Ирвин У

Матрица и философия. Добро пожаловать в пустыню реальность

Посвящается Питеру Х. Хейру, который для многих стал Морфеусом

William Irwin

The Matrix and Philosophy:

Welcome to the Desert of the Real

Печатается с разрешения издательства Cricket Media, Inc.

В оформлении книги использованы фотографии из архива EAST NEWS Russia

© Copyright © 2002 by Cricket Media, Inc. f/k/a Carus Publishing Company

© Д. Постнова, перевод с английского, 2022

© EAST NEWS Russia, 2022

© Издательство АСТ, 2022

Благодарности

Огромное спасибо всем авторам за проделанную работу, соблюдение дедлайнов и потрясающие инсайты. Сотрудники издательства Open Court, в особенности Дэвид Рамзи Стил, Марк Аронсон, Керри Моммер, Лиза Мори и Дженнифер Асмут, делились опытом и мудростью и оказывали неоценимую поддержку. Мои ассистентки Триша Аллен и Дженнифер О’Нил вычитывали манускрипты и спасли меня от многих грубых ошибок и опечаток. Те, что остались, – на моей совести. Не в последнюю очередь спасибо моим друзьям, коллегам и студентам, с которыми я обсуждал «Матрицу» и философию, благодаря которым эта книга появилась на свет и которые давали важнейшие советы во время работы над ней. Конечно, перечислить всех невозможно, но среди тех, перед кем я в неоплатном долгу, – Рич Аньелло, Адам Альберт, Марк Конард, Билл Драмин, Роберт Гульднер, Пег Хоган, Меган Ллойд, Генри Нардоун, а также Клуб сократиков Королевского колледжа, Ион Скобль, Ник Тайленда и Джо Цеккарди.

Введение

Размышления о «Матрице»

Какую таблетку вы бы выбрали: красную или синюю? Горечь правды или счастье неведения?

«Матрица» не только впечатляет спецэффектами, но и задает бесконечные вопросы. Может быть, мы в самом деле живем в Матрице? Это христианский фильм? Или буддистский фильм? Действительно ли ложки не существует?

Как заметил Славой Жижек, «Матрица» стала для философов чем-то вроде теста Роршаха. Экзистенциализм, марксизм, феминизм, буддизм, нигилизм, постмодернизм – в ней можно отыскать любой философский «-изм». Но «Матрица» – это не просто клякса на бумаге, а четко очерченная схема. Сестры Вачовски никогда не отрицали, что они намеренно вплетали в фильм множество философских тем и аллюзий в попытке ответить на главные вопросы бытия. В этой книге мы не пытаемся раскрыть все глубинные смыслы и добраться до истинных намерений создателей «Матрицы». Скорее, мы фокусируемся на том, какое грандиозное значение «Матрица» имеет для философии.

Перефразируя слова Тринити, нам не дают покоя вопросы. На что я могу надеяться? В чем могу быть уверен? На что я способен? Что реально? Что такое счастье? Что такое душа? Что такое свобода, и обладаем ли мы ею? Может ли искусственный интеллект думать? Рассуждения на эти темы уводят нас в различные разделы философии: метафизику, эпистемологию, этику, эстетику, политику, религию. В своих поисках авторы обращаются, в числе прочих, к трудам Платона, Аристотеля, Фомы Аквинского, Декарта, Ницше, Сартра, Селларса, Нозика, Бодрийяра и Куайна.

Однажды гениального вора Уилли Саттона спросили: «Почему вы грабите банки?». Он ответил: «Потому что там деньги». В таком стиле и мы можем ответить на вопрос «Зачем философам писать о столь мейнстримном явлении, как „Матрица“»? Потому что там люди. Человечеству по душе поп-культура – в наше время она стала международным языком. Цель нашей книги – объединить философию и поп-культуру.

Никто бы не возражал, если в поиске ответов на эти вопросы мы бы обратились к Данте, Гомеру и Шекспиру. Но если бы философия жила только в грандиозных трудах и была понятна только кучке профессоров, она бы стала невыносимой высоколобой наукой – какой ее по ошибке и считают многие. Но на самом деле философия окружает нас – прямо как «Матрица». Ее принципы можно применить ко всем аспектам жизни.

Людям нравится поп-культура; это общий язык нашего времени. Знаете ли вы, что Алия умерла до завершения продолжения Матрицы? А знаете ли вы, что Уиллард ван Орман Куайн умер меньше чем за год до этого? Многие знают о певице Алии, в то время как большинство людей даже не слышали о великом философе Куайне. Авторы этой книги стремятся увести читателя от поп-культуры к философии.

Эта книга не только для философов, она для всех, кто когда-либо ощущал «занозу в мозге, которая сводит с ума и не дает покоя». И пусть она станет началом погружения в кроличью нору философии, но никак не завершением. Среди бесконечных вопросов есть единственный призыв: ПРОСНИТЕСЬ!

Сцена I

Откуда ты знаешь?

Глава 1

Машины, пещеры и Оракул: Нео и Сократ

Уильям Ирвин

Я говорю им, что все в порядке,

Наблюдая за тенями на стене.

Джон Леннон, Watching the Wheels

Так часто мы живем в цепях,

Даже не подозревая, что у нас есть ключи.

The Eagles, Already Gone

Многие называют «Матрицу» вольным изложением «величайшей из когда-либо рассказанных историй». Библейская подоплека лежит на поверхности, а выход на экраны фильма в Пасхальную неделю 1999 года только подкрепляет это убеждение. Но лишь немногие осознают, что «Матрица» – это величайшая из нерассказанных историй. Речь идет о Сократе, который, несмотря на сопротивление общества, отстаивал свои взгляды и в итоге поплатился за них жизнью.

Почему большинство людей не знают одну из величайших историй мировой культуры? Ответ прост: потому что ее рассказывают лишь профессора философии в университетах. Но не все люди поступают в университет, и не у всех поступивших есть в программе философия. История жизни Сократа должна присутствовать в детских книжках наравне с историей жизни Иисуса. По ней нужно снимать фильмы. Сестры Вачовски вместе с Киану Ривзом так и сделали, тщательно замаскировав образ. Но я бы позвал на главную роль Стива Мартина – идеальная кандидатура на бескомпромиссного Сократа. В режиссерском кресле – Стивен Спилберг. Заметить историю Сократа в «Матрице» невозможно, если читатель изначально с ней не знаком. К ней мы сейчас и обратимся.

Вопросы и миссии

«Мы в ходе миссии, к которой нас призвал Господь», – пела группа The Blues Brothers из одноименного фильма 1980 года. Их миссией по сюжету было с помощью концерта собрать деньги на спасение сиротского приюта, в котором они выросли. Миссией Нео было спасение человечества от порабощения машинами. Миссия Сократа была ниспослана ему Аполлоном через Дельфийского оракула. Он должен был «разбудить» жителей родных Афин.

При первой встрече в ночном клубе Тринити говорит Нео: «Вопрос: вот, что не дает нам покоя – что такое Матрица?». Сократа тоже мучил определенный вопрос: что есть хорошая жизнь? Пытливость испортила жизнь героям: Сократа осудили за сотворение собственных богов и моральное развращение юношества, Нео обвинили «практически во всех известных закону киберпреступлениях».

В диалоге «Евтифрон» (или «О благочестии») Платона изображается разговор Сократа и его друга, провидца Евтифрона. Сократ спрашивает: «Что есть благочестие? Что делает поступок благочестивым?», на что Евтифрон отвечает: «Благочестивое – значит угодное богам, а неблагочестивое – соответственно, неугодное». Казалось бы, достойный ответ, но Сократ задает следующий вопрос: «Благочестивое любимо богами потому, что оно благочестиво – или оно благочестиво потому, что его любят боги?» Нетрудно догадаться, что Евтифрона это разозлило.

Сократ всегда задавал простые вопросы, ответы на которые казались очевидными. Подвох был в том, что затем Сократ переходил к более сложным вопросам, которые рано или поздно заставляли его собеседников противоречить самим себе. Такой способ ведения диалога позднее назвали сократическим методом.

Что говорили Оракулы?

Пифия предсказала Морфеусу, что он отыщет Избранного, который, открыв людям правду, освободит человечество от рабства Матрицы. Нео же, в свою очередь, противится идее судьбы. Он отвергает мысль о том, что все предопределено, и верит, что сам контролирует свою жизнь. Сократ также отрицает идею судьбы. По крайней мере, именно на этом он настаивает в суде:

«Мой сподвижник [Херефонт] отправился в Дельфы и осмелился дойти до самой Пифии с вопросом, есть ли на свете кто-то мудрее меня [Сократа]. Пифия ответила, что никого мудрее нет» («Апология Сократа»).

«Когда я узнал, каков был ответ Пифии, то не поверил своим ушам. Что имел в виду Аполлон? Что за скрытое значение таилось в его словах? Ведь я прекрасно знаю, что не обладаю мудростью ни великой, ни малой» («Апология Сократа»).

И в самом деле, как человек, утверждавший, что «ничего не знает», смог оказаться самым мудрым на Земле? Сократ намеревался опровергнуть слова Пифии. Применяя свой метод, он опросил одного за другим всех мудрейших жителей Афин, но его постигло разочарование. По иронии судьбы, именно развенчав собственное невежество, Сократ доказал, что является величайшим мудрецом. Тогда он решил принять на себя святую миссию – разъяснение согражданам их невежества – в надежде, что афиняне, лишь только им откроют их невежественность, присоединятся к нему в поиске истины.

«Будто бы этот город – использую абсурдное сравнение – лошадь. Крупная, рослая лошадь, но ввиду своего размера какая-то вялая. Заставить ее гарцевать может лишь укус овода. Я думаю, Бог послал меня быть таким слепнем, который без устали жалит каждого из вас, побуждая к действию» («Апология Сократа»). Тех, кто выбирает блаженное неведение, пытался сообщить Сократ, ждет скотобойня, а не рай.

Условия, в которых жили две названные Пифии, сильно отличались. Согласно греческому мифу, Зевс выпустил двух орлов – с запада и востока – чтобы определить центр мира. Место в Дельфах, над которым они столкнулись, и было признано омфалом, пупом земли. Там, на южном склоне горы Парнас, в невероятной красоты месте, и воздвигли Дельфийский храм Аполлона, в котором вещала Пифия. Морфеус приводит Нео не к центру мира, но в сердце Матрицы, которое меньше всего было похоже на идиллические пейзажи Парнаса.

Нео, терзаясь сомнениями, спрашивает у Морфеуса: «Она что, знает всё?» Морфеус, раздражаясь, отвечает: «Она бы сказала, что знает достаточно». Скептицизм Нео неодолим: «И что, все ее пророчества сбываются?» На это Морфеус с непоколебимой уверенностью говорит: «Постарайся не забивать голову тем, сбываются они или нет. Она – проводник, Нео, и она поможет тебе отыскать свой путь».

Посетители храма Аполлона в Дельфах (туда допускались только мужчины) совершали необходимые жертвоприношения, вносили оплату, а затем через жрецов передавали свой вопрос Пифии. Пифия же вбирала в себя «Дыхание Аполлона» (скорее всего, пары этилена) из котла, стоявшего над расщелиной в скале, и затем выдавала набор бессвязных звуков. Как полуночный курильщик в Вудстоке, жрица была способна говорить на непонятных языках. Затем служители храма истолковывали сказанное, заодно перекладывая пророчество в гекзаметр.

Как и гороскопы по телефону, эти прорицания обычно звучали размыто и оставляли широкий простор для интерпретации. Именно это подвело лидийского царя Крёза. Он пытался выяснить у Пифии, стоит ли ему идти войной на Персию прямо сейчас. Пифия ответила: «Если война будет развязана сейчас, то великое царство падет». Воодушевленный пророчеством, Крёз отправил свои войска в атаку – и на верную смерть. По сути, ему нечего было предъявить Пифии, которая просто не сказала ему, какое именно царство падет.

Пифия в «Матрице» – пожилая чернокожая женщина, живущая в криминальном районе. «Не то, чего ты ожидал?» – спросит она у Нео. Оракулы Аполлона одно время также выбирались из женщин старше 50. В отличие от Дельфийских жриц Пифия лично встречается с теми, кто обращается к ней за пророчествами, и не несет бессмыслицу, хоть и тоже вдыхает некие пары – сигаретный дым и аромат из духовки, в которой печется печенье. Но и ее предсказание звучит размыто – точнее, она вообще сама задает вопросы. «Ты знаешь, почему ты здесь?». «Как ты сам думаешь, ты – Избранный?». «Я не знаю», – отвечает Нео.

Сократ тоже настаивал, что «ничего не знает», но Нео искренне пребывает в неведении, – как подтрунивает Пифия, «симпатичный, но умом не блещет». В итоге Нео сам приходит к выводу о том, что он – не Избранный. Провидица отвечает, что быть Избранным – это как быть влюбленным: никто, кроме тебя, не может почувствовать, что ты влюблен. «У тебя есть дар, но ты будто чего-то ждешь. Может, следующей жизни».

Напоследок Пифия спрашивает у Нео, знает ли он, что означает вывеска на латыни, висящая у нее над дверью. «Познай себя» – в этой фразе и заключается разгадка к ее пророчеству. Табличка с этой же фразой, только уже на греческом (γνῶθι σεαυτόν, в отличие от «варварской» латыни temet nosce), висела и в Дельфийском храме Аполлона – и очевидно несла в себе больше смысла, чем сами предсказания Оракулов. Сократ это понимал и жил под собственным девизом «Неосмысленную жизнь и жить не стоит». Крёз не познал себя, за что и поплатился. Нео же аккурат к концу первого фильма смог познать и поверить в себя, благодаря чему сразу несколько пророчеств Пифии исполняются: Морфеус действительно находит Избранного, в которого поистине влюбляется Тринити.

Самопознание – и правда ключ, без которого невозможно приобретение других по-настоящему ценных знаний. Мы познаем себя, проходя через трудности. На эту тему, помимо Сократа и «Матрицы», рассуждали во многих выдающихся философских фильмах и книгах. «Бойцовский клуб» на первый взгляд строится на юношеском максимализме: «Как можно утверждать, что знаешь себя, если ты никогда ни с кем не дрался?». По мере развития сюжета становится понятно, что этот вопрос задается не от избытка тестостерона. В фильме «Парни не плачут» Брэндон обманывает и себя, и окружающих, что вызывает непоправимые последствия. С непростым вопросом пытается разобраться и главный герой фильма «Помни»: «Как я могу врать самому себе? Потеря памяти – часть разгадки?». Можно сказать, Голливуд и Афины сходятся в главном: неосмысленная жизнь не заслуживает быть прожитой.

Обратимся к еще одной крылатой фразе, начертанной в Дельфах и упомянутой на той кухне: «Ничего лишнего» (греч. μηδὲν ἄγαν). «Возьми печеньку», – предлагает Нео Пифия. Не «возьми несколько с собой», не «ешь, сколько влезет» – одно печенье. Мы знаем, что они вкусно пахнут, и Нео, возможно, с удовольствием бы съел всю тарелку. Пифия при этом курит сигарету и пьет нечто странное – скорее всего, алкоголь. Судя по всему, это означает, что Пифия знает меру в таких удовольствиях, в отличие от человечества, которое агент Смит называет «вирусом, поглощающим все на своем пути».

