеркальце – АК-47. Константин, будучи в курсе, что он – мразь, никак не проявлял себя, – оно и к лучшему! Им двоим пока нечего друг другу сказать. Зато неожиданно заговорило зеркальце. Средь салатово-бирюзового спектра вдруг проступил фиолетовый дымок. Он окружил собою зеленоватые оттенки, и те вдруг трансформировались в золотисто-желтые. Марианне мгновенно передались переживаемые Акимом, доселе неведомые ему готовность действовать, решимость, азарт, но к ним ложкой дегтя примешивались опасные старые знакомцы – легковерие, податливость, внушаемость. Кроме того, фиолетовые вкрапления перемещались на зеркальном фоне отдельно, держались сами по себе, независимые и чужеродные. Во всем этом угадывалось постороннее присутствие, настораживающее непредсказуемостью.

Делать нечего – пришлось прибегнуть к помощи специалиста, заглянуть дальше самостоятельно Марианне было не под силу. Удивительно, но, на счастье, медиум Илья Седых до сих пор проживал у Галины, что позволяло избежать контакта с Константином, в данном случае крайне нежелательного. Дома у Гали все оставалось по-прежнему: обои те же, дети носятся, кричат, с кухни тянет только что приготовленным борщом, в коридоре – пакет с мусором на вынос.

Но что-то все же изменилось: комната, куда подруга провела Марианну, показалась словно объемнее, шире, посреди сумрачного осеннего дня ее наполнял свет. Как не быть свету, когда в кресле, закинув ногу на ногу, с книжкой в руках сидит Илья – спокойный, довольный, всем своим видом излучающий радость. От нервного, постоянно дерганого медиума с воспаленными глазами не осталось и следа. «Он указал воронам дорогу к Вихрю, и они забрали Элизиум, – вспомнила Марианна, тут же подумав: – И хорошо, он избавился от тяжелого груза, и это пошло ему на пользу».

Но мизерная червоточинка все же мешала радоваться наступившей в Илье перемене. Впервые за время, прошедшее со дня судьбоносной поездки за статуэтками, Марианна задумалась о Вихре. Двадцать два старших аркана, наверное, скоро соберутся все, если уже не все в сборе, остальных приведет Вихрь, и тогда еще пятьдесят шесть людских душ канут в небытие, а их место займут захватчики-бесы. И она, и Аким – одни из первых двадцати двух, а значит, сопричастные, значит, виновные. Марианна зажмурилась, загоняя никчемные мысли в дальний угол, и распахнула ресницы, вспомнив, зачем явилась сюда – выяснить, что происходит с Акимом, – с радужным будущим ее собственной души творилось неладное, и благодушно настроенный медиум должен был помочь выяснить, откуда ждать беды.

Итак, когда после всех приветствий Галина пригласила к столу на чашечку чая, Марианна заговорила о насущном:

– Илья Вадимович, вот зеркальце из коллекции Тимура Сардоковича, припоминаете? – С этими словами Марианна извлекла из черного кожаного футляра миниатюрное зеркальце с откидной крышкой и протянула Илье.

– Это что, пудреница? – спросила Галина.

– Не совсем, – ответила Марианна, внимательно наблюдая за реакцией медиума.

Илья с минуту созерцал отражение. Затем, сдвинув брови, заговорил:

Не доверяй речам подруги —

То тьма протягивает руки!

– Боже, опять! – не выдержала Галина, раздраженно покосившись на собеседников, для которых она сама словно перестала существовать.

– В зеркале кто-то еще? Мальчик не один? Я угадала? Что за подруга? Откуда она взялась? – сыпала вопросами Марианна.

Словно не слыша, медиум продолжал гнуть свою линию:

Стекляшку мальчику отдай,

Глаза раскрой и наблюдай.

– Что сделать? Зеркало отдать мальчику, Акиму? Поняла. А как тогда я буду наблюдать?

Для той, чья жизнь разделена,

Любые годны зеркала.

Вдох-выдох – тонкие пальцы медиума сложили «пудреницу». Он смерил подруг прежним, бесконечно усталым взглядом, сразу как-то сник, словно только пробежал марафон, и больше не произнес ни слова.

Но Марианна сумела уловить зашифрованный в стихах смысл. Над деталями предстояло поразмыслить, но суть она поняла.

– Видишь, до чего ты человека довела! – укорила подругу Галина. – Сил лишила. Что ты, что Костян – одного поля ягоды. Стресс один от вас. Пойдем, отдохнешь! – обратилась она к Илье, и тот, как маленький ребенок, послушно последовал за Галей в комнату.

– Прости, прости! – виновато произнесла Марианна. – Я же забыла его поблагодарить. Он все верно тогда сказал, а я не поняла…

Раздался звонок в дверь.

– Не представляю, о чем ты. Но если поблагодарить, то иди, вон он, в кресле сейчас опять залипнет со своей музыкой, – бросила на ходу Галина, поспешив открывать дверь.

Марианна въехала в комнату. Илья, расположившись в кресле, как раз потянулся за наушниками.

– Илья Вадимович, помните, вы говорили: «Три памяти единого разделены». Я не понимала, почему три. Потом я все вспомнила: цыганка, я и Аким – три памяти единой души. Вы с самой первой встречи сумели заглянуть мне в самую душу. Вы – маг, читающий в душах людей! Спасибо вам за все!

Наушники так и остались болтаться между пальцами медиума, взгляд застыл. Виделось, будто он слово за словом считывает всплывающие в уме позабытые строки:

– Небо. Восход луны…

На полуслове его прервали.

– Восход памяти… – произнес другой, до боли – настоящей ранящей боли – знакомый голос, который Марианне меньше всего хотелось бы в тот момент слышать.

– Восход памяти! – повторил стоящий в дверях Константин. Он был гладко выбрит, свеж – словом, до раздражения безукоризнен. – Главное, что ты вспомнила, Марианна! Остальное не важно.

Константин разулся и вошел в комнату.

– Как там у тебя говорится? «Вихрь. Разлом. Земля пополам. Из недр восстает ад к небесам». Ад скоро восстанет! Где Вихрь, а, Илья? Другим болтаешь, а старого друга в неведении держишь! – усмехнулся Константин, присаживаясь на стульчик рядом с креслом Ильи, близко к Марианне, опасно близко.

Девушка непроизвольно подала назад в своей коляске и сжалась вся, точно пружина. А Илья, накручивая на палец белесые пряди, возвел очи к потолку и высказал то, что они уже неоднократно слышали.

– Корень – основа всему! – многозначительно произнес он и, воткнув наушники, погрузился в музыкальную нирвану.

– Видишь, – Константин обернулся к Марианне, – так всегда. Мне не говорит, а гастарбайтерам как-то умудрился рассказать, ума не приложу как. Я проверил его мессенджеры – ничего стоящего. Он сидел на музыкальных сайтах, мегабайтами скачивал музыку. Рэпер он у нас, оказывается, – и слушает, и сам читает. В треках своих, между прочим, тоже про корень несет. А на мой вопрос нормально ответить не может. Твердит одно и то же, но я никак не вникну в смысл, если он вообще есть.

– В словах Ильи всегда имеется смысл. Его надо уметь прочесть, – нехотя отозвалась Марианна. – Но меня эта тема больше не интересует. Довольно с меня Вихря! Мне пора. Галя, я домой! – крикнула она подруге, которая копошилась на кухне, и повернула колеса в прихожую.

– Я знаю, ты касалась его в своих воспоминаниях. Знаю, что по какой-то странной, парадоксальной причине я приближаюсь к Вихрю только рядом с тобой, а без тебя топчусь на месте.

Кое-как Марианна стянула с вешалки куртку и, не обращая внимания на стоящего рядом Константина, снова позвала подругу:

– Галя, открой! Я ухожу.

Появилась Галина – руки в боки, поочередно посмотрела на Марианну и Константина.

– Уже уходишь? Ты вообще зачем приходил? – спросила она Константина, который принялся спешно натягивать ботинки.

– Да так, пустяки, проведать хотел. Я провожу Марианну, – ответил он и тут же, предваряя вполне предсказуемый протест, обратился к Марианне с искренней мольбой в глазах: – Нам очень, очень надо поговорить…

Марианна ничего не ответила, но и не возражала. Вместе они покинули квартиру. На улице моросил дождь. Поблескивающий в отсвете дождевых капель «форд» обещал тепло и комфорт.

«Чего мне бояться? – подумала Марианна. – Отбоялась уже. Худшее с ним я уже повидала».

Дворники гуляли по стеклу, магнитола пела что-то романтическое. Рекламные вывески, огни уличного освещения сменяли друг друга. Под мерный гул двигателя и песни радиоэфира Марианна слушала оправдания Константина, давно известные и давно утратившие актуальность, но в то же время приятные слуху. Все сводилось к тому, что он пошел на вынужденные меры, решился на эксперимент, как выразился сам, чтобы побудить ее к действию, вызвать желание пойти вопреки ее собственной установке на вечную неподвижность. Другого выхода он не видел – приведи он хоть тысячу доказательств, выписок из истории болезни, свидетельств врачей и прочих подтверждений ее настоящего диагноза, ее память непременно нашла бы возможность вывернуться и исказить всю полученную информацию, лишь бы не допустить до сознания девушки факт, что инвалидность – ее собственный выбор. Разум Марианны признавал лишь одного свидетеля – ее саму, поэтому вытесненные воспоминания так необходимо было реанимировать.

Остывшим умом Марианна понимала Константина и не держала зла, вероятно, даже могла бы поблагодарить, но человек, который в буквальном смысле втоптал ее в грязь, несмотря ни на какие благие намерения, всегда останется для нее мразью. И это – правда, какой бы горькой и печальной она ни была.

– Ты как-то спрашивал меня, существует ли что-либо, что я хотела бы стереть из памяти навсегда, – произнесла Марианна, когда в красноречивой оправдательной речи Константина наступила долгожданная пауза. – Так вот, больше всего на свете я хочу вычеркнуть из своей жизни страницу, где я, не чувствуя ног, в белом полушубке падаю в болотную ледяную муть и ползу на брюхе, как змея, а ты, притаившись в кустах (или где еще – не знаю), чистенький, в своем пижонском пальто, равнодушно наблюдаешь!

– Прости! – в который раз вымученно проговорил Константин, и Марианне даже показалось, что в глазах его блеснули слезы, хотя он опять был в линзах, а с ними всякое могло померещиться.

Марианна отвернулась, с деланым интересом рассматривая проезжавшие за окном автомобили.

– Скажи, – прервал молчание Константин, – а ты хотела бы забыть то, что вспомнила о себе, про себя в том лесу?

– Нет, не хотела бы, – поразмыслив, ответила Марианна.

– Значит, риск эксперимента был оправдан и все было не зря.

– Какой риск? О чем ты?

– Помимо того, что я шел на преступление – ты ведь легко могла заявить на меня после всего, я понимал, что, поступая так, рискую нашими с тобой отношениями, попросту хороню их, втаптываю в ту самую грязь. Выходит, действительно похоронил и втоптал.

На это Марианне нечего было возразить, но на сердце едва заметно потеплело: оказывается, у них были отношения…

– Я не прошу о многом, – продолжал Константин, – прошу хотя бы попытаться простить. И попытаться помочь мне найти Вихрь…

«А ведь он еще безумнее Тимура Сардоковича, – подумала Марианна, – опасный безумец, помешанный на Вихре. И все ему нипочем. Зациклился и прет напролом, никогда не отступится. Считает, что вправе все за всех решать. Какая маниакальная уверенность в собственной правоте! Какая одержимость идеей!»

– Я подумаю, – осторожно ответила Марианна, не отвлекаясь от созерцания мокрых полос автострады, исчезавших за пеленой косого дождя.

Магнитола диссонировала с торжественностью осенней тоски, резала слух рваными ритмами. Константин, как беззаботный подросток, покачивал головой в такт электронным звукам.

– Твой любимый МС Рад-Х? Видишь, я уже начала их отличать, – попыталась улыбнуться Марианна.

– Да, МС Рад-Х, старенький трек, но мне нравится. – Константин расплылся в довольной ребяческой улыбке. – Кстати, Илья тоже от него тащится.

– По-моему, что новый, что старый – все одинаковые. И что это за имя такое – Рад-Х? Кто только придумал… – проворчала Марианна, вдруг ощутив себя закоснелой старушенцией, в штыки принимающей все новое и современное.

Константин тут же включил ученого, и Марианне в момент пришлось пожалеть о неосторожно слетевшем с языка вопросе.

– Ты ошибаешься, – начал он, – в имидже этого парня каждая деталь имеет значение, и в особенности – имя. Рад-Х – видоизмененное латинское слово «radix», в переводе – «корень».

Они стояли на светофоре. Красный свет сменился зеленым, но Константин не спешил нажимать на газ. Дворники елозили по лобовому стеклу, а он глядел сквозь них – мгновение застыло во времени, растекшись до бескрайних пределов. Позади сигналили нетерпеливые водители. Константин, опомнившись, вдавил педаль газа, и автомобиль с истерическим ревом сорвался с места. Если бы барабанивший о стекла дождь, мокрые тротуары и копоть улиц могли слышать, их тотчас бы оглушили мужской и женский голоса, слившиеся в унисон в едином крике.

– Корень – основа всему! – прокричал мужчина, на автомате отыскивая дужку очков, которых не было.

– Корень – основа всему! – почти одновременно подхватила женщина, внезапно почувствовав покалывание в ступнях, с некоторых пор ставшее приятным.

– Как же я сразу… Он твердил и твердил… Отвечал на вопрос, а я, осел, не понимал…

– И что все это значит? – спросила Марианна, до конца не понимая, как в практическом смысле можно использовать полученную информацию.

– Корень – основа Вихря, Рад-Х – основа Вихря. Этот рэпер – средоточие энергии, центр воронки. Он сам или его дом, студия – не знаю. Но если мы хотим найти Вихрь, необходимо побольше разузнать об этом парне. Теперь ясно, как наш Илья передал похитителям старушкиных статуэток сообщение – выложил в Сети свой речитатив про Корень, – гастарбайтерам или тем, на кого они работают, оставалось лишь навострить уши.

Константин, немного помолчав, произнес:

– Спасибо тебе, Марианна!

– За что? – удивилась девушка.

– Не зря я верил, что с тобой приближаюсь к Вихрю.

«Ненормальный», – подумала она, но в мыслях ее больше не сквозил холод. И тут же чувство безвозвратной утраты, сожаление, что Землю не повернуть вспять, болезненным уколом отозвалось в сердце.

– Я вспомнила еще кое-что, – уже на подъезде к дому произнесла Марианна. – Возможно, тебе пригодится. Насчет картотеки: это не картотека жертв, как мы думали поначалу, это – карты Таро, все старшие арканы, всего их должно быть двадцать два. Расклад их таков: среди них те, кто жертв замещает. – Марианна, помедлив, остановила на Константине многозначительный взгляд, добавив: – И, если помнишь, я среди них тоже есть. Ты сочтешь все это метафорическими образами – пускай, интерпретируй по-своему, как умеешь, мое дело – сказать.

Глава 19. «Призрак» и коттедж

Той осенью Марианна, обеспокоенная чужеродным, потусторонним присутствием в жизни Акима, решила выйти из тени и открыться ему. Намеренно столкнувшись с ним в бизнес-центре, она вручила ему сотворенное медиумом зеркальце и свою визитку в расчете, что он все же позвонит. А сама, следуя совету Ильи, раскрыла глаза и стала наблюдать. «Для той, чья жизнь разделена, любые годны зеркала», не так ли?

Перед трюмо на подсвечниках стояли две зажженные свечи. Марианна, замерев в трепетном ожидании, глядела в зеркало. По предыдущему опыту, когда, еще лежа в больничной палате, она рассматривала отражение радужной оболочки глаз, сейчас она так же неотрывно ловила каждое изменение светло-серого оттенка в неровном мерцании оранжевого пламени. Удерживать внимание на зрачках оказалось непросто, к тому же двойной свет постоянно сбивал, отвлекая переменчивыми всполохами, и Марианна взгрустнула, вызвав в памяти подаренное Акиму миниатюрное зеркальце, в котором легко и непринужденно прочитывались перепады настроения мальчика. Памятный образ зеркальца нежданно-негаданно проявился вкраплениями нового цвета на зеркальной поверхности трюмо. Появившийся из ниоткуда угольно-черный цвет словно ластиком стирал отражение и расползался в стороны. Удерживать внимание стало решительно невозможно, и девушка расфокусировала взгляд. Странно, но, потеряв внимание, она обрела ви́дение тончайших световых волн, окунувшись в которые смогла наблюдать одновременно две картины, надвигавшиеся ей навстречу из зеркальной пустоты по двум угольно-черным коридорам, по обе стороны подрагивающих свечей.

Первая картина отражала знакомые контуры худощавого длинноволосого паренька. Другая… В ней она впервые увидела существо, что назвалось мальчику Марийкой. Точнее, не увидела, а почувствовала ее волновые вибрации, амплитуда колебаний которых с каждой секундой увеличивалась, заполняя пространственный зазеркальный эфир, целиком подавляя слабенькие вибрации Акима. А тот, убаюканный грезами о белом паруснике, охотно поддавался ее захлестывающим волнам, без сопротивления ведомый их всеобъемлющей силой.

Растущие энергетические импульсы не ограничивались зазеркальем. В какой-то момент они передались Марианне, и она ощутила их как свои собственные. Она словно снова перенеслась в отсек № 29, со всей страстью желая оттуда выбраться, она будто вновь сжимала в дрожащих руках девятимиллиметровый ПМ охранника-вороны, но теперь знала, что непременно спустит курок. Но сейчас вовсе не Марианна томилась взаперти, а та, другая, обитающая по ту сторону зеркал, жаждала покинуть тюрьму; не она, а та, другая, держала палец на спусковом крючке, полная несгибаемой решимости поразить цель. А целью был несчастный АК-47, ее невольный тюремщик. «Две части в мальчике одном», не так ли? Та душа, что, уступив свое место, избегнув Элизиума, ушла в тень и оттуда теперь рвалась на свободу. Марианна, поняв это, испытала противоречивые чувства: переживая терзания чужой души, запертой в тени зеркал, одна ее часть переполнилась сочувствием, другая – тревожась за мальчика, сознавала необходимость неусыпного внимания.

«Главное – всегда быть настороже», – пронеслась мысль в ее голове неизменно низким голосом шувихани, когда гладкая поверхность трюмо вновь отразила встревоженный лик светловолосой девушки. И Марианна старалась быть начеку: ждала, что Аким позвонит, не пропускала ни один вызов, ни одно сообщение, – но мальчик не шел на контакт. Тогда она снова и снова возвращалась к зеркалу, пока ненастным осенним днем оно не треснуло – ни с того ни с сего, да еще в нескольких местах. Зеркало пошло микроскопическими трещинами, похожими на тончайшую паутину. При внимательном рассмотрении «паучий» узор соединялся в перевернутую пентаграмму – открытие вселяло ужас! Неужели опоздала? Мысли Марианны метались от плохого к худшему. Мысли путали пальцы, судорожно пытавшиеся открыть лежавший у трюмо коробок спичек. Марианна кое-как ухватила одну спичку – остальные рассыпались, – чиркнула о коробок, зажгла свечи. В расползающихся на глазах трещинах проявлялась зияющая черная дыра, оттуда веяло холодом. В этой холодной бездне она ощутила страх, но страх принадлежал не ей, а исходил от мальчика, запертого в кромешной тьме. Мальчик не на шутку перепугался и растерялся, мальчик потерял самого себя, забыл. Нетрудно было догадаться, кто же тогда оказался снаружи, стоял у руля, управляя телом мальчика. Опьяненное вкусом долгожданной свободы существо могло в любой момент привести спусковой механизм в действие. Чтобы предотвратить падение в бездну, Аким должен был вспомнить себя – подростка с идиотским именем АК-47, гонимого всеми андрогина, неопределившегося, непонятого, желающего лишь одного – удрать из докучливого социума, и чтобы веял теплый бриз, принося аромат соленых волн, и белый парусник продолжал путь навстречу вечному солнцу.

Тогда Марианна набрала номер, призвав в союзники их одни на двоих воспоминания о мечте – загадочном белом паруснике на серебристых волнах, – не дав мальчику сделать роковой шаг в пропасть. За мгновение до того, как мальчик Аким вспомнил себя, Марианна уловила резкую вспышку ярчайшего света, за ней с незначительным интервалом последовали другие – словно сотни фотокамер разом направили свои объективы ей в глаза. Озарение пришло позже – свет исходил от гаджетов: камеры выхватывали из темноты школьную крышу, где чудил съехавший с катушек мальчик, изгой класса. И свет этот сводился в одну точку – вихревую воронку, с каждой вспышкой фотокамер наполнявшуюся силой, а в центре силы проявились нечеткие очертания лица: курносый нос, огромные серо-зеленые глаза, по-детски удивленные и сияющие, рыжие кудри, ниспадающие на лоб. Играючи, с упоением, как ребенок, которому наконец разрешили сладкое, девочка поглощала энергию, идущую от гаджетов, со всеми постами, лайками, комментариями и прочими ментальными посылами их владельцев. Явление в эфирном спектре юной души, чудом избежавшей участи обитателей Элизиума, поразило Марианну в самое сердце, но мальчик был важнее. Он подошел к самому краю, дальше края идти некуда, а значит, настало время открыться и все ему объяснить.

Мальчик увидел Марианну, лишь только очнулся от потрясения. Он узнал ее сразу – иначе и быть не могло, ведь она знала о белом паруснике. И они подружились, потому что не могло быть иначе. Да, она знала о белом паруснике, и она находилась с ним – живая, во плоти, говорила приятным голосом и держала за руку. Каждый день Марианна навещала его в клинике, и Аким каждое утро ожидал ее прихода. Она знала о белом паруснике, и он мог довериться ей, как когда-то совсем недавно той, другой – рыжей, не живой.

А в это самое время Константин расследовал, выискивал связующие звенья цепи, соединяющей модного рэп-музыканта МС Рад-Х с Вихрем — назойливой вездесущей помехой информационного поля, – и пропавшими статуэтками Элизиума. Ученый спешил поделиться открытиями, новостями с Марианной – ему было о чем поведать, – но девушка каждый раз находила предлог уклониться от встречи.

В действительности Марианна пребывала в смятении. Она не могла продолжать вести себя как ни в чем не бывало – при каждой новой мысли о Константине острые заледеневшие корни деревьев, вылезающие из-под земли, будто вновь резали тело, оставляя незаживающие порезы в памяти души. В то же время она не держала на него зла, умом понимая, что лишь благодаря его, несомненно, жестокому поступку у нее появился шанс своими ногами ступать по земле. К двойственности чувств примешивалось и третье – очарование Константина не отпускало. А вместе с ним не отпускали и сожаление о необратимости пережитых по его вине страданий, вполне осознанно, по его же признанию, воздвигнутой между ними преграды и глубоко укоренившийся страх перед обреченностью на новую боль – так или иначе проклятие цыганки жило и с каждым намеком на зарождение нового чувства пускало ядовитые ростки в сердце девушки. Ситуацию усугубляла и внедренная Константином мысль – цыганка являла собой необратимое прошлое ее души, часть ее самой, что наперед исключало всякую возможность избавиться от нее и насланного ею проклятия. В общем и целом Марианна предпочла заморозить отношения с Константином, и он лишился возможности до нее достучаться. Тем более когда она сблизилась с Акимом – хранителем надежды на безоблачное будущее ее души, – ей попросту не хватало времени помыслить об ином.

Но разве Вселенной есть дело до наших мыслей и планов? Водоворот событий нежданно-негаданно вновь захлестнул Марианну, выводя ее земной путь на новый виток спирали. И Вихрь ворвался без спроса, разрывая сон ранним темным утром…

* * *

Марианна вздрогнула. Одеяло. Белые простыни. За окном темень – осеннее утро. На настенных часах – шесть. Звонок в дверь – продолжительный, настырный, – вот что разбудило ее. Марианна, плюхнувшись в коляску, тихонько, стараясь не производить шума, подъехала к двери. Тут же раздался стук – кто-то изо всех сил колотил в дверь. Марианна замерла, сжимая в руках телефон, готовая набрать номер экстренной службы.

– Марианна, открой! Это я, – послышался за дверью знакомый голос.

В сдавленном, задыхающемся стоне с трудом распознавался некогда чарующий тембр молодого ученого. Но сердце Марианны безошибочно уловило знакомые ноты, и она, не раздумывая, отворила дверь.

Живописать мужчину, представшего на пороге квартиры, можно было бы одним выражением – не в себе!. Глаза совершенно ошалелые, кончик мятой рубашки торчит из-под испачканных джинсов, кожаная куртка расстегнута, на рукаве просвечивает дыра. Лишь волосы оставались безукоризненными, и то благодаря короткой стрижке, которую сложно испортить. Константин, прислонившись к дверному косяку, попросил разрешения войти, но просьба выглядела нелепо – он уже перешагнул порог.

– Проходи на кухню. Я сейчас, – бросила Марианна вошедшему, второпях повернув в сторону спальни, где тотчас исчезла, затворив дверь.

Девушка, остановившись у трюмо, с беспокойством оглядела себя зеркале. Отражение ни чуточки не радовало: ни укладки, ни макияжа, опухшие ото сна веки, да еще в придачу эта ночнушка хэбэшная – целомудренная, аж плакать хочется. В целом печальное зрелище. И что обидно, на то, чтобы привести себя в порядок, нисколечко не оставалось времени. Явно нестабильное состояние гостя не позволяло оставлять его надолго одного. Марианна достала из ящика трюмо расческу, причесалась на скорую руку – стрижка более или менее улеглась, – наспех мазнула тушью ресницы, а непрезентабельную ночнушку прикрыла красной шалью – красный всегда был ей к лицу. В таком виде она въехала на кухню, где у окна с сосредоточенным видом стоял Константин и считал ворон, и это отнюдь не фигура речи – он действительно пересчитывал ворон, облюбовавших крышу стоявшей во дворе трансформаторной будки.

– Три вороны… и тут… – произнес он, застыв как прикованный, даже не обернулся.

– При чем здесь вороны? Что принесло тебя в такую рань? Ты вообще в своем уме?

Недовольный оклик Марианны заставил Константина опомниться.

– Прости, я напугал тебя. Побеспокоил чуть свет. Но я не знал, куда деваться. Домой – точно нет. Только ты поймешь и поможешь, я знаю. Уже помогла, – в непривычной для него манере человека на грани, человека, нуждающегося в поддержке, просящего человека заговорил Константин.

– Что с тобой приключилось? Чем я могу помочь? – спросила Марианна, нажатием на рычажок включив электрочайник.

Константин подошел ближе и взял ее за плечи – накинуть шаль оказалось удачной идеей, иначе он бы непременно почувствовал мурашки, пробежавшие по ее телу от тревожного прикосновения его рук. Тут Константин впервые с момента, как переступил порог дома, взглянул Марианне в глаза, озвучив донимавший его вопрос:

– Марианна, скажи, только честно, тогда в лечебнице я убил ворону? Тот парень на фото из бабкиной картотеки, тот, что дежурил у ворот клиники, в него я точно не стрелял?

– Нет, конечно нет, – поспешила заверить его Марианна точно так, как раньше, – ты убил ворону.

Марианна накрыла его ладони своими. Константин облегченно вздохнул, не сводя с девушки глаз.

– Наверное, это все, что мне нужно было услышать, – сказал он, заметно успокоившись.

– Выпьем чаю, и ты мне все расскажешь, – ободряюще произнесла Марианна.

– Кофе, если не затруднит, – попросил Константин.

Марианна, видя, как дрожат его руки, подумала, что только кофеина ему и не хватало, но предпочла не спорить, насыпав в чашку пару ложечек растворимого.

– Глупо получается, даже не знаю, с чего начать.

Аромат кофе и занимавшийся рассвет за окном пробуждали жизнь нового дня, провожая с миром уходящую в прошлое ночь с ее обманчивыми формами и порождающими страх галлюцинациями.

– Для начала объясни: почему у тебя такой потрепанный вид? – пришла на помощь Марианна, которую, признаться, раздирало любопытство.

Кроме того, наблюдая Константина «не в себе», она втайне наслаждалась его уязвимостью, неуверенностью – не злорадствуя ни в коей мере, она испытывала удовольствие от внезапной близости, простой человеческой, той, что порой объединяет потерянные души, ищущие опору друг в друге.

– Я выпал из окна, – ответил Константин, криво улыбнувшись.

Воображение девушки тут же нарисовало многоэтажку, распахнутое окно и летящего камнем вниз Константина – яснее не становилось. То ли кофе подействовал, прояснив голову, то ли с наступлением утра туман рассеялся сам собой, но, к счастью, Константин обрел дар речи, начав излагать как прежде – четко и по порядку.

– Позволь, я начну сначала, – промолвил он, распрямив плечи. Торчащий из-под джинсов кончик некогда белой рубашки все еще мозолил глаза. Константин на секунду задержал на нем неодобрительный взгляд, мысленно махнул рукой, так ничего и не поправив. – Как ты, наверное, догадываешься, в последнее время я только и делал, что собирал сведения об МС Рад-Х. До этого я даже не задумывался, кто он вообще такой и откуда взялся. Привязчивый бит, бомбические треки, отвязные тексты, миллионы подписчиков на ютьюб-канале – все, что мне было известно об этом парне. Честно говоря, я даже никогда не обращал внимания на его внешность. Порылся в Интернете. Сразу наткнулся на его физиономию – по мне, так довольно отталкивающий экземпляр: пол-лица закрыто челкой, глаз не видать, скулы выпирают, сам тощий, костлявый, вылитый Кощей Бессмертный, только в молодости. Татуировки по всему телу. И что примечательно – на одной фотографии, где он случайно приподнимает челку, на лбу красуется перевернутая пятиконечная звезда в круге: по одним данным – символ Сатаны, а по другим – символ власти материи над духом, применяемый современными оккультистами для усиления энергоинформационного потока. Как видишь, волей-неволей пришлось окунуться в актуальные направления мракобесия.

Марианна, как никто другой, имела представление о символике и ее действии – не далее как месяц назад перевернутая пентаграмма отобразилась трещинами в ее зеркале, ознаменовав скрытую от глаз угрозу. Девушка сочла разумным воздержаться от комментариев и продолжила слушать.

– Другим открытием для меня стало, что, несмотря на бешеную популярность в Сети, Рад-Х ни разу не давал живых концертов, по меньшей мере это странно. Я пошел дальше: по своим каналам решил разузнать, кто на самом деле скрывается под псевдонимом МС Рад-Х. Выяснилось, что это никакой не псевдоним, а бренд, товарный знак, зарегистрированный на имя организации с характерным названием «Коренъ» – с твердым знаком в конце слова. Офис компании располагается в Москва-Сити. Что ж, наведался я в этот офис, только он, представь себе, оказался пуст. Абсолютно пустое помещение, за которое, однако, исправно вносится арендная плата.

– А как же владельцы компании? Кто-то ведь должен за ней стоять?

– Владеет загадочным «Корнем» очередная «темная лошадка» – офшорная компания с одноименным названием «Radix», с адресом где-то на Сейшелах. Словом, концов не найти, никакого реального следа – один виртуал и безнал. Но одну ниточку я все же нащупал. «Radix» является совладельцем российского видеохостинга «Pretube», в последнее время стремительно набирающего популярность среди молодежи, и не в последнюю очередь благодаря трансляциям рэпера Рад-Х. Причем среди миноритарных совладельцев этого видеохостинга фигурировала еще одна российская фирмочка – ООО «Корень», уже с мягким знаком на конце. Далее пришлось прошерстить данные об объектах недвижимости. У «Radix» в России все по нулям. Зато за российской организацией «Корень» значился вполне реальный объект – довольно габаритный коттедж в одном из стародачных мест поселка Кратово. Туда-то я и рискнул сунуть свой нос, не подозревая, насколько опрометчиво поступаю.

Особняк стоит вдалеке от дороги, окруженный величественными соснами, за высоким секционным забором, декорированным изысканными элементами художественной ковки. Я решил действовать открыто, не таясь. Припарковал автомобиль у ворот. В кармане было удостоверение журналиста. Думал, спросят – скажу, что приехал договориться об интервью со знаменитым музыкантом, молодежным идолом; по телефону дозвониться не смог, решил попытать счастья, явившись прямиком сюда пред его светлы очи. Надо сказать, я прихватил с собой и луч – я выслеживал Вихрь, а АЛИК смог бы уловить колебания его энергополей.

– Ты взял с собой ту милую красную шапочку? – спросила Марианна.

– Да, она и сейчас со мной, в кармане куртки. Взял и не пожалел, но об этом потом. Подошел к воротам – заперты. Ни кнопки вызова, ни охраны при входе. Тупик. Не уходить же, в самом деле, ни с чем? Недолго думая, я перемахнул через ограду, воспользовавшись в качестве опоры удачно встроенными в секции резными украшениями. Я проник на территорию, когда уже стемнело, и, подобно жалкому воришке, прокрался в вечерних сумерках меж темных стволов осин, с презрением взиравших на меня свысока.

Поздно. Слишком поздно я сообразил, что участок могут охранять собаки – из-за угла дома стремглав выскочили три лающие тени. С пугающей быстротой они неслись на меня, ловко огибая колонны могучих стволов. Страх погнал меня вперед. Я, спотыкаясь о корни, сколы дорожной плитки, бог знает о что еще, на одном дыхании преодолел стометровку – примерно столько оставалось до дверей особняка. Лай за спиной усиливался, еще ближе – и он перешел в яростное рычание. За высокими прозрачными дверьми дома поблескивал огонек. «Значит, в доме кто-то есть», – подумал я, собравшись барабанить в дверь. Секундой позже мне пришел бы конец – позади отчетливо клацнули челюсти, – но двери вдруг сами отворились передо мной, причем ровно настолько, чтобы я в них протиснулся, и тут же захлопнулись за моей спиной, оставив трех доберманов несолоно хлебавши.

Собаки продолжали пастись снаружи – разочарованные, они недовольно скулили, размазывая слюни о дверное стекло. Я обернулся в направлении источника света, приготовившись объясняться, извиняясь перед хозяевами дома за свое вторжение, удостоверение журналиста было наготове. Но то, что я, мчась, не разбирая дороги, принял за огонек, на поверку оказалось не чем иным, как огромным, во всю стену, экраном. Монитор транслировал изображение МС Рад-Х, демонстрируя одно лицо – и ничего кроме. Сперва я вздрогнул, подумав было, что изображение живое и сам паренек, сидя где-то в соседней комнате, сейчас наблюдает за мной и вот-вот заговорит. Но я ошибся – картинка была мертвой, застывшей, как и искусственная улыбка музыканта, исполненная одним непомерно растянутым ртом, в то время как глаза, лишенные какого-либо выражения, смотрели остекленело.

Я оторвался от экрана и осмотрелся. Чересчур просторный первый этаж нисколечко не походил на жилой. Ровный, гладкий пол, голые стены, на высоченном потолке установлено освещение наподобие светодиодных лент, но не включено. По углам стояла какая-то аппаратура. Не наблюдалось никакой мебели. В общем плане зал напоминал танцпол, только безлюдный – кругом ни души. Я, оглядевшись повнимательнее, приметил винтовую лестницу, ведущую наверх. Ступил на нее, осторожно начал подниматься. Ступенька – одна, другая; ладони скользили по гладким перилам. Где-то на третьей ступеньке карман куртки завибрировал. И нет, не из-за телефонного звонка, заработал АЛИК, о котором я в суматохе совсем позабыл.

– Шапка? – спросила Марианна.

– Да, красная шапка. Акустический луч улавливал магнитные волны Вихря, начиная «сходить с ума». Это могло означать лишь одно – устройство находилось в непосредственной близости к самому центру действия электромагнитного поля искомой информационной помехи. «Не случайно я попал сюда и не зря», – подумал я тогда. Охотничий азарт охватил меня, и я начисто забыл об осторожности, рванул по лестнице вверх. Карман продолжал отплясывать джигу, а я уже был наверху. Тьма – хоть глаз выколи. Мой взгляд метнулся к комнате с балконом – в окно ярко светил уличный фонарь. Внезапно какой-то черный лоскут отделился от неосвещенной стены, стрелой взметнул вверх, больно хлестнув по лицу. От неожиданности я вскрикнул, повернувшись назад к лестнице, прослеживал невообразимый полет кусочка темной материи. Только никакая это была не ткань, а большая черная ворона. Ворона, улетая прочь к залу первого этажа, каркнула, позвав за собой двух других, которые, подражая первой, вспорхнули за моей спиной и нагло промчались мимо, задев крыльями мою шею.

Не дойдя до балкона, я посмотрел направо. Глаза уже сносно различали предметы в темноте. У стены, где прятались вороны, находился по виду старинный стеллаж из дубового массива. На стеллаже стояли маленькие статуэтки, точь-в-точь такие, как ты их описывала, – черно-белые человечки, перетянутые красной тесьмой. Элизиум…

Марианна ахнула, подвинулась вперед, подперев ладонями щеки.

– Ты забрал их? Статуэтки? – спросила она.

– Должен был, но не забрал, – ответил Константин, опустив глаза. – Меня спугнул призрак.

Марианна удивленно вскинула брови.

– Да-да, призрак. Только я собирался взять статуэтки, как снаружи за окном послышались шаги и уже знакомый лай доберманов. Я крадучись пробрался на балкон и через прутья решетки посмотрел вниз. Под фонарем разгуливал человек в униформе, с виду охранник. У его ног вертелись собаки. Охранник поднял голову, свет от фонаря упал на его лицо. И меня словно током ударило – опять он! Тот тип с выпирающей челюстью с фотографии из бабкиной картотеки, он же – подручный доктора Мансурова. Как молнией пораженный, я не мог ни вдохнуть, ни шевельнуться. Подлая корявая память безжалостно досаждала, снова и снова воспроизводя выстрел и его в луже крови на полу у лифта. Пока мой ум отфильтровывал реальные события от галлюцинаторного бреда, «призрак» исчез из поля зрения. Я вернулся в комнату. Я бы так и простоял там всю ночь, тупо уставившись на статуэтки, не имея ни малейшего понятия, что следует предпринять, если бы отчетливо различимый скрип ступеней на лестнице не вывел меня из оцепенения. Помню, как сейчас: ноги не слушаются, я кое-как медленно плетусь к балкону, шагаю в дверной проем, прислоняюсь к стене, что справа, и замираю чуть дыша. Но неугомонный луч продолжает отплясывать в кармане, реагируя на колебания вихревого поля, а заодно и выдавая меня с головой. Еще какое-то время я рассчитывал, что, возможно, охранник повернет назад. Но слух развеял все иллюзии – лестница продолжала хрустеть под тяжелыми шагами «призрака». Уже слышалось его дыхание, такое же тяжелое, как и шаги. Ждать было нечего. Об Элизиуме я и думать забыл. Единственное, что заботило меня в тот момент, – как бы не угодить в лапы «призрака». Словом, я дико сдрейфил. Сиганул с балкона вниз, зацепил ограждение, порвал куртку. Угодил в какой-то засохший репейник – поцарапал шею, извозился весь, проехавшись по земле. Собаки, дежурившие внизу, видимо, никак не ожидали, что добыча сама свалится с неба, обескураженно уставились на меня, будто решая, сон я или явь. Тем временем я, перекатившись кубарем, встал на ноги и побежал, не оглядываясь, прочь от доберманов, которые непростительно долго собирались с мыслями, но все же сорвались с места, прочь от «призрака» и от Вихря, который я так долго искал.

Константин набрал в грудь побольше воздуха, вдохнул-выдохнул, и в этом вздохе отразилась вся накопившаяся усталость от прошедшей ночи.

– Дальше тебе известно. Я долго ехал, петлял, теряя ориентиры. И вот я у тебя.

– Значит, теперь нам известно, куда увезли Элизиум, – задумчиво произнесла Марианна.

– И где находится Вихрь, – подытожил Константин.

– Вихрь и Элизиум – вместе, бури не избежать.

– Бурю можно предотвратить, разъединив их. Только так можно устранить помеху. Но нам нужна помощь. Из меня, как видишь, воришка никудышный.

– Ты собираешься попросить кого-то выкрасть статуэтки?