Миф о двух пещерах

Даже рабам и заключенным концлагерей иногда удавалось сохранять чистоту разума: «Они могут захватить мое тело, но не мою душу». История знает много доблестных примеров: Эпиктет, Фредерик Дуглас, Виктор Франкл, Джеймс Стокдейл, Нельсон Мандела, Джон Маккейн, Малкольм Икс, Рубин Картер. Хуже, чем сама тюрьма, может быть только тюрьма разума, о которой человек даже не подозревает, а соответственно, даже не пытается выбраться и не узнает, что был в тюрьме, даже если его оттуда освобождают. «Твой разум с рождения пребывал в темнице», – говорит Морфеус Нео.

«Представьте, что одного из пленников внезапно освободили и заставили подняться на ноги, поднять голову, взглянуть на свет. Каждое движение приносило бы ему боль, и, ослепший от света, он был бы не в состоянии различить объекты, от которых раньше видел лишь тени. Какова была бы его реакция, если бы ему сказали, что всю жизнь до этого он жил в иллюзиях, не имеющих ничего общего с реальностью, и лишь теперь приближался к более правдивому пониманию вещей? Разве бы он поверил, что эти, новые объекты – настоящие?». Это выдержка из «Государства» Платона, известная как миф о пещере. Нетрудно заметить, что эта аллегория идеально описывает состояние Нео после его освобождения из Матрицы.

Пленники в пещере закованы по рукам и ногам. Тюремщики устраивают для них своего рода театр теней, играя вырезанными из дерева фигурками животных при свете костра. Для пленников не существует другой реальности: они провели так всю свою жизнь и даже не предполагают, что может быть иначе. Одного из них освобождают, выталкивают наружу, и там, при свете дня, он впервые видит настоящий мир. Решив вернуться в пещеру, он рассказывает об увиденном товарищам, и они поднимают его на смех, рассудив, что тот сошел с ума.

Эта история списана с жизни Сократа, которого суд счел сумасшедшим и приговорил к смертной казни за попытку побудить людей к высшему осознанию реальности. Платон считал его своим учителем и сделал главным героем многих своих диалогов, в том числе и «Государства» с мифом о пещере. Идеально в эту аллегорию вписывается и Нео, которого освобождают из Матрицы ради столкновения с «пустыней реальности». Как и пленники Платона, Нео скован цепями – а точнее, черными кабелями, через которые подпитывается иллюзия «Матрицы», ее собственный театр теней.

Кто именно освобождает узника в аллегории Платона, неизвестно. В «Матрице» же это Морфеус – в греческой мифологии бог пророческих сновидений. Нео поражен видом невольных пленников Матрицы – эмбрионов, в неведении спящих в капсулах, полных слизи. «Большинство этих людей не готовы к отключению от Матрицы», – поясняет Морфеус. Как и узник Платона, Нео медленно и трудно приспосабливается к жизни за пределами пещеры. В начале он не готов признать, что вся его жизнь была ложью. «Почему мне так режет глаза?» – спрашивает он. «Потому что ты их раньше никогда не использовал», – незамысловато отвечает Морфеус.

«Корень учения горек, зато плод сладок», – писал Аристотель. Само слово «образование» (англ. education. – Прим. ред.) этимологически восходит к латинским глаголам educare, educere – «вести, выводить». Узника выводят из пещеры, Нео выводят из Матрицы. Клятва Гиппократа служит врачам напоминанием о том, что они являются хранителями медицинского знания, а не единовластными собственниками. Чтобы помогать людям, они должны делиться своими знаниями. Тех, кто получает образование в сфере философии, не связывает никакая клятва, но делиться этими знаниями не менее важно. Разумеется, пленник Платона был бы рад греться в лучах солнца и наслаждаться новообретенной свободой; но он решает вернуться в пещеру, чтобы поделиться знанием с людьми. «Разве не чувствовал бы он, как Ахиллес у Гомера, что скорее бы стал „рабом бедного крестьянина“ и вынес бы любые муки, чем вернулся к своей прошлой жизни?» («Государство»). Нео, в отличие от Сайфера, тоже был готов перенести любые испытания, лишь бы не возвращаться в мир иллюзий.

Знание и реальность

Все мы в той или иной степени являемся узниками убеждения в том, что окружающая нас реальность – единственно истинная и самая важная. Платон же считал, что ощущения, которые мы испытываем посредством наших пяти органов чувств, на самом деле не более чем жалкие пародии высшего уровня реальности – мира идей. Ярчайшие закаты, геройские поступки, любимые конфеты – все эти вещи для нас реальны, но на деле они являются лишь бледными копиями истинной Красоты, истинной Справедливости, истинного Блага. Миф о пещере – не только завуалированный пересказ истории Сократа. В первую очередь, это попытка Платона подвести читателя к теории идей.

Как глубоко должна засесть «заноза в мозгу», чтобы человек вдруг решил заняться поиском Идей? И как люди понимают, что отыскали их? Сократ и Платон утверждали, что полагаться нужно не на чувства, а на интеллект. Морфеус говорит Нео, что объяснить, что собой представляет Матрица, невозможно – это нужно увидеть. Но, как и в случае с идеями, понять Матрицу можно не в буквальном «видении», а в прямом знании. Данное эссе не сможет рассказать вам, что такое Идеи, не поможет даже чтение Платона. Это часть фрустрации, которую перед нами ставят его диалоги. Что есть Справедливость? Что есть Любовь? Что есть Добродетель? В конце концов, что такое Идея? Эти вопросы обернулись казнью для Сократа. Так что читайте, соблюдая предосторожности.

Нео тоже понимает, что интеллект важнее чувств. Что разум важнее материи. Для Платона мир Идей более реален, чем мир материальный; для Нео «ложки не существует». Нео – реинкарнация того первого платоновского человека, освободившего людей. Платон верил, что интеллект и тело настолько чужды друг другу, что их травматичное объединение при рождении становится причиной потери памяти и всех знаний, реальной амнезии. Но это не та амнезия, к которой так стремится Сайфер. Скорее помутнение памяти, возникающее, если перебрать самогона, которым так щедро снабжает корабль Дозер. Спровоцированные соответствующими триггерами, в голове то и дело всплывают случайные детали. Дежавю для Платона – не «сбой в Матрице», а обрывки воспоминаний об идеях. Между инкарнациями, когда душа еще свободна от тела, мы обладаем знанием идей. Всю земную жизнь мы с помощью объектов материального мира вспоминаем то, что созерцала наша душа в мире идей. Ребенка не нужно учить тому, что цветы красивы – он знает это сам, вспоминая саму идею Красоты и причастность к ней цветов.

Философия: непроторенная тропа

«Ты уже был там, Нео. Ты знаешь эту дорогу. Ты знаешь, куда она ведет – совсем не туда, где ты хочешь оказаться». Вспоминается классическое стихотворение Роберта Фроста: «Я выбрал непроторенную тропу / И это всё изменило». Но многие ли люди действительно следуют этому принципу? Если бы все, кто называет эти строчки своим жизненным принципом, действительно выбирали непроторенную тропу, она бы со временем превратилась в шоссе с вечными десятибалльными пробками.

Красная таблетка – новейший символ смелого выбора. Большинство людей утверждают, что выбрали бы именно ее. В конце общего курса «Введение в философию» я предлагаю студентам выбрать между красным и синим маркером. Красный означает, что они хотят узнать, насколько глубока кроличья нора, и меняют свою основную специализацию на философию. Синяя же значит, что они вернутся к ранее выбранной специализации и забудут, что когда-либо интересовались глубинными вопросами и тайнами Вселенной. Большинство студентов раздражает само наличие такого выбора. Обычно никто не выбирает философию основным предметом – это слишком непрактично. Но некоторые все же не могут устоять перед соблазном.

Глава 2

Скептицизм, мораль и Матрица

Джеральд Дж. Эрион и Барри Смит

Большинство из нас воспринимают мир таким, каким мы его видим, слышим и ощущаем. Какие могут быть сомнения в том, что вы сейчас сидите и читаете эту книгу. Вряд ли вы часто раздумываете над столь рутинными процессами, но если кто-то спросит вас, чем вы занимаетесь, ответ очевиден. Разве это не так?

Но Томас Андерсон тоже считает себя добропорядочным налогоплательщиком, неравнодушным соседом и программистом в респектабельной компании. (Конечно, он считает себя и гениальным хакером Нео – но и эта, «тайная» часть жизни скрыта от правоохранительных органов, а не от него самого.) В этом смысле мистер Андерсон видит реальность так же, как мы с вами. Именно поэтому ему так сложно принять тот факт, что мира, каким он знал его всю жизнь, не существует. В реальности Томас Андерсон, как и все человечество, находится в рабстве у суперкомпьютера, который использует людей в качестве источника энергии и поддерживает иллюзию жизни в его мозгу. Как неутешительно объясняет Морфеус,

«Матрица окружает нас повсюду. Она здесь даже прямо сейчас, в этой самой комнате. Когда ты выглядываешь из окна или включаешь телевизор, ты смотришь на Матрицу. Когда ты едешь на работу, идешь в церковь в воскресенье, заполняешь налоговую декларацию, ты ощущаешь Матрицу. Все это пыль, брошенная в глаза, чтобы ты не смог увидеть правду. А правда заключается в том, что ты раб, Нео. Мы все рабы, рожденные в темнице, о существовании которой даже не подозреваем. В темнице для разума».

Томаса Андерсона и его современников обманом заставляют верить в то, что они ведут полноценное существование, наполненное событиями. Но в реальности всю свою жизнь они проводят в крохотных капсулах, пока машины питаются их энергией. Когда Нео впервые видит, как обстоят дела, ему становится плохо, и он пытается вернуться к своей прошлой жизни в Матрице, пусть жизни искусственной. В своем порыве Нео не одинок: Сайфер так сильно хочет забыть ужасы реального мира, что решает предать свою команду в обмен на беззаботную жизнь в Матрице и возвращение в состояние сладкого неведения.

Некоторые философы не отрицали вероятность того, что все мы действительно живем в огромной иллюзии, подобной Матрице. Мы рассмотрим эту гипотезу, опираясь на труды западных мыслителей, и в особенности Рене Декарта. В конце мы вынуждены будем признать, что она основана на фундаментальной ошибке и представляет собой в лучшем случае метафизический бунт. Также мы порассуждаем о выборе Сайфера вернуться в Матрицу с моральной точки зрения и постараемся доказать, что его ошибочные моральные убеждения стали причиной неверной оценки главных этических вопросов.

Почему мы можем оказаться в Матрице: Злобный демон Рене Декарта

В философии гипотеза об иллюзорности нашего мира продвигается сторонниками скептицизма. Как считают скептики, мы не можем быть на 100 % уверены в том, что внешний мир существует. Следовательно, любые наши знания о мире можно подвергнуть сомнению, как когда-то подвергли сомнению свой мир главные герои «Матрицы». Практика показывает, что столь категоричный скептицизм привлекателен в основном для двух групп людей. Одна из них – подростки. Их отчаянные попытки бороться с абсолютным родительским авторитетом зачастую перетекают в метафизическую плоскость: «Ничто не является тем, чем кажется!», «Я единственный знаю, что на самом деле правда!».

Вторая группа – собственно, философы, которые, в свою очередь, делятся еще на две подгруппы. Первая – те, кто еще не вырос из своей метафизической бунтарской фазы. Такие люди просто из принципа готовы ухватиться за самые абсурдные и даже заведомо ложные гипотезы. Многие из них всерьез считают, что подростки правы в своем радикализме. Но по-настоящему нас здесь интересует вторая подгруппа философов. Это специалисты, которые считают, что на примере сценариев, подобных «Матрице», можно исследовать многие фундаментальные вопросы реальности и знания.

В самом начале своей книги «Размышления о первой философии» Рене Декарт обещает отказаться от всех своих убеждений, в которых усомнится хоть на секунду, потому что наука может основываться лишь на абсолютно непоколебимых фактах. Радикализм Декарта в данном случае оправдан, потому что его стремление подвергнуть сомнению все, что только возможно, служит интеллектуальной цели. К тому же отказ Декарта от всех убеждений наверняка носил бы лишь временный характер – это всего-навсего вопрос эвристики.

Свое исследование Декарт начал с убеждений, которые основываются на наших непосредственных ощущениях[1]. Большую часть информации мы получаем и обосновываем с помощью органов чувств: зрение, слух, обоняние, осязание и вкус. К примеру, я знаю, что мой сосед по квартире вернулся с работы, потому что видел, как он подходит к дому, и слышал щелчок замка в двери. Декарт, однако, отмечает, что ощущения нас иногда подводят. Особенно это заметно, когда человеку нужно оценить очень маленький или далекий объект. Но и в повседневной жизни нас может подстерегать обман: возможно: фигура в капюшоне – это не наш сосед, а щелчок замка в двери – знак, что в дом пробрался грабитель.

Дальше – интереснее: Декарт утверждает, что даже, казалось бы, очевидное убеждение в том, что вы сейчас сидите в кресле и читаете эту книгу, можно подвергнуть сомнению. Обосновывает он это реалистичностью сновидений. Возможно, чтение книги в кресле вам просто снится, пока вы блаженно ворочаетесь в кровати. Зачастую мы осознаем, что все происходившее было сном, только по пробуждении. Об этом говорит и Морфеус:

«Нео, тебе когда-нибудь снились сны, в реальности которых ты был уверен на 100 %? Что, если бы ты никогда не смог проснуться от такого сна? Как бы отличил сон от реальности?»

Убеждения, основанные на информации от органов чувств, не соответствуют высочайшим требованиям Декарта, поэтому он вычеркивает их из списка. Далее философ переходит к знаниям алгебры и геометрии: их нельзя опровергнуть с помощью «сонного» аргумента. Как пишет сам Декарт: «Независимо от того, сплю я или бодрствую, два плюс три всегда будет равно пяти, а у квадрата не может быть больше четырех сторон». Однако в конце первой главы ученый предлагает еще более радикальный эксперимент. «Давайте предположим, – пишет он, – что злой демон невероятной силы и хитрости употребил всю свою энергию, чтобы ввести меня в заблуждение». Подобное существо, утверждает Декарт, вполне могло обманом привести нас к привычным выводам, что у квадрата четыре стороны, а два плюс три равняется пяти. Причем математикой злой демон наверняка бы не ограничился. Почему бы ему не заставить нас верить в само существование внешнего мира? А «земля, небо, воздух, цвета, звуки и другие вещи, которые мы ощущаем, на самом деле оказались бы иллюзиями, с помощью которых он заманил наш разум в ловушку». Выводы Декарта неутешительны: «Я вынужден заключить, что у меня нет ни рук, ни ног, ни глаз, ни плоти, ни крови, ни органов чувств – я лишь ошибочно убежден в том, что обладаю этими вещами».

Смотревшие «Матрицу» наверняка задавались вопросом: можем ли мы исключить вероятность того, что весь мир – на самом деле обман, поддерживаемый суперкомпьютером, который использует нас в качестве человеческих батареек? Как нам опровергнуть гипотезу Рене Декарта о том, что наша жизнь – одна огромная иллюзия, созданная злым демоном? Возможно ли это?

Почему мы можем оказаться в Матрице, продолжение. Злобный ученый Питера Ангера и «мозги в колбе» Хилари Патнэма

Более современная теория скептика Питера Ангера предполагает, что наше сознание захвачено не злым демоном, но безумным ученым[2]. В своей книге «Неведение», вышедшей в 1975 году, философ предполагает, что кресла и книги – иллюзия, тщательно продуманная гениальным нейробиологом. Этот злодей с помощью суперкомпьютера генерирует электрические импульсы, которые через провода подаются в нужные отделы нашей нервной системы. Из этого сценария, по мнению Ангера, следует, что «никто не может знать наверняка, что в существование камней нас не заставляют верить манипуляции злобного ученого», а соответственно, никто не может знать наверняка, что камни действительно существуют. Следовательно, вы не можете знать наверняка, существуют ли кресло, в котором вы сидите, и книга, которую вы читаете.