– Попросить не выйдет. Нанять – другое дело, услуга за услугу.

– У тебя есть кто-то на примете?

Константин утвердительно кивнул, но в выражении его лица промелькнула некая доля неуверенности. Марианна взяла это на заметку, но развивать тему не стала.

Время шло, стрелки настенных часов равномерно тикали, пролистывая час за часом. Константину наконец пришло в голову, что он порядком засиделся, пора и честь знать. Глаза слипались, затылок сдавливала тупая боль. Дискомфорт от незаправленной рубашки не первой свежести и прочих свидетельств непотребного вида внезапно возрос в разы.

– Я пойду, – устало сказал Константин, проходя в прихожую.

Марианна, толкнув обода колес, последовала за ним.

На крючке висела порванная кожаная куртка, мужчина потянулся за ней. От неуклюжего движения куртка сорвалась, упав на пол, из ее кармана выпал кусок красной вязаной материи.

– Это она, красная шапочка? – спросила Марианна, не отрывая глаз от алой ткани.

– Она… Шапка… – зевая, протянул Константин.

Он, подняв куртку, бережно провел рукой по шерстяным узорам шапочки – акустическому лучу интерференционной картины, надежному индикатору Вихря, к большому сожалению, ни на что более не годному сейчас.

Константин, понурив плечи, стоял в дверях, когда Марианна вдруг спросила:

– Ты можешь оказать мне услугу?

Взгляни он на нее, он бы приметил, как глаза ее загорелись азартным блеском, этаким опасным огнем, и, вероятно, подумал бы, прежде чем раздавать обещания. Но Константин смотрел в пол, думая о душе, чистом белье и продолжительном глубоком сне.

– Всегда к твоим услугам, – ответил он уже за порогом.

– Позвони, как придешь в себя! – крикнула Марианна вдогонку.

Глава 20. Счастливые билетики

Константину пришлось сдержать слово. Он понятия не имел, о какой услуге попросит Марианна, но был заинтригован, тем более что место для встречи она предложила весьма неожиданное. Марианна пожелала нанести визит в его рабочий кабинет, где некогда под воздействием транса девушка пересекла океан сомнений и страхов, следуя за таинственной красной нитью.

И снова она здесь, взобравшись с ногами на кушетку, и вновь зеркало спутниковой тарелки за окном сияло, отражая лучи восходящего солнца. Марианна зажмурилась и отвернулась, так что ее лицо оказалось в тени.

– Покажи, как работает красная шапка! – твердо произнесла она, улыбнувшись с едва заметной чертовщинкой во взгляде.

По правде сказать, Марианна сама до конца не понимала, почему ей вдруг взбрело в голову активировать луч, она просто пожелала примерить шапку, примерить в действии – желание необъяснимое, но твердое и определенное.

– Но… АЛИК неактивен, ты знаешь, – недоумевая, произнес Константин, не переставая теребить дужку очков.

– Так активируй его! – настаивала Марианна.

– Тебе прекрасно известно – пока существует Вихрь, помеха, работать с АЛИКом небезопасно, его действие непредсказуемо.

– Я сознаю риск. Дай мне хотя бы минуту. За минуту ничего серьезного не случится. Я ведь смогу в любой момент снять шапку, если что-то пойдет не так?

– Сможешь… Если ты все еще будешь ты…

– Помнишь, ты обещал! – напомнила Марианна. – Это единственное, о чем я прошу.

Константин мерил шагами комнату, попеременно натыкаясь на железяки, аппаратуру, старую мебель. Он то снимал очки, то надевал обратно. В конце концов, прекратив метания, он присел рядом на кушетку, произнеся:

– Идет! Обещал – так обещал. В твоем распоряжении ровно одна минута и ни секундой больше. И нам придется переместиться в другое помещение. С лучом работают не здесь.

– Я готова! – сказала Марианна с интонацией, полной решимости.

Константин помог ей пересесть в коляску и жестом позвал за собой. Они, лавируя между нагромождениями металлического хлама, очутились у встроенного в стену шкафа-купе с зеркальными дверями.

– Я намеренно установил зеркало. Ты, всматриваясь в свое отражение, активируешь подсознание. Воспоминание о твоей наружности воспроизводит разум, его рациональное начало, в то время как завуалированное, скрытое проистекает из глубин его теневой стороны, проявляясь в спектре резонирующих вибраций акустического луча, тем самым выводя на свет трансцендентную составляющую разума, – проговорил Константин, сжимая в руке продолговатый черный предмет с разноцветными кнопочками, с виду напоминающий телевизионный пульт.

Константин нащупал пальцем клавишу на панели, и двери шкафа-купе по команде начали медленно раздвигаться. Створки монотонно свистели, елозя по металлическим полозьям. А Марианна зачарованно, с безмолвным трепетом наблюдала. Ее живое воображение предвкушало появление за распахнутыми дверями сказочной Нарнии[11]. Тягучее движение створок завершилось характерным стуком, ознаменовавшим остановку. Однако вместо лесистых равнин, изумрудных холмов и Западных гор, дающих начало Великой реке, двери чудесного шкафа вели в темную конуру без единого окошка, которая едва ли могла конкурировать с каморкой Папы Карло.

– Осторожно! – предупредил Константин, когда колеса инвалидной коляски пересекли черту, разделяющую пространство рассеянного дневного света и территорию унылого застенка, леденящего пещерной пустотой.

Заднее колесо наткнулось на порожек. Константин, быстро сориентировавшись, поспешил на помощь – высвободив коляску, направил ее вперед к самому центру мрачной темницы.

Сонм пыли атаковал носоглотку, и Марианна громко чихнула – звук дребезжащим эхом прокатился по стенам. Слезы подступили к глазам, но взор прояснился. Прямо перед ней стоял намертво прикованный к полу электрический стул, образ которого в долю секунды структурировало воображение девушки, стоило только кинуть беглый взгляд на единственный предмет обстановки этой сомнительного назначения конуры.

– Что это? – Марианна ужаснулась, буравя испуганным взглядом атрибут экзекуции; он был сделан из темного камня, с высокой спинкой, твердыми подлокотниками, снизу оснащен подножкой, а сверху на спинку свисала железная пружина, к которой крепилось приспособление, по-видимому, для фиксации головы.

– Можешь считать стул магнитом, – ответил Константин, решив не отягощать девушку научными терминами. – Магнит притягивает внимание луча к вибрациям сидящего на стуле, не растрачивая энергию понапрасну.

– А это не больно?

Вопрос прозвучал по-детски мило, Константин невольно рассмеялся. Смех вышел раскатистый; эхом отразившись от пустых стен, он приобрел зловещую окраску. Ученый, смеясь, отрицательно покачал головой. Но девушке было не до смеха. Она сохраняла сосредоточенность, застыв в напряженном ожидании.

– Прошу! – произнес Константин, предлагая свое плечо, чтобы усадить девушку на сиденье стула.

Марианна обняла его за шею, от тесного контакта она почувствовала неловкость – их вынужденная близость казалась нелепой, неуместной в обстановке гнетущего мрака, голых стен, в соседстве с «электрическим стулом». Марианна пыталась более или менее сносно устроиться на стуле, ерзала туда-сюда, опираясь на жесткие подлокотники, когда болтавшееся на пружине приспособление задело прическу. Марианна вскинула голову.

– А это для чего нужно? – спросила она, брезгливо морщась.

– Фиксатор? Тебе он не понадобится, – ответил Константин, небрежно откинув пружину назад за спинку стула. – Фиксатор требуется тем, кто склонен дремать во время сеанса. Да, да, и такое бывало, – произнес он, заметив недоверие во взгляде девушки. – Напоминаю: в твоем распоряжении всего минута. Вряд ли ты успеешь заснуть.

Дальше тянуть время не имело смысла. Марианна, уперевшись в подлокотники, вымолвила, решительно подняв подбородок:

– Что ж, приступим! Давай шапку! Жми на кнопку! Или как там она включается…

– Ты сама приведешь луч в действие.

– Как? Позволь спросить.

– Активатор – в твоей голове. При помощи магнита луч сам настроится на твои вибрации, выискивая черные дыры, болезненные состояния, вскрывая гнойники по ту сторону теней, чтобы выбрать верный угол падения луча для заполнения пустот.

– А чем можно заполнить пустоты?

– То, куда вела тебя красная нить, не есть сами события. Как я уже говорил, это всего лишь воспоминания о них. Благодаря АЛИКу ты вольна их переписать, переиначить, как тебе заблагорассудится.

– Так что от меня требуется, чтобы начать сеанс?

Константин бережно развернул шапку и протянул Марианне:

– Надевай!

Марианна вновь ощутила тяжесть головного убора, когда он оказался у нее в руках. Марианна спешно нахлобучила шапку, алая ткань практически полностью закрывала брови.

– Что теперь?

– Теперь думай! Думать – все, что от тебя требуется. Помни – шапка подчиняется приказам.

– Приказам забыть?

– Нет, помнить! Это как в притче о монахе и розовом слоне. Ученик монаха много раз пересекал один и тот же мост и не думал о розовом слоне, пока монах не велел о нем не думать. Если ты настойчиво прикажешь разуму забыть неугодный эпизод прошлого, он неминуемо будет всплывать в уме как незавершенный гештальт, перегружая память, расходуя энергию, вместо того чтобы направить ее на сотворение новой идеи, которая, попав в поле действия луча, внедрилась бы в твое подсознание. Но та же формула работает в обратном направлении. Вели себе думать о чем-то, и твой ум станет искать любую возможность уклониться от императивно навязанной мысли. Разум не выносит прямых директив – это факт. Поэтому думай о розовом слоне, и он сам уйдет из твоей головы, как гонимый ветром сор. Энергия высвободится, ты почувствуешь это и сочинишь свои собственные мечты, луч поймает их вибрации, заполняя пустоты черных дыр.

Марианна задумалась, проигрывая что-то в уме.

– Но особо не обольщайся, – поправил себя Константин. – За минуту ты, вероятно, успеешь оценить весь спектр возможностей, которые открывает луч, но для того, чтобы ими воспользоваться, потребуется гораздо больше времени. Пока что мы не можем позволить себе «больше времени» – Вихрь резонирует, создавая помехи, и длительная работа АЛИКа может привести к непоправимым последствиям, вплоть до тотальной утраты памяти.

Константин задержал взгляд на приготовившейся думать Марианне, восхитительно очаровательной – красный действительно был ей к лицу.

– Думай! – сказал он, поворачиваясь к выходу. – Помни о том, что хочешь забыть.

– Поняла, – сказала девушка, и голос ее слегка дрогнул. – А ты разве не останешься?

– Меня здесь быть не должно. Я – тоже помеха, как и Вихрь. Пульт тебе оставить не могу, ты понимаешь. Не волнуйся! Ровно через минуту я открою дверь.

Марианну отнюдь не радовала перспектива остаться в одиночестве в темной конуре – почти как в том лесу, – но отступать было поздно и стыдно. Она кивнула, приготовившись вспоминать и думать, думать и вспоминать. Силуэт Константина мелькнул на прощание в исчезающей полоске света, створки шкафа захлопнулись, и Марианну объяла тьма, и лишь ей одной она вверяла свои думы и грезы.

Как только девушка надела шапку, та будто потеряла в весе, растаяла, сделавшись абсолютно невесомой. Теперь предстояло думать. Легко сказать «думай», но о чем? Что прежде всего ей хотелось бы стереть из памяти? Одна минута, всего одна. Время гнало коней, и выбирать не приходилось. В памяти всплыли холодная грязная жижа, корни, выныривающие из снега, как внезапно разбуженные змеи. Но, к удивлению для нее самой, тот, без сомнения, мрачный эпизод недавнего прошлого заслонило, грубое, злое лицо цыганки, пустой перрон и отходящая от станции электричка – то, что для памяти было невыносимее, горше, то, что неизвлеченной занозой застряло в сознании, сочась гноем, источая смрад, отравляло, убивая мечты. Марианна мысленно скомандовала думать, взывая к памятным, саднящим изнутри деталям: морщинам в уголках жесткого рта, низкому голосу с певучим наречием, грузной походке, пожелтевшим от курения пальцам и золоту, сверкнувшему в ехидной улыбке. «А ведь это же я – цыганка с золотым зубом. – Осознание этого стало самой важной деталью из всех. – Вся моя жизнь, и проклятие, и немощь – все это план цыганки, мой план, – всплывали в памяти мысли. Время не щадит коней. – Думай!» Марианна, продолжая вспоминать о цыганке, не заметила, как навязанные ее прямой директивой думы стали постепенно меркнуть; они уходили с авансцены сознания, становясь фоном, пропадая совсем, а на их месте возник отблеск света кристальной чистоты – не белого, а чистого, прозрачного, незапятнанного и полностью свободного.

Так Марианна узрела или скорее ощутила луч, и тот дышал свободой. Свободой – воздушной, невесомой, безграничной; за пределы разума и земных стихий простирался ее простор. Марианна понимала – на этом просторе возможно творить, сочинять, что заблагорассудится изголодавшейся по счастью душе, минуя проклятие, немощь, срывая цепи навязанных устоев, обрывая красные нити, стараниями цыганки некогда соединявшие метки памяти. Она представила себя стоящей на высокой скале в бескрайней пустоте посреди чистого лучезарного сияния, и ей захотелось прыгнуть со скалы, разбежаться со всех ног и прыгнуть! Но только так, чтобы прыжок этот никогда не заканчивался. Еще мгновение, и она бы разорвала красные нити – оковы памяти, пригвождающие к земле, в готовности совершить прыжок в кристально чистое ничто. Луч давал свободу от самой земли, освобождал от страха, наделял решимостью сделать шаг. «В пропасть!» – поддавшись эйфории, вслух произнесла Марианна, когда глаза прорезал свет и руки Константина сомкнулись у ее головы, второпях стягивая с нее шапку.

– Как впечатление от изобретения? – поинтересовался Константин, когда двери шкафа-купе благополучно закрылись за их спинами, оставив позади «каморку Папы Карло» с вовсе не опасным «электрическим стулом».

– Впечатляет, – только и смогла вымолвить Марианна, не найдя других слов. – Знаешь, теперь я, как никто, понимаю тебя, понимаю твою одержимость избавиться от Вихря. Твоему изобретению нельзя мешать. Оно должно работать!

Золотистый лучик солнца, закравшийся в окно, пробежал по лицу Константина, выхватив из тени его довольную улыбку. Константин присел в кресло на полуразвалившихся колесиках, подъехал к лаконичному столику, выдвинул из-под него подставку, на которой лежал небольшой ноутбук:

– Ты видела его сайт?

– Чей сайт? – спросила не до конца пришедшая в себя Марианна.

– МС Рад-Х, разумеется! – произнес Константин, забивая адрес в строке браузера. – А это еще что? – удивленно воскликнул он, как только в новом окне появилась картинка.

Марианна подвела колеса ближе, чтобы лучше разглядеть монитор. На главной странице сайта, выбиваясь из общей стилистики дизайна интерфейса, аляповатым пятном выделялся незамысловатый, словно на скорую руку скроенный, похожий на заплатку рекламный баннер. Примечательным явилось его содержание. Пропечатанные простеньким шрифтом буквы появлялись и исчезали одна за другой, блики образованных слов складывались в предложения – объявлялась лотерея, в которой разыгрывались билеты на перформанс, запланированный в частном коттедже звезды: «Внимание! Розыгрыш счастливых билетов! Торопитесь! В наличии пятьдесят шесть свободных мест! Ставьте лайки и выигрывайте!» В стороне от квадратной «заплаты» мигала активная стрелка, при клике на которую открывалось новое окно с живописной фотографией двухэтажного коттеджа в светлых тонах, окруженного рядами высоких сосен.

– Да это же тот самый коттедж! Балкон, клумба внизу, виден даже репейник, двери прозрачные, тропинка между деревьями! – Константин не мог унять нарастающее возбуждение. – Наш виртуальный рэпер приглашает в гости! Вопрос – что за этим стоит? И кто же, интересно, будет предъявлен публике во плоти?

– Ты говоришь так, как будто и мысли не допускаешь о том, что Рад-Х объявится сам?

– Так и есть. Сам он не явится, потому что никакого «его» не существует. Сведения, почерпнутые мной из разных источников, вкупе с тем, что я видел в коттедже, убедили меня окончательно: Рад-Х – миф, оцифрованная модель, квинтэссенция кодов, выводимых на экран. И российская компания, зарегистрировавшая на свое имя бренд, и ее зарубежный акционер обитают исключительно в виртуальном пространстве.

Марианна на время задумалась, отыскивая прорехи в смелой теории Константина, и в конце концов задала вопрос:

– Если Рад-Х со своей музыкой, подставными компаниями и прочим – целиком виртуальный проект, то кто его разработчик? Кто-то ведь должен был эти программы создать?

– Разумеется, – твердо заявил Константин, словно только и ждал подобного вопроса, – программы генерируются Вихрем. Вихрь обладает сознанием, – прибавил он полушепотом. – Я почти уверен в этом.

– Он сам по себе, – Марианна невольно повторила вслух слова ведьмы-Проводницы.

– Верно. Вихрь сам по себе, и он определенно что-то задумал. Разыгрываемые билеты – наживка. Нечто недоброе намечается в коттедже, для этого Вихрю понадобились люди, толпа. Что он им готовит? Когда состоится перформанс?

Марианна посмотрела на экран:

– Одиннадцатого ноября.

– Уже завтра! Какой же я осел! Надо было чаще мониторить сайт! Завтра я отвезу в коттедж того, кто сможет выкрасть статуэтки. Его бы хорошенько подготовить, да жаль, времени нет.

Константин как заведенный метался взад-вперед от ноутбука к окну и обратно. А тут еще Марианна ни с того ни с сего решила подлить масла в огонь:

– И меня! Доставь к коттеджу и меня!

– Это еще зачем? – в сердцах вопрошал Константин, вперившись в нее недоумевающим взглядом.

– Билетов – пятьдесят шесть. Ты не веришь, знаю. Но я говорила. Это – память цыганки: пятьдесят шесть младших арканов Таро, пятьдесят шесть людских душ приведет Вихрь. Двадцать два старших уже здесь. Колода должна собраться полностью. Это – замещение, его готовит Вихрь. Пятьдесят шесть человеческих душ канут в небытие, а их место займут бесы – светящиеся фиолетовым существа с картины в кабинете Мансурова. Так я это вижу. Как ни печально, я – одна из них, была… или есть… не знаю, голова от этого кругом… Знаю одно – я должна быть рядом.

Константин пристально всматривался в лицо Марианны, пока она говорила. Затем улыбнулся двусмысленно, ни чуточки не определенно и, ничего не ответив, сел за ноутбук.

– Что ты делаешь? – удивилась Марианна, ожидавшая реакцию на свое предложение – любую, самую неприятную, агрессию или смех, но только не пренебрежение.

– Ставлю лайки. Пробую выиграть нам билеты на перформанс, – ответил он, и Марианна, в очередной раз убедившись в непредсказуемости Константина, ограничилась протяжным: «А…», решив остановить поток слов и более не искушать судьбу.

* * *

Марианна, прощаясь с Акимом одиннадцатого ноября, знала, никому не под силу остановить Вихрь, но спрятаться, скрыться, заставить впустую поднимать пыль было возможно…

Константин встретил Марианну в своем рабочем кабинете. В руках он держал два распечатанных приглашения на перформанс Рад-Х. На билетах значилось время: 16:00.

– Я ждал тебя раньше, – сказал Константин. – Надо бы успеть до того, как в особняк набежит толпа.

– Я готова, – сказала девушка. – А где же твой хваленый домушник?

– Сейчас я вас познакомлю.

Константин сделал приглашающий жест, и Марианна повернула колеса в направлении достопамятной кушетки. На кушетке развалился молодой паренек. Он, лежа на спине с запрокинутой головой, мерно похрапывал, приоткрыв рот; с уголка губ стекала слюна.

– Он что, спит? – удивилась Марианна.

– Как видишь. Ему надо было дать выспаться, чтобы он смог проявить себя в полной мере. Видишь ли, он страдает бессонницей. Ночью ему не спится, а днем измотанный организм берет свое и юноша впадает в микросны, то и дело вываливается из реальности, сам того не замечая. Он уже успел отбыть срок в колонии, после того как попался на квартирной краже – заснул, когда следовало отключить сигнализацию, тут же об этом забыв. Я погружаю его в гипнотический сон, чтобы он набрался сил и продолжительное время мог находиться в осознанном состоянии, и так до следующего сеанса.

– Кого-нибудь понормальней ты конечно же не смог найти? – упавшим голосом задала Марианна риторический вопрос.

Константин и не думал реагировать. Вместо этого он начал считать в обратном порядке от десяти. Он, дойдя до единицы, громко щелкнул пальцами, и спящий разомкнул веки, уставившись невидящим взором в потолок.

– Включился! – сказал Константин, проводя рукой перед лицом разбуженного юноши.

Молодой человек тотчас встрепенулся, поднялся и сел, свесив ноги с кушетки.

– Ух… – выдохнул он, сцепив руки за головой. – Спасибо, док! Выспался!

Паренек был кудрявый, рыжеволосый, с забавным веснушчатым лицом и глазами слегка навыкате.

– Марианна, позволь представить тебе Степана! Степан, познакомься, это Марианна!

Степан картинно расшаркался, после чего схватил Марианну за кисть, клюнув ладонь носом – с виду сошло за поцелуй. Марианне стало смешно. Степан мог в принципе не выделываться – один его вид отчего-то вызывал веселье, может быть, потому что сам он лучился радостью, сердца таких людей всегда распахнуты, невзгоды не покрывают их коростой, такие люди навсегда остаются детьми.

– Друзья, нам пора! – покровительственно произнес Константин, на контрасте с беззаботным Степаном казавшийся неестественно серьезным.

На самом деле его всерьез заботило одно обстоятельство, о котором умолчал. Накануне его вызвал следователь, тот, что вел дело доктора Мансурова. Скорее это был не вызов, а неофициальное приглашение. Дело в том, что Мансуров находился под замком в стационаре психиатрической больницы, где, судя по всему, никто, кроме следователя, его не навещал. По словам полицейского, последний раз они виделись с Тимуром Сардоковичем пару недель назад. Злодей, как называл Мансурова следователь, оказался совсем плох – начисто перестав понимать, о чем его спрашивают, нес какую-то околесицу, что его обманули, принудили, про маршрутку какую-то толковал, – все бессвязно и неконкретно. Следователь решил без толку не тратить время и прекратил посещать больного, позабыв при этом кое о чем. В последний его визит лечащий врач Мансурова походя вручил следователю конверт с заранее подготовленным письмом, написанным Мансуровым мягким карандашом под личным присмотром врача. Доктор также сообщил следователю о настоятельной просьбе пациента передать письмо Константину Плотникову. Следователь, разумеется, вскрыл конверт. В конверт, сделанный собственноручно пациентом, с рисунком его же исполнения, был вложен листок бумаги с неразборчивыми каракулями. Он, сочтя письмо неважным бредом больного на голову, тут же о нем позабыл, по возвращении в отделение окунувшись в насущные дела. По прошествии времени разгребая бумаги, следователь натолкнулся на забытое послание, решив, что неплохо бы все же передать его адресату. Константин смог явиться к следователю только утром 11 ноября, в тот день, когда время было особенно дорого. Он, взглянув на письмо – листок бумаги, исписанный совершенно нечитаемым почерком, – ответил следователю, что так же, как и он, не догадывается о его значении. Однако Константин, забрав письмо с собой, пообещал себе на досуге поразмыслить над его смыслом. Он раскрыл конверт в машине, вновь взглянул на замысловатые закорючки. Не разобрав ни слова, вновь убрал письмо в конверт, положив в карман. Время никак не позволяло отвлекаться на расшифровку письма – бумага могла подождать, а поездка в Кратово вместе со Степой и Марианной – нет. В результате письмо было оставлено до лучших времен. Но червь сомнения в том, что, откладывая письмо до поры, он поступает в корне неправильно, с тупой навязчивостью шевелился в уме Константина. Оттого-то он и хмурил брови, был мрачен, серьезен и особенно критичен.

Но Марианна не заметила, что серьезность Константина сколько-нибудь выходила за рамки обычного. Ее больше волновало другое: «Неужели этот ребенок способен выполнить поручение Константина? Одному богу известно, что взбредет ему в голову и как он себя поведет, если что-то пойдет не по плану».

Сомнения одолевали Марианну всю дорогу, пока они мчались по загородному шоссе. Мрачная холодная осень стучала в окно, навевая унылые мысли, тягостные думы, нисколько не прибавляя оптимизма. Девушке представлялось, как она вязнет в топях очередной бессмысленной блуды. Только Степа, энергично мотая головой, непрестанно голосил, фальшиво вторя мелодиям радиоэфира. Подъехали рано, до перформанса оставалось как минимум часа три.

– Мы явимся как первые гости, покажем билеты. Если нас не пустят, что весьма вероятно, я вернусь назад, а Степа, уже проникнув на территорию, найдет способ незаметно пробраться в дом. – Константин в который раз для себя самого покручивал в голове план, впервые изложив его детали спутникам.

Марианну как обухом по голове ударило.

– А как же я? Мы с тобой войдем по билетам, а Степа тем временем сделает свою работу. Разве мы не так собирались действовать изначально?

– Не так. – Константин сурово сдвинул брови. – Я ни при каких обстоятельствах не разрешил бы тебе переступить порог коттеджа. Степа пойдет. И точка.

Марианна вспыхнула. Кто он такой, чтобы ей приказывать? Ах да, она снова позабыла, что перед ней мразь, а помнить-то следовало всегда! И будто не она это помыслила, а цыганка Мала из глубины времен пеняла ей: «Опять тебя оставили в дураках, обманули, как бывало не раз», – тянулись горестные мысли.

– Ты же сам согласился взять меня с собой! – не успокаивалась Марианна.

– Ты просила. Я не мог ответить отказом. Согласился, верно, согласился взять тебя с собой, но о том, что ты попадешь внутрь коттеджа, уговора не было.

«Мразь!» – одна мысль была гаже другой.

– Не берешь меня, потому что я – немощный инвалид? – в обиде выкрикнула девушка.

– Не беру, потому что ты мне дорога! – под стать ее тону отреагировал Константин.

Смысл сказанных им слов дошел до Марианны не сразу. От негодования и злобы шумело в висках, пульсация утихала медленно, слишком медленно, чтобы в одночасье собрать мысли воедино. Марианна судорожно вздыхала, забавно хлопая глазами, на нее жалко было смотреть.

– Сдается мне, я здесь лишний. Пойду подышу! – Степан виновато кашлянул и, тихонько посмеиваясь, вышел из автомобиля.

– Ключ оставляю тебе. – Константин вложил миниатюрный чип-ключ в руку девушки. – Второй у Степы, на всякий случай. Жди нас. При малейшем намеке на опасность вызывай полицию.

Он, воспользовавшись замешательством Марианны, не дожидаясь, когда та вновь обретет способность ясно мыслить и продолжит настаивать на своем, спешно покинул машину.

Константин и Степа приближались к въездным воротам, когда заметили примечательную парочку – юноша и девушка стояли, прислонившись к воротам, – одетые в плотные безразмерные худи, у девушки из-под капюшона выглядывали ярко-розовые волосы, шея юноши была сплошь татуирована, а из оттопыренной нижней губы торчало толстое серебристое кольцо.

– Простите, вы случайно не на перформанс? – спросил юноша у Константина с блеском надежды в глазах.

– Случайно да. А что?

– Не найдется у вас лишнего приглашения?

– Извините, нет.

– Погодите. – Молодой человек переключился на Степу, схватив его за рукав.

Степа недовольно дернулся, высвободив руку.

– Простите! – настаивал юноша. Девушка стояла у него за спиной, нервно теребя длинные рукава худи. – Нам очень нужно туда попасть! Сколько вы хотите за ваши билеты?

Степа выжидательно воззрился на Константина – как-никак он тут главный, самому Степе авантюра ученого была до лампочки.

– Нисколько. Билеты не продаются. И вам там делать нечего. Послушайте совет – бегите отсюда скорее! Ничего хорошего здесь не предвидится, уж поверьте! – сказал Константин, уводя Степу дальше от назойливой парочки.

– Три тысячи даю, слышь? – не унимался парень, крича в спину.

– Идиот настырный! – проворчал Константин, быстро проходя незапертые ворота и вступая под кроны горделивых осин – вековых стражей тенистой аллеи, ведущей к коттеджу.

* * *

Марианна смотрела, как мокрый снег налипал на ветровое стекло, не успевая таять, обрастал новыми хлопьями, и она, засыпая в одиноком снежном плену, с улыбкой на лице повторяла одну-единственную фразу: «Ты мне дорога», не анализируя, не подвергая сомнению, не делая выводов, не прогнозируя, она просто согревалась: слова те дарили тепло – все, в чем нуждалась она в тягостные минуты томительного ожидания наедине с самой собой.

Тем резче и бесцеремоннее прозвучал телефонный звонок, вырвавший ее из объятий грез. Она и забыла, что телефон при ней. «Константин! С ним что-то стряслось, не иначе!» – стрелой пронеслась первая тревожная мысль. Но экран мобильника высветил другое имя, появление которого выглядело еще более неожиданным и странным. Аким! Марианне звонил Аким.

Глава 21. Школьный день

Аким волновался, что не успеет или Марианна будет недоступна для связи, но спустя пару тревожных гудков ему ответил знакомый, несколько настороженный голос.

– Аким? Слушаю! Что-то случилось?

– Пока нет, но скоро случится. Что бы вы ни собирались сделать, это не поможет. Вихрю надо отрезать путь!

Мечтательное настроение Марианны как рукой сняло.

– Откуда тебе известно про Вихрь? Как много ты вообще знаешь?

Марианна была ошарашена. Невыразимое волнение сдавливало грудь.

– Много. – Тон мальчика был непривычно резок и тверд.

Стало решительно ясно – ему было что сказать, необходимость в наводящих вопросах отпала сама собой.

Мальчик между тем продолжал:

– Я знаю многое – о Вихре, о тебе и не только. И мне хочется, чтобы ты тоже узнала. Но не от меня. Кое-кто хочет поговорить с тобой о Вихре.

– Кто? – Марианна сжимала телефон вспотевшими от волнения руками. Ей вдруг почудилось, что она стоит на краю оврага, в одном шаге от разверзшейся темной бездны.

– Марийка.

Глаза Марианны заволокла тьма, тело ощутило невесомость – девушка шагнула в пропасть.

* * *

Аким искренне надеялся, что Марианна не придет в ужас, не дрогнет перед зеркальной тенью и у нее хватит мужества встретить будущее с широко распахнутыми глазами. Ведь не дрогнул он, когда Марийка снова ворвалась в его жизнь. Как выяснилось позже, она ее и не покидала, а искусно пряталась, выскочив из тени стремглав, как черт из табакерки. Произошло это около месяца тому назад, всего-то ничего, но Акиму казалось, что это случилось так давно, в какой-то другой, чужой жизни, или та, прежняя жизнь была чужой, а вовсе не его.

И в той, прежней, чужой жизни наступало утро первого школьного дня, начало рутины, пинков и издевательств – таким школьный день представал в памяти Акима, вновь предстояло преодолевать страхи, этапы восхождения к внутренней свободе, как представлялся будущий день из соображений едва зародившегося, но уже пустившего ростки в душе мальчика намерения. Он помнил, как стоял на краю, когда кто-то посторонний управлял его телом; холод и тьма по ту сторону зеркал до сих пор леденили душу; воспоминание, как он ненадолго, но все же превратился в забытый для самого себя сон, то и дело всплывало в уме, – что такое по сравнению с этим пинки и обиды одноклассников, безразличие отца? Ничтожная глупая ерунда, о которой и думать не стоит! А о чем стоит? О том, что все это время он и не жил вовсе, а трусил, перепуганно озираясь по сторонам, как кролик прячется в высокой траве в боязни быть съеденным тем или другим хищником. Постоянно пребывая в состоянии подавленности, угнетенного сознания, лишь попав на ту сторону – во тьму и холод леденящей пустоты, – побыв в невесомости и бестелесности, он сумел прочувствовать истинный гнет мертвенного безвременья; лишь благодаря пребыванию по ту сторону зеркал он обрел понимание, что и «кролик», и «хищники» находятся в одинаковом положении жертвы, которых рано или поздно пожрет пустота, расщепляющая душу в бессознательное ничто. Тогда мальчик дал себе обещание перестать быть послушной овцой, бездумно бредущей в пасть выдуманному хищнику, пробудиться наконец, чтобы самому отыскать путь к белому паруснику и уплыть на нем прочь от всевластия прожорливой пустоты.

«Выброси их из головы!» – говорила милая, добрая Марианна. Аким так бы и поступил, легко и охотно. «Но я-то знаю, – думал мальчик, – что их поганые языки так и чешутся, чтобы обидеть, руки – пихнуть, и каждый уже готовит подножку. Я пройду мимо, но они не отстанут».

Тот же пейзаж унылых городских улиц, дорога, петляющая между продуктовым магазином и автобусной остановкой, – повторявшийся алгоритм повседневности возвращал прежние мысли, навязанные стереотипами, не давая разуму открыться навстречу вольным ветрам, способным разметать в клочья преграду из нагромождения комплексов и надуманных страхов. Не в силах противостоять мощи всеподавляющей рутины и пригвождающей к земле ненастной скуки, которые не предвещали ничего хорошего, Аким, втянув голову в плечи, срезал путь, минуя шумный перекресток со светофорами, и побрел дворами по дорожке вдоль нестройной вереницы старых гаражей – это наследие советской эпохи недавно определили под снос, потому на том пути в последнее время царили тишина и безлюдье. Одинокий маршрут через гаражи всегда привлекал Акима – здесь нет нужды оглядываться: никто не дышал в спину.

Но в то ненастное утро, следуя вдоль гаражей, мальчик мимоходом уловил нечто, выделявшееся из привычной картины давно сложившегося паттерна. Он заметил нечто лишнее, привнесенное в отлаженный годами алгоритм. Лишним оказалось движение, грубый и резкий, сопровождаемый металлическим скрежетом рывок из-за угла одного из гаражей. Аким застыл на месте, вцепившись пальцами в лямки висевшего за спиной рюкзака. Вначале в глаза бросилась увесистая черная цепь – мальчик зажмурился в страхе увидеть того, кто к ней привязан. Щелочки глаз медленно распахнулись навстречу ужасу. Стальной ошейник, местами изъеденный ржавчиной, утопал в нечесаных космах грязно-черной шерсти, смыкаясь на массивной шее гигантского пса, который представлял собой какую-то дьявольскую помесь ньюфаундленда и ротвейлера, причем свирепые черты последнего особенно угадывались в мощной челюсти и крепкой, плотно сбитой конституции телосложения.

Вид лохматого монстра страшил мальчика, но, как ни странно, не отталкивал. Фасад здания ненавистной школы уже виднелся за поворотом. Чтобы продолжить путь, Акиму нужно протиснуться между зеленым гаражом с псом на цепи и бетонным забором по правую руку. Аким собрался с духом, сделал глубокий вдох. Осторожно переступая, мальчик продвигался ближе к забору, стараясь не смотреть в глаза псу, в надежде на то, что длина цепи не позволит собаке дотянуться до него. Мальчик уже поравнялся с псом, тот повернул грузную голову, наверное, высунул язык, бог знает, – краем глаза он приметил что-то красное, и сердце тут же неистово забилось. Аким шел вдоль забора, боковым зрением отслеживая перемещения монстра, который переминался, лязгая железной цепью, издавал хрюкающие звуки, даже разок чихнул, но так и не двинулся с места. Опасность миновала, лохматый монстр остался позади. Мальчик наконец расслабился, отпустив лямки рюкзака.

Налетел ветер, рваным порывом холода хлестнув по лицу, и внезапное чувство охватило мальчика, чувство потери, которая вот-вот произойдет, как будто сейчас, в эту самую минуту, что-то ускользает сквозь пальцы, уходит, растворяясь во времени безвозвратно, нечто важное, то, что он сиюминутно упускает из виду. В окнах школы зажегся свет – знакомый муравейник в привычной утренней суете обозначился в зоне видимости, – где все предсказуемо, безрадостно, где нескончаемые топи насмешек и обид не дают расправить плечи, где пустует незавидное место среди парт на самой галерке и другое – далеко на отшибе в школьной иерархии. «Зачем спешить? Туда я всегда успею». Мальчик замедлил шаг.

И… обернулся… Гараж с облупившейся зеленой краской почти пропал в серости ветвей, замерших в преддверии грядущих холодов. Хмурый пес, сидя на цепи, глядел прямо на мальчика; его взгляд из-под тяжелых нависших век был полон безмерной тоски. Сострадание вытеснило прежний страх, не оставив и следа: что за нелюдь могла оставить пса в заброшенных гаражах, приковав цепью, без еды и воды? Аким приблизился к собаке. Та мирно ждала и неотрывно смотрела на мальчика. Впервые их глаза встретились. «Страшен!» – констатировал мальчик. «Человек!» – подумала собака. Железная цепь лежала на мерзлой земле, Аким медленно скользнул пальцами по ее холодным звеньям, ожидая от пса реакции, но пес по-прежнему хранил невозмутимость.

– Ты посиди, только тихо, – заговорил мальчик, обращаясь к собаке, – а я посмотрю, что можно сделать.

Цепь выглядела новой, прочной, совсем не истертой; обнаружилась и застежка – у самого ошейника, надетого на массивную шею зверя, а совсем рядом – пасть и челюсти, которым тоненькая ребячья кисть лишь на один зубок. Немалая сила духа потребовалась, чтобы решиться, и Аким решился:

– Не бойся! Я – друг. Дай освободить тебя, ладно, вот так, молодец… – Успокаивая собаку, он успокаивался сам, когда онемевшие пальцы судорожно перебирали звенья цепи.

Мальчик, добравшись до карабина, отстегнул его. Тут тяжеловесный пес проявил неожиданную прыть – поднявшись на все четыре лапы, тряхнул мохнатой гривой, разметав в разные стороны вековой слой песка, пыли и ошметков грязи, после чего с неистовой ураганной силой сбил мальчика с ног. Аким не успел испугаться – настолько стремительно все произошло. Ни секунды времени не оставалось на размышления о том, как он очутился на голой земле, а пес нерушимой скалой нависал над ним, закрывая от восходящего утреннего света, изредка проглядывавшего из-за серых облаков и изливавшейся с неба мороси. Время, пространство, мысль – все замерло в одночасье, внимая средоточию всего – раззявленной пасти, где меж заточенных, словно по заказу, клыков, необычайно белых, текла прозрачная слюна.

«Он меня ест!» – бесхитростное, никоим образом не осмысленное предположение пришло в голову, когда мальчик, зажмурив глаза, ощутил на лице горячую шероховатую влагу. Пес облизывал мальчика! Аким, поняв это, ужом проскользнул между гигантских лапищ; поднявшись с земли, посмотрел псу в глаза – угрюмый взгляд из-под тяжелых надбровий выражал бесконечную благодарность. Уже без малейшего опасения мальчик провел ладонью по косматой шерсти пса – пальцы моментально опутали колтуны.

– Лохматик, – ласково произнес Аким, выпрямился во весь рост и посмотрел вперед, туда, где за поворотом ожидал прежний, недружелюбный и весьма прожорливый мир, готовый проглотить его при первом удобном случае.

Как же не хотелось туда – будь у него выбор, он бы предпочел остаться с псом, но привычка, долг, что-то еще, навязанное и чуждое, но безмерно сильное, говорило: выбора нет – и тянуло в опостылевшие рутинные топи.

– Ступай своей дорогой, пес! Свободен! – сказал Аким, обернувшись к Лохматику (так он прозвал про себя пса), и махнул рукой.

В паре шагов от поворота, где кончались гаражи, мальчик оглянулся – собаки и след простыл. И дикая, невыносимая тоска сжала сердце; Аким ощутил утрату. Необъяснимо, но большой и страшный пес своим исчезновением оставил пустоту в его душе, и то ненавистное чувство, когда заблудившийся путник подспудно понимает, что бредет не туда, но, несмотря на это, продолжает идти заведомо неверной дорогой, вновь овладело мальчиком.

И не зря: тень всеобщего презрения обитала за порогом школы, неуклонно следуя за ним, куда бы он ни пошел, словно безумная поклонница. Прозвеневший звонок на урок застал Акима в дверях. Позади бежало еще несколько ребят из класса, которые не преминули демонстративно задеть его плечом. На урок Аким явился с опозданием, учительница повелительным жестом приказала занять место. К огорчению Акима, его надежды, что не все успели восстановиться после странной болезни, не оправдались – класс лицезрел его в полном составе. Он, подойдя к своему месту, поставил рюкзак на стул, и тут же в глаза бросилась надпись на парте, вырезанная ключом: «Суицидник».

«На них мне плевать, все неважно», – услышал он слова Марианны в своей голове.

– Мне п***ать, – меланхолично произнес он сам.

Соседка по парте, Люба, презрительно покосилась, но промолчала.

Школьный день шел своим чередом. Аким отстранился от колких реплик, разговоров за спиной, насмешливых взглядов: все голоса и лица слились для него в непрерывное жужжание пчелиного роя, далекого и совершенно ему безразличного. Еще никогда на уроках Аким настолько не сосредотачивался на предмете, ему впервые хотелось слушать. Даже алгебра со своими невразумительными, как виделось раньше, формулами зацепила его внимание, стоило лишь отвлечься от засорявших голову мыслей о собственной неполноценности и колючих взглядов извне.

А на перемене мальчика увлекла переписка. Он неожиданно получил отклик от человека, с которым несколько дней назад тщетно пытался связаться. Дело в том, что недосказанность в истории с Марийкой сидела занозой в его сердце, и, несмотря на предостережения Марианны, ему никак не удавалось поставить в этой истории точку. Мысли о том, куда подевалась гостья из зазеркалья, и о причинах ее вероломства неустанно донимали Акима. Недолго думая, он решил прибегнуть к средству, к какому некогда прибегла Марианна, – обратиться к медиуму. По случайному совпадению (впрочем, не стоит обманываться: как известно, в любой случайности присутствует закономерность, только не всегда и не сразу ее удается проследить), дрейфуя среди айсбергов из бесчисленных глыб сетевого мусора, мальчик натолкнулся на чей-то пост, по нынешним меркам древний и ничем не примечательный в сравнении с тщательно отретушированными, «вылизанными» с помощью всевозможных редакторов современных образчиков. Интуитивно следуя неведомому вектору нахлынувшего настроения, взгляд мальчика зацепился за объявление «лохматого» года с наипростейшим текстом: «Илья Седых. Медиум». Ниже значился электронный адрес. Старенькое и простенькое, это объявление внушало доверие – истинное мистическое знание не может скрываться за пышной оберткой, правдивая история всегда проста. Так думал мальчик. Аким, учитывая возраст объявления, не очень-то рассчитывал на ответ и испытал непомерно радостное волнение, когда на почту пришло уведомление о непрочитанном письме от адресата по имени Илья Седых. Переписка с почтовых адресов для удобства перекочевала в мессенджеры.

Коммуникация с медиумом отличалась своеобразием: вопрос, куда делась Марийка, он начисто проигнорировал, Илья писал о другом, сообщения от него поступали отрывистые, односложные, казалось, и вовсе не по теме. Медиум сыпал сообщениями, в которых беспрестанно упоминал о каком-то вихре. Текст выглядел примерно так: «Вихрь», «Закрыть может лишь тот, кто открыл», «Вихрь», «Близко», «Пополам земля», «Вихрь», «Бусинки», «Собери бусинки» и т. д. Любой другой уже давно махнул бы рукой на очевидно невменяемого собеседника и заблокировал контакт, любой, но не Аким. С некоторых пор, возможно после происшествия на крыше, он научился, фигурально выражаясь, ловить ветер, следовать внезапному озарению, которое накатывало с порывом ветра, стоило лишь прислушаться, открыть глаза, распознать, и тут же знание, чистое, подлинное, снисходило, проецируя свет из глубинного источника всех мыслимых и немыслимых откровений. Аким, следуя наитию, не прекратил беседу, а с нарастающим интересом продолжил читать странные сообщения медиума и даже сохранил их, сделав снимок экрана, интуитивно понимая, что в бессвязном, как видится на первый взгляд, наборе реплик заложен некий смысл, и смысл этот важен, и сам Илья важен.

Аким, стоя в коридоре у подоконника, с головой ушел в телефон и не заметил, как кто-то подошел сзади и тронул его плечо. Он, вынырнув из мессенджера, обернулся. Перед ним стояла Люба, та самая соседка по парте, единственная, кто ни дня не страдал от странной массовой неврастении, свалившей в постель поголовно весь класс и появление симптомов которой чудесно совпало со знаменитым «выступлением» Акима на школьной крыше. Люба стояла, чуть наклонив голову, с озадаченным видом, будто разгадывала ребус, руки скрещены на груди, указательный палец правой руки подпирал щеку.

– Я одного не могу понять, ты специально все устроил или это спонтанно вышло? – спросила Люба.

Она была одета в черное, как и Аким. Но в отличие от него, черный не превращал ее в склонного к депрессии подростка – в темной безразмерной толстовке и длинной юбке еще более темного оттенка она скорее напоминала судью или по меньшей мере прокурора, хотя цвет в последнем случае тут ни при чем. Куда больше значил ее тон – она готова была обвинять!

– О чем ты? Я не понимаю, – тихо вздохнув, проговорил Аким, нехотя отложив в сторону телефон.

– Все ты знаешь и все понимаешь. – Прокурорские нотки явно прослеживались в голосе девушки. – Я вышла тогда из класса следом за Пашкой Коневым, видела, как ты шел по коридору. Пашка окликнул тебя, ты наплел ему что-то странное про тьму, а в конце сказал: «Сила в слове». Ты меня не видел, я стояла чуть в стороне, зато я все слышала, а главное, видела твои глаза – сильный уверенный взгляд, полный решимости, – сколько тебя знаю, так ты никогда не смотрел.

– Это был не я, – коротко бросил Аким, не желая пускаться во вранье, но в то же время, не особо рассчитывая на понимание.

– Не ты?! Так я и думала!

Неожиданная реакция заинтриговала мальчика – в его глазах промелькнула искра интереса.

– И там, на крыше, ты ведь не собирался прыгать, нет? Ты совершал какой-то ритуал, и это как-то связано с мобильниками, верно? Эта болезнь – одна на всех – твоих рук дело? Может, ты сатанист?

Люба наседала с завидным напором, а ее последнее предположение уже ни в какие ворота не лезло. Надо было «съезжать» с разговора. «Тебе должно быть все равно», – вспомнил Аким слова Марианны.

– Считай как хочешь, – сказал он, взял с подоконника телефон и зашагал прочь.

– Думаешь, я ничего не понимаю? Они все снимали тебя, а я – нет! И заболели все, кроме меня! – кричала Люба вдогонку. – А ты не так прост, как кажешься, Пробел!

Аким остановился, обернулся вполоборота.

– Меня зовут АК-47! – неожиданно для самого себя произнес мальчик и направился прямиком в класс.

* * *

Все бы ничего, и школьный день, обещавший неприятности, почти миновал, и Аким, казалось бы, почувствовал раскованность, сместив вектор внимания от вечно довлевшего над ним сгустка всеобщего презрения и неприязни к непосредственному процессу овладения знаниями, не говоря уже о загадочных посланиях медиума.

Но невозможно в одночасье перестать быть звеном в пищевой цепи – хищники не терпят нужды. Голод вынуждает к активным действиям. Затянувшееся прямо-таки оскорбительное безразличие Пробела взбесило Пашку Конева, извечного мучителя Акима. Странные перемены в поведении галимого недопарня перестали быть просто информацией к размышлению, а стали не на шутку напрягать. Свежо было воспоминание о странных словах Акима, брошенных Пашке в школьном коридоре в памятный день неудавшегося суицида на крыше. «Сила в слове!» – произнес Аким в тот день каким-то зловещим, несвойственным ему тоном. Это он сказал, после того как Пашка обозвал одноклассника придурком.

С тех пор это самое слово – «придурок», будто приклеилось к Пашке, преследуя везде. Тот, оправившись после болезни, как водится, заглянул на свою страничку в Фейсбуке – там его ждал неприятный сюрприз: жирными буквами на месте текущего статуса значилась подпись «Придурок». Пашка поначалу оторопел, но особого значения этому «глюку» не придал, списав на неврастению, логически рассудив, что запамятовал, как сам, будучи немного не в себе, мог написать бог весть что. Он, изменив статус на прежний – «Нагибаю мир!», успокоился. Но не тут-то было! Аналогичный «глюк» повторился, но уже в другой соцсети, а позже стал повторяться во всевозможных мессенджерах, с тем лишь отличием, что подпись местами видоизменялась на английский манер, к несчастью, безо всякого ущерба для смысла и выглядела как «Jerk», «Fool» или того хуже – «Asshole»[12]. Вся эта ситуация выбешивала Пашку до нервной трясучки. Приходилось отшучиваться, удалиться из сетей он не мог, слишком много на них завязано – вся жизнь.

«На то они и сети, чтобы ловить придурков, которые не могут выпутаться. На то они и придурки, чтобы застревать в сети. Кто-то должен давать вихрю силу!» – бессмыслица, сказанная приснившимся Пашке огромным пауком с несоразмерно жирным черным брюшком, покрытым жесткой щетиной, в тот период, когда симптомы неврастении проявлялись особым образом и парень не находил сил подняться с кровати. Паук взял привычку возвращаться, атакуя сознание, время от времени проявляясь точечными мимолетными вспышками в бодрствующем уме в самый неподходящий момент.

И еще одна прескверная мысль не давала покоя: что все это – и паук во сне, и «глюки» со статусом, да и сама неврастения – как-то связано с недопарнем АК-47, Пробелом. Сомнения подтачивали Пашкину самоуверенность, вносили дисбаланс, подкашивали опору показной успешности, на которой держался весь его авторитет. И теперь, когда Пробел вернулся, он жаждал убедиться, что Пробел – все еще прежний – боязливый, ущербный недомальчик для битья, каким был всегда. На фоне этого всевозрастающего желания Пашка натолкнулся на демонстративное безразличие – как же оно коробило, ни в коей мере не вписываясь в спланированный трафарет уже заезженной картины травли изгоя как неотъемлемого атрибута поддержания стабильности собственного авторитета. Оставалось одно – действовать. АК-47 менялся, ускользал, опрометчиво было пускать ситуацию на самотек, необходимо вернуть течение в прежнее русло. Тем более что другим пацанам тоже, как выяснилось, не терпелось покуражиться.

Прозвенел звонок, возвестивший об окончании последнего урока, и ученики, дружно освободив парты, потянулись из класса. Аким не торопился. Люба ждала, пока он соберет вещи, чтобы продолжить начатый на перемене допрос. Необходимость оправдываться неясно за что тяготила мальчика, и он, в свою очередь, ждал, когда ей наскучит стоять и пялиться на его затянувшийся ритуал укладывания вещей в рюкзак и она в конце концов вслед за всеми покинет класс. Но нет – упорство Любы взяло верх, и Акиму пришлось выйти в коридор в ее сопровождении как под конвоем.

Но в коридоре его уже ждали: пятеро одноклассников, что никогда не упускали шанса побольнее задеть, посильнее пнуть, во главе с Пашкой Коневым преградили дорогу.

– Смотрите-ка! Две подружки идут! – начал Пашка, ехидно улыбаясь.

– Подружки-дурнушки! – тут же подхватил Олег, в последнее время стремительно шедший в рост, причем не только в длину, но и в ширину, оттого в особенности предпочитавший колкости, касающиеся внешности.

«Понеслось…» – подумал Аким, предприняв попытку пройти мимо, но неудачно: наткнувшись на непробиваемое пузо Олега, он понял, что путь отрезан.

– Отстаньте уже! Дайте пройти! – попросила Люба.

Ряд разомкнулся, и ее пропустили. Не сомневаясь, что подтрунивать станут и над ней, она не ожидала, что по первой же просьбе ее так легко оставят в покое, и сразу не нашлась, что сказать. Словно язык проглотив, она молча обернулась и, решив дважды не испытывать судьбу, пошла своей дорогой. Разумеется, совесть пробудилась и долго еще терзала ее, но это произошло позже, а тогда ею владела одна мысль – бежать от лишних проблем, чужих проблем, не ее.

Если для Любы травля закончилось, не успев толком начаться, то Акима все «прелести» ждали впереди.

– Хотели мальчика, а получилась девочка! – Дружный хохот не прекращался.

– А папа против! За что тебя так? АК-47! Ха-ха-ха! Поглядите, какой брутал!

– Знаешь, – решил сострить Пашка, – я понимаю, почему ты захотел спрыгнуть. На твоем месте я поступил бы так же. Лучше, – он изобразил руками крест, – чем быть ни то ни се.

Аким тем временем с деланым безразличием разглядывал обидчиков одного за другим, представляя их мерзкие морды окровавленными, расплющенными по асфальту, и он улыбался своим мыслям.

– Он ржет! Смотрите! Ржет! Что ты ржешь? – спросил кто-то, вероятно Леха, ничем не приметный Пашкин прихвостень.

Пашка вдруг ощутил укол в самое сердце. «Какой-то он не такой, что-то с ним не так», – с тревогой подумал он. И прозвучавший следом ответ АК-47 внес еще большую сумятицу в его мысли.

– Смешные вы, – просто ответил Аким ровным, спокойным голосом, а главное – без тени страха.

Веселой компании вдруг резко сделалось не смешно.

«Сейчас точно будут бить», – решил Аким, и спонтанно, без размышлений слова будто сами слетели с губ.

– Ну, раз я для тебя девочка, – обратился он к Пашке, – то неси портфель, мачо!

Аким, хлестнув словом, будто пощечиной, сорвал с плеч рюкзак, бросив его в Пашку. Ребята стояли и смотрели, что предпримет их лидер, а тот, как дурак, на автомате растопырил руки, мастерски поймав рюкзак, словно вратарь – мяч, тем самым полностью оправдав свой ежедневно обновляемый «глюком» статус. Аким же, воспользовавшись замешательством, оттолкнул «вратаря» и побежал прочь. Ребята, опомнившись, припустили за ним. Аким не отличался хорошей спортивной формой, ничего не стоило догнать его, но спонтанная мысль вновь пришла на выручку. Он, пробегая мимо женского туалета, резко притормозил и шмыгнул в дверь с буквой «Ж». В ту же секунду ему на глаза попалась швабра, и он, не раздумывая, просунул ее черенок в дверную ручку, подергал дверь – невесть какой запор, но вроде держит. В коридоре послышался злобный хохот с истеричными нотами – это бесился Пашка. Запыхавшиеся ребята стучали в дверь.

«Вот и докатился, – подумал Аким, – прячусь в женском туалете…», а вслух прокричал:

– У меня хотя бы есть выбор! А у вас – нет!

Не обращая внимания на звуки снаружи, он подошел к раковине, открыл кран и умыл разгоряченное лицо холодной водой. Вдохнул, выдохнул и посмотрел в зеркало. И тут он почувствовал, как теряет точку опоры. Сердце отбивало бешеный ритм, перед глазами все плыло, время замедлило бег, тотчас включив заднюю передачу, невидимые стрелки на воображаемых часах двигались назад. «Дежавю», – мелькнуло у мальчика в уме, когда отражение в зеркале, как уже бывало когда-то, стало расплываться. Аким знал, кто явится следом, и не ошибся. Из тьмы зазеркалья на него смотрела Марийка.

Глава 22. Я остаюсь!

Девочка из зазеркалья сидела на невидимом табурете в круге густой тьмы. На ней было летнее платье – красное в белый горошек. Выделявшиеся веснушки подчеркивали бледность лица.

– Ты не ушла… – промолвил Аким, чуть дыша.

– Я отошла в сторону, – сказала Марийка, озорно улыбаясь.

– Ты меня обманула, воспользовалась мной…

– Я никогда не обманываю. Я обещала указать путь, и я сдержу слово. Воспользовалась? Да, не спорю. Я хотела выбраться, почувствовать жизнь по ту сторону экрана – не наблюдать, а принимать участие.

– Ты хотела меня убить. Почему?

– Убить? Ни в коем разе! Привлечь внимание – все, что мне было нужно. Чтобы выбраться из зеркала, требуется много энергии. А где еще можно позаимствовать энергию, как не из пары десятков, а то и сотен одномоментно направленных на тебя зеркал? Все эти телефоны с камерами, в которых вы плодите собственные фантомы – бесчисленное множество теней, – отдаете им силы, время, насыщаете эмоциями, порыв каждой мысли, движения чувств, всякое усилие воли этих мальчиков и девочек, светивших своими гаджетами, вместе с их драгоценным вниманием, – они же преподнесли мне на блюдечке. Они думали, что ловят классный кадр, а на самом деле это я ловила, черпала их силы, энергию через отражения в объективах светящихся камер.

– Так я и думал. Ты вытянула из них силы. Никакая это не неврастения, это все – ты… Тебе нужна была моя смерть, чтобы отправиться дальше, уплыть самой на белом паруснике. Я не умер, а ты здесь застряла – так думает Марианна. Правда, я считал, что больше тебя не увижу, что ты странствуешь по Сети или зависла в чьем-то смартфоне ненужным приложением.

Марийка заливисто рассмеялась, так звонко, что мальчику почудилось, будто зеркало завибрировало, на нем проступили мельчайшие трещинки.

– Марианна слишком много думает, – сказала она. – Не старается понять, а все думает и думает… Сама с собой спорит, да еще и тебе мозги засоряет своими думами. Нет чтобы выключить думалку – авось и поняла бы чего! Белый парусник ой как далеко! Его так просто не достичь.

Марийка ворчала, и Акиму она вдруг представилась столетней старухой, прожившей безрадостную, лишенную смысла жизнь и оттого вечно недовольной, вечно брюзжащей. Но в мгновение ока она переменилась, вновь став похожей на девочку со смеющимися глазами и звонким голосом.

– Не бойся! Не нужна мне твоя смерть! Была бы нужна, я бы привела тебя к ней тихо, на цыпочках, безо всякого цирка на крыше, без толпы. Веришь? – Марийка задорно подмигнула.

– Верю, – ответил Аким, кивнув. – Все же почему ты не ушла?

Марийка замялась, словно не решаясь, с чего начать, накручивала на палец волосы, теребила оборки платья.

– Знаешь, – начала она тихим голосом, и Акиму пришлось напрячь слух, – все решилось там, на крыше. Когда свет гаджетов собирал силы освободившегося сознания захваченной зрелищем толпы, затягивая в воронку, где с всевозрастающей мощью циркулировала энергия, призванная стать моим трамплином для прыжка на ту сторону жизни, что грезилась мне в разноцветных снах среди унылой пустоты, тот же свет слепил и меня, настойчиво посылая отражения. Волей-неволей мне пришлось открыть глаза и увидеть послания. В отражении миллионов экранов я увидела ваш мир: яркие вывески, кричащие наряды, одинаково улыбающиеся одинаково ровной белозубой улыбкой лица, пышущие здоровьем детские мордашки, молодые и красивые парни и девчонки, не знающие нужды, рассекают на шикарных тачках по просторным хайвэям под ритмичный бит – не мир, а какой-то потрясающе вкусный торт, который так и тянет попробовать! Мне оставалось лишь взойти на трамплин, оттолкнуться и совершить прыжок. Но крупица недоверия к увиденному удержала меня от решающего шага. Как известно, если что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, значит, это – неправда! Слишком уж подозрительным и неправдоподобным представлялся всеобщий культ успеха и процветания. И я решила вглядеться пристальнее, копнуть глубже. Зеркала отражали друг друга, образуя коридор, – коридор отражал то, что скрыто – что не выводят на экран. Осторожно я заглянула в коридор – тоска, несчастье, бессилие, безнадега и оттого холод, мрак, пустота. Ваш мир, куда я так стремилась, на поверку оказался кондитерской оберткой, культивируемой посредством бесчисленных картинок самими приверженцами этого культа, посвятившими себя служению ему, не ведая, что суть их служения сводится к одной-единственной цели – маскировке пустоты. Для этого они продолжают постить, лайкать замыленные фальшью картинки, упаковывая пустоту в разрисованный белоснежный картон, перевязывая атласной лентой. Я рассудила, что нет смысла менять пустоту зазеркалья на пустоту вашего мира. Мне напрочь расхотелось становиться его частью. Мне отнюдь не улыбалась перспектива утратить память об обретенных в зазеркалье знаниях ради того, чтобы пуститься в странствия по аллеям мертвых душ. В общем, я сделала выбор.

«Как быстро она вычислила суть», – подумал Аким.

– И еще… я вспомнила…

– Что вспомнила?

– Не важно, – ответила Марийка, опустив глаза.

– Надолго ты вернулась? – спросил мальчик.

– Пока не обрету цель… – туманно ответила умная девочка.

– Ты обещала указать путь! – вспомнил Аким о насущном. – И дело не в белом паруснике, верно?

– Нет, дело как раз в нем. Просто чтобы добраться до него, ты должен пройти свой путь здесь, по этой земле. Только не подумай – твой путь не ведет на крышу!

– Так укажи мне путь!

– Без проблем! – улыбнулась Марийка, смешно тряхнув кудрявой головой. – Я дам направление и подсказку, но пройти путь должен ты сам.

– Это я уже слышал. Не тяни! – с некоторым раздражением произнес Аким.

– Кучка уродов мешает жить. Смешно!

Мальчик не смеялся.

– Взгляни на себя – ты сам смешон со своими бесконечными мыслями о них! Ежесекундно ты вызываешь их в своей памяти; не успевая уничтожить, ты возрождаешь их к жизни.

– Что мне делать? Перестать думать о них? «Тебе должно быть все равно», – так говорит Марианна. Но им-то не все равно. Мое спокойствие их только бесит.

– Марианна много думает, – повторила девочка, – говорит не то, а ты понимаешь не так. Эти уроды наводнили твои мысли, и ты не перестаешь прокручивать их в своей голове. Перестань воскрешать уродов! Уроды – не снаружи, а внутри, снаружи – всего лишь их отражения! Все, что от тебя требуется, – убить урода в самом себе. Прекрати думать о себе как о жалком отщепенце! А если не можешь думать по-другому, не думай вообще! Переключись! Найди занятие по душе, то, что займет твои мысли и вместе с тем подарит радость, придаст сил, вместо того чтобы отнимать их.

Аким и Марийка пристально смотрели друг на друга через зеркальную пелену. Мальчик думал, девочка улыбалась, ее глаза лучились спокойствием и совсем не детской мудростью.

– Если я правильно понял, только что ты дала направление, – нарушил тишину Аким. – А на подсказку я могу рассчитывать?

Марийка подняла перед собой указательный палец:

– Вспомни, не далее как сегодня ты повстречал того, кто мог бы завладеть твоим вниманием, кто нуждается в тебе, и ты сам пока не представляешь, насколько нуждаешься в нем. Загляни в свою душу – так ты вспомнишь и найдешь ответ.

* * *

Тягостное безмолвие царило в покинутой учениками школе, когда Аким оставил свое убежище. За дверью его ждал пренеприятнейший сюрприз: собственный рюкзак с выпотрошенным и разбросанным по полу содержимым валялся у стены, весь в желтых влажных пятнах, и отдавал характерным запахом. «Им далеко не все равно», – подумал Аким. К рюкзаку он даже не притронулся. Мальчик, собрав разбросанные перед дверью туалета учебники, тетради, пенал, телефон и еще какие-то необходимые мелочи, поместил все это в мешок для сменной обуви и отправился домой.

«Убить в себе урода. Но как?» – думал он по дороге, шагая по мокрым тротуарам в предвечерних сумерках. Тут же он поймал себя на мысли, что давненько не размышлял на излюбленную некогда тему: что, если бы родители в свое время решили иначе при выборе его пола, что, если бы сейчас он так же ступал по промокшим улицам, только одетый в юбку и на высоких каблуках. Когда-то, размышляя об этом, он склонялся к выводу, что, будь он девочкой, его гнобили бы меньше. Но теперь не вопрос своей истинной половой принадлежности он ставил во главу угла, а другой – почему сама эта некогда злободневная проблема вдруг перестала его заботить, словно решилась сама собой? Но не решался же этот вопрос, когда Аким беспрестанно о нем думал, – в этом что-то было, за что цеплялся разум, отыскивая нить, ведущую к истоку понимания вещей, гораздо более значимых и сокровенных.

Но мальчику недолго суждено было предаваться размышлениям. По пути мимо гаражей дорогу вновь преградил пес. Старый ошейник с металлическими заклепками более не отягощала цепь. Совершенно свободный, пес мог покинуть безлюдный пятачок, затерянный среди дворовых коробок, который вот-вот должен был превратиться в пустырь. Но он предпочел остаться и ждать. Чего? Наверное, друга. И не напрасно – друг появился, худой, длинноволосый, с печальными глазами цвета весенней зелени. Друг остановился и погладил пса по косматой гриве.

– Ты не ушел… – сказал друг, вспомнив, что теми же словами он совсем недавно встретил отражение. – Что прикажешь с тобой делать, Лохматик?

Пес заскулил – низко, протяжно. Мальчик невольно отдернул руку.

– Будь здесь. Я принесу тебе еды. Я скоро. Место! – попытался скомандовать Аким, а после неуверенно прибавил – Дождись… Хорошо?

Аким осторожно прошел мимо пса. Тот понимающе посмотрел мальчику вслед и улегся на землю.

Денег у мальчика с собой не имелось – пришлось заглянуть домой. Вечно недовольный отец давно перестал интересоваться его делами, но попадаться лишний раз ему на глаза не хотелось – его вечно укоряющий взгляд впечатывал в пол, вызывая единственное желание – исчезнуть с лица земли, только бы не испытывать более на себе этот снайперский прицел его стальных глаз. Отец встретил мальчика в коридоре, стрельнул убивающим взором, не поздоровался.

– Я на минуту, – сказал Аким, быстро прошмыгнув мимо отца, стоявшего посередине прихожей неподвижно, будто скала.

Он, зайдя к себе в комнату, выгреб из ящика стола карманные деньги – скудные сбережения, которыми снабжал его отец, подаяния на школьные обеды и прочую мелочь. Аким, бросив на стул мешок с учебниками, вышел вон, ни словом не обмолвившись с отцом.

У мальчика никогда не было собак, и он понятия не имел, чем их кормить. Но телефон был под рукой. Он, погуглив с минуту, уже знал ответ. Уверенным шагом стартовал в направлении рынка. Послонялся от одного прилавка к другому и выбрал наугад, подойдя к продавщице – единственной из всех, показавшейся милой, – в опрятном белоснежном свитере, с полными румяными щеками на добродушном лице. Улыбчивая продавщица отвесила мальчику полкило говяжьей обрези. В других палатках Аким купил бутыль воды и парочку мисок. Он погрузил добычу в тряпичный мешок с длинными ручками и двинулся к гаражам.

Пес, завидев мальчика издали, понесся на него, высунув длинный красный язык и, по-видимому, улыбаясь; налетев с разбегу на мальчика, пес сбил его с ног. «Скверная привычка… С этим надо что-то делать», – подумал Аким, незаметно для себя став размышлять о бродячем псе, как о родном. «Добрый, – подумал пес, – и как он рад встрече, гладит по шерсти, и глаза уже не такие грустные – надо будет всегда так его встречать!»

В последующие дни все мысли и время Акима поглотила забота о псе. Каждый день после уроков он шел на рынок, покупал свежее мясо, а после направлялся к гаражам – там он кормил пса и играл с ним. Лохматик оказался на редкость смышленым: без труда выучил команды, и не только стандартный набор вроде «сидеть», «лежать», он также научился идти рядом и выполнять нелюбимую, но подчас необходимую директиву Акима – «ждать».

Как ни странно, в отношении школьных дурней наблюдалось затишье: вряд ли они отстали насовсем, но напоминать о себе на время перестали. Зато загадочный медиум проявлял себя с завидным постоянством. Ненавязчиво, раз в сутки, он отправлял сообщения. Марийка объявилась сама, и вопрос, с которым Аким обратился к Илье, потерял актуальность. Тем не менее медиум возбуждал интерес. Мальчику было любопытно, что за тайный смысл стоит за бессмысленной на первый взгляд белибердой. Аким прилежно сохранял присланные сообщения, будучи уверен, что рано или поздно они пригодятся. Впрочем, разнообразием они не отличались, все одно: «вихрь», «разлом» и снова про бусы. Как-то раз на уроке обществознания он поймал себя на том, что на полях в тетради рисует бусы. В его представлении это было скорее ожерелье из жемчуга на серебристой нити.

– Что рисуешь? – спросила Люба, решившая впервые заговорить с Акимом, после того как бросила его, оставив наедине с Пашкиной бандой.

– Да так, сам не знаю… Что в голову пришло.

– Бусинки.

– Может, и бусинки.

Любе показалось, что он вовсе не злится.

– Ты не против проводить меня домой после уроков? – выпалила она, скороговоркой проглатывая слова на одном дыхании.

Аким нервно сглотнул, подумав, что ослышался. Он скользнул взглядом по лицу девушки, боясь задержать внимание чуть больше, чем следовало, и, уперев взгляд в нарисованные на полях бусы, не колеблясь, произнес:

– Не против.

Из дверей школы они вышли вместе.

– Ты не будешь возражать, если мы немного отклонимся и зайдем на рынок? – спросил Аким.

– Пожалуйста, раз нужно, – ответила Люба.

– Да, очень нужно. Я собаку кормлю.

– У тебя есть собака? – поинтересовалась Люба, живо представив рядом с Акимом нечто мелкопородное вроде йорка.

– Не то чтобы у меня и не то чтобы есть, – уклончиво ответил Аким. – Его зовут Лохматик. Хочешь на него взглянуть?

Люба была не против. Она любила разгадывать ребусы, и Аким, с тех пор как в ее душу закрались подозрения насчет связи мальчика со случаем так называемой поголовной неврастении, предстал перед ней в новом, привлекательном свете, что удивительно волновало, как не волновал еще ни один ребус. Конечно, ведомой любопытством и каким-то совсем новым и малопонятным чувством, ей хотелось узнать о нем как можно больше. Потому она с радостью приняла его предложение.

* * *

Между тем чехарда с никнеймами Пашки продолжалась вместе со злорадными нашептываниями паука, исправно наведывавшегося в его тревожные сны. Последний сон был цветным. Паук ткал фиолетовую паутину, пришепетывая что-то совсем тихое, непонятное, но определенно гадкое. Уже наяву холодный пот прошиб Пашку, когда он с невыносимой точностью распознал мерзкое создание в образе финального босса любимой компьютерной игры. Он бы рад ошибиться, но как не верить собственным глазам: то же щетинистое брюшко, та же фиолетовая паутина, то же отталкивающее пришепетывание, которое не спутать ни с чем. Да мать еще, как назло, дернула дверную ручку в миг, когда узнавание трансформировалось в ужас, захвативший сердце. Обе руки дернулись, клавиатура вместе с мышкой повалилась на пол – нервы были ни к черту. В общем, загасить босса не удалось, да и век бы его Пашке не видать в таком обличье.

Он, вернувшись к дисплею, с облегчением обнаружил, что паук пропал, а на его месте выскочил прямоугольник рекламки с приглашением на сайт популярного исполнителя МС Рад-Х. Клик мышкой – и звездный рэпер с толстой цепью на худощавой шее глазел на Пашку с экрана. «Билетик! Я могу выиграть билетик!» – радость заиграла в глазах парня, стоило ему прочесть объявление о розыгрыше. Как и многие его сверстники, он обожал Рад-Х и не мог упустить шанс попасть в число избранных приглашенных на перформанс.

После необходимых манипуляций в Сети внезапно нахлынувшая радость поутихла. Безотрадные мысли вновь ступили на порог. Старая заноза свербела. «Надо разобраться с этим недоноском Пробелом. Надо! – подумал Пашка и резко засобирался. – Нужно взять кого-то одного, кто будет снимать, – думал он на ходу, выходя из дома в ночь. – Олега, пусть это будет Олег!»

Олег, медлительный верзила, встретил его на лестничной клетке. Он стоял в майке, трениках с вытянутыми коленями и лениво дожевывал бутерброд. Его клонило в сон, и предложение Пашки особо не вдохновляло.

– Знаешь, – протянул он вяло, – одно дело обоссать рюкзак, а здесь я подписываюсь на криминал как бы…

– Ты чё?! Какой криминал?! Я все беру на себя. С тебя только съемка. Не ссы!

Не нравилась Олегу эта идея, и что только вдвоем они будут, без ребят, и эти Пашкины глаза, горящие, больные, и буйство его, и нервозность – все говорило против дурацкой затеи. Но по состоянию Пашки было видно, что он не остановится, пойдет искать помощи у кого-то еще, а его, Олега, потом, чего доброго, ссыкуном назовут. Да и сил не нашлось возражать, да и не привык он идти наперекор Пашке.

– Идет! – ответил Олег. – Только снимаем на твой телефон и выкладывать будешь сам.

Приятели пожали друг другу руки и на следующий день после школы приступили к выслеживанию Пробела. С самого начала дело не задалось – тот вышел из школы не один. Некстати прилипшая к нему дебелая Люба существенно осложняла ситуацию. Но решительный настрой Пашки, который во что бы то ни стало вознамерился поставить Пробела на место, ничто не могло поколебать.

– Проследим, куда они пойдут. Когда-то Любка должна отстать, – сказал Пашка, и Олег, успевший уже обрадоваться вероятному срыву их сомнительной операции, поплелся за ним, раздосадованный вынужденной необходимостью.

Тем временем Пробел с подругой шли странным путем: зачем-то свернули к рыночным рядам, а после, обогнув оживленный перекресток, двинулись в обратном направлении по тропинке, ведущей через старые гаражи. Грузного Олега от изнурительной ходьбы бросало в жар, и он расстегивал куртку, но тут же вынужден был кутаться заново, поднимая воротник – холодный ветер и колкая морось пробирали насквозь. Он уже не знал, кого ненавидит больше – Пробела с его убогой подругой или Пашку с его исступленным упорством.

– Нечего больше ждать! – решительно заявил Пашка, резко остановившись.

Он заметно нервничал, и Олег в который раз пожалел, что позволил вовлечь себя в это предприятие с отчетливо скверным душком.

– Видишь, нет никого. Лучше места не найти, – сказал Пашка.

– А Любка?

– Плевать!

Пашка передал приятелю телефон. Олег ощутил неприятные капельки холодного пота на ладони друга и напряжение его руки.

– Готов? – спросил Пашка.

Олег утвердительно кивнул.

* * *

Аким с Любой шли вдоль гаражей. До того места, где обычно мальчика поджидал пес, было еще порядком далеко. На фоне опустившегося смога, витавшей в воздухе влаги и надвигавшегося сумрака будущий пустырь выглядел зловеще; атмосфера резонировала тревожными ожиданиями. И ветер как словно стих, выдерживая нервную паузу.

За спиной послышался шорох, следующее мгновение донесло дыхание. Время двигалось быстро, слишком быстро, чтобы Аким смог в полной мере воспринять происходящее. Неясная сила потянула его за лямки рюкзака и опрокинула навзничь. Люба вскрикнула. Аким хотел повернуться и подняться с земли, но жесткий удар ноги нападавшего в живот нивелировал его намерение, и мальчик скорчился от нестерпимой боли.

– Не смей звонить! – узнал Аким голос Пашки.

Тот обращался к Любе, которая достала из рюкзака телефон, по всей видимости собираясь позвать на помощь. «Неужели он один?» – подумал Аким. Он повернул голову и убедился в обратном. Позади Любы возник Пашкин приятель – Олег. Тот вырвал из рук девочки телефон и положил в свой карман, молча отдалился, достал другой телефон и приступил к съемке.

Люба возмущалась и ругалась, не решаясь бросать Акима во второй раз. Мальчик меж тем поднялся с колен, отряхнулся, устремив на обидчика прямой немигающий взгляд. За полсекунды до этого внутренние часы Акима будто замедлили ход, и он смог оглядеться вокруг широко открытыми глазами. Отчего-то он вдруг почувствовал себя легко и свободно. Позже он поймет, все было просто – он устал бояться, и ему стало все равно. Не отягощенный страхом и сомнением разум увидел все в истинном свете: ореол недосягаемого Пашкиного успеха, силы, выставляемой напоказ, быстро улетучился, исчезнув без следа в затуманенной атмосфере осенней мороси; перед ним стоял трус, подрагивающей рукой сжимавший стальную арматуру, заурядный, зато с зашкаливающим самомнением, истерик, дошедший до предела в своей нервической боязни утратить собственную значимость, доведенный до отчаяния зверь, нападавший исподтишка. (Его прихвостня, Олега, зацикленного на проблемах собственного веса, вообще не стоило принимать в расчет.) «А ведь он слаб, очень слаб… Как я раньше не замечал?» – подумал Аким; сунув руку в карман, нащупал ключ. Расправил плечи, выпрямил сутулую спину – он словно стал выше ростом.

«Что-то с Пробелом не так… – Пашку кольнула мысль, холодом пройдясь по нервам. – Вырос он, что ли? Черт! Высокий лоб! Не так все идет, не так…»

– Снимай! – истерическим фальцетом выкрикнул Пашка бесцельный невразумительный приказ; Олег и так вовсю вел съемку.

Под оглушительный визг Любы Пашка сделал шаг вперед, замахнувшись арматурой. В тот же миг резкая боль пронзила глаза, он зажмурился, руки машинально потянулись к лицу. Он понял, что произошло – гнусный Пробел бросил ему в лицо горсть земли, – понял, но лишь после того как выронил арматуру. Тем временем Аким, не теряя ни секунды, зажав ключ между пальцами, сжал кулак и полоснул пока не прозревшего Пашку по горлу. Тот истошно закричал, попеременно то хватаясь за горло, то протирая сочащиеся слезами глаза.

А Олег снимал. Ему сказано было снимать, вот он и снимал: как Пробел взял рюкзак и со спокойной наглостью уходил в сопровождении Любки все дальше и дальше, как истерил Пашка, рассыпая ругательства направо и налево, и все, что произошло до того, тоже снимал. Олегу в конце концов пришло в голову остановить Пробела, он чуть не двинулся с места, но уставшие служить штативом пальцы выронили телефон. Моментально забыв о Пробеле, Олег озаботился телефоном, второпях принявшись протирать испачканный экран рукавом куртки, а после уже не спеша стал обследовать стекло на предмет трещин.

– Кончай тупить! Съемку останови! – проморгавшись, выдавил сквозь зубы Пашка.

Олег ткнул пальцем в экран и взглянул на друга – на его лице, белом как мел, проступили красные пятна, глаза тоже покраснели и нездорово поблескивали.

– Пойдем уже! – Олег похлопал Пашку по спине, и приятели повернули назад, откуда пришли.

Но не прошли он и десятка метров, как услыхали звучный собачий лай – за лаем из-за ближайшего гаража выскочила вертлявая шавка, мелкая и худая, но больно задиристая и брехливая. Она встала у ребят на пути и, растопырив тощие лапы, продолжила тявкать. Пашка уже занес ногу, чтобы пнуть дерзкую псину, но так и застыл, как цапля, в нелепой позе на одной ноге: из-за того же гаража медленно, один за другим, стали появляться псы. Не спеша, крадучись, они приближались. Непостижимо было то, что собаки в точности повторяли движения друг друга, держась настороженно, плавно, с какой-то пугающей грацией. Парни, взявшись за руки, не сговариваясь, отступили назад.

Тем временем псы подходили к мелкой шавке, и каждый занимал место рядом с ней. Псы неотрывно глядели на ребят, щеря зубы, их шерсть стояла дыбом. И, о ужас! Все они разом ринулись вперед. Парни боялись пошевелиться, но все же попятились назад. Собаки – крупные и не очень, тощие и плотные, разномастные и разношерстные – неспешно ровной шеренгой шли на них, не нападали, а шли, рыча и скалясь.