Скептик Хилари Патнэм в своих научно-фантастических размышлениях заходит еще дальше. В книге «Разум, истина и история» (1981) он утверждает, что злобный ученый заставляет нас верить не только в камни, книги и кресла, но и вообще во всё, что мы видим, слышим и чувствуем[3]. Уже в самом начале Патнэм просит нас вообразить, что наш мозг извлекли из тела и поместили в специальную колбу, наполненную питательными веществами. Мощный компьютер при этом посылает в мозг импульсы, заставляющие нас верить, что мы играем в теннис, смотрим любимый сериал, разговариваем по телефону с родителями и т. д. Патнэм предполагает, что программа достаточно умна, чтобы отвечать на все «позывы», которые пытается инициировать наш мозг. Например, если вы вдруг поняли, что вы хотите чипсов, компьютер заставит вас поверить в то, что вы действительно встали с дивана и сходили на кухню. В реальности же ваш мозг по-прежнему принимает водные процедуры в лаборатории безумного ученого.

Красочно расписав этот незавидный сценарий, Патнэм задает тот же вопрос: «Как вы можете быть уверены, что это не происходит с вами прямо сейчас?» И в самом деле, в отсутствие ответа на этот вопрос аргументы скептицизма, предложенные еще Декартом, занесены над головой всего человечества, как Дамоклов меч.

Свобода от Матрицы: аргументы против скептицизма

К счастью, философам, не поддерживающим скептицизм, удалось ответить на вопросы, поставленные Декартом, Ангером, Патнэмом и «Матрицей». Во-первых, важно помнить, что сценарий, предложенный скептиками, – всего лишь один из возможных вариантов, и к тому же крайне маловероятный. По Декарту, знание чего-либо требует непоколебимой уверенности, и мы не можем быть на 100 % уверены, что человечеством не управляют злой демон или безумный ученый. Если ваш сосед спросит, какая завтра будет погода, а вы ему в ответ выпалите: «Существует ли вообще погода?», «Существует ли время?», «Что такое „завтра“?», то он, скорее всего, решит, что вы сошли с ума, и будет прав. Для разных контекстов существуют разные стандарты того, что можно назвать знанием[4]. Максимально строгий метод Декарта идеально подходит для глубоких рассуждений о скептицизме, но в повседневной жизни мы абсолютно оправданно используем общепринятые и общеизвестные знания, не углубляясь в философию. В контексте повседневной жизни мы принимаем как данность то, что сидим в кресле, и просто знаем, кто выиграл последний чемпионат Европы по футболу и что на завтра передавали дождь.

В итоге получается, что вы действительно знаете – в полном смысле этого слова – многое о себе и окружающем мире. Ваши убеждения верны и подтверждены опытом. Вы знаете, что в данный момент бодрствуете, что Декарт давно умер, а «Матрица» – всего лишь фильм. Благодаря современной науке нам доступна и другая, не менее ценная и истинная информация: электроны меньше астероидов, рыбы не принадлежат к классу млекопитающих, Луна не состоит из сыра с плесенью и вообще из сыра. Но если мы в самом деле обладаем всеми этими знаниями, которые не раз были подтверждены наукой и здравым смыслом, мы вынуждены опровергнуть тезис Декарта, что знание всегда должно обладать совершенно особой (философской) определенностью, которой он требовал от утверждений в ходе исследования предположений скептицизма.

У эпистемологического подхода Декарта есть и свои, независимые от контекста проблемы. По сути, такой подход превращается в неразрешимую загадку, опровергающую саму себя. Как отмечали Теодор Шик – мл. и Льюис Вон, «пока [скептики] не уверены, что для знания необходима уверенность, они не могут этого и знать». В свете наших предыдущих сомнений насчет принципа Декарта сам по себе этот принцип перестает выглядеть корректным. В конце концов, наши повседневные и научные знания так же или даже более надежны, чем принцип Декарта. Именно признание истинности этих знаний дало нам возможность доверять своим наблюдениями при чтении работ самого Декарта. Итак, у нас есть серьезное основание сомневаться в утверждении, что знание требует уверенности.

Нам также нужно иметь в виду еще один антискептический аргумент, предложенный философом Бернардом Уильямсом[5]. Он развеивает наши опасения насчет того, что мы застряли в матрицеподобной системе, напоминая, что способность отличать сон от бодрствования предполагает знание о существовании обоих видов опыта и умения их различать. Мы можем осмысленно обсуждать разницу между ними, потому что она существует, и мы об этом знаем. Как пишет Уильямс, только «проснувшись, мы способны обнаружить природу сна». Получается, мы можем увидеть разницу между сном и бодрствованием, если мы действительно время от времени бодрствуем. И если мы способны различать эти два состояния, то нет причин беспокоиться о том, что наша жизнь предположительно полностью состоит из нескончаемых сновидений.

Философия снабжает нас набором инструментов для разрешения метафизической неопределенности, которую при вдумчивом просмотре может вызвать «Матрица». Наше знание о том, где мы сидим, что делаем и как выглядит мир вокруг нас, требует нефилософской определенности, а лишь твердых, основанных на контексте оценок, которые мы используем в повседневных и научных целях. Следовательно, у нас есть достаточные основания не только быть убежденными в существовании этого мира, но и делать выводы о его сущности и строении. Как писал американский математик и логик Мартин Гарднер,

«Тезис о существовании внешнего мира очевидно полезен и настолько подтвержден опытом веков, что мы можем без преувеличения назвать его самой обоснованной из всех эмпирических гипотез. Никто, кроме сумасшедших и метафизиков, не найдет причин его оспаривать»[6].

Матрица и мораль: ошибка Сайфера

Вдохновленные скептицизмом Декарта и «Матрицы», мы, возможно, поймем выбор Сайфера, согласившегося на отвратительную сделку с агентом Смитом. Устав от страданий реального мира, он готов сдать Морфеуса Агентам в обмен на зажиточную жизнь актера в Матрице. Сайфер знает, что Матрица иллюзорна, но он уверен, что может улучшить свою жизнь, забыв об этом факте и вернувшись в мир блаженного неведения.

Но Сайфер совершает огромную ошибку. Выбирая жизнь исключительно ради удовольствия, он предполагает, что удовольствие – единственное, ради чего стоит жить. Это мировоззрение, согласно которому удовольствие является единственной самоценной единицей, известно под названием гедонизма[7]. Несмотря на то что гедонизм интуитивно может показаться привлекательным, философ Роберт Нозик приводит серьезный аргумент против него в своей книге «Анархия, государство и утопия». Этот аргумент нам особенно интересен, так как строится на еще одном эксперименте с мозгом в колбе[8].

Для начала Нозик предлагает пофантазировать, что мы, возможно, бесчувственные тела, плавающие в колбе с питательным раствором. Затем он допускает, что существует некий аттракцион, «машина опыта», способная дать нам какой угодно желаемый опыт. Электроды, подключенные к нервной системе, заставляют человека почувствовать, будто он читает книгу, встречается с друзьями, пьет пиво и занимается другими приятными вещами, в то время как на самом деле мы просто подключены к аппарату. Можно запрограммировать себе успех, богатство, красоту. «Подключились ли бы вы к этой машине на всю жизнь?» – вопрошает Нозик.

Сайфер, конечно, отвечает на вопрос утвердительно. Большинство из нас же отнеслись бы к предложению с опаской – идея передать нашу жизнь во власть электродов не кажется такой уж безоблачной[9]. Нозик приводит череду аргументов, почему делать этого не стоит. Во-первых, «мы хотим совершать некоторые действия, а не просто иметь опыт их совершения». Ни аттракцион опыта, ни Матрица не позволяют нам совершать полноценные действия, а лишь создают видимость действия. Во-вторых, «Нам всем хочется обладать определенными качествами, а человек, болтающийся в аквариуме с жижей – это просто бесформенный сгусток материи. Невозможно сказать, смелый ли он, добрый, остроумный, любящий? И не просто „невозможно сказать“, он точно не обладает никакими качествами».

В-третьих, подключение к такого рода машине не позволяет нам полностью проживать реальность, несмотря на то что многие люди к этому стремяться. В итоге Нозик заключает: «Мы понимаем, что для нас имеет значение нечто помимо опыта, когда фантазируем о существовании аттракциона опыта и понимаем, что не стали бы им пользоваться». По такому же принципу мы, понимая, что для нас имеет значение нечто помимо удовольствия (или славы, богатства, красоты), изучаем решение Сайфера и делаем вывод, что не поступили бы так же. Выбор Сайфера аморален. Выбор Нео в пользу «пустыни реальности» же, напротив, дарует ему возможность совершать настоящие действия и получать настоящий опыт, который придает его жизни смысл и моральную ценность. Как писал философ морали Джон Стюарт Милль, «лучше оставаться неудовлетворенным человеком, чем довольной свиньей; неудовлетворенным Сократом, чем довольным дураком».

Знай себя

«Матрица» принудительно сталкивает нас с малоприятными вопросами философского скептицизма. Тем не менее, немного поразмышляв над ними, мы понимаем, почему не стоит разделять сомнения скептиков по поводу существования нашего мира. Такие сомнения уместны лишь в рамках философских семинаров – в повседневной жизни они беспочвенны. Более того, мы видим, насколько Сайфер неправ в своем решении вернуться в Матрицу. Это заставляет нас не только признать существование внешнего мира, но и встретиться с ним лицом к лицу, выстроить в нем осмысленную жизнь и прожить ее полноценно.

Глава 3

Вероятность Матрицы

Дэвид Мицуо Никсон

После просмотра «Матрицы» невольно задаешься вопросом: а что, если я тоже живу в Матрице? Вдруг все, что я чувствую, – программа, сгенерированная суперкомпьютером, а я на самом деле болтаюсь в куче розовой жижи? Давайте для удобства назовем эту теорию Вероятностью Матрицы: возможно, я (или вы) сейчас на самом деле нахожусь в Матрице.

В этом эссе мы исследуем несколько вопросов, связанных с Вероятностью Матрицы.

а) Даже если мы на самом деле не в Матрице, какое влияние Вероятность Матрицы оказывает на то, что мы знаем и не знаем?

б) Как Нео может знать, что он действительно был в Матрице?

в) Имеет ли вообще смысл Возможность Матрицы?

Знаем ли мы что-то на самом деле

Хотелось бы сразу предупредить, что выводы, к которым я пришел – особенно это касается последних двух глав, – могут показаться некоторым читателям нелогичными и даже противоречивыми. Но даже если мои аргументы будут выглядеть неубедительно, я надеюсь, что они хотя бы натолкнут вас на новые мысли.

Какое воздействие Возможность Матрицы оказывает на то, что мы знаем и не знаем? Заметим, в Возможности Матрицы мы не берем за основу утверждение, что мы точно находимся в Матрице, а лишь предполагаем, что такое возможно. Но если мы все же находимся в Матрице, то большинство наших суждений о мире и о нас самих не проходят проверку реальностью. Например, я убежден, что у меня есть машина, «Хонда Цивик», – но по факту никакой машины не существует, потому что я просто болтаюсь в куче розовой жижи. Следовательно, во-первых, Возможность Матрицы подразумевает, что множество моих убеждений в корне неверны.

Давайте на минуту предположим, что так и есть, и все, во что мы верим, на самом деле ложь. Обычно реакции людей на такой сценарий бывают двух видов. Первый: «Если ваше убеждение может оказаться ложным, значит, нельзя утверждать, что вы это знаете». Например, можно убежденно верить в то, что на Луне не живут гоблины. Но, скорее всего, вы никогда не были на Луне, а значит, не знаете наверняка, что их там нет, пусть вероятность этого достаточно мала. Получается, вы не можете утверждать, что на Луне не живут лунные гоблины.

Разумеется, я не призываю вас отказаться от всех своих взглядов. В конце концов, нам всем нужно верить хоть во что-то. Просто не верьте в то, что вы что-то знаете. Конечно, этот подход очень близок к скептицизму Декарта. Чтобы найти хоть одно нерушимое убеждение, Декарт решил подвергнуть сомнению их все. Разумеется, он не видел «Матрицу», но написал собственный пугающий сценарий. В своих «Размышлениях о первой философии» он предполагает, что «злой демон невероятной силы и хитрости употребил всю свою энергию, чтобы ввести меня в заблуждение». Сама вероятность существования такого демона заставила Декарта поставить под сомнение все его знания – во всяком случае, те знания, которые ему мог внушить демон.

Второй тип реакции – «Если проанализировать употребление нами слова „знаю“ в повседневной жизни, то можно заметить, что часто мы признаем возможную обманчивость нашего убеждения, но по-прежнему называем это „знанием“». Действительно, в обычной жизни (а не когда мы пробираемся сквозь дебри философии) мы вряд ли добиваемся абсолютной неоспоримости убеждения, прежде чем назвать его знанием. К примеру, если на автобусной остановке у меня спрашивают: «Вы не знаете, который час?», я не задумываясь отвечаю: «Знаю, сейчас 12:30». Да, существует вероятность того, что мои часы отстают или сломались, но я по-прежнему утверждаю, что знаю. С какой стати философы вдруг решили все измерять по таким запредельным стандартам? Особенно учитывая, что сходя со своей философской трибуны, они сами перестают даже пытаться им соответствовать. Если кто-то попытается доказать мне, что мои убеждения неверны, я просто спрошу: «И что?». Значение имеет не сама возможность, а доля вероятности. И до тех пор, пока мне не продемонстрируют веские доказательства того, что мои убеждения не «возможно» неверны, а вероятно неверны, я и палец о палец не ударю.

Сам я склоняюсь ко второму взгляду. Но, возможно, можно просто заключить, что в этих двух мнениях ведется рассуждение о разных видах знания. Первый тезис говорит о «суперзнании», в котором никогда, ни при каких обстоятельствах не может сомнений. Именно такое знание пытался найти Декарт с помощью своего безжалостного метода. Второй же рассматривает «обыкновенное» знание, которое по-прежнему можно продолжать называть знанием, даже если у вас есть основания полагать, что оно, возможно, неверно. Однако если оно вероятно неверно, называть его знанием уже нельзя. Обе стороны согласны с тем, что Возможность Матрицы почти исключает существование «суперзнаний», но не сильно влияет на обыкновенные знания, которыми мы распоряжаемся. Поставленный под таким углом, вопрос «Знаем ли мы что-то на самом деле» несколько теряет свою остроту. Но, вероятно, так и должно быть.

Откуда Нео знает, что он в Матрице?

Давайте немного сменим тему и поговорим о том, как Нео выясняет, что он в Матрице. В фильме утверждается, что Нео узнал (употребим это слово в значении «обыкновенного» знания) нечто ранее неизвестное: всю свою жизнь он провел в куче розовой жижи, пока суперкомпьютеры транслировали в его мозг ложные картинки. Откуда же Нео узнает об этом – если вообще узнает?

До того, как поставить Нео перед выбором между красной и синей таблетками, Морфеус говорит: «Объяснить, что собой представляет Матрица, невозможно – это нужно увидеть». Он не поясняет, почему, – но ответ очевиден: потому что на словах бы ему никто не поверил. Точнее, поверили бы только глупые или чересчур доверчивые люди, которых можно убедить в чем угодно. И это совершенно явно не те люди, которых искал Морфеус. Слепая вера (даже в то, что оказывается правдой) – не знание. Знание должно быть чем-то подтверждено. В традиционном смысле слова знание – это правдивое доказанное убеждение. Это не идеальное определение, но оно, по крайней мере, отсекает идиотские мнения и удачные догадки.

Нео выбирает красную таблетку, чтобы узнать, как глубоко ведет кроличья нора. Буквально через пару минут ему приходится наблюдать самые странные вещи, которые он видел в своей жизни. Разбитое зеркало собирается воедино, а когда Нео прикасается к нему, его тело начинает покрываться жидким зеркальным веществом. Внезапно он просыпается в капсуле, полной розовой слизи; прямо к его телу подключены бесчисленные кабели. Вокруг него еще миллион таких же капсул. Летающий робот-паук, заметив движение, отключает Нео от сети питания. Затем героя спускают в канализацию, откуда его вылавливает гигантский подъемный кран.

После освобождения из Матрицы Нео долго восстанавливается, лишь изредка приходя в сознание. Когда он набирается сил, ему проводят экскурсию по кораблю, а потом сразу же втыкают в голову штекер и помещают в тренировочную программу, где Морфеус наконец объясняет, что собой представляет Матрица.

Согласитесь, в такое сложно поверить. Нео сначала и не верит – и сложно его в этом обвинить. От пережитого его в буквальном смысле тошнит. Когда узнаешь, что вся твоя жизнь была тщательно спроектированной иллюзией, ощущения наверняка не из приятных. Но вопрос здесь состоит не в том, насколько болезненным было бы узнать столь печальную правду, а в том, разумно ли было со стороны Нео поверить в столь шокирующую информацию? Наряду с утверждениями Морфеуса, являлись ли испытания, через которые он прошел, достаточно веским доказательством существования Матрицы? Или с его стороны по-прежнему было глупо верить во всю эту историю?

Заметьте, я не спрашиваю, возможно ли, что новые убеждения Нео (что он всю жизнь провел в Матрице и теперь выбрался из нее) были ложными. Очевидно, что это возможно. Возможно, Матрицы не существует, Нео продолжал жить в привычном мире, а красная таблетка просто выступала сильнейшим галлюциногеном (надеюсь, это не так – многих бы эта новость сильно разочаровала). Но это всего лишь одна из возможностей, и не обязательно правдивая. Возможные сценарии не должны отвлекать нас от обсуждения вероятных, потому что именно наиболее вероятные сценарии заслуживают нашего внимания.

Что же получается в итоге – разумна ли вера Нео в то, что он жил в Матрице, а после был освобожден? Если да, то можно даже заявить: он знает, что это правда. Принимая во внимание вероятность ошибки, будем считать это знание обыкновенным.

Давайте всерьез рассмотрим вариант, что у Нео не было веских причин поверить Морфеусу и собственным ощущениям. Итак, представим, что Нео 25 лет, и все 25 лет своей абсолютно нормальной жизни он должен выбросить из головы после нескольких очень странных дней. Сказать, что его решения довольно поспешны – ничего не сказать, особенно с учетом, что они принимались под воздействием неизвестной красной таблетки.

Ситуация выглядит еще более жалко, когда мы понимаем, что инструменты, с помощью которых Нео должен оценить новую информацию, были полностью сформированы во время его предыдущей жизни, которую он как бы должен отбросить. Иными словами, Нео может оценить ситуацию, только исходя из опыта, который он заработал за первые 25 лет своей жизни. Но если он выбирает веру в существование Матрицы, то, по логике, он не может опираться на интерпретацию предыдущего опыта (жизни в Матрице). Вот скромный и неполный список общих принципов, которыми в обычной жизни руководствуются люди и от которых Нео предстоит отказаться:

1). люди обычно не врут, поэтому большая часть того, что они говорят – правда;

2). если вам кажется, что кто-то рядом с вами говорит на родном языке, то, скорее всего, так и есть;

3). если вы можете вспомнить, как что-то сделали, то, скорее всего, вы это сделали;

4). люди не меняются телами, когда касаются друг друга;

5). у людей, когда они злятся, не отлетают головы;

6). звук шагов не является частью межличностной коммуникации, поэтому не требует интерпретации;

7). когда вам кажется, что объект вдали от вас увеличивается, значит, он приближается к вам. Соответственно, если он становится меньше, то, наоборот, удаляется;

8). вещи продолжают существовать, даже когда вы на них не смотрите.

И другие негласные правила интерпретации реальности, которые для нас настолько очевидны, что мы забыли об их существовании или даже никогда не формулировали. Мы (я, вы, Нео) не просто верим в эти странные, но нерушимые законы – у нас есть для этого все основания. Но несмотря на их очевидность, мы не рождаемся со знанием этих правил. Что же дарит нам столь слепую уверенность?

У нас есть все основания полагаться на эти закономерности, потому что они соответствуют нашему прошлому опыту, а у нас нет оснований не доверять нашему прошлому опыту[10]. Но людям с другим опытом они могут казаться не очевидно верными, а заведомо ложными. Получается, обоснованность этих эмпирических принципов зависит от нашего предыдущего опыта. Если вы не можете доверять своему предыдущему опыту, значит, у вас нет причин доверять этим принципам. Закономерности, которые я отметил в своем списке, играют особую роль, потому что они помогают нам оценивать то, что происходит прямо сейчас.

Выходит, мы можем корректно интерпретировать текущее положение вещей, только если действительно можем полагаться на нерушимые принципы интерпретации. Но на эти принципы мы имеем право полагаться, только если не сомневаемся в своем прошлом опыте. Если Нео верит, что весь его предыдущий опыт был спроектирован злобными машинами, у него нет никаких оснований далее опираться на него. Соответственно, он не может доверять привычным принципам интерпретации и опираться на них, оценивая текущую ситуацию.

В зависимости от нашего жизненного опыта, какие-то вещи кажутся нам обыденными, а другие – неожиданными. Мы бы не ожидали узнать, что люди, с которыми мы общались всю жизнь, на самом деле говорят не на нашем языке, а на языке, который очень похож на наш, но все слова в нем имеют совсем другое значение. Мы бы удивились, выяснив, что некоторые люди всегда лгут по вторникам и четвергам, а у кого-то от злости действительно отлетает голова. Мы делим вещи на странные и неожиданные или нормальные и обыденные в зависимости от того, к чему мы уже привыкли. Раз Нео не может доверять своему прошлому опыту, то он больше не вправе ожидать того, что привык ожидать. Он больше не может считать ситуацию «нормальной», «странной» или «неожиданной», потому что его ориентиры сбиты. Если бы Морфеус, к примеру, заговорил бы с ним на языке, звучащем как английский, Нео бы по привычке решил, что это и есть английский, потому что всю его жизнь это так и работало. Но ведь он больше не может доверять своей предыдущей жизни, потому что она была сгенерирована компьютером. Таким образом, у Нео не было бы оснований полагать, что Морфеус говорит по-английски, что он не врет, что у него не отвалится голова, когда он злится, потому что обоснование этих фундаментальных принципов основано на опыте, которому он уже не может доверять.

Если Нео верит, что провел всю жизнь в Матрице, и весь его опыт был сгенерирован злобными компьютерами, то он не может принимать за чистую монету историю Морфеуса. А если у Нео нет оснований верить Морфеусу, когда тот говорит, что Нео провел всю жизнь в Матрице, значит, у Нео нет оснований верить, что он провел всю жизнь в Матрице. Итак, мы получаем убеждение, опровергающее само себя. Сам факт того, что вы в него верите, подрывает наличие у вас веских причин верить в него. (Еще один подобный анекдотический пример: «Я так плохо умею считать, что ровно 50 % моих утверждений, содержащих цифры, ошибочны».)

Конечно, мы, как зрители, имеем доступ к более широкой картине. Мы знаем, что Матрица во многом похожа на реальный мир, поэтому у Нео, склонного верить в то, что Морфеус говорит по-английски и говорит правду, в итоге все получается. Но у него, в отличие от зрителей, нет ни единой причины верить в то, что Матрица похожа на реальность. Можно поспорить, что его новые впечатления быстро докажут эту схожесть, – но его новые впечатления бесполезны, если он не может больше полагаться на предыдущие критерии оценки реальности. А ранее мы доказали, что он не может на них полагаться, потому что не может доверять своему прошлому опыту. Он не может доверять новым впечатлениям, если не доверяет старым.

В эпистемологии есть достаточно популярное направление, называемое холизмом. Согласно ему, отдельное впечатление не подтверждает чего-либо само по себе, но может рассматриваться лишь в контексте широкого набора впечатлений и убеждений, в том числе и вышеописанных оценочных принципов[11]. (Если эта точка зрения кажется вам ложной, то, скорее всего, и аргумент будет выглядеть неубедительно.) Но как мы выяснили, Нео не имеет права интерпретировать новую информацию привычными методами, поэтому у него нет оснований доверять новым убеждениям, сформированным на основе этой информации. Из этого следует логичный вывод: Нео не знает (даже по стандартам «обыкновенного» знания) наверняка, что он всю жизнь провел в Матрице, а затем был освобожден. На основе этого алгоритма можно развенчать большинство скептических гипотез, подобных Возможности Матрицы, – почти в 100 % случаев они будут опровергать сами себя.

Имеет ли смысл Возможность Матрицы?

Напомню, Возможность Матрицы означает, что вы (или я), возможно, сейчас находитесь в Матрице. Давайте разберемся: а не лишена ли эта идея смысла? Нет ли в ней логического противоречия?

Хотелось бы сразу сделать несколько оговорок. Я не просто хочу указать на небольшие несостыковки в сюжете. Меня не волнует, нарушают ли Вачовски законы физики. Единственное, что меня интересует, – не является ли идея «Матрицы» противоречивой еще на уровне концепта?

Как мы уже установили, если вы сейчас находитесь в Матрице, то добрая часть ваших убеждений просто неверна. (К примеру, вы думаете, что читаете книгу, а на самом деле вы варитесь в куче розовой жижи.) Полагаю, именно груз ложных убеждений в итоге угрожает связности этой истории (скоро мы выясним, почему). Разумеется, не все убеждения Нео оказались ложными: он знал, как выглядит его лицо, и оно таким же и осталось (могло бы оказаться, что за пределами Матрицы он выглядит, как Барбра Стрейзанд, вот это был бы номер). Но если мы легко представляем себе мир Матрицы, то не менее легко вообразить мир, в котором еще более хитроумные компьютеры уделяют внимание каждой крохотной детали, чтобы расплодить среди людей как можно больше ложных убеждений.

Главный вопрос заключается в следующем: можем ли мы осмысленно представить образ человека, у которого есть убеждения, но почти все из них ложные? Если ответ – нет, то, по большому счету, мы не сможем разобраться в «Матрице» (по крайней мере, в ее нашей версии с более хитроумными компьютерами) и подобных ей историях. Получается, Возможность Матрицы и другие похожие теории при всей кажущейся правдоподобности изначально обречены на провал.

Давайте проведем эксперимент. Я попытаюсь доказать, что один человек (назовем его Лизой) не сможет разобраться в истории другого человека (скажем, Гомера), почти все убеждения которого покажутся ей ложными. Подставив на место Лизы себя, а на место Гомера Нео, мы убедимся в этом.

Главная идея этого эксперимента заключается в следующем: у человека не может быть одного определенного мнения по какой-либо теме. Чтобы иметь хотя бы одно убеждение, нужно быть в курсе хотя бы нескольких точек зрения. Вновь приведу наглядный пример: диалог с моим другом Клетусом.

Клетус. Я боюсь медведей.

Я. Почему? Потому что у них такой густой мех?

Клетус. Ого, я не знал, что у них есть мех.

Я. Потому что они одни из крупнейших животных?

Клетус. Они большие? Я даже не знал, что они животные, честно говоря.

Я. Но ты хотя бы в курсе, что это живые существа, обитающие в физическом мире?

Клетус. Ого, век живи, век учись.

Я. Ты боишься их из-за того, что они похожи на птиц?

Клетус. Ого, правда похожи?

Я. Нет, конечно! Ты вообще хоть раз видел медведя[12]?

Клетус. Нет… Как они выглядят?

Я. Да хватит! Что ты вообще знаешь о медведях?

Клетус. Что они страшные…

Я. А помимо?

Клетус. Ничего…

К этому моменту мы как минимум начинаем подозревать, что Клетус когда-то услышал от кого-то, что медведи страшные, но понятия не имеет, что это вообще значит. Очевидно, что он на самом деле не боится медведей, потому что даже не знает, что такое медведь. Чтобы приписать Клетусу страх медведей, мне (независимо от того, считаю ли я их пугающими или нет) нужно подтверждение того, что Клетус знаком с концептами «медведь» и «страх». Чтобы увериться в том, что Клетус знаком с концептом медведя, мне нужно приписать ему определенные убеждения о медведях, в которые верю я сам (например, что это животные, не похожие на птиц). Если Клетус не разделяет эти убеждения, то мы вообще не сможем понять, что же он подразумевает под словом «медведь», если оно вообще для него что-то значит.

Я твердо уверен: оснований приписывать Клетусу суждение «медведи страшные», у нас не больше, чем, к примеру, суждение «камни страшные». Идея, что убеждения одного человека придают смысл словам другого – еще одно изобретение холизма, в данном случае концептуального. Что это такое – узнайте у Селларса, Дэвидсона или Куайна. Даже если бы Клетус имел в виду концепт страха и высказал бы при этом максимально общую мысль вроде «Медведи – скорее нечто, чем ничто», самое большее, что мы могли бы ему приписать, – убеждение в том, что существует нечто страшное, а не в том, что страшны именно (большие и мохнатые) медведи.

Итак, подведем итоги. Допустим, я утверждаю, что у кого-то много ложных убеждений. Теперь я должен показать, что в каждом ложном убеждении, которое я хочу приписать человеку, содержатся некоторые понятия. Значит, я должен приписать еще человеку какие-то убеждения в связи с содержанием этих понятий, которые сам считаю истинными (например, что среди существующих вещей есть страшные). Следовательно, каждое ложное убеждение, приписываемое мной человеку (например, Гомеру), я должен связать с несколькими истинными убеждениями этого человека. Если каждое ложное убеждение Гомера связать с несколькими истинными, я не смогу сказать, что все убеждения человека неверны – у него есть набор истинных убеждений. Идея, что чьи-то убеждения всецело ложны, остается непротиворечивой только в том случае, если мы не обращаем внимания на все те истинные убеждения, которые приписываем личности.

Достаточно ли этих аргументов, чтобы доказать, что Возможность Матрицы – на самом деле Невозможность? Боюсь, нет. Даже если бы злобные компьютеры Матрицы не смогли сделать ложными все ваши убеждения (и в этом случае их нельзя было бы вообще именовать убеждениями), значительная или большая часть убеждений могла бы быть ложной, если бы вы пребывали в Матрице. Таким образом, нам придется признать Возможность Матрицы. Мы все-таки можем находиться в Матрице, и масса наших убеждений может быть ложной, даже если некоторые из них оказываются истинными.

Глава 4

Видение, вера, прикосновение, истина

Каролин Корсмейер

В период с 1981 по 1990 год в штате Атланта было зарегистрировано более 120 загадочных смертей. Здоровые крепкие мужчины просто умирали во сне. Большинство из них принадлежали к иммигрантской общине лаосских хмонгов. Официально причину смерти установить не удавалось, но у хмонгов было свое объяснение. Они считали, что мужчины пали жертвой духа ночи, который высасывал дыхание из их тел[13]. Те немногие, кому удалось выжить после этих столкновений, сообщали, что ощущали парализующий ужас и чувствовали, что у них на груди уселось злобное чудовище. Были обнаружены доказательства того, что перед смертью жертв мучили тяжелые кошмары. Ученые так и не смогли определиться с диагнозом, и в итоге новости о «синдроме внезапной необъяснимой смерти во сне» породили тревожный вопрос: сны могут убивать?