Ребята пятились, свора псов наступала. Когда они почти миновали гаражи, достигнув места, где Олег потерял Акима из виду, собаки внезапно остановились – дружно, словно по команде, так же дружно направив взоры вперед. Парни обернулись. У обоих разом подогнулись колени. Прямо на них надвигалась сама Смерть, и окружающая серость расступалась перед ней. Именно такой Смерть предстала перед ними – не костлявой старухой с косой в балахоне, а исполинским черным псом с мощной грудной клеткой, огромной головой и массивной челюстью. Подлинный ужас состоял в том, что в отличие от костлявой старухи, что бродит где-то в призрачной дали, пес был необратимой данностью настоящего момента и явился он не по чью-то, а по их душу сейчас и во плоти. Из пасти пса торчал кусок недоеденного мяса. С аппетитом облизнувшись, он заглотнул остатки еды, и точеные лезвия невозможно белых клыков сверкнули в подступившем сумраке безлюдных гаражей. Лютый взгляд из-под тяжелых надбровий не оставлял двусмысленностей – ничего страшнее Пашка в своей жизни не видел. Он в панике завертел головой.

– Звони! – дрожащим голосом обратился он к Олегу, который так и держал его телефон. – Звони 911, 112, МЧС, ментов зови, кого-нибудь!

Олег застыл на месте с отвисшей челюстью, слова друга доходили до него с трудом.

Внезапно из-за поворота появился кто-то. Искорка надежды зажглась в сердце Пашки и в тот же миг угасла – навстречу как ни в чем не бывало шагал Пробел со своей подругой. Тут пес с неожиданной прытью бросился на Пашку, пригвоздив к земле. Олег завопил сиреной. Собаки залаяли. А Пашка, зажмурив глаза, лежал на земле, прощаясь с жизнью. Беспомощный, покоренный недюжинной силой пса, он чувствовал огненный жар из огромной пасти. Виски пульсировали от напряжения, в ушах стоял звон.

– Нельзя! Лохматик! Фу! – сквозь трескучую пелену раздался ненавистный голос Пробела.

Пес, недовольно фыркнув, послушно убрал лапы с туловища несчастного юноши. Пашка жадно втянул носом воздух, поднялся.

– Любин телефон гони сюда! – обратился Аким к Олегу, в голове которого крутилась единственная мысль – бежать куда глаза глядят, а потом забыть все как страшный сон.

Олег покорно протянул телефон Любе.

– И тот, другой, на который ты снимал, тоже давай сюда!

Очнувшийся Пашка попытался возразить, но Олег уже вытащил из кармана телефон друга и передал Акиму. Мальчик провел пальцем по черному экрану.

– Какой пароль? – спросил он.

Олег с Пашкой переглянулись.

– Хрен тебе, а не пароль! – ядовито процедил Пашка. – Посмотрим, что ты будешь делать, когда я позже найду тебя одного, без этих шавок!

Аким вновь нацелил на Пашку тот странный, прямой, невыносимо ясный взгляд и ровным голосом произнес:

– Ты разобьешь мне лицо, возможно, когда-нибудь позже. А Лохматик представляет угрозу здесь и сейчас. Мы оба получим свое, возможно. С одной лишь разницей: я стоял на краю, и мне плевать, что будет и что обо мне скажут, а тебе – нет.

Жуткий пес снова ощерился, став перед Пашкой в угрожающей стойке.

– Ладно, поговорим еще! – злобно проговорил Пашка и тут же назвал пароль.

Теперь ему оставалось лишь смотреть, как гнусный Пробел водит пальцем по экрану его телефона и как дебелая Любка неумело прячет довольную ухмылку на раскрасневшемся лице.

– Я переслал видос, – сказал Аким, возвращая телефон. – Не лезь ко мне больше, и все, что здесь произошло, останется между нами.

Пашка не ответил, только покосился зло и сплюнул под ноги.

– Т-так мы пойдем? – неуверенно вымолвил Олег.

– Мы вас не задерживаем, правда, Люба? – с дразнящим спокойствием сказал Пробел, и лицо Любки расплылось в дерзкой возмутительной улыбке.

Ребята повернули назад и с удивлением заметили, что собаки разом исчезли, словно их ветром сдуло.

– Не надо было связываться с Пробелом, – высказал приятелю по дороге осмелевший Олег. – Гляди, какой он стал, как чуть с крыши не сиганул. Мутный он какой-то. Не прост, совсем не прост. Ты не задумывался, где он был после крыши? В дурке лежал, как пить дать. Там он головой и повредился или раньше еще. Что его на крышу понесло, а?

Пашка не отвечал. Его разум попал в капкан собственных скверных настроений, и выхода он не видел, и паук вновь талдычил свое, плетя паутину безысходности из фиолетовых тараканов, засевших в голове.

В полнейшей прострации Пашка добрел до дома, не думая, включил компьютер. Дисплей высветил уведомление: «Поздравляем! Вы выиграли билет на грандиозный перформанс МС Рад-Х!» Внезапный прилив радости вывел парня из затянувшегося ступора. «Жизнь налаживается!» – вслух произнес Пашка, довольный тем, что появился повод хотя бы на время забыть о Пробеле. А где-то далеко на периферии сознания довольный паук продолжал плести фиолетовую паутину.

* * *

Аким шел по улице, держа за руку Любу. Уверенность опьяняла, и все получалось само собой, легко и естественно: их ладони вместе, шаги в темноте по мокрым осенним тротуарам, волнение бьющей через край силы и прямой взор, устремленный в светлый горизонт, невзирая на сгустившуюся тьму. Рядом шел огромный черный пес, его присутствие так же естественно. Весь мир был на стороне мальчика в те минуты; мир решил, что так надо, и мальчик не противился. Аким проводил Любу до подъезда.

– Ты обмолвился, что видел край, – заговорила Люба о странном. – Какой он?

Аким посмотрел вверх, туда, где сменяющие дождь снежинки цепляли провода в оранжевом свете фонарей.

– Там темно и холодно, – ответил он, будто вспомнив.

– Край меняет людей, – задумчиво произнесла Люба. – Ты изменился.

– Наверное, это хорошо?

Люба снова задумалась.

– Это непривычно и… пугает, – сказала Люба, с трудом подобрав нужное слово.

Она увидела лицо Акима прямо перед собой, его зеленые глаза сияли чересчур ярко. Странно, но в тот момент он вовсе не походил на девочку.

– Пока, – сказал Аким, и их губы соприкоснулись.

– Пока, – сказала Люба немного позже, провожая Акима взглядом.

Аким шел домой, Лохматик не отставал ни на шаг. И думать, и идти было легко, тем более что мальчик не думал ни о чем, кроме этой легкости, не анализировал, не предполагал, не загадывал на будущее. Он сам не знал, зачем поцеловал Любу, он даже не был уверен, что она ему симпатична. Единственное, в чем он полностью отдавал себе отчет, это то, что вопрос его истинной половой принадлежности очевидно и бесповоротно потерял свою остроту.

* * *

Пес с опаской ступал на незнакомую территорию. Неотесанный вид и стойкий запах псины никак не вписывались в строгий порядок квартиры отставного военного, отца Акима. Пес понимал, что чужд этому месту и в первую очередь – хозяину дома, запах которого безошибочно уловил чуткий нюх. Лохматик пристроил в углу прихожей мощный зад и сидел смирно в глубокой печали, ожидая скорого изгнания. А тут и хозяин не замедлил явиться. «Сильный был когда-то, потом сломался», – подумал пес.

– Ты охренел? – раскатисто гаркнул отец на сына. – Быстро! Чтоб духу не было тут этой блохастой образины!

Пес поднялся на лапы и, поджав нечесаный хвост, ткнул носом в ногу мальчика, словно пеняя: «Я так и знал. Неважная идея – привести меня сюда. Идем назад! Как хорошо нам было у пустых гаражей!» Но у мальчика имелись другие планы. Он почесал пса за ухом и взглянул на отца.

– Лохматик – мой друг. Он будет жить здесь, – твердо заявил Аким.

– Ты – бухой? – спросил отец, с ходу объяснив для себя причину разительной перемены в поведении сына. – Так и есть! По глазам вижу!

Отец приготовился выслушивать оправдания, но они не последовали. Вместо того мальчик потянул пса за ошейник; минуя негодующего хозяина квартиры, Аким и Лохматик прошли в ванную. Отец покраснел, вены вздулись на шее; терпению пришел конец.

– Ты что творишь, недомерок?! – разъяренно завопил он, хватая сына за шиворот.

Стоило ему коснуться мальчика, пес среагировал незамедлительно: он подпрыгнул с быстротой молнии, отшвырнув отца могучей головой, злобно огрызнулся, готовый до последнего защищать юного друга. Но мальчик вовремя остановил пса, дернув за ошейник.

– Не стоит раздражать Лохматика, папа! Не надо, – деловито произнес Аким. – В следующий раз я могу не успеть.

– Следующего раза не будет! – выкрикнул отец срывающимся голосом.

Он, стараясь не делать резких движений, покинул ванную. Через минуту вернулся, держа в руках давно знакомое Акиму охотничье ружье.

– Уйди с дороги! – приказал он сыну, держа на прицеле пса. – Пристрелю гада!

Все давалось Акиму легко в тот день. Он был словно опьянен новым ощущением самого себя. Безоговорочная уверенность, что отныне все непременно должно сложиться по его воле, отражалась в каждом его движении, повороте головы, осанке и, разумеется, голосе. Уверенность и спокойствие на грани безразличия создавали вокруг него особую ауру – мальчика хотелось слушать, видеть, но никак не противостоять ему.

Аким стоял в ванной комнате, загородив собой пса.

– Папа, пожалуйста, положи ружье! – подчеркнуто вежливо проговорил мальчик, не сводя глаз с отца. – Я помою собаку, приведу Лохматика в порядок. Уверен, он тебе понравится! Я сам стану ухаживать за ним. С ним не будет проблем. Только польза! Знаешь, какой он хороший сторож! В деревню его летом возьмем. Ты полюбишь его! Пожалуйста, пап!

Все это время отец держал сына на прицеле, и все это время на лице мальчика играла безмятежная улыбка, исполненная ангельского спокойствия.

– Чтоб тебя! – выругался отец, опуская ружье. – Учти, нассыт дома – пристрелю!

Он удалился, хлопнув дверью.

«Я остаюсь! – подумал Лохматик, виляя хвостом. – Я – дома!» От его возни расставленные в тесной ванной банные принадлежности полетели с мест.

– Ты все понял? Ссать на улице! А теперь марш сюда! – строго скомандовал Аким, включая воду.

Глава 23. За окнами маршрутки

Прошли недели. Отец по-прежнему вел параллельную жизнь, не заботясь о делах сына и стараясь не обращать внимания на Лохматика. Лишь изредка из-за двери слышалось его недовольное ворчание: жаловался, что никак не выветривается вонь от псины, а когда к ней примешался запах шампуня, вонь усилилась троекратно. «Гляди-ка, неужто мужиком становится, – говаривал он кому-то по телефону, то ли бурчал самому себе, – бухать стал, пса приютил – морда что будка, – страх потерял, дерзит…» – и далее в том же духе. Временами отец с интересом поглядывал на Акима, словно желая убедиться, что перед ним все еще его сын. Не желая рушить столь удобно выстроенную стену из обвинения сына в никчемности, слабости и мягкотелости, отставной военный, скупой на сантименты, по привычке тотчас отводил взгляд. Новым было то, что теперь он делал это против воли – ему хотелось смотреть.

События последних дней изменили цвет жизни Акима, в которой, несмотря на хмурые осенние зарисовки, настойчиво пробивались яркие лучи. На новом пути рождались неплохие мысли. Так мальчика посетила догадка, кто способен объяснить смысл странных посланий медиума, которые все время вертелись в его голове, докучая напоминанием о своей важности. Он помнил, что направление пути дала девочка из зазеркалья, которая осталась, отвернувшись от обещаний нового мира. И Аким, пребывая наедине с зеркалом, вызывал ее. И она пришла – в том же платье в белый горошек Марийка сидела на невидимом стуле, перебирая в руках колоду карт.

Аким зачитывал ей обрывки бессвязных фраз, избегая повторений: «Закрыть может тот, кто открыл», «Вихрь», «Близко», «Пополам земля», «Бусинки», «Собери бусинки». Девочка долго молчала. Опустив голову, перемешивала колоду.

– Я помню Вихрь! – произнесла она в гробовой тиши. – Смотри!

Девочка подняла на Акима серо-зеленые глаза и резким движением швырнула карту; мальчик машинально заслонил лицо, забыв о зеркальном барьере. Он, опомнившись, заглянул в зеркало – Марийка исчезла, вся поверхность зеркальной глади являла отражение карты, изображавшей падающую башню. В башню ударила молния, и она накренилась. Из охваченной дымом и огнем твердыни срываются вниз люди, на их лицах застыла гримаса ужаса. Вниз летит сорванная с башни корона. И горизонт объяла тьма, и последняя странным образом притягивала. Аким помнил манящее чувство, грозящее заточением в холодной пустоте, и спешно отвел взгляд, обратив его на пламя догорающей у зеркала свечи.

– Это и есть Вихрь! – произнес голос Марийки, и Акиму послышалось, будто звук его доносился сквозь треск горящего костра. – Тот человек говорит, он близко, и я ему верю. Чувствую.

– Вихрь — это нечто ужасное, ведь так? Медиум предупреждает о нем.

К тому моменту зеркало вновь отразило Марийку. Девочка снова сделала паузу.

– Знаешь… Когда-то Вихрь спас меня. Он изначально содержал в себе потенциал энергии невероятной мощи. В равной степени он может являть собой как прорыв, так и стихийное бедствие. С момента зарождения Вихрь впитывает все новые и новые силы. Он, накапливая потенциал, разрастаясь вовне, подпитываясь новыми привнесенными энергиями, способен эволюционировать во зло.

– Ты говоришь образами. Я потерялся, совсем тебя не понимаю. Что случится на практике, если Вихрь обратится во зло?

– Ты плохо смотришь. Вспомни карту! Что ты видел на ней? Коротко, одним словом!

– Рушится! Там все рушится! – назвал Аким первое, что пришло в голову.

– Именно! – воскликнула Марийка. – Разрушение! Точные последствия сложно предугадать, но в любом случае это – разрушение.

– Разрушение чего?

– Материи. Всего, что кажется незыблемым. Представь себе неистовый смерч всесокрушающей силы. Неуправляемый, он уничтожит все в радиусе своего действия. И… пополам земля, как говорит твой знакомый. Все обратится в пыль.

– Значит, в какой-то определенной точке Земли Вихрь не оставит камня на камне, произойдет катастрофа? Как в Хиросиме?

– И да, и нет. Вихрь – не атомная бомба. В нем заложен иной механизм, действующий по принципу: природа не терпит пустоты. Он не просто уничтожает материю, а замещает ее, меняет картинки слайдов, переключает кинотрансляцию в маршрутке.

– Какое кино? В какой еще маршрутке?

– Об этом лучше спроси Марианну, – с натянутой улыбкой проговорила девочка.

– Марианну? Она здесь при чем? – недоумевая, спросил Аким.

– Ты видел ее сегодня. Она прощалась. Она пытается остановить Вихрь, но ничего не выйдет.

– Как? Что ты…

– Не перебивай! – строго отрезала Марийка, сдвинув брови. – Помнишь: закрыть может тот, кто открыл.

– Закрыть-открыть что? – Аким ощущал себя полным идиотом.

– Закрыть путь Вихрю!

– Ты знаешь, кто его открыл? – еще больше удивился мальчик.

– Я, – ответила Марийка. – Путь Вихрю открыла я. Желанием своим распахнула ворота.

Слова у Акима иссякли. Он лишь в бессилии развел руками. Вдруг что-то щелкнуло у него в голове, переключив внимание на ноги девочки.

– Ты никогда не встаешь на ноги? – спросил он, резко отклонившись от темы.

В самом деле, никогда за все время он не видел, чтобы она стояла.

– Нет, – коротко ответила Марийка, едва заметно подернув уголками губ.

– Почему?

– Я не могу.

– Я так и знал! – Аким хлопнул себя по коленке, и пламя свечи дрогнуло, негодующе пальнув искрой. – Марианна ошиблась. Ты – продолжение ее заблудшей души, а не я. Это моя душа не освободила для тебя место, а не наоборот. Тебя должна беречь Марианна – не меня. Постой… Но как же мой сон о белом паруснике?

– Он-то тебя и запутал. Все просто: это – мой сон. Ты смотрел его, я не возражала, – ответила девочка, пожимая плечами.

Аким ссутулил плечи, на мгновение задумался.

– Я обещала указать путь, я сдержала обещание, – произнесла Марийка, видя его смятение.

– Но этот путь ведет в никуда. Парусник – ложь. Не меня он ждет в перламутровом море. Марианна права: ты поплывешь на нем – не я.

– То, к чему стремится твоя душа, всегда будет ждать только тебя. Я скоро уйду, и белый парусник перестанет являться тебе во снах. Но придет другой сон, твоя личная мистерия, сотканная велениями твоего сердца, принадлежащая по праву тебе одному. Поверь! А сейчас, прошу, поторопись! Я обрела цель, и нам пора прощаться.

– Но почему ты раньше молчала, зная про Вихрь? Почему открылась лишь теперь?

– Я всегда думала о Вихре. Следовала по пятам за мыслями Марианны и заблудилась, как и она, полагая, что, уничтожив Элизиум, источник энергии Вихря, буря утихнет сама собой. Зачем вмешиваться, когда все и так шло по плану? Когда ты попросил расшифровать сообщения медиума, я поняла свою ошибку.

– Стало быть, ты собираешься остановить Вихрь? Ты – та, кто открыл ему ворота и теперь собираешься их закрыть? – догадался Аким.

– Не я одна. Для этого нужно собрать Бусинки.

Аким удивленно вскинул брови.

– Твоя душа держалась за свое место. Она лишь слегка потеснилась, позволила мне навещать твои сны. Неудавшееся замещение сохранило память обо всех пережитых этой душой воплощениях. Тогда, на крыше, теряясь среди обилия информации, шедшей от электронных устройств, я одновременно впитывала миллионы фрагментов чужой реальности, и в каждом из них отмечала что-то неуловимо знакомое. Память цеплялась за мимолетное узнавание, по крупицам воссоздавая прошлое моей души. Мне памятны воды древности, морские волны, бушующий шторм. Тогда я искала путь по звездам и звалась Сарой Кали, позже меня нарекли покровительницей цыган. Не случайно свою новую жизнь я обрела в упавшей с лошади цыганке Мале. Ты знаешь меня под именем Марийки. Но когда-то я звалась Бусинкой – прежде чем стала Малой, а позже – Марианной. Каждая часть Бусинки – и Марианна, и цыганка, – хранит целое. Но полная картина прошлого доступна лишь отсюда, из зазеркалья. На внешней стороне воспоминания стерты. Я не желаю больше проникать вовне через перевернутые пентаграммы и забывать опыт веков и пережитого ада. Я миную череду земных воплощений и отыщу иной путь к белому паруснику – на свете хватает зеркал, чтобы беспрепятственно продолжить путешествие. Но сперва надо собрать Бусинку, отрезать путь Вихрю.

– Что для этого нужно сделать?

– Позволь мне поговорить с Марианной. Набери ее номер, поверни камеру к зеркалу. И все.

– Все? И я тебя больше не увижу? – с грустью голосе произнес Аким.

Он будто вновь лишился опоры. Марийка усмехнулась. Задорная искра сверкнула в ее глазах.

– Честное слово, во мне нет нужды! Пора перестать держать совет с отражением. Ты знаешь путь. Будь собой – меняй себя сам, перестраивай, как считаешь нужным, без оглядки на кого-либо! Будь отстраненным и безразличным ко всякого рода мусору. И зеркало отразит то, что ты пожелаешь видеть.

Мальчик жадно цеплялся взглядом за образ Марийки в догоравшем пламени свечи, словно опасаясь, что она вот-вот растворится в глубине зеркальной бездны. Но Марийка не исчезла, продолжая говорить.

– Есть еще дело, – помолчав, сказала она. – От тебя потребуется еще одна вещь, чтобы собрать Бусинки воедино.

* * *

Марианна решительно шагнула в пропасть. Свет померк. Пространство сузилось до тончайших линий белого шума на темном экране, где сквозь сетевые помехи едва проглядывало отражение рыжеволосой девочки, сидевшей на чем-то недоступном проявлению через амальгаму. В руках девочка держала карты. К сердцу Марианны подкрался холод, и кругом пошла земля – она узнала колоду, как узнала бы ее цыганка Мала.

– Привет! Я – твое будущее. Или Марийка, как угодно, – донесся юный голос сквозь треск помех.

– Аким тебя не пустил, и ты отошла в тень. Я думала, все наоборот. Как я могла так ошибиться?.. Мое будущее – в тебе, а не в нем. Парусник… твой, наш сон… Он снился тебе, а видел – он. Как я раньше…

Марианна могла бы еще долго сокрушаться по поводу своей несообразительности, но твердый голос Марийки, прорвав помехи, произнес:

– Вихрь! Вихрь не будет ждать! К делу!

Марианна тотчас вышла из оцепенения, поток слов прекратился, она приготовилась слушать.

– Мы – три части одной души. Три памяти единого, как говорит твой знакомый, Илья.

– Откуда тебе про него известно? – не удержалась от вопроса Марианна.

– Я застряла в Пограничье, здесь помнят все. Все твои воспоминания принадлежат и мне, вспоминается только не сразу… И ты тоже хранишь мою память в глубинах океана сознания, но тебе недостает энергии, чтобы поднять ее со дна.

– Почему ты не открылась раньше?

– Я стояла в стороне и вынужденно наблюдала, как ты рьяно бросилась опекать Акима, словно шпион из-за угла, подглядывала за его настроением, лезла в душу – точнее не скажешь. Ты, считая его хранителем своего будущего, буквально схватила парня за горло, навязывая ему свои мысли, взгляд на мир, поучая, настойчиво советуя, как если бы сама взялась прожить за него жизнь. И я никак не желала оказаться на его месте, мне было куда комфортнее в тени. Пойми: твое будущее – уже не ты. Позволь себе будущей самой принимать решения. В настоящем ты сделала для будущего все, чтобы оно было. А как ему быть – решать не тебе! Ослабь хватку! Отпусти будущее с миром! Позволь ему тебя удивить!

У Марианны все внутри закипело, сердце защемило, к горлу подступил комок.

– К делу! – вновь напомнила девочка, не давая опомниться. – Уничтожив Элизиум, Вихрь не остановить. Я помню, как шагнула в Вихрь. Едва соприкоснувшись с ним, я перестала осознавать себя, стала частью Вихря. Во плоти цыганки Малы я пробудилась. Когда ступаешь в Вихрь, теряешь сознание. Осознание обретается во плоти, если повезет, или в Элизиуме среди толпы бесов, ожидающих маршрутку. Но Вихрь питает не сознание, а живая энергия, которая в избытке накопилась в самом Вихре за счет сбежавших из недр душ, что застряли в нем. Элизиум обладал ценностью на заре Вихря, пока не открыли новый источник для его существования. Сейчас Вихрь нужен Элизиуму, его обитатели жаждут занять свое место, заместить ничего не ведающие земные души.

– Получается, Вихрь генерирует энергию сам в себе? Что же делать?

– Илья Седых – помнишь такого? Он открыл мне глаза. Надо отрезать путь Вихрю. Закрыть ворота может лишь тот, кто их открыл. Путь Вихрю открыла Бусинка. Ее надежда и страх всколыхнули ветер, дав Вихрю жизнь. Только Бусинка способна унять бурю. Она дала Вихрю силу, она ее и заберет. Осталось собрать Бусинку… Из всех Бусинок.

Три карты отразились на экране смартфона.

– Вот я, – сказала Марийка, показав на карту с надписью «Шут»: юноша, странник с узелком и белой розой в руке, беззаботно шагает вперед, глядя в небо; не ведая опасности, он подходит к краю пропасти, готовый сделать роковой шаг. – Я – свободная от грехов прошлого обновленная душа, пришедшая в мир. Я – начало пути. С меня все начинается, мною и оканчивается.

Ладонь Марийки коснулась второй карты. Под картинкой с изображением человека, подвешенного за ногу на перекладине, значилось название аркана.

– Повешенный, – прочла Марианна. – Дай-ка угадаю, кто это? – спросила она, и вопрос прозвучал с упреком.

– Ты верно понимаешь, – бесстрастно продолжила девочка. – Это – ты. Жертва, но жертва добровольная. Твоя жизнь – искупление, необходимая пауза перед восхождением души на новый уровень, недосягаемый для Гидры. Так решила Мала, шувихани. Так решила ты, отзеркалив свою душу и создав ту, что теперь пытается все это до тебя донести. Жертва ради нового начала – вот кто ты есть.

– А третья – кто? Верховная жрица, полагаю?

– Верно. – Марийка указала на третью карту: меж двух колонн восседает монахиня в длинном одеянии, держа на коленях свиток. – Покровительница тайных знаний, шувихани. Все трое – части Бусинки, а три разделенные Бусинки – части единого целого.

– Я и ты – обе здесь. Я понимаю. А цыганка? Неужели она еще жива? – Голос Марианны дрогнул.

Даже теперь, когда она знала первопричину проклятия, воспоминания о цыганке тревожили сердце девушки.

– Не знаю. Не уверена я в шувихани. Ее сознание спутанно, память обрывается, я ощущаю ее словно во сне. Ее мысли – хаос, невозможно отличить правду от лжи, настоящее от прошлого, фантомы от реальных людей. Сдается мне, она очень больна. Я предприняла кое-что, но не стоит на это рассчитывать. Нет времени. Попробуем без нее. Я сделаю перенос ее памяти, той, какая доступна мне, на аркан. Посмотрим, что выйдет!

– А что делать мне?

– Сделай селфи! Прямо сейчас.

Марианна отвела палец, собираясь щелкнуть по экрану, на секунду застыла в растерянности, но тут же, отбросив сомнения, нажала значок камеры. Следом за характерным щелчком дисплей выхватил вполне себе милый кадр: приятная блондинка вполоборота, едва заметная печаль в глазах, придающая образу таинственность, и дежурная улыбка на лице, за годы практики цифровых портретов ставшая уже рефлекторной. Но еще нечто неуловимое, незнакомое виделось на фото, приковывая взгляд, заставляя пристальнее вглядеться в изображение. Марианна увеличила снимок, тут же распознав странность – ее зрачки на фото неестественно блестели. Максимально приблизив кадр, так что один огромный зрачок занял весь экран, Марианна обнаружила, что это и не зрачок вовсе, а зеркало. А в зеркале том кудрявая девчонка с конопатым лицом и тяжелым взрослым взглядом.

До того как Марианна успела что-либо осмыслить, стены автомобиля, окна с налипшим на них снегом стали на глазах менять форму, растекаясь, они точно уплывали из виду. Телефон выпал из рук Марианны, провалившись между сиденьями, экран его погас, исчерпав весь заряд. Она попыталась поднять мобильник, но в тот же миг утратила ощущение собственного тела. Если бы кто-то в тот момент заглянул в окно стоявшего у обочины автомобиля, он бы увидел, как тело светловолосой девушки на заднем сиденье обмякло и она беспомощно повалилась, голова легла на подлокотник, глаза закатились, по всему ясно – девушка в обмороке.

* * *

Марианна открыла глаза, вернее, думала, что открыла, потому что там, где она очутилась, у нее не было глаз… Она, вознамерившись видеть, смотрела вперед: бессчетные золотистые нити образовывали бесконечную паутину, будто сплетенную самим Солнцем, и паутина эта тянулась до края, где черная земля сливалась со сливовым небом. Цвет спелой сливы был не чем иным, как миражом, порожденным обманчивым отсветом золотистых бликов. Марианна обратила взор на руки – там, где должны были быть руки, не было ничего, кроме разреженного фиолетового мерцания.

– Где я? – спросила Марианна пустоту, не узнав собственного голоса, который неожиданной живостью наполнил все пространство, разорвав мертвую тишину.

– В маршрутке, – ответил другой голос, почти детский, такой же живой и всепроникающий.

– Я не вижу свое тело. Но я его чувствую. Как такое может быть?

– Это – энергетическое тело. Остальное – трюк памяти, которая воссоздает в твоем уме образ тела, привычного тебе, – ответила Марийка; фиолетовое свечение рядом повторило ее контур.

– Значит, это и есть маршрутка? Что-то непохоже на «газель».

– Тебя смущает размер – маршрутка величиною в мир! Избавься от стереотипов! Маршрутки бывают разными. Размер – условность. Тем не менее это самая настоящая маршрутка. Сейчас ты видишь ее такой, как она есть на самом деле. Я хотела показать ее до того, как ты наденешь очки и начнешь смотреть кино, где образы всех предметов приобретут привычный для тебя вид.

– А кто переключает фильмы?

– Не знаю. Я села в маршрутку, когда кино уже шло. Цыганка упала с лошади – с этого момента я включилась в фильм.

– Кино для всех одинаковое?

– Одинаковое? – Девочка усмехнулась. – Так видится. Но и это – иллюзия. Мы только думаем, что наблюдаем одну картину, но на деле сюжет для каждого свой. Наши жизни… Нам только кажется, что они пересекаются. На самом деле они параллельны. Общей реальности не существует. У каждого своя дорожная карта мира. Разные очки – разные фильмы.

Спонтанная, до конца не определенная, призрачная идея подкралась, словно тень, и Марианна спросила:

– Существует ли возможность поменять один фильм на другой? Или, на худой конец, изменить сюжет?

– Неизвестно, кто и по какому принципу выбирает фильм. История знает ничтожно мало примеров, кому удавалось переключить слайд. Их имена известны: Христос, Моисей, Мухаммед, Кришна, Будда. Последний даже пытался обучить людей переключать картинку, что было за гранью возможного, или хотя бы научить их, отринув внешний декор, добиться прозрения, чтобы увидеть маршрутку как она есть с ее золотой паутиной, тянущейся за горизонт. У людей имелись шансы, пока самого Будду не возвели в культ, вопреки чистоте изначальной истинности его же учения, сотворив из него предмет ритуализма. А вот с сюжетом дело обстоит проще. Каждый мог бы изменить сюжет, не расходуй он попусту столько энергии. Тут требуется мощная движущая сила, прорыв, сродни Вихрю, стрела, летящая в яблочко, но не с тем, чтобы застрять в нем, а чтобы рассечь его пополам. Ясное непреклонное намерение, приводимое в действие всесокрушающей силой, создает рассечение, разлом, рвет яблоко пополам, – так меняется сюжет. Мне самой удалось сделать это в бытность Сарой Кали – цыганкой, что спасла святых дев из пучины вод. Тогда я изменила сюжет, тогда же я лишилась сил, тогда же началось мое падение.

– А каков сейчас твой сюжет, Марийка? Что ты хочешь для себя самой?

Фиолетовый контур девочки приобрел насыщенность и ярко засверкал.

– Я хочу достичь белого парусника, где вечная безмятежность перламутровых волн станет моим оберегом от огненной пасти Гидры, несущей смерть. Смерть – это Гидра… Мы вечно бежим от нее, меняя маршрутки. Но я хочу задержать бег, прекратить его насовсем. Мне надоело блуждать по спирали этого мира, где каждый новый виток влечет новое забвение. Шут не желает нового начала, я завершу цикл, не возобновляя его на новом витке. Я намереваюсь вырваться из круга. Я верю, что есть иной путь к белому паруснику, минуя маршрутку и золото паутины. Я также знаю – ты бы никогда меня не отпустила. Прошу – отпусти сейчас!

Марианна чуть не возразила, но промолчала. В тот самый миг к ней пришло понимание: что бы она ни сказала, для ее будущего – Марийки, которая решала все сама по себе, – не более чем облекаемый в слова сор, на который не стоит тратить драгоценные силы.

– Я отпускаю тебя! – произнесла Марианна, одновременно ощутив приятную невесомость, она будто избавилась от старой тяжелой ноши.

– Спасибо! – радостным звоном отозвался в тиши голос Марийки. – Ты подарила мне свободу! Но сперва вернем кино и покончим с Вихрем!

Из ниоткуда в зоне видимости появилась пара очков – темных, похожих на те, что раздают в кинотеатрах для просмотра фильмов в формате 3D. Очки повисли в воздухе, а спустя мгновения буквально прыгнули Марианне на глаза. Девушка вскрикнула от неожиданности. Марийка, знавшая все, молча стерпела давление налипших на переносицу (точнее, там, где полагалось переносице быть) присосок.

Марианна не удержалась – из груди вырвался восторг узнавания! Она, простив очкам неудобные присоски, смотрела на мир – ее мир, ее город: шумные реки машин, суетливый людской муравейник, сияние фонарей, миллионы рекламных вывесок под серым небом ноября, – город огней и света жил, ничего не ведая, не подозревая о том, что он – всего лишь кривое отражение золотых бликов паутины в леденящей душу пустоте.

– Пока что мы – наблюдатели, – произнес голос Марийки. – Когда понадобится, мы вступим в игру. Поищем Вихрь!

– Как? – спросила Марианна.

Шаблонное мышление прочно укоренилось в уме, и она представляла некий курсор, который наводишь на точку координат, чтобы приблизить искомый объект. Но все оказалось проще и одновременно сложнее для понимания.

– Помни: все, что ты видишь, иллюзия, кинообман, призванный увлекать путешествующих в маршрутке. Мир – это нити, соединенные между собой в объемный узор. И любая часть этого узора может стать доступна взгляду в любой момент.

– Но как это сделать?

– Надо просто подумать, воссоздать в памяти то, что ты желаешь увидеть, и нужная картинка тут же всплывет. Коттедж, Элизиум, Константин – вспомни!

Марианна послушно погрузилась в воспоминания, сосредоточив мысли на живописном коттедже, который ей довелось видеть на фото и мельком вблизи. Затем она, подобно творцу, вдохнула в него жизнь, наполнив пробудившимися ощущениями прошлого – образами жутких кукол с пустыми глазами, наряженных в красные кафтаны, вместе с невыносимым осознанием их восковой мертвенности, и Константина с его утонченной наружностью, опасной непредсказуемостью и сумасшедшими идеями. И мозаика из разрозненных обрывков деталей эмпирической памяти нечаянно сама собой сложилась. Марианна наблюдала видеоряд, словно взятый из фильмов Федерико Феллини – многослойные кадры лесопарковой зоны, опавшей листвы неестественно ярких тонов, вековых сосен, чересчур огромных, выводили на передний план фасад коттеджа – гротескно роскошный экстерьер, за которым незримый оператор вытаскивал на свет неожиданно скудное убранство внутренних помещений. Будто глядя в объективы двух камер одновременно, девушка видела и Константина – неправдоподобно красивого, идущего к выходу из здания, – и фигурки Элизиума, преувеличенно громко звенящие в рюкзаке Степана, спешно покидавшего дом через черную лестницу. Марианна воскрешала из памяти чувств образы – сплошь кричащие, гротескные, – все в них казалось чересчур, но все эти несуразные преувеличения, тем не менее, не мешали воспринимать основную линию картины, неотрывно слушать, смотреть.

К назначенному времени коттедж наполнился людьми – как и ожидалось, одна молодежь. Улыбки на лицах, трепетный восторг – а как иначе? Фанаты, преисполненные радостного волнения, предвкушали долгожданную встречу с кумиром. Преследуемый зловредным пауком, Пашка Конев тоже был среди них, в самой гуще толпы.

Не обошлось и без знакомых Марианне лиц: человек в черной униформе, подозрительно напоминавший мордоворота-охранника из психлечебницы доктора Мансурова, дежурил у распахнутых навстречу неустанно пребывавшим гостям дверей, выполняя роль швейцара, а заодно и билетера. Если вспомнить о его выкрутасах в лечебнице, не говоря уже о достопамятной сцене его «убийства», было забавно и в то же время жутко наблюдать, как он стоит в добром здравии, приветствуя посетителей, заискивающе улыбаясь, и терпеливо сканирует штрих-коды на приглашениях. «Любопытно, как Константин миновал его… Неужто не испугался? Или, на счастье, его билет сканировал кто-то другой?» – подумала Марианна.

Стоило ей подумать, как внимание сменило ракурс, и перед взором изумленной девушки возник тот самый момент, когда Константин со Степаном, первые из гостей, проходили через стеклянные двери. Как выяснилось, киномеханик маршрутки по заказу зрителя с готовностью выполнял функцию перемотки назад. Обратная перемотка тут же дала ответ на занимавший девушку вопрос, а ответ озадачил еще больше: когда двери коттеджа открылись перед первыми гостями, вход оказался абсолютно свободен: ни охраны, ни швейцара – никого поблизости не было. Это странное обстоятельство наводило на нехорошие мысли, но в отсутствие аргументированной опоры, подозрения так и остались подозрениями, не более того. Марианна не смела позволить себе роскошь зациклиться на них и сместила вектор внимания на настоящее.

И как нельзя кстати: Константин, собравшийся покинуть коттедж (скорее всего, Степан дал знать, что статуэтки Элизиума у него), вдруг резко остановился – приметил все-таки охранника-ворону, рванул в сторону, спрятавшись за чью-то спину, так же быстро развернулся и двинулся в противоположном выходу направлении, вперившись потухшим взглядом в гигантский экран, на котором один за другим транслировались клипы МС Рад-Х. Положение выходило скверное – охранник-ворона прочно оккупировал выход, впуская всех, не выпуская никого. Это значило, что Константин безнадежно застрял в коттедже.

Константин, смирившись с неизбежностью остаться, пустился в размышления. Он не мог отделаться от свербящего чувства, что его все время водят за нос. Почему у них со Степой никто не спросил приглашений? Странно, что на входе никто не стоял. Слишком уж гладко Степе удалось выкрасть статуэтки. Уж больно просто все. Константин ничего не имел против легкого разрешения задач, но только не когда к кажущейся простоте примешивалось назойливой чувство противоестественности происходящего. Его не покидало ощущение тотальной потасовки во всем – вплоть до мелочей в интерьере: кое-как прибитые плинтуса, везде понатыканы розетки, а мебели никакой, кругом голые стены да приткнувшиеся к ним парочка стеллажей – совершенно пустых; при всей респектабельности фасада в коттедже не наблюдалось ни одного кондиционера, батареи тоже отсутствовали – коттедж явно не был приспособлен для проживания – словом, предназначался не для людей. Все походило на состряпанные на скорую руку театральные декорации. Зачем тратиться на ненужное? Вихрь скупился, да к тому же заметно халтурил. «Да и форточки повсюду открытые – это в ноябре-то!» – недоумевал Константин.

И, будто следуя его мысли, в атмосфере плавно льющихся из динамиков студийного монитора ритмов возник диссонанс: оконные рамы взвизгнули под оглушительным порывом ворвавшегося через распахнутые форточки ветра; створки окон чуть не сорвало с петель – они болтались, уныло скрипели, со всех сторон захлестанные сквозняком. Ворвавшийся в помещение вихрь был осязаем: мельчайшие частицы дорожной пыли облекали подвижные спирали дождевой влаги и кристалликов снега. Константин вплотную прижался спиной к стене, словно опасаясь, что его унесет поток нахлынувшего ветра. «Неужели это и есть начало бури? Неужели похищение Элизиума не дало результата? Или Степана успели перехватить?» – подумалось Константину.

Он окинул взглядом собравшихся – любопытно, способен ли кто-то еще приметить изменение обстановки? Увы, нет! Повизгивание окон и бродяжничающий по залу вихрь нисколько не волновали молодежь. Публика, объятая эйфорией, предвкушая скорое появление кумира, коротала время за смартфонами, делая бесчисленные селфи и покачивая головой в такт модному ритму. В унисон бьющим по мозгам ударам бита попеременно мерцали прожекторы, вращались световые головы, сама беззаботность манила в свой круг, и сложно было не поддаться соблазну раствориться в беспечном хаосе, отдавшись его воле.

«А вдруг это со мной что-то не так. Я одержим манией. Помешался на научных изысканиях, закоснел душой и просто-напросто неспособен разделить драйв молодежной тусовки. Что, если так? И я попросту накручиваю себя, подмечая хитрые козни в каждом элементе обыденности», – усомнился Константин. Он зажмурился и спустя мгновение взглянул на мир вновь: небрежно воткнутые розетки, паутина по углам – ее срывал разгулявшийся вихрь, грубо, со свистом, будто чья-то жесткая рука сдирала занавеси с фальшивых окон, обнажая за наспех сфабрикованными декорациями скрытую доселе правду.