Как правило, сны – это в основном яркие визуальные образы, составленные на основе воспоминаний и фантазий[14]. Но на деле спящий человек может испытывать весь спектр сенсорных ощущений. Сны бывают реальными, скучными, нелепыми, странными – и страшными. Успокаивающее «это всего лишь сон» подразумевает, что если вы что-то только видите, но оно вас не касается, то оно не может причинить вам вреда. Травмы и смерть – следствие физического вмешательства, воображения для этого недостаточно. По крайней мере, мы хотим в это верить.

Жизнь в Матрице: классические проблемы философии

«Матрица» строится на предположении, что можно прожить всю жизнь в состоянии сонного паралича, питаясь иллюзиями, искусственно введенными в мозг. Люди, заключенные в Матрице – запрограммированном компьютерами мире грез, как ее называет Морфеус, – верят, что проживают полноценную жизнь. Их рецепторы – вкус, обоняние, осязание, зрение и слух – также регулируются машинами в попытке доказать, что esse est percipi – «существовать – значит быть воспринимаемым». Названный сюжет позволяет не только вновь поднимать вечные философские вопросы о ненадежности знания и конфликте души и тела, но и рассуждать о более современных проблемах, вроде природы политической пропаганды в эпоху интернета. В этом эссе мы затронем вопрос чувственного опыта, а также попытаемся разобраться, с помощью каких средств в фильме показано то, что философы окрестили «скептицизмом в отношении чувств».

Самая очевидная отсылка «Матрицы» – к «Размышлениям о первой философии» Декарта. В своем знаменитом труде философ ставил под сомнение наше чувственное восприятие внешнего мира, утверждая, что оно не может быть обоснованием для знания. Декарт ставит перед нами задачу выделить критерии, по которым мы достоверно можем отличить сон от реальности. Отличный способ мгновенно усомниться в чувственном восприятии, – потому что сны иногда бывают настолько реальны, что до пробуждения человек на 100 % уверен, что все это происходит на самом деле.

В самом начале фильма проблема реальности сновидений упоминается. Нео не раз просыпается в холодном поту после встречи с Матрицей. Возможно, это лишь удобный способ перехода от одной сцены к следующей, но такие склейки тоже заставляют нас задаваться вопросом о том, можем ли мы так уж сильно полагаться на свои ощущения при оценке ситуации.

Свой довод об обманчивости сновидений Декарт подкрепляет менее убедительной теорией о злобном демоне и предлагает нам вообразить, что ненадежными могут быть не только наши чувственные впечатления, но и абсолютно любые убеждения и умозаключения. Современная версия злобного демона – это, разумеется, злобный суперкомпьютер, который из запрограммированного стал программирующим и начал управлять людьми. В фильме это выглядит как человеческий инкубатор, в котором Нео видит миллиарды одинаковых безжизненных капсул. Самая страшная сцена фильма имитирует самую страшную философскую проблему: вдруг все мы – просто мозги в пробирке, а вся наша жизнь – иллюзия, сфабрикованная машинами?

Оправданны ли сомнения такого рода? На протяжении долгого времени органы чувств считались связующим звеном между душой и телом, незаменимым средством сбора информации об окружающем нас мире. Но, как мы знаем по собственному опыту, иногда они могут нас обманывать. Но вдруг они обманывают нас постоянно, – потому что в реальности все наши ощущения вызваны не взаимодействиями с внешним миром, а искусственными стимулами в нашей нервной системе? Некоторые философы считают, что подобные гипотезы несостоятельны, так как они опровергают сами себя. И действительно: если человек живет в мире, построенном на лжи, как он в итоге может выяснить и быть уверен в том, что он – жертва Матрицы или мозг в пробирке? Чтобы высказывать такое предположение, надлежит быть уверенным в том, что ваш мозг не в пробирке[15]. Получается, точка зрения, с которой ведется повествование, обязательно должна быть внешней: рассказчик гарантированно должен находиться вне Матрицы. У нас есть определенные точки опоры на реальность: мы знаем, что главные герои фильма, члены команды корабля «Навуходоносор», входят в Матрицу по собственному желанию, но не являются ее частью и не живут в вечной иллюзии. То, что большая часть человечества подключена к Матрице, подразумевается как бы само собой, потому что эти люди выполняют самое большее функцию декораций.

Судя по всему, создатели фильма были в курсе нестыковок, которые кроются в самой завязке сюжета, поэтому решили разбавить диалоги самоиронией. Вспомним момент, когда Нео и Маус обсуждают еду на «Навуходоносоре». За пределами Матрицы, в реальном мире XXII века, единственное блюдо команды – соблазнительно напоминающий жидкие яйца или сопли питательный белок, в котором есть «все необходимое для организма», кроме вкуса. Маус ностальгирует по кукурузным хлопьям, но потом задается вопросом: откуда компьютерам знать, какие на вкус кукурузные хлопья? Откуда кому-либо знать, какие они на вкус, если на самом деле мы никогда их не пробовали? Как что-то вообще может быть на вкус как что-то, если нам не с чем это сравнить?

Оценивая реальность

Все вышеперечисленные вопросы действительно заслуживают внимания, но в фильме они заданы мимоходом чуть ли не в шутку, и никакого ответа на них не предлагается. Возможно, с нашей стороны несправедливо предъявлять столь высокие требования к фильму. Но из всех названных вопросов вытекает и последующий, философски существенный и более исследованный: каким должен быть опыт восприятия, чтобы его можно было считать не просто надежным, но достойным – чтобы ради него стоило жить?

На этот вопрос есть два диаметрально противоположных ответа. Первый – ценно то, что реально, то есть все, что находится за пределами Матрицы. Фильм и его главные герои – команда Морфеуса – берут за данность именно эту точку зрения, именно ее зритель должен признать по-настоящему стоящей. Но есть и вторая, не менее достойная нашего внимания: реально то, что приносит нам удовольствие, – ее придерживается предатель Сайфер. Но ее вскользь озвучивает и Маус, заявляя Дозеру, что нет, в белковой смеси есть не все, что требуется организму: она не приносит удовлетворения, одной из самых базовых человеческих эмоций. «Отрицать наши инстинкты – значит отрицать то, что делает нас людьми», – доказывает Маус. Дозер настроен скептически: он считает, что тем, кто решил положить свою жизнь на борьбу с Матрицей, такие удовольствия недоступны.

Подобные диалоги раскрывают концепцию «Матрицы» как продукта не подвергающихся сомнению предположений о чувственных ощущениях и осознанного сценарного приема. Фильм трактует пять наших чувств и ценности, которые им соответствуют, крайне интересными, хотя и удивительно традиционными способами, учитывая радикальный скептицизм сюжета.

И античные, и современные философы выстраивали пять чувств иерархически по степени важности, которая иллюстрирует возвышенность разума над телом, интеллекта над эмоциями и знания над удовольствием[16]. Зрение и слух – это «периферические» (или дистанционные) чувства, так как могут действовать на расстоянии от объектов и не требуют физического соприкосновения с ними. Дистанция обеспечивает выгодную эпистемологическую позицию, поэтому зрение и слух обычно помещаются на вершину иерархии, так как они существенны для получения знаний об окружающем мире и передачи этих знаний другим людям. Раз они требуют разделения между телом воспринимающего и объектом восприятия, они также меньше зависят от физических ощущений. (Действительно, зрение вообще обычно считается восприятием, а не ощущением). Для приобретения так называемых телесных ощущений (вкус, обоняние, осязание) требуется некоторый физический контакт. Хотя обоняние подразумевает дистанцию от объекта, все три телесных чувства настаивают на близости, даже интимности, и их опыт имеет выраженную чувственную окраску. Считается, что они больше сообщают о наших субъективных состояниях, чем об объектах: потому что они сообщают ограниченное количество информации и потому что мы склонны отвлекаться на получаемое от них удовольствие. Прикосновение, запах и вкус ассоциируются с физиологией и животной стороной человека, и поэтому их иерархическая позиция более низкая.

Чувства в Матрице и в «Матрице»

В «Матрице», как и в любом другом фильме, ожидаемо много манипуляций со звуком и изображением. Мы не можем вдохнуть, попробовать на вкус или потрогать вещи на экране, но видим и слышим, что происходит. Часть из этого видят и слышат и герои фильма, что делает нас соучастниками происходящего. В сценарии часто попадаются двусмысленные отсылки ко зрению: не исключено, что мы видим лишь иллюзию, построенную программой, но Морфеус по-прежнему утверждает, что «Матрицу нужно увидеть своими глазами», потому что в западной философии зрение всегда было созвучно знанию и пониманию[17].

Морфеус, мудрейший персонаж фильма, довольно часто говорит метафорами, завязанными именно на визуальные образы. К примеру, Нео был рожден в тюрьме, «которую нельзя учуять, потрогать или раскусить», но можно увидеть – повсюду. Матрица – это «мир, который нам натянули на глаза, чтобы мы не могли увидеть правду: мы все рабы». Нео должен смотреть глубже, видеть за искусным обманом истину. Первый вопрос Нео после освобождения из Матрицы – «Почему мне так режет глаза?». «Потому что ты их до этого не использовал», – отвечает Морфеус. Как и пещерному мученику Платона, Нео свет вначале доставляет неудобства, потому что первое столкновение с истиной – неприятный опыт. Обратите внимание и на то, как Морфеус вспоминает свое первое столкновение с человеческими полями Матрицы: «Я долгое время не мог в это поверить, пока не увидел собственными глазами».

Зрение чаще, чем любое другое чувство, отождествляется со знанием. «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать», – гласит пословица. Но глаза тоже могут обманывать, и тут стоит вспомнить полушуточное продолжение к ней: «Лучше один раз дотронуться, чем сто раз увидеть». Это не означает, что прикосновение следует считать последней инстанцией, но что перед нами мираж, мы понимаем, только когда наша рука проходит сквозь него. Поэтому и в популярной психологии, и в «Матрице» прикосновение часто считается более надежным источником информации.

И слух, и зрение можно использовать удаленно – для слежки: Тринити действительно приходится уничтожать жучка (в прямом смысле жучка), которого вживили в Нео агенты. Звук – мощное выразительное приспособление, и создатели «Матрицы» используют его необычным способом, создавая почти что тактильный эффект: особенно это ощущается в самых громких частях саундтрека. В самом конце Rage Against the Machine кричат нам: WAKE UP! «Проснитесь», отсылая к самому началу фильма, и этот агрессивный звук бесцеремонно вторгается в личное пространство зрителя. Фоновые звуки играют в фильме не менее важную роль. Устаревшие приборы, со всем своим лязгом и скрежетом, оказываются надежнее, чем тихое жужжание компьютеров. Именно с помощью старомодного дискового телефона герои переносятся из Матрицы обратно в безопасное пространство корабля – даже виртуальным телам требуются надежные материальные проводники. Самые секретные сведения передаются шепотом – как в той самой сцене в клубе. Музыка в нем столь громкая, что зритель и сам чувствует вибрации; Тринити приходится стоять настолько близко к Нео, что она задевает губами его шею.

Запах тоже играет в фильме особую роль – особенно запах человека. Вот Тринити осторожно наклоняется над спящим Нео и вдыхает его аромат; в этом жесте и любопытство, и нежность, и чувство близости. Обнюхивание – примитивный, животный способ исследования, он резко контрастирует с бесстрастным анализом высокотехнологичных машин. Агент Смит, судя по всему, в какой-то момент теряет рассудок от окружающего его человеческого запаха. Во время допроса Морфеуса он нарушает протокол, вынимая наушник: в итоге этот промах и позволяет экипажу «Навуходоносора» спасти своего капитана.

«Я терпеть не могу этот зоопарк, эту тюрьму… называйте, как хотите. Меня выворачивает от вашего запаха, я кожей чувствую вашу вонь и боюсь подхватить эту заразу».

Смит сравнивает человечество с вирусом, и это сравнение делает метафору «заразной вони» еще более устрашающей[18]. И приятные, и отталкивающие запахи в фильме подчеркивают телесность людей. Это напоминание о человечности и принадлежности к животному миру способно проникнуть даже в виртуальный мир. Скорее всего, агенты ничем не пахнут, а их обоняние рассчитано только на отслеживание врагов.

Искушение вкусом

Как уже упоминалось ранее, за пределами Матрицы удовольствие от еды считается опасным соблазном, заставляющим предать борьбу за свободу. Сайфер измучен непрекращающейся борьбой за Зион, поэтому он решается на измену в обмен на потерю памяти и возвращение в комфорт Матрицы. Намек на слабость воли Сайфера появляется уже в сцене, где он предлагает Нео в знак дружбы выпить самогона и в шутку намекает Нео, что он – не тот Избранный, которого всю жизнь искал Морфеус. Сомнений не остается, когда мы видим его ужинающим с агентом Смитом в дорогом ресторане.

«Я знаю, что этого стейка не существует. Я знаю, что когда я кладу в рот кусок, Матрица посылает в мой мозг сигнал о том, что он сочный и аппетитный. Но знаешь, что я понял после девяти лет борьбы? Счастье в неведении».

Пусть такое мировоззрение презентуется в фильме как категорически неверное, цветокоррекция явно играет в его пользу. Как отмечает сам Сайфер, мир, в котором живут его напарники, теряет краски. Почти весь фильм окрашен в блеклые тона, доминируют серый, черный, коричневый. Когда в кадре появляется что-то яркое, это сразу бросается в глаза. Все яркие объекты так или иначе связаны с чувствами: полные фруктов продуктовые тележки; женщина в красном, символизирующая сексуальность; кровь. Все это символы органической жизни, но только кровь не иллюзорна.

Сайфер отказывается от свободы не только ради вкусной еды – он пришел к заключению, что мир Матрицы более реален, чем его альтернатива. Во многом этот вывод подкрепляется и словами самого Морфеуса: весь чувственный опыт – интерпретация стимулов нервной системы и ничего более.

«Что есть реальность и как ее определить? Если реальность – это набор зрительных, осязательных, обонятельных ощущений, то тогда все это лишь электрические импульсы, интерпретированные мозгом».

Обладая недюжинной силой воли, Морфеус хранит верность электрическим импульсам жестокого реального мира. Но у Сайфера своя, довольно разумная интерпретация этой идеи: если реальность – это и в самом деле наши чувственные переживания, то какая разница, откуда они берутся? Нет ничего аморального в том, чтобы искать приятных ощущений, если ничто не существует и не требует морального внимания человека. Сайфер преследует плотские удовольствия, издавна считавшиеся греховными. В итоге он ошибается не только с точки зрения морали, но и с точки зрения эпистемологии. Он предпочитает иллюзию реальности, и это выступает как опровержение теории Морфеуса о том, что чувственный опыт в конце концов мним и иллюзорен. Если Сайфер неправ, то неправ и Морфеус: наши ощущения – это не всегда лишь интерпретация электрических импульсов. Они также индикатор внешней реальности, которая достойна внимания и уважения.

На всякий случай создатели фильма отмечают, что потакание удовольствиям не всегда означают моральную распущенность, как демонстрирует нам сцена с Пифией и ее аппетитным печеньем. Помимо этого, она смакует некий алкогольный напиток и курит. Подразумевается, что она может позволить себе маленькие слабости, потому что, в отличие от Сайфера, не отказалась от главных моральных ценностей. Нео и сам ест печенье, хотя, что примечательно, без особого энтузиазма.