Сам Вихрь тотчас развеял сомнения Константина: подобно сотне скорых стрел, чернью прорезали воздух злые птицы – в зал через распахнутые окна разом впорхнула стая черных ворон. Они летели со всех сторон, каркая, бесстыдно цепляя крыльями головы людей – этого уже нельзя было не заметить. Собравшиеся, заслоняя руками лица, бросились врассыпную. Музыка стихла, изображение на экране остановилось. Потускнели прожекторы. Воцарилась напряженная тишина, запустив механизм ужаса в каждом из сердец. Попеременно со всех сторон раздались звонкие щелчки – люди застыли, оцепенев, – за воронами затворились окна, отгородив созданный Вихрем микромир панического ужаса от всей Вселенной.

Глава 24. Арборист

Валере прочили карьеру юриста. Немудрено, когда отец – судья. Двери ведущих вузов страны были открыты перед ним, а по окончании института его ждали как минимум два заранее подготовленных тепленьких местечка. Все шло как по маслу, да и сам Валера был рад оправдать родительские ожидания, не очень-то и возражая против уготованной ему безоблачной дороги в мир юриспруденции, если бы не одно «но». Если бы его сердцем не владели три вещи: природа, высота и риск. Если бы эти три вещи не владели им, он бы в школьные годы не пропадал дни напролет на скалодромах Москвы и области; если бы эти три вещи не владели им, он бы не сломал ключицу, сорвавшись при восхождении на гранитные скалы Треугольного озера в Карелии, аккурат перед вступительными экзаменами, которые в итоге удалось успешно сдать исключительно благодаря связям отца. Валера, получив от влиятельного предка внушительный нагоняй за несерьезность и безрассудство, скрепя сердце – клятвенно пообещал взяться за ум, дабы трудом оправдать непомерные усилия, вложенные отцом во имя зачисления отпрыска в ряды студентов. Если бы эти три вещи не владели им, он бы не чувствовал, сидя на лекции в аудитории, как тяжелеет сердце, как ломит грудь, как хочется вдохнуть, но нет мочи – в том воздухе нет свободы, нет жизни, и до безумия тянет сбежать туда, где за окном гуляют гонимые ветром облака, и деревья шелестят, и шелест их привносит силу, веру, и ты осязаешь пульсацию самой жизни. Если бы эти три вещи не владели им, он бы не дерзнул наперекор данному слову укатить в долину реки Базаихи в Восточном Саяне, чтобы в единении с природой любоваться фантастическими видами с покоренных вершин гор вулканического происхождения, – и все это вместо подготовки к сессии, которую он по приезде с треском провалил.

Когда дело дошло до пересдачи, Валера, набравшись смелости, явился к отцу, объявив: да, он – позор семьи, да, ему стыдно, и да, он сожалеет, но повторно сдавать экзамены не будет – азы юриспруденции совсем не соответствуют стремлениям его души, и если родители не желают вечных страданий своему чаду, то непутевое чадо просит с миром его отпустить. Так Валеру со скандалом изгнали из дома, из института, и несостоявшийся студент был наконец предоставлен сам себе.

Для начала ему взбрело в голову побриться наголо, что он немедля и сделал. Вместе со спортивным телосложением парня, надо сказать, на редкость привлекательный получился образ – брутальный и не лишенный обаяния. Не считая прически, вся его жизнь круто переменилась. Наряду с денежными затруднениями, которые Валера не склонен был считать проблемой, на него обрушилась уйма свободного времени. Он мог часами прогуливаться по московским паркам. Природа, первая из страстей, встречала его как доброго друга аллеями цветущих тополей, разноцветными тюльпанами, ароматами сирени и жасмина. Он бродил по улицам, постоянно отыскивая островки природы среди каменных джунглей, распознавая мельчайшие оттенки свежести, наслаждался ароматами хвои и юной листвы, несмотря на то что они нещадно перебивались резким запахом алкидной эмали, имевшейся в ходовом арсенале коммунальщиков периода поздней весны – начала лета.

Часто курсируя одними и теми же маршрутами, он незаметно для себя мимоходом подмечал малейшие изменения в окружающей обстановке; его внимание цеплялось к каждой, казалось бы, незначительной детали, методично фиксируя различия. Как-то он все же поймал себя на том, что думает о переполненном мусорном баке во дворе дома. О том, что на верхушке бака торчит резиновый сапог, тот же сапог торчал из него днем ранее, из чего следует, что мусоровоз по халатности обошел этот бак стороной, в то время как соседние баки добросовестно опустошили. Тому подобные мысли, абсолютно бесполезные с практической точки зрения, раздражали Валеру, но, как бы он ни старался прогнать их вон из головы, они, как вездесущие тараканы, ежесекундно норовили вторгнуться на территорию его разума. Таков был побочный эффект исключительной наблюдательности молодого человека, и неизвестно, куда бы завела его нежданно проявившаяся мания, если бы он вовремя не переключился на работу, подвернувшуюся удивительно кстати.

Съехав от родителей, Валера напополам с другом снял малогабаритную квартирку на окраине Москвы. Друг – сибиряк по имени Сергей, как и Валера, покоритель горных вершин, – недавно перебрался в столицу. Он предложил Валере заняться промышленным альпинизмом. Идея сразу воодушевила: сделать хобби профессией – не в этом ли счастье? Друзья быстро отучились, получили удостоверения. Они рассмотрели несколько вариантов вакансий – в основном из области высотных ремонтно-строительных работ, где требовались промышленники с опытом, и на глаза им вдруг попалось нечто интересное: новая подмосковная фирма, оказывающая услуги по озеленению участков и уходу за деревьями, проводила набор промышленных альпинистов. У Валеры тут же загорелись глаза: природа, высота, риск – в одном флаконе! Оба приятеля откликнулись на вакансию.

Так Валера стал арбористом – тем самым парнем, который, используя альпинистское снаряжение, забирается на высокое дерево и удаляет его больные или мешающие части либо по специальной технологии спиливает дерево целиком, чтобы оно при этом упало в нужную сторону, не причинив ущерба ни хозяйскому участку, ни соседним постройкам, ни электропроводам. С Сергеем они работали в паре. Как правило, валили больные деревья на дачных участках. Работа, несложная на первый взгляд, на деле требует высокого мастерства, сноровки, недюжинной выдержки, самообладания, а главное – бесстрашия. Ни карабины, ни альпинистская веревка, ни гаффы, снабженные шипами для восхождения на дерево, не гарантируют, что ты не упадешь с двадцати-или тридцатиметровой, а то и более высоты, когда одной рукой альпинист распиливает дерево увесистой пилой, а другой – пытается держаться за корявый ствол, который того и гляди треснет. А если сделать распил чуть глубже, чем следует, древесный гигант с высокой долей вероятности обрушит свой вес прямо на арбориста со всеми вытекающими отсюда последствиями. Иными словами, непростая работа на природе, сопряженная с каждодневным риском для жизни и покорением высоты, увлекла Валеру, соединив в единой гармонии разум со стремлениями души.

С каждым выполненным заказом Валера оттачивал мастерство, совершенствуя навыки, он обретал уверенность в собственных силах. Он встречал с энтузиазмом каждый новый день. Но только не тот, что начался холодным сырым ноябрьским утром, когда все разом пошло наперекосяк. Безумием было выезжать на заказ в такую ненастную погоду. Еще большим безумием было браться за выполнение заказа в одиночку – Серега свалился с гриппом, его лихорадило и рвало, ни о какой работе не могло быть и речи.

«Нельзя было соглашаться, нельзя», – думал Валера, паркуясь у ворот кратовской дачи хмурым днем, скорее напоминавшем поздние сумерки. Но как отказать – шеф очень просил, сулил двойную оплату, говорил, что хозяйка настаивает на срочном срубе аварийного дерева, опасаясь, как бы оно ненароком не обвалилось на крышу дома. Хозяйка, низенькая худосочная старушка лет под сто, отворила калитку. Валера, захватив из машины рюкзак с необходимым альпинистским снаряжением, в обнимку с верной пилой немецкого производства вошел в ворота. В поле зрения тут же попал сам участок, обитающий в плену высоченных сосен с пышными кронами, раскачивающимися из стороны в сторону под натиском ветра. Вблизи небольшого деревянного домика с прохудившейся крышей возвышалась та самая злополучная сосна. Иссохшая кора и гнилые сучья свидетельствовали, что дни дерева сочтены. Конечно же от него следовало избавиться гораздо раньше – качаясь на ветру, сосна угрожающе скрипела, так и норовя свалиться намертво, в зависимости от угла падения то ли начисто сокрушив ветхую крышу, то ли оборвав протянутые рядом провода.

Валера хотел срочно приступить к работе. Но не тут-то было! Бабуля оказалась клиентом из породы «тяжелых» – чего бы ни касалось дело, такие всегда лучше всех знают, как надо делать. Заказчица, пренебрегая временем, равно как и рвением арбориста поскорее взяться за работу, провела Валеру в темную кухоньку, где принялась настойчиво впихивать в него баранки, на редкость черствые, зуболомательные, с чаем – напитком, который он недолюбливал с детства. Вынужденная трапеза сопровождалась вынужденным выслушиванием многочисленных жалоб старушки на нагромождение теней на участке, сомнений по поводу судьбы пеньков, что останутся от срубленного дерева. В довершение ко всему бабуля строго-настрого наказала поберечь распаханные под картошку грядки, расположенные в непосредственной близости от места работ, попросила аккуратно сложить пеньки под навес, примыкавший к хозпостройке, и неожиданно ретировалась «по делам», как выразилась она сама.

Уход хозяйки стал единственным приятным событием за время пребывания на выезде. Арборист размял плечи и наконец приступил к работе. Но скверное предчувствие не отпускало, недоброе сулили непростительно позднее начало работ, сгустившиеся сумерки, густые туманные облака, изливающие на землю колкий, неприятно липучий снегодождь. Валера подошел к сосне, посмотрел наверх – у любого другого захватило бы дух от огромной высоты, которую предстояло взять, от тьмы небес, к которым предстояло приблизиться, от силы ветра, увлекающей стонущее древо, – силы, которой предстояло противостоять. Любой другой отступил бы, любой, но не Валера!

Погода злилась, холодя нервы кусачей морозной влагой; вершина дерева, недосягаемая, опасно хрустела ломкой корой, будто нарочно бросая вызов; непомерный риск, едва ли оправданный, граничил с безрассудством. «Была не была!» – произнес про себя Валера, потирая руки. Уверенно натянув гаффы, приспособив страховочную обвязку, начал восхождение на аварийное дерево. Валера, не торопясь, взбирался на сосну, по ходу последовательно срезая сучья. Работа спорилась, несмотря на непогоду, и Валера, ослабив внутренне напряжение, позволил себе немного отвлечься. Тем более он как раз успел взобраться на высоту, откуда открывался прекрасный обзор на соседний участок.

В респектабельном коттедже из светлого камня с чудесными резными балконами намечалось какое-то мероприятие. К дверям коттеджа стекалась публика, преимущественно молодежь, и исчезала за прозрачными стеклами в свете сверкающих внутри помещения разноцветных огней. «Должно быть, чей-то день рождения», – подумал Валера. Не отрываясь от работы, он то и дело поглядывал в сторону коттеджа. Люди все прибывали, радужный отсвет не уставал мерцать за дверными стеклами.

Налетел ветер. Валера проверил опору и потянулся к очередной ветке. Но внезапное чувство некой перемены в обстановке участка напротив, автоматически в деталях зафиксированной его исключительным вниманием, заставило пристальнее вглядеться в происходящее на территории. Вначале ему привиделась рыжая кошка, рванувшая с задней стороны дома к ближайшему кусту. Кошачья порода угадывалась в проворстве и ловких движениях. Но в следующую секунду Валера понял, что ошибся – это был человек. Рыжий парень, двигаясь с невероятной прытью, ступая мягко, точно по ковру, с рюкзаком за спиной перебирался от куста к кусту, от дерева к дереву, очевидно направляясь к воротам. «Вор! – решил Валера, – судя по всему, вор», тут же подумав, что неплохо бы сигнализировать куда следует. Но как? Телефон находился в оставленном на земле рюкзаке. Если принять в расчет погодные условия, на текущем этапе он никак не мог позволить себе оставить дерево. В итоге Валера махнул рукой, ограничившись тем, что довольно хорошо запомнил внешность предполагаемого преступника и успокоил совесть тем, что в случае чего сможет стать полезным свидетелем.

Он возобновил восхождение. Работать приходилось практически в темноте: день ушел, уличные фонари давали точечное освещение, далекое от идеала, карманного фонарика тоже под рукой не оказалось, а спускаться за ним было некогда. В который раз Валера пожалел, что взялся работать в одиночку. И дождь со снегом не прекращались, и ветер то и дело нарастал. Приходилось действовать с утроенным вниманием, одновременно ускоряя темп. Валера, сосредоточившись на деле, и думать забыл о коттедже с его посетителями, сиянием огней и ускользнувшим воришкой. Но начеку всегда было боковое зрение, и глаз смутно уловил суету внизу – всего за мгновение до того, как скрипнула калитка, как послышался шорох – совсем близко, у основания дерева, – за которым последовал грубый оклик:

– Эй!

Валера оторопело уставился вниз. Свет от фонаря за забором выхватил рыжую макушку, растрепанные волосы прятали лицо, но, несмотря на это, Валера безошибочно определил, кто перед ним. Тот самый сбежавший, как думалось, воришка зачем-то вернулся и звал его.

– Эй! – повторил воришка. – Наверху! Срочно нужна помощь! – крикнул паренек во все горло. – Дайте позвонить! Надо очень срочно.

Валера еле уловил перебиваемые ветром фразы.

– Зачем звонить? Куда? – крикнул Валера, настороженно прислушиваясь к нездоровому скрипу древесной коры.

– Девушка! В машине! Без сознания! Надо срочно вызвать «скорую»!

Усиливающийся ветер, снижение видимости и назойливый скрип дерева, чрезвычайно волновавшие Валеру, не давали приостановить работу. Но природная участливость невольно подталкивала его найти способ помочь парню. С другой стороны, вкрадывалось и недоверие – подозрений в воровстве с парня никто не снимал.

– Быстрее! Я сейчас вырублюсь! – долетел снизу крик.

«Что значит "вырублюсь"? – недоумевал Валера. – Какая-то бессмыслица». Арборист раздвинул ветви, напряг глаза, только теперь он заметил то, что укрылось от внимания ранее: парень не мог стоять прямо, его шатало, точно пьяного. Тогда все встало на свои места, и решение тут же обозначилось в голове.

– Иди отсюда! Не мешай работать! А то реально вырубишься. Дерево, слышь, трещит! Ща на башку упадет! Гуляй домой! Проспаться тебе надо!

– Да не пьян я! Ну дай позвонить! – в отчаянном крике взмолился паренек.

Степа изо всех сил старался сохранять хладнокровие и контроль, он понимал – время на исходе, с каждой минутой он чаще проваливается в сон. Он знал по опыту, что что вскоре на смену поверхностным микроснам придет глубокое забвение. Когда он «выныривал» из очередной дремоты, то каждый раз вспоминал, что у него катастрофически мало времени. Степа ощущал тяжесть рюкзака за спиной – и вспоминал, как удачно он добыл статуэтки. Глядел на дорогу – вспоминал, что идет не к автомобилю, а обратно, и тут же вспоминал, как отворил дверцу машины, как ужаснулся при виде неподвижно развалившейся на заднем сиденье Марианны, казавшейся бездыханной, как трясущейся от волнения рукой нащупал пульс на шее девушки, как хотел позвонить, но вспомнил, что телефон оставил дома, наткнулся на мобильник Марианны – тот валялся между сиденьями и был, к огорчению, разряжен, – вспомнил, как спешно отправился на поиски связи. И чем чаще он погружался в микросны, тем сложнее удавалось из них «выныривать», тем сложнее давались воспоминания.

Во время беседы с «тупым древолазом», как про себя обозвал Степан арбориста, провалы случались не единожды. К концу беседы Степа, «вынырнув» в очередной раз, с трудом вспомнил, что он, в сущности, хотел от человека, непонятно зачем забравшегося на высоченную сосну, которая гнулась и натянуто скрипела под силой ветра. Вспомнил, что ему позарез нужен телефон, но то, куда он собрался по нему звонить, начисто вылетело из памяти. «Тупой древолаз – еще и порядочная сволочь!» – подумал Степа, столкнувшись с очевидным непониманием, но от мысли добыть телефон все же не отказался. Поскольку брать чужое было у Степы в крови, его цепкий взгляд вовремя приметил рюкзак древолаза, лежавший неподалеку от места действия. Закрытый рюкзак, но из бокового отделения, как на заказ, заманчиво выпирал предмет, по форме напоминавший мобильный телефон. Он подкрался к рюкзаку – благо темнота благоволила его преступным намерениям, – аккуратно расстегнул молнию и, слыша удары собственного радостно бьющегося сердца, быстро вытащил мобильник паскудного фраера-древолаза. Степан зажал в руке добычу и пустился наутек. На самом деле, вновь застигнутый провалом, он петлял, спотыкался, неуверенно переставляя непослушные ноги. По пробуждении он не помнил ничего, его вела единственная мысль – поскорее добраться до автомобиля.

Валера, поняв, что произошло, поняв, что пьяный воришка обокрал и его, от досады поистине едва не рассвирепел. Пьяницу с украденным мобильником водило из стороны в сторону, он то и дело заваливался на бок, падая, затем вставал и снова падал, но тем не менее продвигался, безнадежно теряясь в темной зелени хвои за дощатым забором. Быстро спуститься с дерева, как и бросить работу на опасном этапе, возможности не было. Недюжинных усилий стоило Валере успокоиться и взять себя в руки; плотнее уперев шипы гаффов, он устремился вверх. Снова ветер – и дерево опасно накренилось, сердце непроизвольно зашлось в испуге, но на этот раз пронесло – ствол выпрямился. Арборист выдохнул, расслабил плечи и посмотрел вдаль.

Со стороны далекого леса стремительно двигалась черная туча. Мрачной лентой огибая верхушки деревьев, она приближалась, при подлете распадаясь на несколько отдельных лент, таких же черных, с крыльями и острыми клювами. Стая ворон необычайно организованно мчалась к цели мимо прилипшего к сосне Валеры, напрямую к примечательному коттеджу. Вороны, как по команде, впорхнули в распахнутые окна – форточки тотчас захлопнулись, и в тот же миг в доме остановился свет. Не погас, а именно остановился, стал однообразным, ровным, лишенным прежнего манящего мерцания радуги огней.

Валера терялся в догадках, что все это могло значить. Он знал, что надо продолжать работу, но внимание увлекло другое – непредвиденное и очевидно аномальное – так что о сохранении прежнего темпа пришлось позабыть. Арборист продолжил срезать сучья, но медленно, вяло. Так же вяло и медленно поднимался вверх, с удвоенным интересом наблюдая за таинственным коттеджем. Между тем картинка застыла, будто замерло время. Странный дом не подавал признаков жизни, но лишь до поры. Валера ругал вечернюю тьму, искажавшую перспективу. Он даже зажмурился, не веря глазам, вновь раскрыл их: неведомо откуда, минуя лужайку, аллею сосен, к коттеджу приближалась троица. Конечно, это могли спешить на вечеринку запоздавшие гости. Однако троица была в высшей степени примечательная и отнюдь не походила на собравшуюся в доме публику. Да и что-то подсказывало Валере, что гостей этих никто не ждет. С замиранием сердца он продолжил наблюдать.

Глава 25. Верховная жрица

Окна захлопнулись, вороны рассредоточились по периметру зала. Константин находился вблизи единственного источника света в помещении – огромного дисплея, на котором застыло изображение поющего рэпера в нелепой позе с открытым ртом. За экраном Константин приметил пустое пространство, куда не проникал ничей взгляд. Он медленно прошмыгнул туда, слегка задев ногой стоявший на полу черный ящик неизвестного назначения, и схоронился за экраном, как за ширмой. Он едва успел скрыться, как черный ящик громко зашипел, запыхтел, чуть не лопаясь, – из него повалил густой дым, стремительно обволакивая пространство плотными белесыми клубами. «Газ!» – предположил Константин худшее, автоматически прикрывая ладонями нос и рот, безусловно понимая всю бессмысленность этой меры. Но, к счастью, обыкновенная дискотечная дым-машина генерировала обыкновенный пар, представлявший собой смесь глицерина и дистиллированной воды.

Мысль, что наихудшие опасения не оправдались, сняла напряжение, и Константин, ощутив себя в сравнительной безопасности в тени экранной фирмы, нащупал в кармане брюк забытое письмо крамольного доктора. Он извлек конверт, развернул, вытащил потрепанный листочек в крупную линейку, исписанный неясными иероглифами, вновь кинул взгляд на конверт – луч внезапного озарения прорезал его мысли. Оставалось лишь дивиться тому, как долго он, самонадеянно мнивший себя ученым, проходил мимо истины, которая меж тем все время мозолила глаза, оставаясь неузнанной.

Константин выглянул за ширму: тяжелый дым плотной пеленой застилал зал, и не было видно ничего, кроме белых облаков. Стало трудно дышать – невыносимая духота создавала ощущения нахождения в кипящем котле. Но хуже всего Константин переживал сознание собственной беспомощности. И хотя он узнал разгадку Вихря, сейчас был парализован в своих действиях.

* * *

На глазах Марианны и Марийки, смотрящих на мир через темные очки из окон маршрутки, зал скрыл белый полог непроницаемого флера; лишь настороженный шепот всеобъемлющего страха был свидетелем тому, что под белым саваном все еще теплилась жизнь. Дым постепенно тускнел, полупрозрачная пленка открывала испуганные глаза, люди в страхе жались друг к другу, ожидая, что будет дальше. Когда дым рассеялся, Марианна не удивилась, что место ворон по периметру заняли охранники в черном, похожие друг на друга, как братья-близнецы.

– А вот и служки Вихря! – прокомментировала Марийка. – Надо полагать, скоро явится и господин.

Тем временем белый шум мерцанием и треском помех оживил экран, и на нем возникла оцифрованная физиономия МС Рад-Х, казавшаяся в атмосфере накалившегося ужаса особенно дерзкой и глумливой.

– Hey, guys! – произнес рэпер с экрана бодрым голосом, по обыкновению активно жестикулируя в такт словам. – Заценили перформанс?

Он принялся гримасничать, улыбаясь якобы удачной шутке. Люди озирались, ища друг у друга поддержки, ответа на мучивший всех вопрос – чего ждать? Имеется ли в произнесенных музыкантом словах скрытый подтекст или влетевшие в окна вороны, захлопнувшиеся разом форточки, дым стеной на фоне погасших огней – всего лишь искусная придумка, умело срежиссированная, чтобы добавить представлению остроты, не знал никто. Публика осторожно переглядывалась, тихонько перешептывалась, то и дело бросая взгляд на экран, где парень в красной бейсболке продолжал вещать.

– Что притихли? – спрашивал он.

Постепенно до собравшихся стало доходить, что рэпер видит их, обращаясь к ним в прямом эфире.

Перешептывание перерастало в гул, зрители оживали, все активнее пялясь в экран.

– Кто пришел скучать?! – громко крикнул рэпер.

Всеобщая заторможенность давала о себе знать, оттого фанаты не сразу распознали слова популярного трэка.

– Кто пришел скучать?! – настойчивее повторил МС, делая пассы руками.

– Не бань драйв… – неуверенно подхватил кто-то из толпы.

Тут опомнились и остальные, с блаженными улыбками начав выкрикивать текст заново:

– Кто пришел скучать?!

Не бань драйв!

– Верно! Узнаю вас! – раззадоривал рэпер, продолжая стих, тут же радостно подхваченный толпой:

– На х*я лайв,

Если не в кайф!

Константин, стоя за ширмой, знал, что Вихрю не составляет труда задать толпе нужное направление: заставить трястись от страха или дергаться в ритме радостного возбуждения – не все ли равно? И в том и в другом случае он получал энергию, направленную в единое русло, которая в отсутствии стабильного источника – Элизиума – подпитывала его силы. Также ученый понимал, что неспроста Вихрь собрал в назначенном месте определенное количество человек – пятьдесят шесть душ, как говорила Марианна, или пятьдесят шесть тел, как бы выразился сам Константин. Именно свободная энергия человеческих тел должна разбудить разрушительную силу Вихря, и глупо было рассчитывать на то, что утрата Элизиума сможет всерьез этому воспрепятствовать. Он, стоя в тени экрана, догадывался о многом, стыдясь того, как долго сознание Вихря дурачило его самого, но поделать ничего не мог. Оставалось прятаться и смотреть, наблюдая триумф Вихря, втайне все же надеясь, что потеря Элизиума хоть немного поубавит силы грядущей стихии.

Марианна видела, как взбудораженная наихудшими ожиданиями толпа, отбросив сомнения, как ненужный груз, с пол-оборота завелась от нехитрых строк знакомого речитатива под диктовку цифрового изображения, маячившего на мониторе. С экрана МС Рад-Х самозабвенно читал рэп, толпа гудела, подхватывая строки. И никому не было дела до огней, что больше не отплясывали в такт, застывшая духота за запертыми окнами тоже никого не беспокоила, как не беспокоили неведомо куда пропавшие вороны и не пойми откуда появившиеся церберы в черной форме; не волновало публику и то, что до сих пор кумир так и не соизволил появиться перед ними во плоти и вместо обещанного живого общения им вновь подсунули цифровую копию. Любые соображения здравого смысла перекрыло извечное неистребимое желание верить в то, что все идет по плану, заранее продуманному во всех деталях сценарию, что ветер, срывающий с петель окна и тут же с грохотом ставящий их на место, не говоря уже о стае исчезающих птиц, – впечатляющие спецэффекты, созданные с целью лишний раз поразвлечь зрителей, и развлекательная программа, само собой разумеется, выдержана в строгом соответствии со всеми писаными нормами и правилами безопасности, и никому из собравшихся пребывание в стенах коттеджа не несет никакой угрозы. Когда привыкаешь следовать чьему-то плану, любая другая ситуация так же представляется кем-то спланированной, и немыслимо даже предположить, что никакого плана может и не быть, во всяком случае не для тебя, или, что еще хуже, тебе в этом плане отведена роль, на какую ты сам в здравом уме ни за что бы не дал согласия. Но люди, отринув подозрения, двигались в ритме, глазели друг на друга, излучая веселье, беспечность, дрейфуя по залу, погруженные в «лайв и кайф».

А меж тем охранники в черной униформе ни с того ни с сего превратились в услужливых официантов. Черными крейсерами они лавировали между приглашенными и, выдавливая улыбки, предлагали коктейли.

– Как это мило! – ехидно произнесла Марийка, наблюдая со стороны неумелое актерство служек.

– С таким же успехом они бы могли предложить яд – никто бы не возражал, – сказала Марианна.

– А это и есть яд, – ничуть не изменившимся тоном заключила девочка. – Ты ведь помнишь, что требуется для замещения.

– Грань жизни и смерти… – Марианна задумалась, вспоминая. – Что нам стоит вмешаться прямо сейчас?

– Вихрь должен вначале проявить себя. Чтобы отрезать ему путь, мы должны видеть его направление.

Марианна, тяжко вздохнув, вновь навела мысленный курсор, продолжая созерцать празднество безволия во власти морока, где одни коктейли сменялись другими, и все опьяняли, будоражили чувства, до одури веселили, где дурманящий яд в ярком пластике, подслащенный спелыми ягодами, приправленный ароматами цитруса и мяты, с каждым глотком уводил сознание в необозримые дали, опустошал взгляд, заволакивая туманом, пока не осталось в толпе ни одной мысли, ни одного непохожего лица. И тогда все, как один, раскрасневшиеся и потные лица в один миг приобрели нездоровую бледность, будто под мощным давлением неизвестной природы им разом выкачали кровь, и все, как один, тела, одержимые единым экстазом, вдруг повалились навзничь, будто сраженные наповал невидимым убийцей. Марианна ахнула. В памяти всплыли чудно прыгавшие через скакалку марионетки Элизиума. «Как глупо, – подумалось ей, – они неплохо обойдутся без украденных кукол при таком изобилии новых».

– Приготовься! – Голос Марийки прозвучал как гром в мертвой тишине. Марианна вздрогнула. – Идет буря!

Девочка сжала запястье Марианны, и та ощутила жар от ее ладони.

– Мы движемся? – удивленно воскликнула Марианна, когда картинки за окном, чередуясь, начали проплывать перед глазами.

– Это иллюзия движения. Как в железнодорожном вагоне на станции: стоящий напротив поезд трогается с места, а кажется, будто движется тот, в котором находишься ты.

Пальцы Марийки развернули карту – седьмой аркан: воин с жезлом в руке управляет колесницей, – только карта была в перевернутом положении.

– Вихрь привел Колесницу в движение. Мир за окнами маршрутки меняет слайды. Новые пассажиры заменяют тех, чье сознание тускнеет, приближаясь к точке невозврата. Масштабное замещение требует смены декораций.

На первом этаже коттеджа по-прежнему сиял экран. Создавалось впечатление, что он вобрал в себя все существующее в этом замкнутом мирке свечение, предоставив остальную площадь в распоряжение теней да траурного беззвучия. Изображение Рад-Х на мониторе застыло, он больше не куражился – в том не было нужды; шевеля одними губами, механическим голосом он отсчитывал цифры по порядку. Константин, прятавшийся в тени, понял – голос считал тела. Электронный паренек, дойдя до цифры 54, осекся, из колонок послышался треск, после чего скрипучий голос гневно произнес:

– Должно быть пятьдесят шесть. Где еще два?

Из тени выступил охранник в черном:

– Один оказался вором. Ушел, прихватив Элизиум. Я поздно его срисовал.

– А со вторым что? Куда делся второй?

Константин затаил дыхание. Убежище за экранной ширмой вдруг представилось ему смехотворным и крайне ненадежным.

– Наверное, тоже ушел, – пожал плечами охранник. – Прикажете поискать?

Злейшим врагом Константина в те секунды предстала тишина. Он опасался потревожить ее неловким движением, вздохом, даже биением сердца.

– Раньше надо было. Некогда теперь. Карточный домик почти готов. Тащи сюда запасных!

Охранник исчез за стеклянными дверями и спустя пару минут вернулся. Константин осторожно выглянул из своего убежища и увидел, как охранник катил перед собой проржавевшую садовую тачку. По тому, как он тяжело вздыхал и тужился, можно было заключить, что в тачку погружено что-то весомое. Константин напряг зрение, тут же пожалев – из тачки свешивалась голова, еле державшаяся на тоненькой шейке, съехавший капюшон обнажал спутанные ярко-розовые волосы. И волосы, и их цвет, и капюшон Константин узнал – в тачке лежала та самая девушка, что вместе со своим приятелем мечтала попасть на перформанс, клянча у них со Степой билетики у ворот. «И попала…» – подумал Константин, спешно прячась за ширму, едва переводя дух. Ба-бах – точно два мешка шмякнулись о твердую плитку пола. Не было нужды смотреть – и без того ясно, охранник опрокинул тачку, из которой вывалились два тела, несложно догадаться, кому принадлежало второе – конечно же столь же невезучему приятелю девушки с проколотой губой.

– Порядок! – сказал механический голос с экрана. – Теперь все пятьдесят шесть на месте. Ровный счет!

Константин сглотнул. В горле совсем пересохло. Язык прилип к нёбу. Утешало одно – его не обнаружили. Получается, далеко не все известно Вихрю. Не так уж он умен, а значит, его можно перехитрить.

– Начнем! – воскликнул рэпер, хлопнув в ладоши, и из динамиков донесся пронзительный высокочастотный звук.

Монотонный непрекращающийся писк все нарастал. Константин закрыл ладонями уши.

* * *

Марианна не слышала звука. Но она видела, как над коттеджем нависло темное облако. Туча сгущалась, вихрилась струйками иссиня-черных прядей, расширялась, снова обрастая кудрями, и, увеличиваясь, пульсировала как живой организм. Сверкнула молния. Ее разряд пронзил землю. Земля треснула, как ореховая скорлупа, из разлома вырвался ветер – захлестнув тучу, закружил ее в единой, мощнейшей силы круговерти. Вихрь был осязаем. Он вырывал с корнем деревья, подбрасывая их как щепки. Марианна заглянула внутрь дома: там летала из угла в угол скудная мебель, сталкиваясь друг с другом, ломались предметы, все переворачивалось вверх дном. А позже Марианна увидела город: Вихрь срывал провода, шутя играя лентами огней. Высотные дома раскачивались от Вихря, сгибались, как деревья на ветру, на фоне кромешной тьмы средь невозможного пугающего безлюдья, и это было страшно.

– Куда делись все люди? Город как будто вымер, – произнесла Марианна, не отпуская руку Марийки, она чувствовала, как накалилась ее ладонь.

– Люди спят. Твое сознание разбужено, находясь на этой стороне, ты способна видеть, воспринимать варианты слайдов без монтажа – мир как он есть. Но люди по большей части дремлют, созерцая отредактированную киноленту со всевозможными техническими примочками, оптическими иллюзиями, хитростями и прочими детально проработанными спецэффектами и сценарием, и они, за редким исключением – тех, кто обладает видением (такие, как правило, не покидают стен дурки), – не замечают ничего. Кто-то может почувствовать легкое недомогание, но не более того. Одна лента сменит другую незаметно для обывателей. Только мир станет мрачнее и грязнее, воздух еще сильнее пропитает смог, а в отдельной точке земного шара пятьдесят шесть человеческих душ канут в небытие, вместо них пробудятся бесы, войдут в людские семьи и будут сеять зло, уничтожая мир изнутри, ибо такова их изначальная суть. Пятьдесят шесть душ… всего пятьдесят шесть… ничтожная песчинка в многомиллиардной пустыне мира. Всего-то, казалось бы… Но эти пятьдесят шесть, вкупе с теми двадцатью двумя, что давно обосновались здесь, образуют колоду, завершенный жизненный цикл – начало и конец, карточный дом, что питает Вихрь, как раньше питал Элизиум; энергия постоянно циркулирует в нем, Вихрь обновляется и растет. И еще он движется. Собранный карточный дом – символическое завершение жизни Вихря, дающее старт его новому началу, обновлению. Он покидает дом прямо сейчас, двигаясь дальше, покоряя новые пространства Вселенной, строя карточные домики, поднимая ад к небесам в разных уголках Земли. Так постепенно мир приближается к пропасти, съедаемый нелюдями изнутри и неуклонно истощаясь и чернея от непрестанной перемены заезженных слайдов.

Рука Марийки прожигала до боли. Еще чуть-чуть – и жжение стало бы невыносимым. Марианна понимала, что нельзя отпускать руку, и вопросительно посмотрела на девочку.

– Нет никакой боли, – уверенно сказала та, – как нет того, что способно чувствовать боль. То, что ты якобы чувствуешь, – проекция твоего сознания, побочный эффект эмпирической памяти. Стоит лишь пожелать, и неприятные чувства исчезнут. Нечего обжечь! Нечего повредить!

А ведь и вправду, достаточно было принять озвученную девочкой парадигму за данность, как все встало на свои места: ни руки Марийки, сжигающей ладонь Марианны, ни ее собственной руки не существовало – оставалось лишь фиолетовое мерцание их флюидов. Не рука, а фиолетовый луч вплотную примыкал к другому такому же лучу, исходящему из центра фиолетового свечения Марианны.

– Пора! – снова позвала Марийка, взяв Марианну за другую руку, точнее, луч, который притворялся рукой.

Получился фиолетовый обруч, и этот обруч вдруг зашелся пламенем, распаляющим в разные стороны фиолетовые искры. Марианна, теряясь в пламени, ловила слова девочки, которые, казалось, доносил ее разум из недосягаемой доселе глубины.

– Я вижу, куда движется Вихрь. Смотри!

И Марианна увидела, как туча над домом стала клубящимся синим дымом, невесомой петлей взметнулась над начисто снесенной крышей и взяла направление на север. Марианна уже знала, что делать. Нужно перекрыть Вихрю путь, взяв его в кольцо, а после повторить то, что когда-то сделала Бусинка, – ворваться стремглав в самый центр бушующей стихии, но на этот раз не открыть, а запереть ворота из недр земли на ее поверхность.

Несложно догнать смерч, когда он достигается одним лишь помыслом. Бусинки собрались – образовав круг, Марианна с Марийкой замкнули кольцо, зажав Вихрь в огненные тиски. Ветер взвыл, оглушая трубным голосом. Тяжелый звук… От него замирала душа. Но, как ни извивался Вихрь, как ни стращал утробным воем, его сила не могла сокрушить пламенное кольцо Бусинки. Оставалось, как бывало раньше, совершить прыжок.

– На счет три! – крикнула Марийка, начав отсчет. – Один, два…

– Подожди! – Встревоженный голос Марианны едва прорвался сквозь трубный вой. – Я не вернусь в свой мир, если прыгну, так? Марианны больше не будет?

Сокрушительный ветер уже срывал огненные петли.

– Дура! – зло выкрикнула девочка. – Никакой Марианны и так нет! Есть только Бусинка! Я показала тебе маршрутку, ты видела, чего стоит мир за ее окнами. Стоит ли жалеть о нем?

– Нет, не о нем. Я буду жалеть о себе. Не могу объяснить. Это тоска. Я всей душой прикипела к земле, к Марианне на Земле. Сама не понимаю, чего жду, на что надеюсь. Знаю только – надежда тянет обратно.

– Да пойми ты, дура, все, оставленное тобой на Земле, все, что принадлежит Марианне, – иллюзия, киномиф, транслируемый через темные очки пассажирам маршрутки.

– Вижу, понимаю, но не могу…

Вихрь чувствовал слабину и рвался, дразня ледяными порывами языки фиолетово-оранжевого пламени.

– Тебе придется… – неожиданно ласково произнесла девочка. – Другого выхода нет. Если я прыгну одна, то закрою путь. Но Вихрь не умрет в одночасье. Без меня кольцо разорвется, и Вихрь всей силой обрушится на тебя.

Сознание Марианны угодило в ловушку и металось, не находя выхода.

– Думай быстрее! На счет три! – повторила Марийка, и Вихрь возопил протяжно и гулко, подражая голосам, зловеще стенающим в самой Преисподней.

* * *

И в этот кульминационный момент Вихрь неожиданно взял паузу. Он перестал рваться прочь из объятий огненного обруча, он присмирел, затаился, и грозная буря сменилась мерным колыханием воздушных масс.

– Корень – основа всему… – произнесла Марианна некогда сказанные Ильей слова, внезапно пришедшие на ум. – Дом… Что-то происходит в доме. – Марианна быстро уловила связь.

Первый этаж загородного коттеджа Рад-Х тут же предстал как на ладони – никаких разрушений не наблюдалось, очки передавали мир в режиме обывателя. Зашумленный экран покрывала прерывистая рваная сетка. Серебристые полосы подрагивали, истончались, угасая на время. Тогда на дисплее появлялось изображение рэпера, застывшего в кадре с глумливой ухмылкой и косым безжалостным взглядом из-под надвинутой на самые брови красной бейсболки. Света от экрана хватало на пару метров вперед, остальное пространство зала занимали молчаливые тени: на местах по периметру недвижно стояли охранники-вороны, будто вросшие в землю; повсюду валялись пластиковые стаканчики, недопитое содержимого коктейлей подкапывало из них, оставляя пятна на каменной плитке пола; рядом неподвижными пластами лежали тела, и из них, точь-в-точь как жидкость из брошенных стаканчиков, капля за каплей уходила жизнь.

И в это царство оцепенения и безмолвия вдруг ворвался ветер. Внезапно открывшиеся автоматические двери впустили потоки влажного морозного воздуха, и незримая стена, отгородившая дом от внешнего мира, рухнула в один миг. А внешний мир успел круто перемениться: беспросветную мглу вечернего пасмурного неба, замершего в однообразной статике, сменили мчавшие наперегонки друг с другом седые перистые облака по лилово-черной трассе испещренного звездами неба. А на небе том, представлявшемся удивительно живым, взошла луна – удивительно полная и особенно яркая.