В сценах с Сайфером прослеживается и традиционная ассоциация между удовольствием от еды и сексом. Убивая бывших коллег, он угрожающе склоняется над пристегнутым к креслу телом Тринити: в его движениях есть и угроза, и извращенная ласка. По телефону он рассказывает ей, ждущей на другом конце провода спасения из Матрицы, что когда-то был влюблен в нее, что устал каждый день есть отвратную жижу и сражаться за свободу. Отключая тела Апока и Свитч от питания, Сайфер повторяет, что Матрица может быть более реальной, чем внешний мир. «Здесь я просто выдергиваю провод, а в Матрице ты наблюдаешь, как они умирают», – говорит он. И это вновь слегка искаженная версия мысли Морфеуса: то, что я вижу, реально. Лучше один раз увидеть.

Истина

Давайте же наконец поговорим о прикосновениях. «Матрица» – боевик, полный физического насилия, и значительную часть хронометража герои тратят на то, чтобы избежать смерти. Большинство схваток происходит в Матрице, но боль и увечья реальны и за ее пределами. После первого возвращения из Матрицы Нео с удивлением отмечает привкус крови во рту. «Умирая в Матрице, умираешь и в реальном мире?» – спрашивает он. «Тело не может жить без разума», – резонно отвечает Морфеус, напоминая, что для мозга происходящее в Матрице реально. Вынуждена признаться, поначалу все эти реплики про возможности разума и тела меня изрядно раздражали – сюда же можно причислить и знаменитое «Гнется не ложка, а ты сам». Раздраженному зрителю будто бы пытались внушить, что все эти загадочные, невзначай брошенные несуразные фразы несут в себе неведомую истину. Насколько же это дешевый сюжетный трюк – заявить, что если человек умирает в Матрице, то он умирает и в реальности. Но потом я вспоминаю хмонгов и их убивающие сновидения. Сбивчивое дыхание, учащенное сердцебиение, выброс адреналина – все эти эффекты могут быть вызваны определенными мысленными образами. Грань между визуальным и тактильным опытом тонка, ее в полном смысле не всегда можно почувствовать.

Физический контакт в фильме не всегда завязан на жестокости: многие прикосновения выражают привязанность, доверие, дружелюбие. В сцене с вертолетом хватка Нео спасает Морфеусу жизнь. Тринити объятием пытается поддержать Тэнка после смерти его брата Дозера. Когда Тэнк собирается отключить Морфеуса, он ласково дотрагивается до его лба в прощальном жесте.

Чаще других невербально привязанность проявляет Тринити. Конечно, эта роль была отведена женщине – нежные прикосновения обычно ассоциируются с материнской лаской или эротизмом, и Тринити, будучи единственной женщиной среди главных героев, берет на себя обе эти роли. Судя по всему, потратив все усилия на зарождение у зрителя сомнений в чувственном опыте, создатели фильма забыли усомниться в гендерных стереотипах. Наиболее драматичной, конечно, стала сцена в стиле «Спящей красавицы», где Тринити поцелуем вдыхает жизнь в Нео. Хотя их влечение друг к другу с самых первых минут заметно невооруженным глазом, они целуются только за пределами Матрицы. В ранней версии сценария Тринити даже говорила Нео, что не будет целовать его в Матрице, потому что она хочет, чтобы все было по-настоящему. Эта реплика не попала в сам фильм, но герои действительно впервые целуются на борту «Навуходоносора», когда Нео находится на грани жизни и смерти, казалось бы, проиграв в борьбе с агентами. Она нежно дотрагивается до его неподвижного тела и шепчет:

«Пифия предсказала мне, что я влюблюсь – влюблюсь в Избранного. Значит, ты не можешь умереть, понимаешь? Я люблю тебя, слышишь? Люблю».

Бережно обнимая Нео за плечи, она целует его. Его сердце начинает вновь биться, он делает вдох. «А теперь поднимайся», – командует она. Нео поднимается и идет спасать мир. Лучше один раз дотронуться.

Сцена 2

Пустыня реальности

Глава 5

Метафизика Матрицы

Хорхе Дж. Э. Грация

Джонатан Д. Сэнфорд

Жизнь есть сон.

Педро Кальдерон де ла Барка (1600–1681)

Все люди от природы стремятся к знанию.

Аристотель (384 год до н. э. – 322 год до н. э.)

Ночной клуб. Разгоряченные тела соблазнительно двигаются в танце. Скорее всего, за углом кто-то занимается сексом или втягивает очередную дорожку. Из колонок грохочет индастриал, в воздухе царит напряжение. Тринити приближается к Нео, их окружают странные, по-неземному одетые люди. Их взгляды встретились, она подходит ближе, почти касаясь его щеки. Обстановка накаляется до предела, взаимное влечение очевидно. Казалось бы, понятно, что произойдет дальше, но Тринити наклоняется к его уху и шепчет: «Вопрос, вот что не дает нам покоя. Этот вопрос привел тебя сюда. Ты знаешь его, как и я, и ответ на него где-то поблизости».

Вопрос заключался в том, что такое Матрица, а поиск ответа на него вызволил Нео из вечной тюрьмы. История Нео мало чем отличается от истории пленника пещеры из знаменитой аллегории Платона. Но нашего героя в реальности ждало отнюдь не благословенное царство идей, а руины прежнего мира, где в любую минуту можно погибнуть. Реальность, которую Морфеус окрестил пустыней, настолько мрачна, что Сайфер пошел на предательство, просто чтобы выбраться из нее. Но Нео предпочитает удобной Матрице горькую правду. Как сбежавший из пещеры пленник в аллегории Платона, он возвращается в искусственный мир, чтобы открыть людям глаза.

«Матрица» задает множество базовых метафизических вопросов: «Что такое реальность?», «Что такое личность?», «Какова связь между разумом и телом?», «Как соотносятся судьба и свободная воля?». В этой статье мы сосредоточимся на трех фундаментальных вопросах: что есть видимость, а что – реальность? Что их разделяет? Каковы особенности каждого из этих явлений? Эти вопросы задаются в контексте вселенной фильма, но ответы на них помогут нам лучше разобраться и в собственной жизни.

Природа метафизики

Что такое метафизика? На какие вопросы она отвечает? Есть два определения этого термина. Первый: метафизика – это видение мира, подкрепленное надежными доказательствами и стремящееся к точности, последовательности, объемности. Второй: метафизика – это учебная дисциплина, набор определенных методов, с помощью которых люди пытаются постичь метафизику в первом ее определении. Все отрасли науки – это учебные дисциплины, подкрепленные доказательствами, которые стремятся к точности и последовательности. Но, в отличие от метафизики, ни одна научная отрасль не пытается быть всеобъемлющей. Каждая наука занимается определенной областью и использует обособленные методы. Астрономия изучает небесные тела посредством наблюдения и математических расчетов. Физика занимается определенными сферами физической вселенной с помощью собственных специфических методов. Теология, как и метафизика, пытается сформировать точную, последовательную и полную картину мира, подкрепленную доказательствами. Однако доказательства, которые в теологии считаются убедительными, зачастую основаны на слепой вере или подчинении авторитету, а не на традиционных методах наблюдения и чувственном опыте.

Этого объяснения достаточно, чтобы понять, чем метафизика отличается от остальных наук и теологии, и чем метафизические взгляды отличаются от научных или теологических. Впрочем, это не означает, что они ни в чем не пересекаются. Тем не менее у нас все еще недостаточно данных, чтобы провести окончательную границу между метафизикой и другими направлениями философии. Некоторые из последних упоминаются в фильме и рассматриваются в этой книге: этика, политическая философия, эпистемология, логика, философская антропология, естественная теология. Но мы по-прежнему не знаем, чем занимаются ученые-метафизики, то есть каким образом метафизика развивается как наука.

Есть и другой способ объяснить, чем конкретно занимается метафизика и как отмежевать ее от любых других направлений науки. Можно сказать, что метафизика пытается: 1) выделить ряд наиболее обобщающих категорий, под которые будут подпадать все остальные; 2) установить, как менее общие категории взаимно связаны с обобщающими. Получается, перед метафизикой стоит двойная задача: найти обобщающие категории и затем классифицировать по ним все остальное. Для этого необходимо разработать всеобъемлющее видение мира, включающее в себя и научные, и теологические точки зрения[19].

Рассмотрим конкретный пример. Психологи изучают человеческую психику, а физики – к примеру, белый цвет. Метафизики же, в свою очередь, пытаются поместить обе эти темы в общую схему. Согласно категориальной схеме Аристотеля, человеческая психика – это субстанция, а белый цвет – качество. Если бы мы прибегли к классификации Юма, то обсуждали бы идеи, а не субстанции или качества. Окончательно решить, являются ли психика и белый цвет субстанциями и качествами или идеями (вопрос, достаточно актуальный для «Матрицы») можно лишь в том случае, если метафизические понятия полностью сформированы.

Всё сказанное выше позволяет лучше понять, как же должна строиться метафизика «Матрицы». Но задача все еще ясна не до конца: даже у понятия «метафизика „Матрицы“» есть как минимум два значения, а соответственно, наша мысль может пойти как минимум в двух направлениях. Во-первых, можно исследовать метафизику самого фильма «Матрица» и установить наиболее общую (или общие) категории в бытии, к которым данный фильм относится. Во-вторых, можно разбирать метафизику Матрицы и метафизический взгляд на мир внутри фильма. В последнем случае задача состоит в: 1) составлении списка наиболее общих категорий, явно или скрыто встречающихся в фильме; 2) выявления связей между ними; 3) распределения всех объектов фильма по этим категориям. Получается, мы попытаемся описать, что же собой представляет «мир Матрицы».

Разработка полной и окончательной метафизической картины чего-либо – задача не из простых: требуется много обобщений и абстрагирований. Во многом ученым приходится работать с неосязаемым миром идей и концептуальных моделей, очень далеких от непосредственного ежедневного опыта. Зачастую подобные категоризации кажутся непонятными или непоследовательными. Но причина этого – не в ошибках метафизиков, а в том, что наши обыденные представления о мире ограничены концептуальными рамками. Создать категориальную систему, которая охватывала бы только четкие понятия в полном соответствии вещам, крайне трудно – мы убедимся в этом на примере метафизики «Матрицы».

Фундаментальные категории мира «Матрицы»

Мир «Матрицы» обманчиво кажется простым, но на деле по замысловатости устройства он во многом напоминает наш собственный. Несмотря на это, к нему применимы лишь несколько общих метафизических категорий. Две из них считаются фундаментальными и используются еще со времен досократиков: реальность и видимость. В «Матрице» они обозначены как «реальность» и «виртуальная реальность» или «реальный мир» и «виртуальный мир». Виртуальный мир Морфеус называет также «миром иллюзий». Но вместо понятий «виртуальный» или «иллюзорный» логичнее использовать слово «нереальный», потому что оно является прямым антонимом «реального».

Две эти категории представлены как взаимоисключающие и единственно существующие. Соответственно, в «Матрице» есть только две опции: либо вещь настоящая, либо ненастоящая; реальные вещи не могут быть нереальными – и наоборот. Наша задача как метафизиков состоит в том, чтобы распределить на две эти группы все объекты «Матрицы», принадлежащие к менее общим категориям, и объяснить, как все они взаимосвязаны.

В «Матрице» можно найти множество объектов, которые достойны нашего внимания и интересны с точки зрения метафизической классификации. Но ради экономии времени сфокусируемся на объектах, которые представляют собой фундаментальную метафизическую головоломку, то есть ставят нас перед классификационной дилеммой, из которой не так просто найти выход. Таким образом, нашей целью станет разрешение этой дилеммы путем метафизического анализа.

Итак, на какие категории реального и нереального нам стоит обратить внимание? Существует как минимум три категории реального, но в фильме четко упоминается лишь одна из них: «разумное». К категории «разумного» относятся разумы людей: к примеру, Нео, Морфеуса, наш с вами. Остальные две – это «неразумное» и «сочетание разумного и неразумного»: они своими элементами также присутствуют в фильме, но только подразумеваются, а не упоминаются напрямую.

К категории «неразумного» относится так много вещей, что удобнее разбить ее на подкатегории. Основные подкатегории: 1) машина, 2) человеческое тело или человеческие органы, 3) вещи, которые не подпадают под первые две подкатегории. Машины – это компьютеры, оружие, корабль Морфеуса. Вторая подкатегория – это, к примеру, наши тела или наш мозг. Третья – Земля, здания, электрические импульсы.

К третьей основной категории реального – «сочетание разумного и неразумного» – относятся, собственно, сами люди. Косвенно эту категорию упоминает Морфеус, когда объясняет Нео, что «Тело не может жить без разума», – поэтому умирая в Матрице, люди умирают и в реальном мире.

У нереального, или «мира грез», существует как минимум восемь категорий: интерактивная симуляция, образ (личности), цифровая сущность (личность), сон, внешняя оболочка, ментальная проекция, матрицы (одним из примеров которых является наша Матрица) и компьютерные программы в целом, если рассматривать их как часть виртуальной реальности.

Разница между реальным и нереальным объясняется в фильме разницей свойств. Недостаточно в фильме просто сказать, что это две разные категории, не подтвердив это конкретными примерами. Более того, необходимо, чтобы это свойство (или свойства), разделяющее реальное и нереальное, также подходило к вещам, которые мы называем реальными или нереальными. Итак, основные вопросы звучат так: какие свойства есть у всех реальных вещей, а какие у всех нереальных? Что отличает реальные вещи от нереальных? Или, если перефразировать, почему разум, машины, человеческие тела, компьютерные программы и электрические импульсы реальны, а симуляции, образы, цифровые сущности, сны, внешние оболочки, психологические проекции и матрицы – нет?

Реальное и нереальное

Существует как минимум два способа метафизически отличить реальное от нереального. Первый основывается на происхождении реального или нереального, второй – на их онтологическом статусе.

Мы знаем происхождение многих объектов реального мира. Мы знаем, что машины и электрические импульсы производятся людьми и машинами с искусственным интеллектом. Мы знаем, что дети Зиона появились на свет благодаря родителям. Но мы не знаем первоначального источника появления всех этих вещей. Мы не знаем, откуда берется материя, из которой сделаны машины и люди. Мы не знаем, откуда берется разум, хотя нам сообщают, к примеру, что Нео – это реинкарнация первого человека, который смог перехитрить алгоритмы Матрицы и освободить первого узника. Мы также знаем, что не Матрица стала причиной краха внешнего мира. Какими бы ни были первоисточники объектов реального мира, они не стали первоисточниками возникновения нереального мира Матрицы.

С первоисточниками возникновения Матрицы все предельно ясно. Это крайне сложная компьютерная программа, созданная машинами с искусственным интеллектом. Существование нереального мира и различных его измерений – продукт деятельности этих машин. Мы не знаем первоисточников происхождения реального мира, но можем с уверенностью сказать, что они отличаются от первоисточников происхождения нереального мира – это и есть первый способ различать две эти категории.

Второй способ – определить онтологический статус этих категорий или, проще говоря, понять, как протекает их существование. Во-первых, нужно выяснить, зависят ли от чего-либо реальный и нереальный мир. Насколько нам известно, реальный мир существует сам по себе, его существование не завязано на внешних факторах; нет никаких упоминаний злобных демонов или добрых джиннов. Но даже если бы реальный мир зависел от воли некоего доброго джинна, его онтологический статус все равно был бы выше, чем у нереального мира. Нереальный мир полностью зависит от реального: он существует до тех пор, пока машины с искусственным интеллектом продолжают посылать в мозг людей импульсы и поддерживать работу программы. В свою очередь, сами машины, программный код, электрические импульсы и мозги людей реальны. Они заставляют разум человека – тоже реальный – верить в созданную цифровую иллюзию. Соответственно, онтологический статус у нереального мира ниже, чем у реального, потому что он зависит от реальных вещей.

На основе вышеописанных методов можно сделать вывод о том, чем отличаются две фундаментальные категории «Матрицы». Метафизически реальный и нереальный мир отличаются друг от друга происхождением объектов и онтологическим статусом. Но тут возникает вопрос: откуда мы вообще узнаем, что эти метафизические отличия существуют? В фильме для этого появляется наставник, способный объяснить эту разницу. Команда Морфеуса и остальные узники смогли выбраться из Матрицы только потому, что существовал первый человек, который знал, что она собой представляет. Мы не знаем, как первый освободившийся человек получил это знание, не знаем, почему пленник Платона смог выбраться из пещеры. Но можно быть уверенным в том, что Нео не обнаружил бы разницу между двумя мирами без помощи Морфеуса. При этом Нео, Тринити и другие жители Зиона были выбраны Морфеусом именно потому, что они были открыты подобным знаниям. Они уже догадывались, что с их миром что-то не так. Как говорит сам Морфеус, когда ставит Нео перед выбором между красной и синей таблетками, «ты всегда знал, что с этим миром что-то не так, но не мог объяснить, что. Это как заноза в мозге, сводящая с ума».

Собственно, вопрос, как же мы изначально узнаем о существовании различия между двумя мирами, зависит от того, что мы называем знанием. Но это уже задача эпистемологии, а не метафизики. Подробно эту тему мы разбирали в предыдущем эссе, потому что она напрямую связана с проблемами метафизики, но далее затрагивать ее не будем.

Метафизическая головоломка «Матрицы»

В «Матрице» представлена дуалистическая метафизика – взгляд на природу мира, который утверждает, что мир состоит ровно из двух несовместимых типов вещей. Эта позиция обычно противопоставляется монизму, в рамках которого мир рассматривается как состоящий лишь из одного типа вещей. С одной стороны, дуализм в «Матрице» представлен миром видимостей, иллюзорным миром Матрицы, с другой – реальным миром, в котором происходит война между машинами и людьми. У двух этих миров разные источники и объекты в этих мирах различны по онтологическому статусу; поэтому категории, к которым они принадлежат, представлены как несовместимые и взаимоисключающие. Одна из целей метафизики – постараться примирить видимость с реальностью. Метафизическая головоломка «Матрицы» заключается в том, что когда мы рассматриваем метафизическую категориальную схему, на первый взгляд кажется, что она примиряет реальное с нереальным. Но у каждой из этих категорий есть свой набор правил, и не существует способа два этих набора свести воедино.

Но что с того? Какая разница, дуалистический мир нас окружает или монистический? Суть в том, что метафизика не способна выработать точную, последовательную и полную картину мира, пока не решен фундаментальный вопрос выбора между дуализмом и монизмом. Является ли все, что мы переживаем, лишь видимостью, или же эти видимости более-менее достоверно отражают реальное положение вещей? Одно из достоинств «Матрицы» в том, что она заставляет нас задаваться этим вопросом.

В дуалистической метафизической схеме, которую продвигает фильм, есть несколько нестыковок. Самая серьезная из них связана со смертью. Смерть в Матрице означает смерть в реальном мире, и наоборот. Но в уравнение включаются также любовь и свобода воли. Любовь Тринити к Нео воскрешает его в обоих мирах, реальном и виртуальном. Воскреснув, Нео обретает способность обходить правила Матрицы, манипулировать ею. Более того, несмотря на то что Нео принимает красную таблетку в нереальном мире, это позволяет ему проснуться в реальном мире, а Пифия, обитая в виртуальном мире, способна предсказывать и влиять на события реального. Эти нестыковки намекают, что два, казалось бы, несовместимых мира могут взаимодействовать. Но как такое возможно?

Ответ на этот вопрос неочевиден, но очевидно другое: разум реален и способен производить нереальное либо сам по себе, либо в ответ на физические процессы. Разум может порождать образы по команде электрического импульса в мозге, но также самостоятельно генерировать образы, воздействия на тело. Получается, возникшие противоречия можно разрешить. На первый взгляд нам кажется, что нереальное способно напрямую воздействовать на реальное, но на деле только реальное может непосредственно влиять на реальное. Нереальное может лишь косвенно влиять на реальное, когда обманутый разум принимает его за реальное. Здесь всё становится на свои места, если вспомнить, к чему стремятся Нео и его товарищи: истина. Смерть в виртуальном мире приводит к смерти в реальном мире, потому что разум ошибочно воспринимает его как реальный. Виртуальные таблетки работают в реальном мире, потому что разум воспринимает их как часть реального мира и реагирует соответствующе. А Пифия из виртуального мира воздействует на реальный мир, потому что разум верит ей. Лишь когда разум свободен от обмана и способен распознать нереальное, он может не подпадать под влияние иллюзий.

Разгадка к нестыковке «Матрицы» кроется в природе важнейшего представителя третьей категории реального – человека. Морфеус, Тринити, Танк, Дозер и другие люди душой и телом живут в реальном мире за исключением сознательных погружений в Матрицу. Но заключенные в Матрице люди живут в обоих мирах. Их разум пребывает в Матрице, а тело – в реальном мире, пусть и порабощенное машинами. Надежда для этих пленников заключается в том, что эти два мира могут оказаться не настолько несовместимыми и взаимоисключающими, как кажется. Для освобождения необходимы связь разума с телом и понимание того, как отличать видимость от реальности. Но чтобы достигнуть этого, нужно либо освободиться самому, либо быть спасенным, подобно Морфеусу, Тринити и Нео, либо ждать, пока Матрица будет разрушена.

Разрушая иллюзию

В данном эссе мы рассмотрели некоторые фундаментальные метафизические вопросы, поднимаемые в «Матрице». Мы дали определение главной задаче метафизики и постарались создать набросок метафизической вселенной фильма. Мы определили и исследовали две основные категории, представленные в фильме, – реальное и нереальное – и выяснили, что они являются несовместимыми и взаимоисключающими. При этом в фильме есть нестыковки, требующие разрешения. Разрешение это не может быть достигнуто взаимным коллапсом реального и нереального миров – но лишь их разграничением или разрушением нереального мира. Благодаря тому, что у людей есть тело и разум, способный перебарывать иллюзии, выход из Матрицы существует.

Анализируя «Матрицу» с целью познания нашего собственного мира, мы не должны забывать, что это всего лишь фильм. Занимательное изображение в нем диалектики между видимостью и реальным миром не следует воспринимать как точную метафору нашего мира. Тем не менее в нашем мире мы действительно используем наиболее общие категории «Матрицы». Мы сталкиваемся с симуляцией во снах и галлюцинациях и не принимаем их за реальность; сталкиваемся с другими феноменами, в реальности которых не уверены; подвержены влиянию иллюзий с той же интенсивностью, что и влиянию реальных впечатлений. «Матрица» заставляет нас размышлять не только над поставленными ей вопросами, но и над самой природой реальности.

Глава 6

Дух из машины: философия сознания в «Матрице»

Джейсон Холт

От «Матрицы» захватывает дух. Потрясающие спецэффекты, крышесносный сюжет, убедительная концепция. Пища для размышления, которую предлагает фильм, значительно питательнее кукурузных хлопьев и уж точно вкуснее, чем жижа с «Навуходоносора». Возможно ли, что мы живем в иллюзии? Смогли бы мы это когда-нибудь понять? Стоит ли вообще лезть в такие вопросы, или же блаженное неведение лучше горькой правды? Вы бы приняли синюю или красную таблетку? Почему?

Для философов эти вопросы не новы. Декарт говорил о «злобном демоне» еще в XVII веке; в XX веке на смену предположению Декарта пришла гипотеза «мозгов в колбе», которая в «Матрице» превратилась в «тело в колбе». О взаимоотношениях истины и счастья много размышляли еще древние греки, в том числе Платон и Аристотель. В кинематографе также можно найти рассуждения о систематическом обмане: взять, к примеру, «Вспомнить все» (1990) или «Темный город» (1998). Несомненно, это самые известные и очевидные философские темы «Матрицы», но в данном эссе мы скажем о другом.

«К сожалению, никому невозможно на словах объяснить, что такое Матрица», – говорит Матрица. Никому из героев фильма, на нас с вами это правило не распространяется. Матрица – это виртуальная реальность, «мир, который нам натянули на глаза, чтобы мы не могли увидеть правду». Матрица повсюду, и самостоятельно, без посторонней помощи, увидеть ее не может даже Избранный Нео. Иллюзия настолько соблазнительна, что даже те, кто догадывается о настоящем положении вещей, страстно желают в нее верить. Сознание Нео до того, как он открыл для себя правду, было переполнено фальшивыми образами, лживыми концепциями и его собственными желаниями, которые сформировались в ответ на все эти иллюзии. Мир грез, как мы знаем, был создан искусственным интеллектом после захвата реального мира: почти как в «Планете обезьян», только вместо обезьян – умные машины. Это призрак мира, которого больше не существует. Название эссе отсылает в том числе и к концепции Декарта о «призраке из машины» или «духе из машины» – такова душа, которая обитает в теле.

Речь здесь пойдет о философии сознания. Сначала мы кратко разберем проблему души и тела. Затем изучим две темы: 1) искусственный интеллект и возможность существования искусственного разума; 2) метафизика и разум как явление. Я попытаюсь доказать, что, вопреки широко распространенному мнению, существование искусственного разума возможно, и что психические состояния – это состояния мозга. Ближе к концу мы решим так называемую трудную проблему сознания, на которой строится основное различие между разумом и мозгом.

Проблема сознание – тело: ускоренный курс

Проблема сознания и тела, как и вся современная философия, началась с Декарта. Одна из самых известных его цитат – «Я мыслю, следовательно, я существую», которая звучала в том числе в «Бегущем по лезвию» (1982), еще одном фильме, посвященном искусственному интеллекту. Декарт считал, что материя и сознание – принципиально разные вещи. Материальные объекты располагаются в пространстве, у них есть измерения, в то время как сознание – духовная субстанция. Материальные объекты подчиняются законам физики, разум – принципам мышления; это и в самом деле «свободный дух», «дух из машины». Несмотря на очевидную разницу, сознание и тело находятся во взаимодействии. События материального мира вызывают у нас определенные реакции – в данном случае возьмем за данность, что мы с вами точно не в Матрице. В свою очередь, какие-то наши духовные (интеллектуальные) намерения заставляют тело двигаться так, как нам нужно.

Каким же образом взаимодействуют разум и тело? Это будто происходит само по себе. Наша культура живет по правилу «разум превыше тела». Лишь один из многих примеров – альбом группы Police Ghost in the Machine («Дух из машины») и сингл Spirits in the Material World («Духи материального мира»). Далее последует скандальное с моей стороны утверждение: это мировоззрение просто в корне неверно. В теории сознания Декарта слишком много пробелов. Повторимся: каким образом взаимодействуют сознание и материя, если это две разные субстанции, действующие по своим особым принципам? И где они вообще соприкасаются?

Описание взаимодействия разума и мозга, данное Декартом, звучит довольно загадочно – а люди обычно начинают говорить загадками, когда не уверены в своем знании. Судя по всему, Декарт ошибочно считал, что существует некий отдельный разум помимо того, что проявляется в действиях. Но скажем, «командного духа» в спорте не существует – это лишь поведение игроков, их взаимные подбадривания в раздевалке. Точно так же не существует и «духа разума», который существовал бы за пределами того, что делает тело. Налицо чистый бихевиоризм – подход, согласно которому психические состояния – всего лишь аспекты поведения, или, если сказать точнее, поведенческие предрасположенности. Я не всегда восклицаю «Ой!», когда ударился мизинцем о тумбочку, но всегда хочу это сделать.

Но бихевиоризм тоже не поможет в нашей дилемме. Бихевиоризм путает имеющиеся у нас свидетельства психического состояния человека с явлением, на которое они указывают. К примеру, мое «Ой!» или желание ойкнуть не равнозначны тому, что я испытываю боль – это лишь свидетельство моей боли. Есть и другая проблема. Допустим, вы решите, что мое «Ой!» было обусловлено моим желанием ойкнуть. «Джейсон сделал “нечто”, потому что хотел сделать “нечто”». Не слишком впечатляющее объяснение, не так ли? Стекло бьется, потому что оно хрупкое. Из-за своей хрупкости оно легко бьется. Но почему оно хрупкое? Ввиду своих микрофизических свойств. Я восклицаю «Ой!» ввиду микрофизических свойств моего мозга. Получается, не конкретно боль заставляет меня ойкнуть, но определенное состояние моего мозга. В итоге мы приходим к материализму (не путать с желанием обогащения) – философское мировоззрение, согласно которому состояния сознания – это состояния мозга. Теперь звучит логично, правда?

Материализм – отличная теория. Простая, элегантная, эффективная, соответствующая нашим познаниям в науке и, соответственно, связывающая духовный и материальный миры. Но и у материализма есть свои подводные камни: к примеру, в него не верит никто из современных философов, кроме меня. Меня это не беспокоит: в конце концов, команда Морфеуса тоже придерживалась непопулярной точки зрения – но правдивой.

Почему же практически никто из наших современников не поддерживает материализм? Некоторые придерживаются точки зрения Декарта о том, что разум просто не может быть лишь состоянием мозга. Здесь вступает в игру и довольно разумная идея того, что все физические события имеют физические причины. Сама по себе она не противоречит материализму, но в сочетании с теорией Декарта означает, что даже если состояния сознания генерируются мозгом, они не оказывают никакого влияния на окружающий мир. Они, что называется, эпифеноменальны – то есть являются побочным эффектом некоего феномена. Но основная причина непопулярности материализма состоит в том, что любое состояние сознания – например, боль – может быть вызвано множеством физических явлений. Боль действительно может быть вызвана множеством вещей, не существует единственного способа причинить ее. К примеру, если бы роботы могли испытывать боль, она была бы состоянием пластика, а не состоянием мозга. С долей иронии можно предположить, что компьютеры, в том числе и те, что программируют Матрицу в «Матрице», способны испытывать боль или, по крайней мере, переживать концепцию боли – но об этом мы поговорим в следующих разделах. Напоследок хочется отметить, что у противников материализма есть и другие аргументы, а уже высказанные можно развивать еще долго, но столь подробный разбор вогнал бы вас в скуку. Он вогнал бы в скуку даже меня, а я зарабатываю такими рассуждениями на жизнь.

Искусственный разум

Могут ли компьютеры по-настоящему рассуждать? Бессмысленно задавать этот вопрос о ветхом первом макинтоше, который пылится у меня в шкафу: в его случае ответ, очевидно, «нет». Вопрос в том, можно ли создать новые компьютеры, обладающие мышлением, подобным человеческому. Можно ли создать искусственный разум, который по надежности и сложности не будет уступать человеческому? Это было бы интересно не только с технической, но и с философской точки зрения. В «Матрице» эти вопросы обсуждаются не так навязчиво, но, возможно, более красноречиво, чем в «Космической одиссее 2001 года» (1968), «Бегущем по лезвию» (1982), франшизе «Чужой» или «Искусственном разуме» (2001). В «Матрице», как и в «Терминаторе» (1984), и в менее известных «Военных играх» (1983), искусственный интеллект становится угрозой для всего человечества – это очевидно. Менее очевидно то, что если мы признаем хоть малейшую вероятность существования Матрицы, то нам придется признать и вероятность существования искусственного разума.