Лунная дорожка холодным блеском вырывала из тени коридор аллеи, ведущей к дому. А по коридору в свете ясной луны по направлению к коттеджу шествовала процессия из трех человек. Высокая женщина в длинном черном пальто грузно ступала, тяжело дыша. Из-под цветастого платка выбивалась седая прядь густых волос. Ее черное одеяние мерцало в лунном свете, переливаясь волнами. Женщина была стара, но несла себя гордо, прямо. И дело не только в размеренной поступи и гордом стане. Все ее существо излучало древнюю мудрость и некую необъяснимую двойственность, тем внушая уважение и трепет.

Несмотря на то что опорой при ходьбе ей служила деревянная клюка, под руки ее поддерживали двое: по одну сторону – худощавый юноша в темной одежде с рюкзаком за плечами, флуоресцентные лямки светились ярко-оранжевым огнем, по другую – субтильный, немного сутулый мужчина с белесыми кудрями, сродни холодному отсвету провожавшей спутников луны. Троица ступила на порог дома, и стеклянные двери затворились за ними, оставив за спиной лунную дорожку с ее покровительственным сиянием.

Оцифрованный рэпер недовольно закряхтел через пробудившиеся динамики:

– Что происходит? В чем дело? Кто здесь?

Как будто продирая глаза ото сна, он пытался разглядеть нежданных гостей сквозь редкие просветы серебристой завесы экранного шума. Троица стояла спиной к лунному свету за прозрачными дверями, лица пришельцев скрывала тень. Но сила шувихани разливалась из темноты.

Картинно прочистив горло, МС Рад-Х радостно воскликнул:

– Верховная жрица привела двоих! Но пятьдесят шесть уже на месте. Полна колода! Приветствую!

Паренек с экрана по-шутовски гротескно захлопал в ладоши. Старая цыганка не среагировала на приветствие. Мужчина-альбинос подал стул, и она неспешно села. Ее почерневшие грубые руки перемешивали карточную колоду. Юноша встал рядом, поставив на пол рюкзак. Он снял шапку, и его длинные темные волосы разметались по плечам. Из всей троицы он один проявлял признаки беспокойства: то обращал взор на распластанные по полу тела людей, таких же, как он, молодых, то с опаской вглядывался в экран, а затем вновь переводил взгляд вниз, а после – на цыганку Малу. Никто и не подозревал, что мальчик среди недвижных тел узнал своего одноклассника. Пашка, счастливый обладатель заветного билетика, лежал на полу, уставившись в потолок остекленевшими глазами. Это зрелище привело Акима в ужас, он едва держался, до боли стиснув зубы.

– Ошибаешься, – проговорила Верховная жрица. Ее голос – хриплый, с придыханием – звучал тихо, но тем не менее был отчетливо слышен. – Сегодня я пришла по твою душу!

Черные служки резво сгрудились у экрана, предвидя опасность. Тем временем юноша вытащил из рюкзака маленькую картонную упаковку, в которой оказались таблетки желтого цвета. Он, раскрыв капсулу, протянул таблетку цыганке. В считаные секунды та проглотила пилюлю – запросто, не запивая.

– Чем прогневал я тебя, Праматерь Великая? – возопил рэпер, делано возведя очи горе.

Но Великая Праматерь была уже далеко, там, где пылающий обруч окружал присмиревший Вихрь. Оживший страх Марианны, явившись из ниоткуда, неотступно приближался, вгрызаясь в душу черными глазами, темнее самой ночи. Еще тогда при виде шувихани, идущей по освещенной луной аллее, сердце Марианны екнуло, если бы сердце могло биться по ту сторону зеркал, но здесь осталась лишь память о сердце, что способно страдать. Однако и ее оказалось достаточно, чтобы все пережитые страдания нахлынули разом. Марианне ничего не оставалось, как принять их как неизменный атрибут воскресшей памяти. Марианна смиренно смотрела, как цыганка, на миг разомкнув кольцо, встала в круг, соединившись с ней и Марийкой.

– Без меня не собрать Бусинки, – сказала Мала.

Очнувшийся Вихрь вдруг завыл с утроенной силой. Он рвался из огненного круга, взмывая вверх гигантским столпом воздушной копоти и пыли. Горы мусорного шлака поднялись с земли, собравшись в единое очертание незабываемой физиономии рэпера Рад-Х, бейсболка, к слову, тоже никуда не делась.

– Сжалься, Верховная жрица! – взмолился музыкант. – Мои фанаты… Как они без меня? Кому я буду читать свой рэп?

Его слова напоминали речи обиженного ребенка, избалованного вниманием подростка, у которого родители грозятся отобрать планшет за невинную шалость. Тем нелепее и комичнее звучала эта речь на фоне бушевавшей стихии, сгибавшей дома, как тонкие стволы деревьев, а походя низвергавшей людские души в вечное ничто.

Шувихани устремила черные глаза на того, кого в миру звали под именем Рад-Х, впервые удостоив его взглядом. Но что это был за взгляд! Марианна узнала его и содрогнулась. Взгляд, не оставляющий надежды, взгляд, убивающий мечты, – проклинающий взгляд!

– Говно твой рэп! – произнесла шувихани, убийственно холодно вынося вердикт творчеству рэп-звезды. – Читай его в аду!

Вердикт был окончательный, рэпер умолк, не смея возразить.

– Теперь вас двое. Вы сможете сдержать кольцо, не выпуская Вихрь, – сказала Марийка, стараясь перекричать ветер. – Я войду в Вихрь и запру ворота изнутри.

Марийка ослабила руку, соединявшую ее с Марианной, но та продолжала крепко держать.

– Что с тобой будет? Я должна знать! – крикнула Марианна, и ветер отозвался трубным стоном, раззадоривая жадный огонь.

– Нет никакой меня! Забудь! Есть только ты! Разве ты не обещала отпустить? Сейчас самое время сдержать обещание!

Марианна, ревностно лелеявшая свое будущее, несмотря на данное обещание, не могла примириться с мыслью, что ей придется бросить его на произвол судьбы, предав власти недружелюбного Вихря через огонь забвения. С тяжелым сердцем, ни слова не говоря, она разжала руку. Мала не препятствовала, а лишь хитро улыбнувшись, произнесла:

– Будущее ты отпустила. С прошлым будет не так просто, верно?

Все существо Марианны пронзила острая боль, когда, соединив обе руки и образовав с Малой единое кольцо, они наблюдали, как тонкий фиолетовый луч поглощает свирепый Вихрь. Боль длилась недолго. Ей на смену пришло ощущение невесомости, внезапная эйфория не поддавалась объяснению. Марианна, опомнившись, поняла, что ветер стих и огонь угас, а на месте пламенного обруча клубились полупрозрачные дымные кольца.

– Она заперла врата. Ей удалось, – сказала цыганка, сверкнув углями черных глаз, от воспоминания о коих Марианна столько раз вздрагивала по ночам, возвращаясь в мир.

И теперь пришла пора возвращаться!

Глава 26. После бури

Марианна разомкнула веки, провела ладонью по запотевшему стеклу. Влажные разводы на окнах автомобиля скрывали темноту проселочной дороги и окутанные туманом густые верхушки елей. В машине тесно, душно и сыро. Предметы, сплошь одинаковые, едва различались во тьме. Взгляд Марианны лег на единственное светлое пятно, видневшееся на подлокотнике. Девушка, коснувшись предмета, тотчас с криком отдернула руку – тепло человеческой кожи трудно было с чем-то спутать. В машине находился кто-то помимо нее – чья-то кисть свисала с подлокотника. Марианна, собравшись с духом, осторожно приподнялась на руках, заглянув через спинку переднего сиденья. На смену испугу пришла радость – на переднем сиденье, мирно посапывая, лежал Степа. Девушка тронула его рыжую голову; он отмахнулся, легонько потрепала его за плечо – безрезультатно. Пришлось прибегнуть к крайнему средству. С тяжелым сердцем, заранее сожалея и заранее прощая себя, Марианна влепила парню пощечину – подействовало! Парень чертыхнулся, вздрогнул и, поднявшись из лежачего положения, разлепил глаза:

– Кто? Что случилось? Где я? Где статуэтки?

Никому не нужные статуэтки Элизиума по-прежнему лежали в рюкзаке, который в целости покоился на водительском сиденье. Рядом – чей-то телефон.

– А телефон откуда? Точно не мой.

Марианна не знала, откуда у Степы чужой телефон, но поспешила его заверить, что он все сделал правильно:

– Успокойся! Все позади. Вихрь миновал.

Степа смотрел на девушку широко распахнутыми глазами. В тот момент он сильно напоминал цыпленка, только что вылупившегося из яйца, с опаской и надеждой встречающего мир.

– Помнишь, как пройти к коттеджу?

– Да, – неуверенно ответил Степа. – Костя?

– Да, он в коттедже, я так думаю. Найдем его! Отведи меня туда! Коляска в багажнике.

Степа не стал задавать лишних вопросов, решив, что в его состоянии так будет вернее всего. Он послушно поставил коляску на землю, помог Марианне усесться, и они тронулись по влажной грунтовой дорожке прямиком к аллее сосен. Марианна не сочла нужным упомянуть, что в коттедже помимо Константина находится еще кое-кто, кого ей следует непременно найти, несмотря на тяготивший душу давний непроходящий страх. Незачем загружать голову парню лишней информацией, тем более что для него встреча со старой цыганкой не имела бы ровно никакого значения.

Марианна проплывала вдоль темной аллеи навстречу свету, разливающемуся за стеклянными дверями коттеджа. Она с наслаждением вдыхала насыщенный влагой пьянящий воздух; окрыленная успехом, она не плыла, а летела, вдохновленная силой, победившей Вихрь. Она увидела фигуру в белом, идущую по аллее им навстречу: Илья Вадимович Седых! Девушка едва не прослезилась от радости, ведь это он вместе с Акимом привел цыганку и тем самым помог остановить Вихрь. Он, подойдя, вместо слов обнял Марианну, и слезинки все же просочились сквозь ее ресницы.

У коттеджа гуляли тени – три черных добермана дежурили у дверей. Марианна помнила их из рассказа Константина, и ей показалось странным, что они появились лишь теперь. К Марианне и ее спутникам – Степану и Илье – собаки не проявили ни малейшего интереса – они вели себя на удивление миролюбиво, и девушка тут же позабыла о них в преддверии долгожданной встречи.

Двери дома распахнулись. Светодиодная лента под потолком заливала зал сиянием теплых тонов.

– Что здесь произошло? – затаив дыхание, произнес Степа, не решаясь переступить порог.

Первое, что бросилось молодому человеку в глаза, были тела, груда тел, лежащих на полу без движения.

– Не бойся! Они живы, – сказала Марианна, хотя сама не была уверена.

– Они живы, – подтвердил ее слова Аким; мальчик деловито переходил от одного пострадавшего к другому, проверяя пульс.

Невозможно передать словами радость, не описать благодарность, всю гамму истинно нежных чувств, переполнивших Марианну при виде мальчика, чью судьбу она еще совсем недавно вознамерилась диктовать, почитая это своим законным правом. И как легко и радостно далось ей осознание того, что и судьба – не ее, и права у нее никакого вмешиваться в эту судьбу не имеется. Легко и хорошо, потому что, ослабив хватку, она смогла дышать полной грудью, поскольку отпустила она не только Акима и не только Марийку – она отпустила самое себя. Но что-то все же оставалось, нечто связующее ее с этим необыкновенным юношей. Остались симпатия, их дружеская близость и нежность чувств – не обремененные какими-либо условиями, обязательствами и принуждением. От понимания легкости и простоты пела душа.

Степан, поразмыслив, все же провел коляску с Марианной вперед. За его спиной захлопнулись двери. Для Степы происходящее было сродни путешествию в Страну Чудес. Вот только память о том, как и зачем занесло его в эту страну, у него напрочь отшибло. Степа, будучи парнем непростой судьбы, сумел натренировать психику. Он знал, как следует поступать в непредвиденных ситуациях, а главное – как такие ситуации воспринимать. Потому, когда Степан понял, что происходит нечто несуразное, необъяснимое и, возможно, сверхъестественное, он, переступая порог дома, мысленно дал зарок ничему не удивляться. Благо его спутница, судя по всему, в отличие от него была «глубоко в теме». Но где же спутник? Константин… Его врач и неплохой человек в общем и целом. Этот вопрос все время вертелся в голове у Степы, не давая покоя.

А Страна Чудес тем временем продолжала раскрывать новых персонажей. На одиноком стуле посреди зала, опершись подбородком о ручку деревянной клюки, вполоборота сидела старая женщина в черном одеянии и вычурном цветастом платке, по виду цыганка. Женщина обернулась. У нее был хищный, пронзительный и очень тяжелый взгляд, от которого возникает делание тут же спрятаться, но который невозможно забыть, взгляд, оставляющий печать. И этим тяжелым, клеймящим взглядом цыганка смотрела на Марианну. Девушка заметно побледнела, но глаз не отвела.

– Здравствуй! – произнесла Марианна чуть слышно.

– Встречались! – ядовито буркнула старуха. – Аль запамятовала?

– Спасибо, что пришла. За помощь спасибо… – кротко молвила девушка, не отвечая на старухино ворчание.

– Я-то что… Этих двоих благодари! – Старуха попеременно кивнула на Акима и стоявшего в сторонке альбиноса, встретившего их на аллее, старого знакомца Марианны – Илью Вадимовича Седых.

– Марийка сообщила, где найти цыганку Малу, – пояснил Аким, – чтобы собрать Бусинки. Правда, она не была уверена, что Мала согласится явиться сюда. Но мы попробовали… – мальчик осекся, – Илья уговорил меня попытаться… Он связался со мной сразу после того, как вы поговорили с Марийкой и связь прервалась.

– Марийка, значит? – Цыганка перебила Акима. – Ушлая получилась шутиха, ничего не скажешь! И отчаянная! Сбежать от мира, убраться из опостылевшей маршрутки, сигануть через огонь прямиком в Вихрь! На такое безрассудство способен только Шут!

Марианна знала, помнила изображение младенца в ведьминой картотеке, помнила, как сама Марийка отождествляла себя с арканом Шута, ей стало ясно, о чем толкует цыганка, ей и только, а остальные слушали, уважая старость, мысленно извиняя старушку, несущую вздор.

– Куда же подевались охранники? – спросила Марианна.

– Улетели, – просто отвечала цыганка. – Нет Вихря — нет служек.

В ее руках оказались карты, и она принялась перетасовывать колоду. Шувихани, вытянув одну карту, мельком взглянула на нее, затем повернула голову, покосившись в сторону улицы. Марианна проследила за ее взглядом: снаружи было темно, даже слишком. Стояла ночь – чернее черного, хотя по времени до прихода ночи еще оставалось время. Смутно уловимое беспокойство отразилось на лице цыганки.

– Помогите! – прохрипела она в попытке подняться, опираясь на клюку.

По первому зову Аким поспешил к ней, поддерживая под руку, помог встать со стула. Стоявший в отдалении Илья на этот раз не мог похвастать расторопностью. Он, сделав шаг вперед, застыл, устремив взор к потолку, по обыкновению «зависнув» в собственных думах. К счастью, его помощь не потребовалась – Аким хорошо справлялся один.

В сопровождении мальчика цыганка добрела до входных дверей, не выпуская из рук колоду Таро. Марианна подъехала на коляске следом. Двери отворились, и девушка увидела собак – тех самых, недавно казавшихся удивительно мирными, точно козочки, пасущиеся на лугу. Но теперь такое сравнение никак не пришло бы на ум. Доберманы скалили зубастые пасти, сверкая немигающими глазами, и грозно наступали, оттесняя девушку и старую цыганку от прохода. Делать нечего, пришлось отступить. Но им обеим, Мале и Марианне, удалось окинуть взглядом вид снаружи коттеджа, который с большой натяжкой вообще можно было назвать видом: ни леса, ни облаков, ни луны, ни аллеи, окаймленной величественными соснами, – вместо всего виднелся один занавес, дешевая черная драпировка. Прав Константин, Вихрь халтурил.

Аким стоял позади, недоумевая, не веря глазам.

– Ничего не понимаю… – произнесла Марианна, с подозрением взглянув на цыганку. – Это твоих рук дело?

Аким недоверчиво уставился на старуху, словно впервые видел. Старая цыганка не отвечала. Лишь карты в ее руках мельтешили, подобно ярким цветным фантикам.

– Одна и та же карта выходит, – не отрывая взгляда от колоды, промолвила шувихани. – Вот опять.

Цыганка вытащила картинку. Первым делом взгляд Марианны упал на пальцы Малы, загрубевшие и темные, с длинными закругленными внутрь ногтями, которым теплое освещение добавляло желтизны. Пальцы эти, подрагивая, держали карту – Семерку Кубков: черный человек блуждает в облаках фантазий, желаний, грез, навеянных снов. Подошедший Степан, осмелевший, ни с того ни с сего выхватил карту из рук шувихани.

– Страна Чудес! – возбужденно прокричал он. Изначально он был ближе всех к истине в своих невысказанных вовремя мыслях.

– Мы во власти воздушных замков, во сне, в подмененной кем-то реальности! – проговорила Марианна, хватая одной рукой Степу, другой – Акима, словно боясь, что оба ненароком рассыпятся в прах.

Словно вторя ее мыслям, цыганка, поводив носом, тихо проговорила:

– Чую запах пепла. Кажется, я догадываюсь, кто архитектор этих замков.

Внезапно со стороны давно погасшего экрана раздался голос:

– Долго же вы соображали!

Из-за экрана показался знакомый силуэт безупречно сложенного мужчины, одетого в кожанку. Константин, узнанный с первого взгляда, предусмотрительно обошел стоявшего как истукан Илью и приблизился, эффектно представ перед собравшимися во всей красе. «Мужчина… опасность…» – пришло на ум глупое, как тогда казалось, предсказание подруги, Галины, и сердце замерло, точно онемев.

– Грегор! – в ярости взревела старая цыганка и, замахнувшись клюкой, что было мочи огрела ею Константина, который, едва успев увернуться, все же получил по уху.

Цыганка, лишившись последних сил, упала на руки Акиму, он еле смог усадить ее на стул. Из кармана Константина по ходу действия выпал листок и лег прямо на колени Марианны. Девушка смотрела на бумагу, параллельно воссоздавая в памяти имя – Грегор. Многострадальная душа Бусинки извлекла на свет из самого мрачного подвала образ: глаза – горящие угли, слуга Гидры, амбассадор, посылающий на смерть, Грегор – слуга Смерти… И Константин… ее Константин… Не может быть! Взгляд вернулся к листку. Почтовый конверт, отпечатанный в типографии, с виду обыкновенный, с единственным отличием: на свободном, не тронутом типографской краской пространстве выделялся рисунок, выполненный, надо сказать, довольно прилично простым карандашом. Рисунок изображал нечто, напоминающее песчаную бурю, а в самом центре облака воздушной пыли…

– Смотри в центр! Ничего не напоминает? – произнес Константин, потирая ушибленное ухо.

Конечно, Марианна узнала.

– Мала, это не он.

Марианна приблизилась к цыганке. Та воззрилась на девушку как на полоумную.

– Константин, это – Мала. Та самая Мала. Она – мое прошлое, – таинственным полушепотом произнесла девушка, обращаясь к Константину.

– Сочувствую, – снисходительно бросил он, недобро покосившись на старуху.

– Если ты не Грегор, то откуда так тянет пеплом? – насупив брови, произнесла цыганка. – Кто навел весь этот морок? Чей сон мы смотрим?

– Его! – уверенно произнес Константин, жестом указывая в глубину зала, где мирно стоял, слегка покачиваясь и неотрывно разглядывая потолок, Илья Вадимович Седых.

На конверте в облаке песчаной пыли, в самой его сердцевине, карандашом были прорисованы символы – жезл, меч, пентакль и кубок, а поверх них – сам маг, в котором, если присмотреться, безошибочно угадывались черты Ильи: те же кудри, нос, выдающиеся скулы и грустный взгляд из-под тяжелых век. Рисунок насколько возможно точно повторял картину, вытатуированную на затылке медиума – оказывается, подсказка всегда была рядом, Марианна и Константин ходили мимо, не замечая ее.

– Он умело подменяет реальность, одним прикосновением вводит в транс, погружая в гипнотический сон, который сам же и создает. – Константин говорил в своей излюбленной манере, будто читал лекцию. – Это кажется непостижимым, однако я на собственном опыте сумел убедиться в его невероятных способностях и силе еще тогда, в лифтовом холле лечебницы для душевнобольных. Ошибка моя заключалась в том, что там, где стоило поставить минус, я поставил жирный плюс. Вмешалось личное – он помог мне, после чего я не в состоянии был судить о нем объективно. Не мог до того момента, пока, стоя в этом зале, не разглядел рисунок на конверте, в который Мансуров поместил письмо. Тимур Сардокович в клинике пришел в себя и пытался предупредить меня об опасности, которую представляет Илья. Но он не мог написать об этом открыто, понимая, что медиум приближен ко мне и письмо запросто могло попасться ему на глаза. Чтобы Илья ничего не заподозрил, он зашифровал послание в рисунке на конверте, рассчитывая на мою сообразительность. А зря. Нерасторопность следователя и мое тугодумие привели к тому, что прозрел я слишком поздно.

– Прости, Костя, – робко перебил своего доктора Степан. – Я не понял, он – кто?

Степа показал на Илью, который продолжал пялиться в потолок, как будто все сказанное не имело к нему отношения.

– Он и есть сознание, управляющее Вихрем, что так легко обвело нас всех вокруг пальца.

В интонации Константина отчетливо слышались нотки восхищения, и это несколько покоробило Марианну.

– А где ты был все это время? Почему ты появился только сейчас? – спросила она.

– Потому что только сейчас я очутился в его сне, в то время как вы пребываете в нем уже относительно давно, – спокойно ответствовал Константин. – Как понимаешь, в мои планы это не входило. Я, как и вы, попался. Только позже. Потому и задержался. Уж простите!

Константин горько улыбнулся. Но несмотря на сквозившую в улыбке печаль, Марианна уверилась в том, что происходящее его только веселит.

– Я расскажу, где был и что видел, – продолжал Константин.

Он поднял валявшийся на полу барный стул; за неимением лучшего сел на него, поставив ступни на подножку. Недвижные тела на полу к тому времени успели куда-то испариться, но, похоже, это обстоятельство уже никого не удивило – в Стране Чудес возможно все.

– Когда подозрительные официанты потчевали подозрительными коктейлями и без того заведенную вещавшим с экрана клоуном толпу, я прятался за экраном, оставаясь никем не замеченным. Там я внимательно рассмотрел конверт, поняв наконец, как ловко Илья Седых водил меня за нос, но поделать, к сожалению, ничего не мог. Потом все с ног повалились. Официанты обшарили карманы несчастных – по-моему, забрали телефоны, и клоун Рад-Х принялся подсчитывать тела. Разыграли пятьдесят шесть билетов, столько же требовалось бесчувственных тел. Нас со Степой не досчитались.

Дальше Константин поведал, каким ужасным способом им нашли замену. Розовые волосы девочки до сих пор стояли у него перед глазами.

– Клоун врубил динамики на полную, они начали исторгать резкий, невыносимый писк, звучавший на единой ноте. Пришлось заткнуть уши. Писк не прекращался довольно долго. Я думал, пытка звуком не закончится никогда. Но ей все же пришел конец, причем внезапный и неожиданный. В мгновение ока стихли совершенно все звуки. Воцарилась мертвая тишина, как в склепе. Я боялся дышать. Казалось, даже мысли мои звучат непростительно громко. Затем я услышал, как раздвигаются двери, осторожно выглянул и увидел уважаемую госпожу в сопровождении молодого парня. – Упомянув о парне, Константин кивнул Акиму, а при упоминании госпожи – выдавил подобие улыбки, уголок его рта неестественно дернулся. – Ну, и сами знаете кого. Рэпер с экрана понес какую-то чушь, госпожа поколдовала с картами, выпила какую-то пилюли и обмякла. Илья пока что ничем себя не выдавал. Грешным делом закралась мысль, что я, возможно, ошибся насчет него и вовсе не на него намекает рисунок Тимура Сардоковича. Илья стоял столбом. Парнишка, – Константин снова взглянул на Акима, – выглядел поживее: озирался по сторонам, на скопище бесчувственных тел на полу, периодически посматривал на экран, на котором изображение пропало, вместо него дисплей отображал паутину из бесчисленных точек и тире. Позже экран и вовсе погас. Госпожа очнулась, зевнула. Вот тут-то наш Илья наконец продемонстрировал свое истинное лицо! Со словами «как я рад» или вроде того он одной рукой обхватил запястье парня, а другую положил на плечо госпожи. Парень тут же повалился с ног, госпожа мгновенно уснула, сидя на стуле.

Марианна тотчас вспомнила сердечные объятия Ильи при встрече на аллее – вот, оказывается, что это были за объятия – погружающие в сон.

– Я огляделся по сторонам: странно, но, сосредоточившись на Илье, я напрочь позабыл об официантах, охранниках или кто они там есть. Они меж тем как в воду канули. Это был шанс! Я мог обезвредить Илью. Но я не решался выступить в открытую. Это его территория, и глупо открываться, не зная, что у него в арсенале. Я наблюдал, выбирая подходящий момент. Илья тем временем покинул помещение, но меньше чем через минуту вернулся, сопровождаемый собачьим лаем. Видимо, он выпустил собак и оставил их за дверями. Затем он направился вверх по лестнице на второй этаж. Я последовал за ним. Напротив комнаты, где я когда-то наткнулся на статуэтки Элизиума, располагалось небольшое чердачное помещение. Ветхая деревянная дверь, при входе – груда садового и строительного инвентаря. Поверх инструментов, как по заказу, лежал молоток – ржавый, но вполне годный для того, чтобы оглушить ударом в спину. Медленно ступая, стараясь не шуметь, я шагнул в приоткрытую дверь. Шагнул и растерялся, поначалу подумав, что у меня двоится или даже троится в глазах. Илья сидел за монитором перед внушительных размеров приборной панелью с пультом управления, переключая рычаги. Встроенные в панель кнопки были неактивны. Смущало другое: и Илья, и панель с монитором отражались бесконечное число раз – чердак оказался полностью зеркальным, и я далеко не сразу распознал, где же находится настоящий Илья, а когда распознал, почувствовал, как обжигающим кольцом сдавило запястье – тот крепко держал меня за руку. Я не видел его лица. Мое сознание окутывал туман, пыль летела в глаза, но я был уверен – в тот момент он смеялся надо мной. Голова кружилась, ноги стали ватными… И вот я перед вами!

К тому моменту, как Константин окончил рассказ, на него давно уже никто не смотрел. Все взоры обратились на стоявшего поодаль Илью, по-прежнему отстраненного и безразличного ко всему.

– Зачем ему это нужно? – нерешительно спросил Аким. – Он пришел ко мне домой, когда я связал тебя, Марианна, с Марийкой по телефону. Я хотел выполнить просьбу Марийки. Она сказала, где найти Малу. Илья сам вызвался помочь. И помог…

– Помог в чем? – спросил Константин.

Послышался непонятный гул, похожий на далекий шум моря; погас свет, через секунду вспыхнув вновь, но вместо светодиодной ленты на потолке поочередно замигали сотни старомодных лампочек, наподобие елочной гирлянды.

– Собрать Бусинки! – прогремел голос, звучавший одновременно повсюду: из динамиков аппаратуры, от потолка и стен, – звуковая волна распространялась от окон и дверей, объемля замкнутое пространство помещения, вклиниваясь в вибрации самого воздуха.

Голос узнали все, кроме Степы, который никогда раньше его не слыхал. Он принадлежал Илье Вадимовичу Седых, который все еще стоял на том же месте, не меняя позы. И Мала узнала голос. Он не изменился с тех пор, как в ипостаси Грегора отправлял несчастных на смерть.

– Грегор!

В порыве гнева цыганка швырнула в Илью клюкой; соприкоснувшись с целью, клюка рассекла воздух, пролетев дальше, и со звоном приземлилась на напольную плитку. Константин, встав со стула, сделал несколько шагов, подобрал клюку и, пройдя буквально сквозь недвижно стоящего Илью, вернулся на место, деловито заключив:

– Сознание Вихря оставило нам свою проекцию, неуязвимую, разумеется.

Между тем всеобъемлющий голос вновь ворвался в пространство, повторив сказанное:

– Собрать Бусинки! Я помог тебе собрать Бусинки.

Илья вдруг резко повернул голову, устремив на Акима ярко-красные глаза. Только глаза уже не казались воспаленными, они горели алым. Мальчик вздрогнул, поняв, что существо, называвшее себя Ильей, а на деле сознание разрушительного Вихря, обращается к нему.

– Все было ради того, чтобы собрать Бусинки.

– Надо полагать, проекция способна отвечать на вопросы? – Константин поднялся со стула, подойдя вплотную к истукану Илье, тем самым придя на помощь побледневшему от ужаса Акиму.

Илья тут же перевел взгляд на Константина, даже состроил некую имитацию улыбки и лукаво произнес:

– Ну не мог же я оставить вас, дорогих гостей, в неведении. Любопытствуйте!

– Для начала скажи: к чему были все эти стихи, недосказанности, проблемы с речью? – поинтересовался Константин.

– Если бы я напрямую выдал вам то, что собирался вложить в ваши головы, вы бы непременно заподозрили неладное. Нужно было, чтобы вы сами догадались собрать Бусинки. Вы заблуждались насчет цели. Я намеренно, используя мальчика и собственные, как ты изволил выразиться, недосказанности, ведя Марианну дорогой красной нити утерянных воспоминаний, навел вас на ложную мысль о том, что Бусинка, открывшая врата нечисти через Вихрь, способна их закрыть. Это не так. Бусинка не закрывает, а открывает врата. И на этот раз все три ипостаси Бусинки должны были собраться вместе, но не затем, чтобы закрыть врата, а с тем, чтобы, наоборот, открыть их.

– Зачем отворять то, что уже открыто? – спросил Константин.

– Как бы тебе объяснить… Если исходить из аналогии присущих этому миру образов, то врата, что открыла Бусинка, – узенькие воротца, калиточка, куда за многие годы еле смогла протиснуться жалкая кучка трусливых сущностей из недр земли, и то по очереди, по одному. Колдунья Мэв спасала дочь. – Илья недовольно хмыкнул. – Теперь ее почитают за святую. Создала Вихрь — путь спасения от Смерти. Лично я не почитаю это за благо. Как по мне, так лучше быстро сгореть в очищающем пламени Гидры, чем прозябать в страхе – неизменном спутнике вечного марафона бегущих от Смерти душ.

При этих словах старая цыганка заметно напряглась, ее темные пальцы до онемения сжали клюку, побелев на кончиках. Цыганка сдержалась. Оторвала пальцы от клюки, взяла колоду карт и привычным движением принялась ее перетасовывать.

– Так вот, – продолжал Илья, – для замещения, которое готовлю я, недостаточно калиточки. Нужны огромные врата! А для создания огромных врат требуется поистине огромная сила, энергия, мощь. Я, проведя немало времени в вашем мире, обнаружил, что наибольшее количество энергии среднестатистический современный человек направляет в информационное пространство. Это своего рода вторая реальность, источник удовольствий, выплеска эмоций, зарождения идей, своеобразная новая вера. Поэтому, используя сеть, я создал бренд, бунтаря – рэпера МС Рад-Х. Корень – основа всему, вы помните… Сотворенная информационная сущность функционировала за счет энергии почитателей музыканта, направленной в единое русло: восторгаясь или выражая неодобрение, обсуждая, делясь мнениями о вышедшем треке или об очередной выходке рэпера (все это пачками фабриковал ваш покорный слуга), они щедро делились энергией, отдавали часть себя этой сущности, отдавались Вихрю. Для замещения, почву которого я старательно лелеял, наращивая вихревую силу, мало распахнутых врат. То, что ворвется в этом мир, нуждается в движении дальше, расширении и росте. Двигаться дальше должен и Вихрь, для этого ему надо переродиться, вначале завершив свой нынешний жизненный цикл. Этим целям в земных реалиях могли служить коснувшиеся Вихря тела: двадцать два существа из недр земли, прошедшие через Вихрь и успевшие вытеснить людские души в Элизиум, и пятьдесят шесть «счастливчиков», кому предстояло коснуться Вихря здесь, в этом уютном гнездышке, всего – семьдесят восемь. Собранный карточный домик упокоит Вихрь, он же дает ему новое начало, движение вперед. Но не тем несчастным, томящимся на темной стороне Элизиума существам уготовано принять новую жизнь в пятидесяти шести людских телах – напрасно они ждут маршрутку, для них она никогда не придет. Новая жизнь ждет кое-кого посерьезнее.

Марианна с Малой переглянулись. Их глаза отразили единый на двоих страх – они ведали ответ.

– Да, да… – Илья окинул взглядом девушку и старую цыганку, – Могущественную Гидру! От смерти не сбежишь, верно, Бусинка? – И весело подмигнул обеим.

Сердце Марианны сжалось, неисчерпаемое горе разом вылилось в бескрайнее море, где вечная тьма качает душу на волнах забвения, – вот что на самом деле ожидало ее вместо притягивающего мечты белого парусника.

– Откуда взялась цифра 78? – вдруг спросил Константин, оборвав безотрадные мысли девушки.

– О… Ответ на твой вопрос еще сложнее облечь в слова, нежели, повествуя о вратах, проводить приземленную аналогию. Семьдесят восемь карт в колоде Таро, семьдесят восемь образов. Образы Таро, рожденные на заре человечества, есть совокупность символов, составляющих модель мироздания. В символике заключена огромная сила. Каждый коснувшийся Вихря принимает на себя роль, соответствующую определенному аркану, одновременно становясь своего рода сосудом для заключенной в символах силы: почитаемая шувихани, Мала – Верховная Жрица, второй аркан, разлюбезная Марианна, вечная жертва – Повешенный – двенадцатый, еще была третья – сбежавшая шельма, она – Шут, начало и конец, нулевой аркан, он же – двадцать второй. Все вместе они образуют полный набор древних символов жизненного пути.

– Кажется, я начинаю понимать. – Константин резко встал и принялся ходить взад-вперед, то и дело потирая переносицу, как если бы у него спадали очки, которых не было. – Карты Таро… Связь с архетипами Юнга. Я читал об этом. Семьдесят восемь тел… Сосуды… Форма без содержания. Помехи в информационном поле, которые создает Вихрь. Ты превращаешь людей в сосуды, начисто опустошая их память. Вот что делает Вихрь – стирает память, оставляя пустоту, а пустоту заполняет Гидра – это тоже образ, ведь так? Врата в коллективное бессознательное, соприкосновение с архетипами… В образовавшемся вакууме архетип активируется, вызывая компульсивность. Компульсия с приведенным в действие архетипом овладевает человеческой личностью, человек попросту сходит с ума.

Пока Константин говорил, Марианна чувствовала себя участником какого-то научного симпозиума, и сам он, похоже, ощущал себя в схожих обстоятельствах.

– В старину подобные эндогенные заболевания шизофренического спектра принимали за одержимость бесами. Вихрь – механизм тотального сумасшествия! Но в чем твоя выгода от всего этого?

– Я – эмиссар, посол доброй воли, если хотите! – пафосно объявил Илья, сверкнув алыми углями глаз. – Я здесь, чтобы вернуть украденное у Гидры. Вселенная – единый организм, где каждая, самая ничтожная частица несет строго определенную функцию. Если какая-то часть перестает по той или иной причине функционировать, в организме происходит сбой. Мэв подняла Вихрь, открыла врата, спасла дочь. И что в результате? Святая? Открыла путь к спасению? Вовсе нет! Души уходят, Гидра теряет силы. Никто и не задумывается, что Гидра тоже выполняет некую функцию, а не просто сидит в ущелье, пожирая все и вся. В ущелье когда-то было озеро. Когда людские грехи наводнили Земле, и спасу ей не стало от них, мир мертвых переполнили мириады неупокоенных душ убийц, садистов, растлителей и прочих нечестивцев. В мире мертвых они замаливали свои грехи. Молили и плакали… Но не покаяние двигало ими, а пресловутый страх небытия, желание выбраться из заточения. Оттого слезы их горчили ядом, и яд этот просачивался в недра, превращая озеро в ядовитое болото. Ядовитые слезы рождали токсичное море; яд, подобно раскаленной лаве, с каждым приливом отравлял почву, выжженный ядом грунт слой за слоем отравлял сам себя. Наш мир, превращенный в помойную яму для людских грехов, угрожал погибелью всему сущему. И гибель непременно бы настигла нас… Если бы не обитала в тех краях спасительная змея. С достойной поклонения жертвенностью, превозмогая адскую боль, змея принялась поглощать воды озера, принимая весь пропитавший их яд. Змея, наполняясь ядом изнутри, менялась – росла, мутировала, пока не превратилась в девятиглавое чудище. Гидра, вобрав в себя мирской яд, стала той, кто она есть. По сей день она защищает недра от губительной отравы людского горя. Для поддержания ее сил приходится идти на жертвы, тут уж ничего не попишешь. – Илья развел руками. – Таков закон.

– Красивая легенда… Очевидно, с подтекстом… – задумчиво произнес Константин, и не думая выходить из режима ученого.

– Почему бы тебе самому не сигануть в пасть Гидре? – прохрипела Мала, не отрываясь от карт.

– Будь я для этого предназначен, с радостью бы сиганул! Непременно! Но увы. Повторюсь – у каждой частицы организма своя функция. Моя заключается в поддержании существующего порядка, а функция существ фиолетового спектра – поддерживать в Гидре жизнь, периодически жертвуя. Судьба… Вы сами нарушили порядок. Гидра всплывет на поверхность, заберет свое, и моя миссия будет исполнена.

– Простите, – робко осведомился Степан, которому Страна Чудес все больше напоминала палату дурки или сборище торчков, где никак не плющит только его одного, – в чем вся соль? Чем нам всем на деле угрожает эта мифическая Гидра? Конкретно с нами что будет?

– Смерть! – ответила старая цыганка вместо Ильи. – Смерть – это Гидра! Змеюка восстанет из недр и уничтожит нас и тех несчастных в отключке на полу. Уничтожит изнутри.

– Остановка сердца, массовое самоубийство – так это будет выглядеть, насколько я могу судить. На деле мы полностью утратим сознание, и тот, кто завладеет им, убьет нас изнутри, верно, госпожа? – с кислой миной произнес Константин.

Никто не ответил. И цыганка даже ухом не повела. Казалось, ее перестало что-либо интересовать, кроме карт. Тем сильнее нагнетала напряжение тишина. Атмосфера давила, потолок словно опустился ниже, и мигание разноцветных лампочек на гирлянде сделалось интенсивнее, и воздух будто сгустился, сделавшись плотнее.

«Он одновременно и спит, и бодрствует, – шевелил мозгами Константин, понимая, что время уходит. – Он одновременно и управляет Вихрем (видимо, посредством оборудования, установленного в зеркальной комнате), и контролирует свой сон, где в настоящий момент обитает наше сознание. Значит, чтобы выбраться из сна, то есть проснуться, надо разбудить самого Илью либо сделать так, чтобы он утратил контроль над сном. Тогда мы все пробудимся по собственному желанию. Но как этого добиться?»

Голос, объемлющий пространство, вновь рассек тишину:

– Итак, я создал врата. Но требовался ключ, чтобы их открыть. Ключом была Бусинка. Я искал ее среди других сущностей, заместивших людские души, – те рано или поздно становились пациентами психушки, стоило им вспомнить, кто они есть, груз памяти оказывался непосильной ношей. Так я вышел на Тимура Сардоковича и некоторое время посещал его. Незаметно я погружал его в транс, получая доступ к картотеке пациентов. Как-то раз я отвлекся, и он чуть не раскрыл меня. Тогда мы были в его стареньком подвальном кабинете. Он приподнялся в кресле, возмутился, хотел выгнать меня. К сожалению, мне пришлось схватить со стола ножницы и слегка порезать доброго доктора. От нашей ссоры на кресле остались пятна – его кровь.

Марианну передернуло – она помнила это кресло, перетянутое ядовито-зеленой рогожкой, и пятна бурой крови… крови Тимура Сардоковича…

– Я же зародил в голове Тимура Сардоковича маниакальные идеи, заставив выискивать повсюду фиолетовых сущностей, прошедших Вихрь, и сам себя поместил в его клинику и вольготно там себя чувствовал, контролируя доктора и пациентов, хотя сам милейший Тимур Сардокович полагал, что удерживает меня против воли. Я отлучался, когда нужно и на любое время. В результате я сам или с помощью доктора вычислил многих, но не Бусинку. В то время в определенных кругах я успел прослыть медиумом. И, проводя время среди этой публики, я по чистой случайности натолкнулся на Проводника, точнее, на Проводницу. Поистине удача! Она сразу поняла, кто перед ней, стоило мне переступить порог ее лесной избушки. Хилая с виду старушенция – неясно, на чем держалась душа, – производила впечатление легкой добычи. Но не тут-то было! Старуха продемонстрировала чудеса невероятной стойкости!

– Ты пытал ее! – не удержавшись, воскликнула Марианна, вспомнив сон, где старуха отворила дверь, ее истошный крик следом; вспомнила, что ей довелось увидеть наяву. – Кожа в избе… ее кожа?

– А что делать? Пришлось содрать с нее кожу. Да-да, живьем. И не стоит сгущать краски – радости мне этот процесс не доставил решительно никакой! Без острой необходимости я никого не убиваю. И Константин, и двое молодых людей пока что живы – хотя что мне мешало их убить? Одно милосердие мое и мешало. Да и запасные карты никогда не бывают лишними.

При упоминании о «запасных» перед глазами Константина снова всплыли розовые волосы несчастной девушки.

– Но вернемся к Проводнице, – сказал Илья. – Выложила старая все как на духу. Про то, как расщепила Бусинку, про три ее ипостаси – все. Я знал, что тебе понадобится медиум. – Илья взглянул на Марианну. – Мало было, чтобы ты просто ко мне пришла. Ты должна была мне доверять. И мне даже не пришлось прикидываться. Коль скоро прежний Проводник умер, я занял его место, исправно принимая сообщения из Элизиума. Вот только маршрутку ожидавшим его сущностям я прислать не мог – местонахождение Элизиума я не знал. Наш доктор, претворяя в жизнь навязанные ему маниакальные идеи, ошибочно полагал обратное: думал, я знаю, где Вихрь, но молчу как партизан; на деле же я не знал, где Элизиум. В общем, я успешно пудрил всем мозги. Но по-настоящему удача улыбнулась, когда ты, Марианна, преподнесла мне на блюдечке зеркало – не то пустое стекло, зеркалом были твои глаза, в которых я разглядел отражение Марийки. Оставалось найти Малу. Дальше вы знаете – Аким собрал Бусинки для меня.

– Но Марийка прыгнула в Вихрь! Сбежала. Разве не так? – спросила Марианна, а сама подумала: «Она не зря звала меня с собой – пыталась спасти…»

– Так, все так. Она, шельма, самая хитрая из вас. Но я не препятствовал. Бусинка сделала свое дело. Вы с Малой были вместе, а Марийка сделала то, что от нее требовалось на той стороне, – открыла врата, думая, что закрывает.

Марианна вдруг совсем некстати вспомнила о Галине: все же никогда подруга не умела выбирать себе мужчин – Илья вовсе не стал исключением из общего ряда. Ничего не менялось в этом мире, лишь декорации, суть всегда оставалось прежней. И с ней, Марианной, все то же – она рука об руку с проклятьем… Бег на месте по той же линии судьбы. Стоит ли цепляться за такой мир? «Смерть – это Гидра, от Гидры нужно бежать», – слова Мэв громким эхом прозвучали в голове, отрезвляя ум. «Бежать так бежать», – подумала Марианна, переглянувшись с Константином. В глазах молодого ученого девушка уловила знакомый азартный блеск, какой появлялся, когда Константин загорался какой-то идеей. Мужчина тут же подмигнул ей. «Он что-то задумал, – решила Марианна, воспрянув духом, – бежать так бежать!»

Глава 27. Цыганские трюки

– Госпожа! – Константин неожиданно бодро поднялся с места и подошел к цыганке. – Раз уж судьба свела меня с вами, осмелюсь вас просить погадать мне на картах. Мне никогда раньше не гадали. А вам ничего не стоит. Ведь это, так сказать, ваша специальность?

Константин был нарочито весел и возбужден, а еще он нервничал, умело скрывая это, но Марианна знала – он не гадать собрался, он делал ставку.

– Мразям не гадаю! – не поднимая глаз, ответила цыганка, как обухом огрела.

«Откуда она знает про "мразь"… мысли мои читает, что ли?»

– Гадала на тебя, я все знаю, – ответила цыганка ее мыслям.

Марианна ждала реакции Константина – ни тени обиды, он был последователен, он делал ставку.

– А может, стоит позолотить ручку? – дерзко произнес он, приблизившись к цыганке на опасное расстояние.

Он протянул ей руку и что-то быстро и очень тихо прошептал. Цыганка тут же изменилась в лице.

– Не буду я тебе гадать! – крикнула она, отстранив ладонь Константина.

– Ладно, ладно, – сказал тот, отступая. – Не стоит нагнетать обстановку.

– Я и без карт тебе скажу – не видать тебе будущего, как и всем нам. Смерть – это Гидра, помнишь? Дай-ка я лучше погадаю ему! – Цыганка ткнула клюкой, как указкой, в сторону вновь застывшего Ильи. – Он – единственный из нас, кому светит будущее. Сынок! – Она тронула рукав стоявшего рядом Акима. – Подведи меня ближе к Грегору, так сподручнее толковать судьбу.

Аким помог старой цыганке подойти к Илье, так чтобы она отчетливо видела его красные глаза. Степан тоже решил поучаствовать – подвинул стул, и Мала уселась напротив проекции. Юбка из плотной материи служила скатертью, цыганка делала расклад на коленях, не торопясь, с лукавым прищуром заглядывая в глаза Илье. Тот стоял неживой статуей, глядящей в никуда неподвижным взором, словно то, что могло как-либо тронуть его чувства, похоронено и забыто. Карты мелькали, перебираемые выверенными, отточенными движениями пальцев цыганки.

– Зачем тебе столько зеркал на чердаке? – спросила цыганка.

Ответа не последовало.

– Так ты наблюдаешь другую сторону или думаешь, что наблюдаешь.

Контуры проекции чуть заметно дрогнули.

– А может, кто-то на той стороне также наблюдает за тобой? Мэв… Помнишь? Что с ней стало? Ты уверен, что твоя связь с Вихрем надежна. Но так ли это? – продолжала цыганка, а пальцы ее с молниеносной скоростью тасовали колоду.

Глаза Ильи ожили и тотчас жадно впились в колоду.

– Погадай! – произнес он.

Цыганка, оторвавшись от карт, посмотрела Грегору в лицо, задержав взгляд чуть дольше обычного.

Присутствующие были поглощены разыгрывающейся на их глазах непонятной пьесой, но лишь один из них понимал, в чем ее суть. Константин подобрался к Марианне, присел рядом с ней на стул и тихо-тихо прошептал:

– Она его зацепила. Теперь главное – не упустить.

Марианна догадалась, что это комментарий по ходу пьесы, смысл которого, как и последней, она не уловила, но с надеждой ждала следующего.

– Ты хочешь, чтобы я погадала, – проговорила цыганка, сделав акцент на словах «ты» и «хочешь». – Желаешь узнать, не угрожает ли тебе нежданная опасность, удар из зазеркалья… Идет! Я помогу, предупрежу, посоветую, – последние три слова были произнесены с отчетливым ударением, – а ты дашь пробудиться мне, одной лишь мне.

– Хорошо, – произнес Илья чрезвычайно спокойно.

– Лови движение карт… – говорила цыганка, растягивая слова.

Илья неотрывно смотрел, как чередуются карты меж загрубевших пальцев жрицы. Колода остановилась. Три карты легли на колени Малы рубашкой вверх. Цыганка открыла левую – аркан Мир: обнаженная женщина танцует посреди венка в форме эллипса.

– Победа! Венец желаний! Покой! Возвращение! Ты прошел долгий путь, он завершился успехом. – С каждым словом, произнесенным цыганкой, мерцание проекции становилось слабее, контуры приобрели статичность, лицо Ильи расплывалось в счастливой улыбке.

– Смотри! – прошептал Константин на ухо Марианне. – Он расслаблен и счастлив, сознание сузилось – в таком состоянии информация не подвергается анализу, а проходит прямо в подсознание.

«Она его гипнотизирует, – наконец поняла Марианна, – гипнотизирует проекцию – ту часть сущности Ильи, что контролирует сон».

– Тебя ждет новое славное путешествие, – говорила Мала медленным обволакивающим голосом.

Никто не заметил, но, говоря, она дважды мигнула. Илья точь-в-точь отзеркалил движения ее глаз – и этого тоже не видел никто. Все только слышали ее речь, ровную, размеренную, неторопливую.

– Да, тебя ждет славное, долгое путешествие на новом витке спирали. Но сейчас ты желаешь отдохнуть, ты устал, тебя клонит в сон.

Цыганка зевнула. Следом зевнул и Илья.

И тут цыганка негромко, но твердо и отчетливо приказала:

– Спать!

Плечи Марианны дрогнули – так неожиданно прозвучал приказ после мягкой речи, что текла как ручей. Константин сжал ее ладонь, тихо произнеся одно слово: «Все». Илья сомкнул веки и, опустив голову, стоя, погрузился в сон.

Константин на цыпочках, словно опасаясь разбудить спящего, подошел к цыганке.

– Вы – прелесть! – в неподдельном восхищении прошептал он.

Марианне оставалось лишь констатировать факт – молодой ученый пребывал в восторге, вот только одного она пока не разобрала – как стоит ей самой относиться к такой резкой перемене? Константин собирался помочь Мале подняться, но она остановила его движением руки, затем перевернула две оставшиеся карты лицевой стороной и неотрывно смотрела на получившийся расклад. Марианна подъехала на коляске, остановившись рядом. Между арканами Мир и Смерть располагался двадцатый аркан под названием Суд – на зов крылатого ангела мертвые восстают из могил. Марианна знала множество интерпретаций данной карты, но в выпавшем раскладе она могла означать одно.

– Ты еще помнишь, что это значит? – спросила цыганка, повернувшись к Марианне.

– Смерть, – ответила девушка.

– Смерть, – повторила старая цыганка, задержав пристальный взгляд на пребывавшем в трансе Илье, как будто решая удостовериться, что он еще жив.

Страшное слово, произнесенное дважды, всколыхнуло пространство: стекла, стены, потолок разом задрожали, тяжелый воздух стал осязаем. Атмосферу окутала тонкая прозрачная пленка, и эта пленка через мгновение дала трещину, затем другую.

– Сон Ильи теряет управление. Если не выберемся отсюда, нам крышка! – сказал Константин, беря под руку цыганку.

– Но как нам выбраться? – озвучил Степа вопрос, волновавший всех.

– Илья больше не контролирует сон, не блокирует выход. Значит, каждый из нас волен проснуться. Надо лишь пожелать.

– Я хочу проснуться, но не могу. Не понимаю, что я должен сделать, – произнес Аким, с надеждой заглядывая Константину в лицо.

Тот стоял, в растерянности разводя руками.

– Сам не знаю, – проговорил он, падая на стул. – В теории все так. Думал, на практике будет проще. Давайте просто попробуем проснуться! Хорошо? Достаточно проснуться кому-то одному, и он разбудит остальных.

Наверно, это была абсурдная, невыразимо нелепая картина – что только они ни предпринимали: щипали себя, друг друга, закрывали-открывали глаза, тщетно пытались выйти из дома, – выход по-прежнему охраняли собаки, а за окнами простиралось все то же однотонное покрывало тьмы. Время уходило. Сон Ильи трещал по швам. Сотворенная его волей реальность лопалась как яичная скорлупа. Потолок становился ниже и ниже, от стен пластами отслаивалась древесина, кругом стоял треск и гул, давила нарастающая духота. Людьми овладевало отчаяние.

Степан исчерпал запас природного оптимизма и едва сдерживал слезы. Сквозь собственные всхлипы и непрекращающийся деструктивный мотив умирающего сна ему послышалась легкая трель. Не будучи уверен в своих ощущениях, он спросил:

– Вы слышите?

Никто не понимал, никто не слышал. Все молча в недоумении таращились на него. Константин сделал шаг навстречу Степе, и часть напольной плиты раскололась под тяжестью его ступни. Все переглянулись, читая усталость и ужас в глазах друг друга.

– Что ты слышал? – спросил Константин.

– Мелодию. Я и сейчас ее слышу, – дрожа губами, объяснял Степа, все более прислушиваясь. – Это – звонок, телефонный, так звонит мобильник.

В глазах Константина вспыхнула надежда.

– Послушай, – начал он, прерываемый оглушительным треском ломающихся стен, – из-за особенности проваливаться в дремоту, сны у тебя неглубоки, как правило, поверхностны. Ты, видя сон, одновременно способен воспринимать любые внешние звуки. Ты один можешь вытащить нас отсюда! Мобильник еще звонит?

– Да, – отвечал Степа, осознавая весь груз ответственности, нечаянно свалившейся на его плечи, он во все глаза смотрел на Константина.

– Интересно, чей это телефон? Охранники вроде бы все забрали.

– Вспомнил! – просиял Степа, обернувшись к Марианне. – Телефон в машине – это он! Я забрал его у какого-то мужика на дереве, он чинил что-то, я вытащил телефон из его рюкзака. И, выходя из машины, я взял его с собой. Это он звонит…

– Прекрасно! – Константин прервал его, сосредоточившись на главном. – Вспомни, как выглядит телефон во всех деталях, иди на звук мелодии, не теряй ее, дотянись до трубки, как будто собираешься ответить на вызов!

Марианна и Аким замерли в ожидании, рассчитывая на последний шанс. Константин старался успокоить Марианну, держа ее за руку, сам не замечая, как дрожат его пальцы. Лишь цыганка с завидным хладнокровием продолжала тасовать карты.

Степа, как только мог, напряг слух. Это был узнаваемый стандартный рингтон китайского мобильника. Степа уцепился за мелодию – путеводную звезду из убийственного сонного царства. Но внезапно звук прекратился. Спасительная мелодия растаяла…

– Я потерял ее… Я больше ничего не слышу, – чуть не плача, произнес Степан.

– Спасения не будет… – то ли спрашивая, то ли утверждая, молвила Марианна, сжимая ладонь Константина.

И он в этом чужом, разваливающемся на глазах сне почувствовал прилив счастья – в час отчаяния это было до безумия странно и нелепо, но он не пытался анализировать, без всяких умозаключений он совершенно точно знал, что причина тому – Марианна, ее рука, их нечаянная близость, и жалел лишь об одном – о том, что скоро и счастье, как и все на этой и той стороне, канет в черную дыру.

Мир трещал по швам. Потолок, как тяжелый гидравлический пресс, опускался все ниже, сетчатая пелена обволакивала воздух, затуманивая видимость, не давала дышать.

– Любопытно, что наступит раньше: мы задохнемся или нас раздавит? – попытался сыронизировать Константин.

– Братцы! Кто это? Кто говорит? – вновь возбудился Степа, тщательно навострив слух.

В тот же миг гирлянда на потолке погасла, грянул гром, потолок разломился пополам, и тяжелый черный свод обрушился наземь, словно заколачивая сон Грегора из далеких недр, как крышку гроба.

* * *

Ветер поднялся снова. Но шипы гаффов плотно врезались в ствол, на давая арбористу упасть. Валера разрывался между диктуемой разумом необходимостью скорее завершить работу и подгоняемым любопытством желанием узнать, что на самом деле происходит в доме напротив. Адреналин, ветер и риск удерживали Валеру на высоте. Он упорно ждал, однако после прихода троицы дом словно впал в спячку: свет в окнах замер, ни шороха, ни звука. Валера начинал терять терпение и интерес.

Тем не менее вскоре его упорное бдение было вознаграждено, да еще как! По темной аллее вдоль сосновых колонн к коттеджу приближались новые гости.

– Оба-на! – Валера даже присвистнул. – Кого я вижу!

Вначале в поле его зрения попала инвалидная коляска, в которой сидела светловолосая девушка. Коляску эту катил, держа за приспособленные сзади ручки, молодой человек с пышной рыжей шевелюрой. Лицо его мелькнуло на мгновение еще до поворота на аллею, после чего он стал виден лишь со спины. Но Валере с его сверхнаблюдательностью хватило и беглого взгляда, чтобы узнать в сопровождавшем девушку-инвалида человеке того самого наглеца вора, укравшего телефон.

Праведное негодование и азарт охотника затмили все «за» и «против». Впервые Валера оставил недоделанной работу, бросил без присмотра хилое подпиленное дерево, но представившийся шанс нельзя было упускать. «Я ненадолго, всего на чуть-чуть», – говорил он себе или, вероятнее всего, дереву, когда в ускоренном темпе спускался вниз. Он, освободившись от альпинистского снаряжения, покинул вверенный ему пост, не забыв прихватить рюкзак на всякий случай. Валера, повторяя как мантру: «Я ненадолго, всего на чуть-чуть», прошел через незапертые ворота соседнего участка и, двигаясь по аллее, вскорости достиг странного дома.

И тут же его взяла оторопь – у самых дверей дежурил огромный пес с выдающейся челюстью, черный как смоль и жутко лохматый. Пес сидел на земле, будто врос в нее тяжелым задом, и напоминал одну из химер парижского собора Нотр-Дам. Бежать было поздно, да и некуда. Валера медленно шел вперед. Боковым зрением приметил у за ближайшими кустами три темные тени. Они жалобно поскуливали и жались друг к другу. Валера сделал шаг, другой – пес глядел в оба, но с места так и не тронулся. Двери распахнулись у Валеры перед носом, и он очутился внутри. А пес, не менее странный, чем дом, остался снаружи, продолжив стращать пугливые тени.

Резкий свет ударил в глаза. Огромный зал, погруженный в тишину, настораживающую, необъяснимую, болезненную. «Где гости? Где хозяева дома?» – вопрошал сам себя Валера. И ответ нашелся, достаточно было взглянуть под ноги. Пол в зале устилали тела, рядом разбросана пластиковая посуда. Первая мысль – вызвать полицию. Валера механически нащупал карман – естественно, в нем не оказалось мобильника. «Но где же воришка? Где девушка в коляске?» Коляска сразу попалась на глаза – стояла у дальней стены, – но девушки в ней не было. Валерий решил осмотреться. Для начала прощупать у людей пульс, возможно, не все еще потеряно. Но в ход его мыслей неожиданно вторгся резкий звон – столь чудно́й в мертвой тишине страшного дома. Немыслимо то, что он узнал этот звук – мелодия звонка на его телефоне была стандартным рингтоном, многие устройства китайского производства звучат точно так же, – но что-то подсказывало Валере – именно сейчас он слышал свой телефон.

Валера быстро последовал в направлении звука. Мобильник обнаружился слева от входа, дисплей высвечивал имя – звонил Сергей, но Валера, вместо того чтобы сообщить товарищу о происшествии в доме, сбросил вызов – рядом на полу лежал рыжий воришка, недвижимый, как и остальные. Валера расстегнул парню ворот и, нащупав пульс, принялся трясти его что есть мочи:

– Эй, чудик! Очнись! Просыпайся! Кому говорю!

Парень пошевелился, веки его дернулись, он продрал глаза и резко поднял корпус. Пару секунд он пялился на Валеру, не в состоянии взять в толк, кто перед ним и где он сам.

– Ты украл мой телефон, помнишь? – решил внести ясность Валера.

Парень вспомнил и, как ни странно, обрадовался, расплывшись в подкупающей улыбке:

– Ты, ты! Это ты сидел на дереве! Твой телефон и ты! Ты спас меня! Надо срочно будить остальных, иначе – смерть!

Парень тараторил, вернее, бредил как умалишенный, но против того, чтобы разбудить остальных, Валера ничего не имел (а вдруг кто из них окажется разумнее чудно́го воришки и сможет внятно объяснить, что к чему?). Степа молнией сделал круг по залу в поисках застрявших в безумном сне товарищей. К счастью, те быстро нашлись – все, кроме Марианны, он так же, как и Валера, увидел пустую коляску. Не прошло и минуты, как общими усилиями Степы и Валеры цыганка Мала, Константин и Аким были выдернуты из сна. Аким, ни слова ни говоря, метнулся к обнаруженному им на полу Пашке – его сердце билось, но очень, очень медленно.

– Он еле дышит, – сказал Аким, принявшись за обследование остальных спящих.

– Где Марианна? – тут же спросил Константин.

– Не знаю, – ответил Степа, жестом указав на пустую коляску.

– Плохо, очень плохо, – хватаясь за голову, произнес Константин. – Она у него. И будьте уверены – он запустил Вихрь!

– Кто запустил? Мы же вроде вырубили психа? – спрашивал Степа, все еще не понимая.

– Вырубили, но не его, а проекцию, то есть ту его часть, что контролировала сон.

– А сам он где?

– Думаю, наверху, в зеркальной комнате, там, где я его застал. – Константин кивнул в направлении лестницы, ведущей на второй этаж. – Там он подключается к Вихрю, управляет им.

Валера слушал, стоя в сторонке. Его надежды найти разумное объяснение случившемуся летели в тартарары. Наконец, решив, что пришло время заявить о себе, Валера подошел ближе и вмешался в беседу:

– Я, конечно, дико извиняюсь, но кто-нибудь мне объяснит, что за чертовщина тут творится?

Все разом посмотрели на Константина – описать имевшие место события, да еще коротко, в двух словах, способен только он. Константин задумчиво почесал подбородок, выждал паузу и заговорил:

– Понимаете, Валерий, – в суматохе мужчины все же успели представиться, – этих людей, – он указал рукой на пол, – обманом завлек сюда опасный маньяк. В настоящий момент он находится на втором этаже, приводит в действие машину – инновационное изобретение, оружие в руках ненормального. С помощью этого аппарата он намеревается лишить всех этих людей памяти, сознания, их собственного «я», поручив их власти бессознательного.

– Умрут они все! – послышался хриплый голос старой женщины, до того момента сидевшей на стуле отстраненно и задумчиво, перемешивая в руках колоду карт. – Ни одна живая душа не вытерпит яда Гидры, несущей Смерть!

Валера посмотрел на старуху – ему отчего-то захотелось отвести взгляд, забыть ее глаза, как страшный сон, но он не смог – она точно примагничивала, вернее, засасывала в омут. Старуха отвернулась, только тогда он вновь переключился на Константина. Константин, прочистив горло, заговорил:

– Госпожа права. Аппарат может давать серьезную нагрузку на сосуды головного мозга, организм навряд ли выдержит. Проще говоря, людям грозит смерть, если мы не остановим психа и не отключим механизм. И еще… у него в заложниках девушка… – При этих словах Константин занервничал. – Короче говоря, надо поторапливаться, время на исходе. Валерий, решайте, вы с нами?

Валера, будучи человеком действия, уяснил главное: в доме засел опасный псих, и у ребят осталось совсем немного времени, чтобы обезвредить его.

– Я с вами! – ответил Валера, накидывая на плечи рюкзак.

Так, оставив цыганку внизу, Константин, Аким, Степан и Валера друг за другом стали подниматься вверх по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Константин заведомо предупредил Валеру о способности Ильи погружать в сон одним прикосновением, а также об эффекте зеркальной комнаты.

– Нас много, а он – один, – резонно заметил Валера. – Ему не усыпить нас всех разом.

Шаг, другой… Константин, поднимавшийся первым, резко остановился.

– Без сомнения, он нас ждет. Нас невозможно было не услышать. Если он до сих пор ничего не предпринял, значит, его занимает нечто более важное. Но он ждет. Советую быть начеку, – сказал он, обернувшись.

Константин осторожно поднимался, остальные – за ним. С места, где лестница изгибалась, уже виднелась дверь в зеркальную комнату. Константин сделал знак Валере встать за дверным проемом. Акиму и Степе велел не высовываться, пока их спутники не проникнут внутрь, а дальше – действовать по обстановке. На счет «три» двое мужчин ворвались в комнату, сплошь увешанную зеркалами. У Валеры с непривычки закружилась голова, он не сразу сориентировался в лабиринте отражений. Но Константин, наученный опытом, на этот раз безошибочно вычислил, куда следует нацелить взгляд. Краем глаза ухватив шевеление, в тот же миг скопированное амальгамой зеркал, Константин, подскочив сзади к сидевшему на компьютерном стуле Илье, с размаху ударил его по затылку, приложив лицом на переливающуюся разноцветными лампочками панель управления. Валера, разобравшись в обстановке, тотчас очутился рядом, быстро расстегнул рюкзак и отточенным движением связал Илье руки за спиной предусмотрительно прихваченной альпинистской веревкой, избегая, по совету Константина, касаться оголенных кистей злодея. Константин, убедившись, что Илья надежно связан – а иначе и быть не могло: Валера никогда никому не доверял вязать узлы – всегда сам и всегда мастерски, – отошел, взглянув на приборную панель. Рычаг управления поднят и явно находился во включенном состоянии, лампочки перемигивались друг с другом, чередуя цвета, а под ними располагалось множество кнопочек неизвестного назначения.

Илья глядел на Константина, злорадно скаля зубы, глаза горели красным. «Какие у него хищные глаза, и как я раньше этого не замечал», – подумал Константин. Но вместо того, чтобы задать вопрос о машине, управляющей Вихрем, который напрашивался, исходя из свойственных молодому ученому приоритетов, он начал с другого:

– Где Марианна, ублюдок?

Илья по-прежнему ухмылялся, не произнося ни слова; лампочки по-прежнему мигали; машина издавала протяжный гул. Кто-то тронул плечо Константина, он обернулся, нервно дернув головой, – Аким настойчиво показывал пальцем в затененный угол комнаты. В темноте Константин разглядел Марианну. Девушка спала, свесив голову набок, на изъеденном молью кресле, заботливо накрытая плюшевым пледом. Она сидела аккурат напротив зеркала, на котором была начертана перевернутая пентаграмма. Ребята, оставив злодея на попечение Валеры, принялись тормошить девушку – без толку, сон вцепился в нее железной хваткой, не желая отпускать.

– Это бесполезно, – подал голос Илья.

Взгляд Константина проследил провод, торчавший из корпуса машины.

– Видишь шнур? – обратился он к Степе. – Выдерни его из розетки! Вырубим наконец эту чертову машину!

Не успел Степа дернуться, готовый исполнить нехитрый приказ, как строгий голос Ильи заставил остановиться:

– Не советую этого делать! Видите ли, в чем парадокс: ваша подруга застряла в Пограничье, в Зазеркалье, так сказать. Я специально оставил ее при себе как страховку, как раз на случай, если вам удастся вырваться из сна. Сейчас она не просто спит. Она обитает на той стороне и все еще дышит исключительно благодаря Вихрю: Вихрь поддерживает в ней жизнь. Отключите машину – умрет Вихрь, умрет Марианна. Поэтому советую меня развязать и позволить завершить начатое. Я, в свою очередь, гарантирую, что при благополучном исходе моей миссии Марианна придет в себя. Только Вихрь способен ее разбудить, при наличии на то желания, моего желания. Как вы помните, сознанием Вихря управляет ваш покорный слуга.

– Да врет он все! – выкрикнул Степа, направляясь к розетке.

– Стой! – остановил его Аким, пристально глядя на Константина в поисках поддержки. – Вдруг мы действительно убьем ее?

Дилемма представлялась неразрешимой.

– Я не собираюсь проверять, врет он или нет – слишком дорого выходит, – упавшим голосом произнес Константин, жестом отстранив Степу.

Он медленно подошел к Илье и, глядя на его торжествующую улыбку, занес кулак и что есть силы зарядил злодею по физиономии. Илья вскрикнул, покачнулся, изо рта хлынула кровь. Илья скулил, морщился, потом сплюнул – выбитый зуб упал прямо на приборную панель. Константин поднял побитого за белесую шевелюру и, не глядя на него в упор, произнес:

– Разбуди ее, ладно?

Все изумленно воззрились на Константина, наблюдая крах ученого.

– Валерий, будьте добры, развяжите, – монотонно произнес он.

Молодой человек медлил. Константином явно двигали эмоции, и Валера не был уверен в правильности принятого им решения. Но взять на себя смелость и поступить иначе, взвалив на свои плечи весь груз ответственности за вероятные последствия, он тоже не решался. Не видя другого выхода, Валера скрепя сердце развязал хитроумный узел.

– Вот и хорошо, вот и ладно, – промямлил Илья, потирая освободившиеся руки.

Машина зловеще гудела, механизм, приведенный в действие, наращивал обороты. Дом заскрипел, задрожал, пол, как будто поднявшись над землей, заходил ходуном. В воздухе запахло гарью, хотя ничто в помещении не горело и не дымилось. Словно они все вновь очутились во сне, только осязаемый кошмар происходил наяву. Все замерли в ожидании бури.

Но… вместо бури явился мрак. В одно мгновение исчезло все и вся, растворилось в густой непроницаемой тьме. Гул машины стих, лампочки на панели управления погасли. Мертвая тишина опустила занавес, положив конец всему… и Вихрю, и… Константин на ощупь подобрался к креслу, где спала Марианна, тронул ее запястье и, не почувствовав пульса, в ужасе застыл. Илья дико, оголтело взвыл, оплакивая Вихрь.

Тем временем Валера, грубо оттолкнув стоявших на пути Акима и Степу, резко метнулся в коридор, шагнув в комнату по другую сторону лестницы, где Константин когда-то обнаружил статуэтки. С отчаянно бьющимся сердцем арборист устремился к балкону. Валера, выглянув наружу, увидел то, что предполагал и чего безумно боялся: на улице под лунным небом царила тьма – ни одного зажженного фонаря, окна близлежащих домов терялись во мраке. А ровно напротив надломленное дерево – то самое, брошенное арбористом дерево – обвисло поникшей кроной на сорванных электропроводах. Кромешный ужас охватил арбориста. В отчаянии он схватился за голову – не каждый день твоя халатность приводит к чьей-то смерти.

Одна только старая цыганка, сидя внизу, забытая всеми, в одиночестве и темноте, сохраняла спокойствие – в душе ее царил полный штиль. Шувихани доподлинно знала – карты не врут никогда.

Глава 28. Заклинаю на смерть

Марианна сжимала ладонь Константина, когда мир наведенного Грегором морока трещал по швам. Девушка ощущала себя в хрустальном гробу, который вот-вот обрушит на нее свои надтреснутые стены множеством острых расколотых граней. И ей не пришлось долго ждать. Тяжелый гроб разлетелся в клочья, но вместо боли наступила тьма. Духоту сменила морозная свежесть. Марианна дышала ледяным воздухом в темной пустоте. Мучительное одиночество вновь настигло ее – руку Константина она больше не чувствовала: он исчез вместе с умершим сном.

Становилось ясно – умерло все, кроме ее мыслей… Темно и холодно… Пограничье… Безвременье и пустота… Но не смерть… Смерть – это Гидра. От Смерти надо бежать. Марианна сделала шаг вперед. Не чувствуя собственного тела, одним движением мысли она перемещалась из пустоты в пустоту, не столько невидима и свободна, сколь бестелесна и невесома. Впереди поблескивало что-то, она ускорила движение, ориентируясь на блеск. С приближением сияющая фигура приобрела очертания пентаграммы – перевернутой пятиконечной звезды.

«Врата!» – подумала Марианна, рванув вперед, предвкушая освобождение, тепло и свет. В ту же секунду все ее мысли приняли сигнал жгучей боли. Оглушительный удар боли, подобно разряду тока, отшвырнул ее назад в пустоту ледяного мрака. Увы! Врата предназначались не для нее. Но она могла через них видеть. И Марианна увидела саму себя, спящую в кресле в полутьме, а чуть левее – озаренного светом Грегора, который с сосредоточенным видом возился с рычагами и кнопками на панели управления, подключенной к металлическому агрегату, напичканному цветными проводами, тонкими лентами вьющимися среди множества устройств, по виду напоминающих компоненты материнской платы компьютера. «Отсюда он запускает Вихрь, – рассудила Марианна. – А сам Вихрь… он здесь… Из Вихря восстанет Гидра. А Вихрь здесь… Я стою у него на пути… И на пути Гидры».

Позади вдалеке послышался трубный глас. Марианна обернулась – из темноты надвигалась буря, заполняя собою тьму, и тьма сдавалась под натиском Вихря, становясь им. «И я тоже стану частью Вихря, стоит лишь соприкоснуться с ним». «Ступая в Вихрь, теряешь сознание, забываешь себя», – вспомнились слова Марийки. И нечто неуловимое, но определенно важное было в ее словах, что стоило того, чтобы вспомнить. «В глубинах океана сознания ты тоже хранишь мою память, но тебе не достает энергии, чтобы извлечь ее со дна» – так говорила Марийка, примерно так. «Энергии, не хватает энергии», – твердила про себя Марианна, глядя на неотвратимо приближавшуюся вихревую воронку. Вихрь, рожденный помыслом Мэв, матери Бусинки, Вихрь, вобравший в себя миллионы мыслей, текущих в едином русле, и теперь это бушующее море двигалось на нее, – море, полное энергии невероятной мощи, которой так недоставало Марианне. Тьма воронки дышала пеплом, бешено искрилась зигзагами молний.

Марианна, недолго думая, метнулась в Вихрь, прокручивая в голове единую мысль, а точнее, желание, облеченное в одно-единственное слово – «Вспомнить!» Но за мгновение до того на периферии зрения она заметила, как комнату, где Илья самозабвенно переключал кнопки, дирижируя Вихрем, накрыла темень. И Вихрь прекратил движение вперед – точно пьяный, он метался по Пограничью, хаотично кружась, лишенный сознания, Вихрь, оставшийся без управления, – освобожденная буря! И Марианна внутри него исчезала, возрождая вместо себя кладовую памяти Бусинки из энергии потерявшего управление Вихря.

И море расступилось. Мгновенно наступившая тишина распахнула взору преобразившийся горизонт, где на стыке неба и вод занималась оранжевая заря. Восход памяти Бусинки, некогда распахнувшей врата Вихрю, темных ее углов, что оставались в тени для всех трех ипостасей дочери Мэв, вдруг явил себя меркнувшему сознанию Марианны. Яркий золотой восход, что сменяет беспросветную темень, восход, проясняющий все и вся… Сознание ухватилось за воспоминания Бусинки как за соломинку – свиток на коленях Верховной Жрицы, светоч знаний о Силе, из которой возникает Вихрь, Силе, управляющей Вихрем. Когда-то давно Бусинка прыгнула в вихревой поток, тогда же она сама стала Вихрем, частью его Силы – прошла через Вихрь, управляя его потоками, только неосознанно, сама не ведая о том. Восход памяти золотил горизонт, вытаскивая на свет глубинные бессознательные частицы прошлых странствий дочери Мэв, бегущей от Смерти, скрытые от нее самой.

Так память Бусинки вернула сознание Марианны, запечатлевшее каждый поворот ключа, направлявшего энергию Вихря. Бессознательная сила, отбившаяся от рук эмиссара Гидры, штурмовала равнодушную и глухую пустоту Пограничья. Марианна, повернув невидимый ключ, взяла силу Вихря под уздцы. Ни на секунду не забывая об ожидавшей своего часа по ту сторону врат Гидре, Марианна, приняв эстафету от Бусинки, продолжила бег.

Теперь она заручилась поддержкой Вихря, и сияющие зигзаги перевернутой звезды больше не страшили ее. Начертанная на зеркальной глади пентаграмма обещала возвращение в жизнь, в старую ржавую маршрутку, где перед глазами, сменяя друг друга, мелькают слайды привычной киноленты. Смерть – это Гидра. От Смерти надо бежать. Если не в маршрутку, то куда? Марийка, ее будущее, которое она упустила безвозвратно, добралась ли она до белого парусника или сгинула в небытии, объятая языками пламени огненной бури, – этого не дано узнать никогда. В беге от Смерти маршрутка – единственный путь. И Марианна вновь ступила на него, направляя вихревой поток туда, где манила светом зеркальная звезда. А за ней, за звездой, через зеркало смотрели красные глаза Грегора.

Марианна догадалась – он видел ее приближение, видел, недоумевая, не веря, и угольки в его глазах медленно затухали. Сила Марианны била ключом, облекая вихревую воронку обжигающим фиолетовым туманом. Пылающие клубы сами собой сложились в знаки, образуя древний рунический боевой став. Не имея четкого намерения, кроме стойкого желания воздать Грегору по заслугам, Марианна поручила судьбу эмиссара Силе.

– Не может быть, – едва шевеля губами, бормотал Грегор, глядя, как по ту сторону зеркал разверзлась бездна, высвободив бурю, увы, ему не подвластную.

Буря мчалась, разметая в пыль все его планы, чаяния, надежды, – мчалась по его душу! Зеркало треснуло, на миг блеснув фиолетовым. Языки фиолетового зарева – знаки древних рун, собранные в боевой став, – коснулись его, и последнее, что он услышал, был голос дочери Мэв, прозвучавший в его голове усыпляюще безмятежно: «Заклинаю на смерть…»

Лицо Грегора мертвело. Поблекший кожный покров, отстраненный взгляд Ильи, опустившиеся плечи свидетельствовали о том, что возмездие свершилось.

Марианна владела силой Вихря, и, ни чуточку не усомнившись в принятом решении, она распорядилась ею так, как сочла нужным, единственно правильным, как когда-то советовала мать Мэв. Перед взором Марианны то и дело появлялись вспышки проявленных оранжевым восходом воспоминаний, а те спешили взять свое, взывая к забытым чувствам, что жаждали быть пережитыми вновь, – к чувствам столь болезненным и несвоевременным. Вспышки мешали сконцентрироваться на главном, губили время, расходовали силы. Сияние перевернутой звезды вблизи ослепляло, энергия Вихря била через край, требуя решительных действий. Марианна, собрав всю волю в порыве единственного желания, закрутила спираль фиолетового смерча, сосредоточив в нем Силы, коими могла управлять; Силы вдохнули жизнь в растраченный на руны огонь, фиолетовое пламя взмыло вверх, объемля пустоту Пограничья. «Пора!» – решила Марианна, обрушив неистовую мощь огненного смерча в зияющую бездну вихревой воронки, тем самым обратив силу Вихря против него самого.

Художник Валентина Симонова

Воронка заглотила огненную петлю, и спустя мгновение Зазеркалье накрыло взрывной волной. Вихрь, пойманный в тиски фиолетового пламени, сам себя разметал в прах. Пограничье снова замерло под властью тишины, безвременья и пустоты. Но Марианна не застала этого: запустив огненное пламя в сердце вихревой воронки, она, пока хватало заимствованных у Вихря сил, стремглав ринулась сквозь манившие сиянием врата перевернутой пентаграммы.

* * *

Валера как прикованный застыл у балкона, не отрывая взгляд от смертоносного дерева, в мыслях проклиная себя, наказывая, вынося приговор – бессмысленный и бестолковый: так или иначе последствия необратимы, девушку к жизни не вернуть. Он стоял и думал, как войдет и признается ребятам, что сердце их подруги больше не бьется в результате его, Валеры, халатности. Вероятно, он получит от кого-то по морде – хорошо, если получит. Или, что в разы хуже, все будут, как он сейчас, стоять и молчать, и лучше б такое молчание убивало, но оно не убьет, а он продолжит жить, влачить жалкое существование с неизмеримым грузом вины на сердце.

Тем временем ребята, Аким, Степа и Константин, – темные фигуры в мрачной усыпальнице холодных зеркал, где тьма отражала тьму, – склонили лица над застывшей в кресле девушкой. Константин не отнимал руки от ее запястья, наивно ожидая почувствовать пульс. Вызвали «скорую», и она где-то, наверное, ехала, сверкая тревожной иллюминацией проблескового маячка, но это уже ничего не могло изменить, когда губы теряли цвет, а радиальная артерия глухой мертвой струной хранила молчание. Однако Константин продолжал ждать неизвестно чего, наверное чуда, в которое никогда не верил, по-прежнему не решаясь отпустить руку. Пальцы его немели, и потому он не сразу уловил перемену. Лишь когда по запястью девушки пробежала ясная, четко ощутимая волна, Константин, не доверяя первому чувству, отдернул руку и, помассировав пальцы, вновь приложил их к радиальной артерии на руке Марианны. Артерия отчетливо пульсировала, и в том не могло быть сомнений.

– Пульс! Он есть! – сверкая глазами, в лихорадочном возбуждении воскликнул Константин.

Аким и Степа, убедившись в том, что Константину не померещилось, дружно подхватили его радость. И в этот миг всеохватной надежды все еще белые губы Марианны прошептали:

– Я убила Вихрь. – С этими словами глаза Марианны раскрылись.

Глаза ее лучились улыбкой. Улыбка тронула губы, и точно по мановению волшебной палочки в помещении вспыхнул свет! Будто и не было тьмы, обрыва проводов, падения надломленной сосны.

Разбуженный светом, очнувшись от съедавшей душу меланхолии, Валера ураганом ворвался в комнату.

– Вы живы! Матерь божья! Вы живы! – воскликнул он при виде улыбающейся Марианны. – Камень с сердца! Честное слово! Ведь это из-за меня вырубилось электричество! Мое дерево оборвало провода. Я думал, что убил вас. А вы живы!

Он говорил и говорил, но никто не пытался осмыслить поток его слов, как никто не заметил, что он отлучался, настолько все были поглощены состоянием Марианны. Удивительно, но, едва придя в себя, она – одна из всех – сумела понять, что в действительности произошло. Позже она скажет Валерию наедине: «Спасибо!» – «За что?» – озадаченно спросит он. «Вы… Ваше дерево… Вы лишили Илью возможности управлять Вихрем в тот самый миг, когда ему это было особенно нужно. Так вы освободили Вихрь!» — «Всегда пожалуйста!» – скажет он с тем же недоумением, не зная, что еще на это ответить. Но пока она предпочитала молчать и улыбаться, всем своим видом сообщая миру, что худшее позади.

– А где же белобрысый псих? – вдруг поинтересовался Степа, заметив, что нигде в комнате Ильи нет.

Среди общей суеты вокруг Марианны об Илье позабыли, совсем потеряв его из виду.

– Цыганка, – опомнившись, произнес Аким, – одна на первом этаже! Он запросто может ей угрожать!

Не сговариваясь, Аким и Степа ринулись вниз по лестнице, Валера – за ними. Константин, замешкавшись, сделал движение, порываясь вслед, но неожиданно цепкие пальцы сжали его ладонь.

– Нет нужды торопиться. Они разберутся без тебя. Мала в безопасности. Пускай все идет своим чередом! – произнесла Марианна, не отрывая от Константина сияющих глаз, которые с момента ее пробуждения как будто потемнели и обрели насыщенный, касторовый цвет.

Но не только цвет изменился в них. Было еще что-то. Константин глядел и не мог понять, что именно он не узнает в Марианне. Но девушка знала: тем непривычным, странным, неузнанным были мудрость, опыт череды рождений и смертей, опыт сознательный и бессознательный, хранилище странствий души Бусинки, извлеченное оранжевым восходом памяти из потаенных глубин со всем пережитым в коридорах холодного и темного Пограничья. Девушка приоткрыла губы, словно ждала поцелуя. Но тени, кричащие в ее душе, не переставали твердить одно – поцелуя не последует, Константин не осмелится поцеловать ее – иную, мудрую, ведающую больше, чем ему самому дано узнать, проживи он хоть сотню жизней. «Чего еще ты хотела? Это маршрутка, и ничего в ней не изменить», – говорили тени. И такова горькая правда: Марианна стала другой, оставаясь при этом героиней той же бессменной киноленты, носительницей проклятия цыганки, промежуточным звеном между прошлым и будущим.

Так и вышло: Константин наклонил голову, но в тот же миг, смутившись, отстранился, не отдавая себе отчета почему. На миг ему почудилось, что поцеловать Марианну столь же неестественно и даже кощунственно, как вожделеть древнюю Праматерь, умудренную опытом старицу или ту черноокую госпожу с жестким взглядом, что вечно перетасовывает колоду Таро. Эту глупую мысль он тотчас изгнал из головы ввиду ее явной нелепости, но момент был упущен, искра желания угасла. Поцелуй так и остался в череде прошлых желаний, невоплотившихся и забытых. Неловкое молчание начинало тяготить. Константин взял Марианну на руки и понес на первый этаж в зал к покинутому инвалидному креслу.

Но что же все-таки произошло с Ильей после атаки става боевых рун зазеркалья? Он поднялся, незамеченный, потерянный для всего и для себя самого, отрешенный, словно в забытьи, и, еле волоча ноги, спустился вниз. Попался на глаза старой цыганке, которая знала: карты не врут, – без сил проковылял мимо. Пересек зал, добрался до освещенных лунным сиянием входных дверей, те тут же отворились. Он глубоко вдохнул, и это могла быть свобода, если бы не тронула черствую душу Грегора печать заклятья и если бы не разъяренный оскал, ставшая дыбом шерсть и свирепый рык выступившего ему навстречу из темноты чудища. «Заклинаю на смерть…» – ядовито шипела сквозь ворох мыслей жестокая дочь Мэв, решительно и необратимо наступала сама тьма ему на погибель. С каждым шагом черное чудище выманивало его силы, конечности немели, из тела утекала кровь. Грудь пронзила резкая боль. Рука потянулась к сердцу – не достигнув цели, безвольно опустилась: ушли прочь силы, и кровь тоже ушла. Грегор, благородный эмиссар спасительной Гидры, рухнул лицом в мокрую грязь, канув в небытие.

На том месте его без признаков жизни и застали Степа и Аким, в то время как Валера обследовал зал. Степа поначалу отпрянул, увидев рядом с телом огромного черного пса. Аким остолбенел, не веря глазам:

– Лохматик! Ты как здесь…

Мальчик обнял пса, шокировав Степу, который вновь потерял уверенность в том, что покинул Страну Чудес.

– Это мой пес, Лохматик. Ума не приложу, как он здесь оказался.

К воротам подъехала «скорая», за ней – полиция. Гражданские и официальные лица набежали, как муравьи. Они наводнили пространство зала гулом и слепящим светом, который лишь раздражал медленно приходивших в себя людей – гостей злополучного перформанса скандального музыканта.

Пришел в себя и Пашка. Едва очнувшись, он искренне возжелал вновь забыться сном, так как его пробуждение тотчас отравило появление Пробела – личности, которую он не только не мечтал лицезреть в предлагаемых жизнью обстоятельствах, а будь на то его воля, предпочел бы и вовсе о нем забыть. Но судьба не была столь благосклонна – Пробел стоял над ним, исполненный тошнотворного сочувствия. И мерзкая вонючая псина тоже была тут как тут. Ему казалось, что псина злорадно улыбается и воняет, и чем больше улыбается, тем ядренее исходящая от нее вонь. Все прискорбно, гадко, тошно – Пашку и в самом деле вырвало.

– Все в порядке! – ободряюще пел Пробел. – Худшее позади, скоро тебе станет легче.

«Пошел ты…» – хотел ответить Пашка, но слова не выходили, не было сил. А через пару минут ему и вправду полегчало. Он, приободрившись, стал наблюдать за происходящим со все возрастающим интересом.

– А вот и ангел пожаловал! – Из темного угла зала донесся старческий голос.

Вслед за голосом появилась сама старуха – страшная, темная. Под руку ее поддерживал крепкий лысый мужик в спортивной одежде. Она села, опираясь на деревянную клюку. Старуха оказалась на редкость смелой – по-свойски, запросто протянула руку к свирепому псу, потрепала его за гриву. В ответ пес лизнул ее ладонь. Пробел заметно удивился и, как показалось Пашке, занервничал, кинув на старуху вопросительный взгляд.

– Он вас знает? – произнес Пробел, вскинув брови.

– Мы с ним встречались. Было дело. Забавно: Шут оставил собаку[13]! Впрочем, ему она без надобности – он, не слыша никого, все равно шагнет в пропасть.

– Но это не ваша собака, нет? – неуверенно проговорил Пробел, почесывая пса за ухом.

– Он – ничья собака.

– Простите, я вдруг подумал, что вы можете его забрать. Стоит вам захотеть, и он последует за вами.

Старуха засмеялась:

– Нет! Что ты? Нет! Я не забираю чужих ангелов. Тебе повезло, что вы встретились. Я вот своего за всю жизнь так и не повстречала. Пес – твой ангел, твой защитник и проводник в миры, недоступные глазу. Тебе только предстоит открыть их. Ты – особенный. Оба начала присутствуют в тебе одном. То, что ты неразумной башкой принимал за слабость – есть могучая сила. А как иначе две разные души смогли ужиться в твоем теле? Живи без оглядки на прошлое, наплюй на чужое мнение! И ты увидишь, как мир расступается перед тобой!

– Я постараюсь! – ответил Пробел, улыбнувшись уголком рта.

Пашка, будучи невольным свидетелем этого странного диалога, пришел к не менее странным выводам: во-первых, черная страшная старуха – определенно ведьма; во-вторых, все происходившие с Пашкой в последнее время нелепости и неудачи, как и эта необъяснимая массовая отключка, дело рук Пробела, его самого, колдуна чертова! А в-третьих, пожалуй, разумнее больше не называть его Пробелом. И вообще, с таким непредсказуемым типчиком гораздо выгоднее дружить, недели враждовать, идя на поводу уязвленного самолюбия. Авось и паук перестанет нашептывать дичь. «Ну его, самолюбие!» – решил Пашка, глядя на лужу блевотины на полу.

– Слышь, Аким! – обратился Пашка к однокласснику, впервые назвав его по имени. – Поедем отсюда, а?

– С радостью! – отозвался Аким, помогая Пашке подняться.

Когда Аким с Пашкой в сопровождении Лохматика направлялись к выходу, из глубины зала выдвинулась инвалидная коляска, в ней сидела девушка. Марианна, проехав вперед, остановилась возле цыганки. У Валеры, стоявшего рядом, зазвонил телефон, и арборист спешил вернуться к насущным делам – кому, как не ему, предстояло разруливать ситуацию с упавшим деревом. Марианна простилась с Валерой, одарив на прощание легкой улыбкой, которая, как заметил Валера, отчего-то делала ее старше. Он, покидая таинственный дом, в котором по воле случая ему пришлось стать участником событий по меньшей мере незаурядных, еще долго размышлял о том, за что же все-таки загадочная девушка, едва не расставшаяся с жизнью, была ему благодарна. Выходило, будто он, сам того не подозревая, освободил Вихрь, но что это значило, он, как ни старался, не смог уразуметь. Для девушки все кончилось благополучно – это единственное, что он понимал, единственное, что имело значение. И Валера не сожалел ни о чем. Грядущие перипетии, связанные с улаживанием инцидента с заказчицей, стали вдруг несущественны – тем ноябрьским вечером, перешедшим в ночь, ему довелось соприкоснуться с неизведанным, хоть ненадолго, но сделаться частью чего-то большего, лежащего за пределами бытия. И какая-то частица неведомого навсегда останется с ним – драгоценной жемчужиной из вод непознанного, негасимым маяком она будет освещать его путь, на котором, он верил, все непременно сложится хорошо.

* * *

Люди продолжали сновать туда-сюда по залу, мельтеша неподалеку от места, где друг против друга расположились старая цыганка и Марианна. В зале было суетно, но обе женщины не замечали никого. На время незримое кольцо мира сомкнулось вокруг них обеих. Несмотря на все приобретенные с восходом памяти знания, в присутствии старой цыганки у Марианны неизменно сжималось сердце. Существуют вещи, которые не исчезают никогда. Образ цыганки всегда будет пробуждать худшее: полупустой перрон железнодорожной станции, черные глаза, проклятье, – неизменно. И сейчас черные глаза цыганки смотрели в ее потемневшие, касторовые, и снова она не знала, что сказать. Встреться они раньше, она бы задала вопрос, много вопросов из разряда «почему?», «зачем?», «за что?». Но с восходом памяти большинство из них самоисключилось. Остался лишь один.

– Мала, скажи, только честно, есть возможность избавиться от проклятия? – спросила Марианна.

Цыганка поглядела на нее с жалостью:

– Я – твое прошлое. А значит, проклятие – в твоей памяти и более нигде.

– Но как мне забыть?

Карты вновь замелькали в морщинистых руках цыганки.

– Погадать? – лукаво спросила она.

– Нет. Я знаю.

– Верно. Знаешь.

Они долго молчали. Лицом к лицу со своим прошлым, Марианна молчала.

– Я предупреждала, – заговорила Мала. – С будущим расставаться куда проще!

– Что же мне делать?

– Ты знаешь. Прощайся со мной!

– Так просто? Я не могу. Отпустить тебя, забыть… Это невозможно.

– Я не прошу забыть. Отпусти! Скажи: «Прощай», и я пойду тихо доживать свой век. Все равно я не смогу дать ответ, который бы устроил тебя. И вообще, нечего искать ответы в прошлом. Взгляни на меня! Много ли себя ты видишь во мне? Прошлое – не ты! И оно не принадлежит тебе. Раз не в силах забыть – отпусти!

– Хорошо, – сказала Марианна, помедлив. – Прощай! Иди своей дорогой! Я не держу зла.

– Вот и славно.

Старая цыганка поднялась, опершись на клюку.

– Скажи мне только одно, – остановила цыганку Марианна, тронув ее рукав, – как мне прожить в этом мире, заранее обреченной на несчастье, без всякой надежды?

Марианна заметила в дверях Степана с рюкзаком за плечами – в нем, она помнила, все еще находились несчастные куклы Элизиума.

– Это у них нет надежды! – грубо вымолвила шувихани. – И мира никакого у них нет! Но я постараюсь им помочь, чем смогу. А ты, если хочешь совет, слушай: не нравится мир – пошли его к черту!

Не нуждаясь в помощи, твердой решительной поступью она поспешила к выходу и вскоре исчезла за дверьми, ни разу не обернувшись.

«К черту…» – повторила Марианна, проводив цыганку взглядом.

Глава 29. К черту!

Минуло чуть больше месяца со дня происшествия в коттедже рэпера. Шумиха вокруг скандального перформанса вскоре улеглась. Сам МС Рад-Х исчез, как в воду канул. Он более не мелькал назойливыми кадрами с экранов смартфонов, не мозолил глаза, и о нем благополучно забыли. На смену ему явились другие, на кого жадная до идолопоклонства публика быстро навесила ярлык звезды – всегда найдется материал, чтобы соткать паутину… и затянуть в нее умы: природа не терпит пустоты.

Прошло больше месяца, а от Марианны не приходило известий. Константин считал, ей нужно время, чтобы оправиться после всего, что с ней произошло. Точнее сказать, ему было удобно так считать. Он сам не понимал, когда именно его отношение к Марианне столь круто переменилось. Ведь помнил же он достоверно и точно, как убивался, держа ее за руку, думая, что она умерла. Однако он был далек от того, чтобы подвергать тщательному анализу свои чувства. Тем более что возобновленная работа над акустическим лучом не позволяла отвлекаться на такую чепуху. Помехи – Вихря — более не существовало. Это обстоятельство открывало широкий простор для исследования, выводя его на качественно новый уровень. АЛИК выдавал поразительные результаты, и Константин с головой ушел в работу, проводя в своем кабинете дни и ночи напролет. Он снова собрал команду молодых ученых-энтузиастов, и они трудились вместе, проводя испытания не имеющего аналогов аппарата – корректора человеческой памяти. Правда, пока луч тестировался в упрощенном режиме, нацеленным на тотальное уничтожение памяти, в котором работал без сбоев; настройку луча на волновые вибрации, способные производить перестановку в кладовой памяти, предстояло осуществить на следующем этапе.

Однажды в дни январских каникул, как водится длинных, когда коллеги Константина проводили время в кругу семьи или выбирались в туристические поездки и ученый работал в кабинете один, в дверь постучали, причем настойчиво, несколько раз. Это было по меньшей мере странно – стучать при исправном дверном звонке. Константин отворил дверь, приготовившись возмущаться. Но гневный пыл его тотчас угас – за порогом была Марианна. В белом полушубке и длинной юбке она сидела в инвалидной коляске. И странность со звонком тут же объяснилась – конечно же она не могла до него дотянуться, потому и стучала.

– Здравствуй, Марианна! Какой сюрприз! Почему не предупредила? Я бы подготовился. У меня, как видишь, бардак, – произнес Константин, пропуская девушку и затворяя за ней дверь.

– Не предупредила, так как опасалась, что в этом случае ты непременно найдешь повод уклониться от встречи, – жестко выпалила Марианна, дерзко, прямолинейно, в лоб.

Константин опешил, сразу перейдя к неловким оправданиям по старым шаблонам ничего не значащих изъезженных фраз:

– О чем ты? Не понимаю. Я всегда рад тебя видеть. Если бы ты позвонила заранее, я обязательно нашел бы для тебя время.

– Прекрати! – оборвала его Марианна. – Это не важно. Важно, что я пришла и сейчас я здесь. Я не отниму много времени. Я по делу.

Марианна сняла полушубок, небрежно бросив его на пыльную тумбочку в прихожей, и деловито проехала в комнату, где находился встроенный в стену зеркальный шкаф-купе.

– Я внимательно тебя слушаю, – сказал Константин, по привычке теребя дужку очков.

– Я пришла узнать, как работает АЛИК.

– Только и всего?

– Только и всего, – улыбнулась Марианна одними губами.

Константин подозревал подвох, но пока не понимал, в чем именно.

– Не откажешь в любезности по старой дружбе? – спросила девушка.

А Константин смотрел в ее глаза, не переставая дивиться тому, какой у нее старый взгляд. «Глядит так, будто ей сто лет, – думал он. – Неужели она всегда была такой?»

– Все, что в моих силах, – с готовностью ответил Константин.

– Я могу еще разок примерить шапку?

– Зачем это тебе?

– Ты говорил, она мне идет, – усмехнулась девушка, но в этом наигранном смехе сквозило напряжение.

В сердце Константина вдруг закралась жалость – ему было жаль Марианну, бесконечно несчастную в этой коляске, смеющуюся с грустью и напускной улыбкой, пряча боль. А еще сильнее жалел, что сам он никоим образом не сможет повлиять на ее жизнь, потому что не желает касаться, не желает быть причастным.

– Ладно, – не стал возражать Константин, подходя к небольшому угловому шкафчику неподалеку от зеркальных дверей.

Шапка теперь всегда была у него под рукой, уголок красной материи выглядывал из открытой ниши рядом с пультом от дверей достопамятной каморки. Константин взял шапку и передал Марианне. Девушка осторожно, с благоговением приняла из рук молодого ученого красную шапочку; с сакральным трепетом она гладила ладонью шерстяные кружева вязки, ощущая при этом тяжесть вшитых в кромку головного убора элементов электроники. Марианна не спеша надела шапочку, надвинув ее по самые брови, и шапка вновь стала невесомой. Девушка подъехала к зеркалу на дверях шкафа-купе.

– Как ты говорил, – обратилась она к Константину, – вглядываюсь в отражение – активирую подсознание?

– Примерно так. Это нужно лучу, чтобы содержание теневой стороны разума попало в спектр его вибраций.

Девушка снова улыбнулась, и таилось в ее лице нечто неразгаданное, скрытное и немного пугающее. Она коснулась пальцем экрана лежавшего на коленях смартфона, с минуту повозилась с ним, после чего взгляд ее снова обратился к зеркальной поверхности шкафа.

За окном взвыла сирена. Константин ринулся к окну. Чертыхнулся.

– Пацаны какие-то трутся у моей машины. Подожди здесь. Я мигом.

В раздражении он засобирался. Сорвал с вешалки пальто, выбежал вон.

Как только за Константином захлопнулась дверь, Марианна, дернув обода колес, рванула к шкафчику, где лежал пульт управления дверьми от каморки Папы Карло, как про себя называла девушка помещение, предназначенное для работы с лучом. Пульт находился довольно высоко, в труднодоступном с сидячего положения месте. Еле-еле Марианне удалось дотянуться до него кончиками пальцев, подвинуть немного, еще чуть-чуть, и он упал ей в руки.

С силой вдавив зеленую кнопку пуска, будто усилие имело значение, девушка в трепетном нетерпении слушала, как скрипят полозья под неторопливо разъезжающимися створками, повторяя в мыслях: «Скорее, скорее!» Как только ширина отворившегося дверного проема оказалось достаточной, чтобы Марианна с коляской смогла протиснуться на территорию пыльного застенка, она насколько возможно быстро двинулась в пещерный мрак экспериментального кабинета. Девушка, помня о пресловутом порожке, ловко скакнула через него, гремя подшипниками колес. Сердце, взяв ускоренный темп, гнало, не умолкая. Беспокойные пальцы набрали на пульте команду закрытия дверей. И только очутившись в полной темноте, наступившей вслед за свистящим треском, возвестившем об окончательной остановке движения створок, Марианна смогла перевести дух.

Вскоре глаза привыкли к темноте. Предстояло преодолеть последнюю видимую преграду – самой взобраться на каменный трон, служивший, по словам Константина, магнитом, притягивающим внимание луча. Задача оказалась непростой: сперва девушке пришлось, ухватившись за высокие подлокотники, поместить нижнюю часть тела на подножку и уже с нее, опираясь на сиденье, подняться на локтях и, сделав рывок тренированными руками, усесться на стул.

Марианна отдышалась. Половина пути пройдена. Шапка была на ней. Теперь оставалось одно – думать думать о том, что нужно забыть. «Не нравится мир – пошли его к черту!» – говорила старая цыганка. Именно это и собиралась сделать Марианна – послать к черту неугодный ей мир, обрекший ее на проклятие, сделавший несчастье ее судьбой по жестокой воле прошлого в угоду туманному будущему. Она намеревалась починить бракованный слайд, не меняя фильма, внести коррективы в сюжет. «Яблоко должно разорваться пополам, – говорила Марийка. – Ясное, непреклонное намерение, обладающее всесокрушающей силой, способно рассечь яблоко, создать разлом, изменить сюжет». Но откуда взяться силе, спросите вы. Из памяти. Марианна пожертвовала всеми силами, чтобы уничтожить Вихрь, но память осталась при ней. Восход памяти, безжалостный и спасительный, наводнил ее разум воспоминаниями, среди которых девушка смогла отыскать память о Силе, сокрушительной и убийственной силе Вихря, которую ей удалось постичь в Пограничье, по ту сторону зеркал. Она воссоздавала в уме воспоминания о Силе и сама наполнялась ею, каждой клеточкой тела впитывая энергию невероятной мощи, что только и ждала выплеска по первому приказу ясного и определенного намерения.

* * *

Константин как ошпаренный выскочил из подъезда, подбежал к машине – никого. «Форд», занесенный снегом, стоял себе целехонький, вокруг – ни души. Только следы на снегу возле колес автомобиля выдавали недавнее присутствие людей.

Снег продолжал сыпать, набираясь за ворот распахнутой куртки. Константин открыл машину, вытащил из багажника щетку, расчистил кузов и стекла, осмотрел – видимых повреждений не приметил. Колеса тоже целы. Ветер бросался снежными хлопьями, стужа щипала лицо. Надо было возвращаться.

Константин неспешно зашел в подъезд, стряхивая с ворота и рукавов налипший снег. Он миновал двери лифта, ступил в кабину, нажав на нужный этаж. Перед ним оказалось зеркало во всю стену, в которое он много раз на дню смотрелся, проезжая в лифте. И в этот раз он смотрел на свое отражение. Какая-то ассоциация вдруг промелькнула в уме, словно призывая извлечь из череды недавних событий некий упущенный из виду, но вместо с тем, значительный момент. И момент ассоциировался с зеркалом. Зеркалом… но другим… Марианна, сидя в инвалидной коляске, всматривается в свое отражение в зеркальных дверях шкафа. Ее взгляд… напряженный… Она о чем-то усиленно думает. Нет, не то! Она задумала что-то, она что-то скрывает.

Подобно удару штыка, внезапное подозрение пронзило разум, выводя Константина из транса. Он, спотыкаясь, выбежал из лифта, толкая локтями медлительные двери. Выронил ключи, пытаясь открыть квартиру, как это часто случается в спешке. Отворил дверь, стрелой ворвался в комнату, на ходу скидывая пальто прямо на пол. Так и есть! Опоздал! Помещение для работы с лучом было заперто. Марианны нигде нет, как и пульта управления дверьми. Без сомнения, она внутри вместе с шапкой. Не вызывало сомнений и ее намерение активировать луч, испытав его действие на себе, на этот раз в полной мере.

Константин укорял себя за то, что вовремя не догадался, не уловил скрытого смысла, не разглядел лежавшей на поверхности несообразности за улыбающимися губами девушки за ее тяжелым, тревожным взглядом. И сам ее визит без предупреждения, и просьба показать шапку, и сообщения, что отправляла она с телефона (очевидно, сигнал тем ребятам за окном), – все говорило, кричало, что Марианна замыслила что-то и с ней следует держаться настороже. Но мужчина оставался глух и теперь поплатится за это. Совесть не отступит, вечно будет подтачивать душу, до скончания дней.

Он звал Марианну по имени, кричал, срывая голос, бил кулаками о зеркала, пока руки его не покрыл кровавый узор из рваных трещин, а кристаллы осколков с алыми краями не усеяли пол. Кричал, надрывая глотку без устали, зная, что она его не услышит – зеркальной поверхность была лишь снаружи, пряча от посторонних глаз бронированную дверь из гнутого профиля, он сам в свое время настоял на такой. Превосходные звукоизоляционные показатели, незаменимые при работе с лучом, для Марианны сыграли роковую роль. Луч давал поразительные результаты, но на текущем этапе работал грубо, отсекая напрочь все и ничем не дополняя картину. Молодой ученый прекрасно отдавал себе отчет в том, что если девушку посчастливится вызволить из помещения живой, она с высокой долей вероятности даже не вспомнит себя, а что скорее – начисто утратит память об элементарных навыках, ее память полностью обнулится. Девушка не будет помнить, как держать ложку, чистить зубы, процесс восстановления займет долгие годы, но и в этом случае шансы на успех невелики.

Окровавленными руками Константин взялся за телефон, набрал какой-то номер, вызвал, кого следует вызывать в экстренных случаях. Он производил все действия автоматически с бессмысленным упорством и мертвым взглядом, понимая – что бы он теперь ни предпринимал, Марианну не вернет, ту Марианну, с которой он искал Вихрь, Марианну с провалами в памяти, тайнами, что выводила на свет таинственная красная нить, Марианну, которая ненадолго, но все же тронула его чувства, ту, чье очарование внезапно угасло, будто в той зеркальной комнате коттеджа вместе у ударами сердца пропала какая-то важная ее часть, да так и осталась замурованной во тьме навсегда, отказавшись, повинуясь аккордам пульса явиться из небытия.

* * *

Нам только кажется, что наши жизни пересекаются. На самом деле они параллельны. Так оставим в покое вселенную Константина, ежесекундно вызываемую к жизни скупым рационализмом и логикой. Пускай за разбитым зеркалом вскроется дверь в секретную каморку без единого оконца, пускай извлекут оттуда на носилках чуть живую девушку с пустыми как у кукол Элизиума глазами, пускай Константин рвет на себе волосы, пускай… Печаль, предсказуемость, необратимость – в его вселенной все именно так.

Оставим… И мысленно заглянем за стену – пускай не пугает разбитое стекло некогда зеркального шкафа. Пусть глаза привыкнут к темноте и разглядят каменный стул с высокой спинкой, что некогда страшил Марианну своей схожестью с электрическим атрибутом экзекуции. Возле стула – оставленная инвалидная коляска. Девушка сидит на стуле, выпрямив спину. Сзади болтаются невостребованные пружины фиксатора. Девушка напряженно думает, вспоминая то, что должна забыть.

Марианна думала и вспоминала, вызывая к жизни образы: станция, перрон, и никого кругом, кроме девушки и цыганки; проклятие, брошенное в лицо, неудачи, что последовали за ним чередой однотипных сценариев с неизменным финалом; избушка старой ведьмы, послание, доставленное вороной, а в нем – место, время, поворот; за рулем – маньяк, похожий на ботаника, его потные очочки и лоснящаяся физиономия, авария и из последнего: наполовину влюбленный в науку, наполовину – в себя самого, увлеченный навязчивой идеей отыскать Вихрь Константин, оставивший девушку в лесу стирать руки в кровь в холодной грязи болотистого леса, одним словом, мразь. Затем снова на переднем плане памяти возникала цыганка, а с ней приходило осознание тождественности их душ, единства их пути, а после появлялось будущее – девчонка с веснушчатым лицом и рыжими кудрями, ради нее цыганка Мала сотворила промежуточное звено – Марианну, аркан 12 – Повешенного – добровольную жертву во искупление всех прошлых грехов. Где ты теперь, отпущенное на свободу будущее? Удалось ли тебе убежать от Гидры? Марианна всеми силами вызывала в памяти гнетущие эпизоды прошлого – то, из чего состоял ее мир, – собирала, как мусор, в один контейнер, чтобы затем разом отправить на свалку, послать мир к черту!

И ядовитый мусор прошлого, не выстояв под напором воли, разъедал сам себя, постепенно исчезая, он освобождал дорогу чистому свету – лучу, дыханию безграничной свободы, лучу, способному заполнить образовавшийся вакуум, изменить сюжет. Луч давал свободу, стоя на высокой скале, прыгнуть в пропасть, но только так, чтобы прыжок этот никогда не заканчивался, чтобы не было ему конца, а значит, и ни Гидры, ни Смерти. Марианна послала мир к черту! И шагнула в кристально чистое ничто! С разбегу в пропасть!

Память о Силе воскресила бьющую через край энергию, коей обладал Вихрь, и Марианна, паря в невесомости и прозрачной пустоте, прекратив думать, стала придумывать. Она придумывала мечты. В мыслях своих Марианна ударами каблука пригвождала мечты к земле, не давая улететь, – из них рождалась новая память. Прошлое уходило в раскрытую настежь дверь. Из чистого луча в безмолвии и пустоте, что есть начало всему, возникал новый мир – мир без Вихря, мир без проклятия, очищенный от мусора дистиллированный слайд.

* * *

Стоило Марианне послать мир к черту, как он лег к ее ногам…

По московским улицам гуляла весна. Цвели ландыши, распускалась сирень. Безоблачное небо разливало ласкающий крыши домов солнечный свет. В кафе открылись летние веранды, и Марианна с Константином сидели за уютным столиком, попивая ароматный латте.

Счастье гремело из колонок проносившихся мимо автомобилей, витало в воздухе, с теплым ветром донося свежие ароматы листвы и распускавшихся цветов, играло солнечными бликами на витринах магазинов и стеклах домов, читалось в сиянии улыбок мужчины и женщины, сидевших бок о бок на летней веранде, смотревших глаза в глаза. Он говорил что-то об экспериментальных исследованиях аппарата – акустического луча интерференционной картины, называя его сокращенно АЛИК, – о бывшем психиатре, страдающем каким-то расстройством шизоидного спектра, которого Константин взял на попечение и которого планировал излечить от ментального недуга благодаря чудесным свойствам луча, способного корректировать память. Отчего-то девушка сразу запомнила имя пациента, хотя оно было не из легких: Тимур Сардокович – так звали его. Марианне на миг показалось, что она уже где-то слышала это имя, и образ пригрезился наяву: низкорослый мужчина с темными усиками, который имеет скверную привычку при разговоре прищуривать левый глаз.

Но все это было не важно, когда сердце пело, гуляя под руку с весной, и молодой привлекательный ученый, Константин, жених, без пяти минут муж, смотрел на нее с обожанием. И не имело значения, о чем он при этом говорил, когда в каждом вдохе, движении, улыбке темных глаз жила любовь.

Взгляд Марианны переместился на тротуар: группа цыган – женщины в платках пестрой расцветки под руку с чумазыми детьми – прошествовала мимо. К сердцу девушки подкрался холодок, по спине забегали мурашки. Грозовое облако нависло над городом, лицо Марианны накрыла тень.

– Что с тобой? – поинтересовался Константин, подметив, как изменилось ее настроение.

– Ничего, так просто, – рассеянно отвечала девушка. – День какой-то странный. Какое сегодня число?

– Двадцать девятое.

– Двадцать девять… – повторила Марианна. – Не люблю это число. Оно кажется мне несчастливым.

Константин снисходительно улыбнулся, взяв ее за руку. Он мог ничего не говорить – Марианна и так прекрасно знала, как он относится к магии чисел и всякого рода суевериям.

Она посмотрела вверх, сосредоточенно сверля взглядом тучу. Поднялся ветер, и плетеная салфетница повалилась со стола, перекатываясь по дощатому полу веранды, пока не исчезла из виду за бетонным столбиком цветочной клумбы.

– И ветер… – задумчиво произнесла Марианна.

– Что, прости?

– Ветер… тоже не люблю, – сказала она, будто впервые это осознав.

Пора было уезжать. Возле столика стояла инвалидная коляска. Константин помог Марианне расположиться, и они двинулись вниз по тротуару к припаркованному на стоянке «форду».

Несколько лет назад с Марианной произошел несчастный случай. Водителю, который ее вез, стало плохо – сердечный приступ, автомобиль потерял управление и врезался в столб. В результате аварии у девушки отнялись ноги. С тех пор она побаивалась ездить в автомобиле, но в ее положении без машины никуда. Она успокаивала себя тем, что это не навсегда – физио- и электротерапия уже давали ощутимый эффект, вскоре она должна встать на ноги. «Как только смогу передвигаться самостоятельно – пересяду на велосипед» – так решила она, зная, что и это, и другие ее желания непременно сбудутся, потому что за окнами май и в сердце весна.

Но в тот самый момент, когда Марианна устраивалась в салоне сребристого «форда», глядя из окна авто, как сгущаются тучи, их фиолетовый окрас вызывал странную меланхолию. Потаенная грусть завладела сердцем. И само небо подхватило настрой души, отозвавшись гулким раскатом грома.

– Похоже, надвигается буря, и нешуточная, – сказал Константин, заводя двигатель.

– Вряд ли, – промолвила Марианна, поглядывая в окно, – я видала бури и посильнее, – сказала, сама не ведая, что за бурю имела в виду.

– Не нравится мне твое настроение сегодня. Ты будто не здесь, не со мной, – обеспокоенно произнес Константин.

Марианна улыбнулась, тронув его ладонь:

– Не бери в голову! Это всего лишь мысли. Погода меняется, ветром навеяло. Знаешь, мне вдруг вспомнился стих, из тех, что я давным-давно посылала в газету…

– Которые отказались печатать? Не стихи, а эмоции – так сказали они?

– Верно. Так вот, среди них был один, я написала его, в который раз перечитав «Мастера и Маргариту», под впечатлением глав о Понтии Пилате. Я и в самом деле написала его на одних эмоциях за пять минут, сама потом долго думала, не сознавая смысл того, что выплеснулось на бумагу. Думала… А поняла только сейчас, здесь, сидя в твоей машине и глядя на грозовую тучу, деревья, гнущиеся под порывами ветра, на мир за окном.

– Можешь прочитать стих? – спросил Константин.

– Ты точно этого хочешь? Только, чур, не смеяться!

– Обещаю – смеяться не буду!

Константин приложил руку к сердцу.

– Ладно, тогда слушай.

Марианна сделала глубокий вдох и принялась читать, вырывая из памяти строки:

Неспешно ты пройдешь по коридору

У колоннады Ирода дворца.

В фонтане слез убитого пророка

Умоешь руки, с тяжестью дыша.

Первосвященник, приговор и подпись.

Не знает дрожи твердая рука.

Не пощадит твой сон отныне боле

От боли страждущая голова.

И мчат на волю бешеные мысли

В молниеносном зареве костров.

Хватило б слова, лишь услышать слово,

Что трусость – самый страшный из грехов.

Вдали грохочет ненавистный город.

Безмолвная, безликая толпа.

Печальная вдали бредет когорта

К подножию кровавого холма.

Я, как и ты, смотрю на этот город.

Я не хочу смотреть, но все же вижу.

Все то, что сильно так тогда любила,

Все то теперь так сильно ненавижу!

– Мне нравится, – сказал Константин.

Марианна знала, что с тем же успехом она могла прочитать незамысловатый детский стишок – ответ был бы тем же.

– Пилат умывает руки. Для меня все ясно.

– Но что он смывает с рук?

Константин озадаченно посмотрел на невесту, уже с неким оттенком профессионального интереса.

– Мир! – возбужденно произнесла Марианна. – Он смывает лицемерие и ложь, все дурное этого мира, весь налет из зависти, корысти, осуждения, жестокости, несправедливости. Он не желает иметь с миром ничего общего! Он посылает мир к черту! – Марианна излила весь поток слов на одном дыхании и, тотчас расслабившись, откинулась на спинку сиденья.

Буря за окном, грозившая вот-вот начаться, так и не разразилась. Туча ушла, гонимая ветром за горизонт. Весеннее солнце выглянуло из-за облаков, и снова стало тихо и светло. Прошлое, которого не было, мимолетным призраком коснувшись души Марианны, исчезло следом за фиолетовой тучей. И в душе девушки вновь стало тихо и светло. Мелодия, напоминавшая морской бриз, доносилась из колонок магнитолы. Марианна ощутила приятную усталость. Она сомкнула глаза, падая в сон.

Мелодия морского бриза, ненавязчиво влившись в сновидение, превратилась в песню моря. Перламутровые волны качали парусник, и паруса были белее снега, и попутный ветер раздувал их, унося с собой в необозримую даль. За штурвалом стояла девочка. Ее обласканные солнцем рыжие кудри переливались огнем. Задорная улыбка сияла на веснушчатом лице, и улыбка эта предназначалась Марианне. Марианна знала – девочка бежала от Смерти, знала, что теперь девочка свободна. Ей удалось сбежать, стать невидимой для Смерти и для жизни, одинаково недосягаемой как для чудища из недр земли, так и для унылого застенка ржавой маршрутки, покоящейся посреди безлюдной пустыни. Девочка улыбалась Марианне, давая знать, что путь ее окончен и все у нее ладно, все хорошо. И в знании этом Марианна обретала покой. Ведь свобода девочки, чье лицо обдувает легкий бриз, гуляющий средь перламутровых волн бескрайнего моря, той, что улыбается, глядя ветру в лицо, для Марианны важнее всего на свете, важнее и куда реальнее того, что происходит с ней самой, гораздо значительнее и правдивее того, что видится ей за окнами летящего по автостраде авто.

Примечания

1

Децл. «Письмо».

2

Читается как «Рад Икс».

3

М. А. Булгаков. «Мастер и Маргарита».

4

Фильм «Константин: Повелитель тьмы»; режиссер: Френсис Лоуренс.

5

Фильм «Матрица»; режиссеры: сестры Вачовски.

6

Карл Прибрам – американский врач, психолог и нейрофизиолог, автор книги «Languages of the brain; experimental paradoxes and principles in neuropsychology» (1971) и др.

7

«Маг» – первый старший аркан Таро.

8

Верховная Жрица – второй Старший аркан Таро, архетип: женская энергия, Великая Праматерь, магия.

9

Колесница – седьмой Старший аркан Таро, символизирует движение, прорыв, достижение цели.

10

У цыган – человек, не принадлежащий к цыганскому сообществу.

11

«Хроники Нарнии» Клайва Стэйплза Льюиса, цикл из семи фэнтезийных повестей.

12

Jerk, fool, asshole – придурок, дурак, засранец и т. п. (англ.).

13

На аркане Шут изображена собака, она предупреждает Шута, что впереди – пропасть.

Content

Ядвига Симанова
Восход памяти

Глава 1. АК-47

Глава 2. Девочка из зеркала

Глава 3. Найти себя

Глава 4. Сон Марианны

Глава 5. Место. Время. Поворот

Глава 6. Дом чистых душ

Глава 7. Пациент отсека № 29

Глава 8. Новое знакомство

Глава 9. Бусинка

Глава 10. Взаперти

Глава 11. Вместе осилим путь

Глава 12. Между этажами

Глава 13. Возвращение домой

Глава 14. День рождения

Глава 15. Красная шапочка

Глава 16. Избушка на курьих ножках

Глава 17. Цыганка с картами

Глава 18. Мразь

Глава 19. «Призрак» и коттедж

Глава 20. Счастливые билетики

Глава 21. Школьный день

Глава 22. Я остаюсь!

Глава 23. За окнами маршрутки

Глава 24. Арборист

Глава 25. Верховная жрица

Глава 26. После бури

Глава 27. Цыганские трюки

Глава 28. Заклинаю на смерть

Глава 29. К черту!

Примечания