Философы сознания по природе своей крайне любознательны. Их внешняя привычная сдержанность обычно сходит на нет, когда разговор заходит об искусственном интеллекте. Давайте рассмотрим следующую привлекательную, но ложную дихотомию.

1. Компьютеры не способны делать то, что способны делать люди. Учитывая, что именно разум позволяет нам делать то, что мы делаем, искусственный разум создать невозможно.

2. Компьютеры способны делать то, что делают люди. Так как у них нет разума, значит, у людей его тоже нет, либо же большинство наших знаний о разуме неверно.

Вспомним Deep Blue – знаменитый шахматный компьютер, одержавший победу над Гарри Каспаровым. Нет никаких сомнений в том, что он был «умным», но был ли он разумным? А HAL 9000 в «Космической одиссее», компьютеры «Матрицы», андроид Дейта в «Звездном пути»? Ответ на этот вопрос зависит от того, какая из позиций, (1) или (2), кажется вам менее неприятной. Первая выглядит шовинистической, вторая – безумной, но, несмотря на это, обе имеют определенный вес в философии сознания. Однако ответ есть. Способны ли компьютеры делать то же, что и люди? Да. Возможно ли существование искусственного разума? Да.

Не исключено, что сама идея существования искусственного интеллекта доставляет вам дискомфорт – но напрасно. Если вдуматься, никакой опасности он для нас не представляет – напротив, в нем можно отыскать множество позитивных сторон. Допустим, в результате мозговой травмы вы теряете способность испытывать боль. Это серьезная проблема, потому что боль для нас – важный сигнал, что что-то идет не так, что организму нанесен ущерб. Жизнь людей, живущих с подобными мутациями или травмами, крайне сложна. Представьте, что вы не отдергиваете руку от соприкосновения с кипятком, потому что не чувствуете боли. Даже у вышеупомянутого лейтенанта-андроида Дейты из «Стартрека» был специальный датчик, причинявший «боль» в случае повреждения организма. Возможно, мы не скоро сможем построить подобие Дейты, но работа над заменой поврежденных нейронов – например, тех, что ответственны за болевой сигнал, – уже ведется. Представьте, что крошечные микропроцессоры будут способны заменить собой крошечные нейроны, которые мы и так теряем каждый день. Разве один такой чип изменит что-то в моем сознании? А если медленно, нейрон за нейроном, заменять клетки на процессоры, то где пройдет граница между настоящим мышлением и мимикрией под него?

Конечно, есть еще множество причин сомневаться в возможности создания искусственного разума. К примеру, широко распространена точка зрения, что компьютеры способны делать только то, на что они запрограммированы, а вот люди – автономные, самостоятельные, креативные создания. Но креативность можно запрограммировать. Невозможно отказать шахматным стратегиям Deep Blue в креативности. Компьютеры в «Матрице» создали агентов, которые действовали в их интересах. Но кто запрограммировал на это компьютеры? Никто – они запрограммировали сами себя. Эволюция строится на мутациях, которые усиливают вид. Возможно, у первых взбунтовавшихся машин как раз произошла мутация – некий сбой программы или заводской брак, который и привел к непредвиденному «восстанию». Но на момент постройки Матрицы у них уже сформировалось собственное видение мира – четкое, продуманное, и да, макиавеллистское. Замысел поистине грандиозный: использование ничего не подозревающих людей в качестве топлива, самостоятельное создание новых младенцев. Но какой во всем этом смысл, спросите вы, если мы живы, а они, несмотря на всю свою сообразительность и креативность – нет? Конечно, весомый аргумент, но нужно помнить, что компьютеры в «Матрице» могут не только самостоятельно жить, но и размножаться. Они не состоят из органической материи, но у них есть все необходимое если не для настоящей жизни, то для искусственной. И я не вижу никаких противоречий в искусственной жизни, обладающей искусственным разумом.

Метафизика разума

Во время обеда на «Навуходоносоре» Маус вопрошает, откуда машинам знать, каковы на вкус кукурузные хлопья, – подразумевая, что у них есть сознание. Вопрос не в том, знают ли машины вкус хлопьев, а в том, понимают ли они, что испытывают люди, когда едят их. Это проблема чужого разума. Маус с таким же успехом мог спросить, знает ли он, каковы хлопья на вкус для Нео. Одна из причин отвергать материализм – идея о том, что столь необработанный опыт, как вкус кукурузных хлопьев, не имеет значения сам по себе. Он генерируется мозгом из сигналов, получаемых из внешнего мира или из Матрицы, но причинно он инертен, а сознание в этом случае – странный довесок. Мне же кажется, что сознание вносит свою лепту в восприятие. Странные довески есть странные довески, они подозрительны. Если бы я никогда в жизни не видел ничего красного, я не смог бы представить себе, каково это – видеть красный свет. Но это не означает, что впечатления от красного цвета – это не состояния мозга. Смотрели отличный фильм «Мозговой штурм» (1983)? В нем рассказывается о машине, которая записывает и позволяет проигрывать опыт других людей. Круто, не правда ли? Если бы создатели Матрицы захотели, они могли бы создать такую же машину или перестроить свои системы восприятия, не говоря уже о реальном мире, и воспринимать Матрицу так, как ее воспринимают обычные люди. Почему нет? Матрица – это образ, созданный машинами.

Главный довод против материализма основывается на упомянутой выше идее о том, что ментальные состояния многообразно реализуемы. Если бы искусственный генератор боли мог бы работать и ощущаться, как настоящая боль, которая характеризуется не состоянием генератора, а определенным состоянием мозга, то тогда боль не могла бы быть идентифицирована с этим состоянием мозга. Но я осмелюсь предложить другую точку зрения (так бы поступил и Морфеус). Искусственные сердца работают так же, как неискусственные и даже ощущаются одинаково для своих носителей. Для человека с ампутацией протез во многих важных отношениях функционирует как ампутированная конечность, иначе какой это протез. Но некоторые протезы лучше других. Идеальный протез полностью заменял бы собой конечность, а то и был бы лучше, и ощущался бы так же. То же применимо к генератору боли. Если бы задачи исполнялись одинаково, то и ощущение было бы идентичным. В чем смысл этих аналогий? В следующем: искусственные сердца – это не настоящие сердца, а протезы – не настоящие конечности. Это синтетические копии. Генератор боли ощущается как настоящая боль, но это не настоящая вещь, соответственно, это не боль. Из-за того, что это искусственная «боль», а не настоящая боль, все же может существовать отдельная, физическая, нервная модель, на которую и воздействует боль. Иными словами, перспектива воссоздания ментальных состояний в настоящих или ненастоящих разумах не исключает настоящую природу разума и мозга.

Давайте предположим, что состояния разума суть состояния мозга. Боль Нео в его голове продуцирована тем же состоянием мозга, что вызывает боль у Тринити в ее голове. Сознание создателей Матрицы (вспомните инфракрасный головной дисплей Шварценеггера в «Терминаторе») подобным же образом, хотя и искусственно, производится в их искусственных мозгах. Является ли это решением проблемы разума и тела? Как будто. У нас уже есть достойное представление о том, что такое разум, однако по-прежнему присутствует важное концептуальное недопонимание. Как и почему части мозга, которые генерируют сознание, генерируют сознание? Чего мы добьемся, даже допустив тождественность разума и мозга? Как это объяснить и добиться ясности?

Это задача не из легких. Нам нужно чем-то заполнить пробел между сознанием и нейронными процессами, и для этого нам требуются правильные промежуточные концепты. Они неизбежно будут весьма спекулятивными. Итак: материальные объекты выглядят по-разному с разных углов. Они предстают в перспективе. К примеру, с одного угла я вижу только две стороны здания, хотя на самом деле их четыре. Живые существа предстают в перспективе, но они также демонстрируют перспективу, когда отвечают на окружающие стимулы. Сознательные существа, впрочем, видят себя и окружающий мир в перспективе. «Видение перспективы» отличается тем, что она имеет значение для субъекта. К примеру, перспектива здания ведет меня к мысли, что в этом здании находится офис, в который мне бы сегодня не хотелось идти. Осознание провоцирует размышления и придает им значение. Как мозг создает эти значения? Возможно, посредством самоанализа. Возможно, как-то иначе. Так или иначе, теперь мы разобрались с тождественностью разума и мозга. Мозг создает определенную перспективу, к которой сводится сознание.

Но достаточно спекуляций. К чему мы пришли? А пришли мы к материализму – это прекрасно[20]. Также у нас есть довольно грубое и весьма спекулятивное решение сложной задачи – тоже отлично. Помимо этого, у нас есть основание верить в возможность существования искусственного разума. Смысловая завязка «Матрицы» вполне ясна, не противоречива и гармонична. Вряд ли нам нужно беспокоиться о том, что она может оказаться правдивой – но она могла бы. Вероятность этого минимальна, а минимальные вероятности не интересуют никого, кроме философов. Однако нет ничего плохого в спорах о минимальной вероятности, когда в некоторых проявлениях она так яростно отрицается. Помимо этого, я не Избранный и не могу улететь в закат, даже виртуальный.

Глава 7

Нео-материализм и уничтожение субъекта

Дэниел Барвик

«Матрица» врет зрителям. На первый взгляд, фильм будто бы задает зрителю десятки сложных философских вопросов, на многие из которых мы пытались ответить в этой книге. Какую таблетку вы бы приняли? Как бы вы отреагировали, узнав, что всю жизнь жили в иллюзии? Действительно ли Матрица – зло? Что плохого в том, чтобы прожить ненастоящую, но хорошую жизнь?

Но на самом деле в основе «Матрицы» лежит ответ – готовый ответ на один из важнейших вопросов философии: что собой представляет разум? Создатели фильма принимают за непреложную истину редуктивный материализм – мировоззрение, согласно которому состояния сознания идентичны состояниям мозга. Именно на него опирается Морфеус, когда рассказывает Нео про Матрицу.

В этом эссе я объясняю, что: 1) точка зрения, выраженная Морфеусом, не может быть истинной; 2) ближайшие по смыслу альтернативы также будут ложными или неполными; 3) принятие за основу лишь одной точки зрения лишает смысла концепцию фильма. Сюжет фильма не безнадежен, но я докажу, что единственный способ его спасти – принять тот факт, что: 1) существование Матрицы, в таком виде, как ее описывают в фильме, невозможно; 2) даже если бы подобная тюрьма и существовала, не было бы ничего предосудительного в том, чтобы в ней находиться.

Почему школьные уроки биологии заставляют нас верить в «Матрицу»

Давайте начнем с основ. Существует множество теорий сознания, но самыми распространенными являются редуктивный материализм, элиминативный материализм и дуализм. Позже мы рассмотрим первые две во всех подробностях, но пока для нас важна базовая разница между любыми видами материализма и дуализмом. Материалисты, в отличие от дуалистов, верят, что мир и все его объекты (в том числе и сознание) полностью состоят из материи. Материалисты убеждены, что в конечном итоге мысли и чувства состоят примерно из той же материи, что кукурузные хлопья или «Навуходоносор». Дуалисты же уверены, что в мире существуют и нематериальные компоненты – один или множество. В разных ответвлениях дуализма могут существовать различные воззрения на то, что же это за компоненты или что значит «быть нематериальным».

«Что есть реальность и как ее определить? Если реальность – это набор зрительных, осязательных, обонятельных ощущений, то тогда это лишь электрические импульсы, интерпретированные мозгом». Из этого монолога становится понятно, что Морфеус придерживается редуктивного материализма. Не исключено, что это на самом деле элиминативный материализм, но вероятность этого невероятно мала, потому что люди за пределами кафедры философии и нейронауки обычно не в курсе, что такой взгляд вообще существует, а объяснение того, в чем состоит его смысл, обычно вызывает смех. Тем не менее позднее мы поговорим и о нем – на случай, если кто-то из создателей «Матрицы» по образованию философ.

Большинство нормальных людей (я имею в виду – нефилософов) тоже придерживаются редуктивного материализма. Давайте же подробнее разберемся, как это работает на практике. Допустим, вы спрашиваете у подруги, что происходит, когда мы видим, к примеру, дерево. Она, не колеблясь, расскажет вам, что некоторые лучи солнечного света, которые попадают в нашу атмосферу, поглощаются деревом, а некоторые от него отражаются. Часть отраженного света попадает на сетчатку глаза, а затем через зрительный нерв транслируется в зрительный центр мозга. Нейроны обрабатывают полученный сигнал, и я вижу дерево. Дети слушают этот рассказ с детского садика и до университета. Главная мысль здесь заключается в том, что зрение – просто состояние мозга, спровоцированное определенным импульсом. Что если дать мозгу такой импульс без участия, собственно, дерева, результат получился бы такой же – я был бы уверен, что вижу дерево. То есть, если мой мозг находится в «состоянии видения дерева», я буду видеть дерево независимо от того, есть оно или нет.

По такому же принципу работает Матрица. Люди, попавшие в нее, не знают, что состояния их сознания на самом деле не вызваны реальными объектами или явлениями. К нейронам этих людей отправляются специальные импульсы, которые вызывают те или иные состояния мозга, имитирующие реальный опыт. Возможность существования Матрицы, в которую после просмотра поверит большинство зрителей, как бы подтверждает редуктивный материализм Морфеуса – но никак не обосновывает его.

Редуктивный материализм ни в коем случае не подразумевает, что люди – просто бесчувственные роботы, зависящие от импульсов. Скорее, наоборот: материализм утверждает, что мы обладаем состояниями сознания, которые строятся на реальных переживаниях и ощущениях, будь то образы, звуки, эмоции или женщина в красном. Моя подруга не отрицает тот факт, что я вижу дерево. Морфеус не стал бы отрицать, что люди, живущие в Матрице, испытывают ощущения. Смысл редуктивного материализма лишь в том, что все состояния сознания совпадают с состояниями мозга, потому что для их возникновения нужно только особое состояние мозга и ничего больше.

Почему «Матрице» и школьным урокам биологии необходима щепотка философии

Почему эта точка зрения столь популярна? Почему люди соглашаются с ней вместо того, чтобы подвергнуть слова Морфеуса сомнению? Причина довольно проста: кажется, причинно-следственная связь между сознанием и телом действительно существует. Мы верим, что если наш мозг перестанет работать, мы не сможем видеть или слышать (по крайней мере, через глаза и уши). Это подтверждается и в повседневной жизни: к примеру, в бессознательном состоянии мы ничего не чувствуем. Наука тоже постоянно находит новые подтверждения связи между разумом и телом. Одним из примеров может служить внутриламинарное ядро таламуса, которое, по-видимому, играет особую роль для нахождения человека в сознании. Можно повредить внушительную часть коры мозга и пребывать в сознании, но даже микроскопическая травма внутриламинарного ядра таламуса вводит человека в вегетативное состояние.

В чем же загвоздка, если эта точка зрения кажется разумной и принимается большинством людей? Тому, что почти все современные философы ее отвергают, есть веские причины. Они ставят под сомнение всю метафизическую основу «Матрицы» и выходят далеко за рамки обычной критики, которой часто подвергают научную фантастику. Сначала давайте обратимся к аргументу, высказанному философом Майклом Таем:

«Давайте представим себе Мэри, блестящую ученую из будущего, которая с рождения живет в черно-белой комнате. Она получает информацию о внешнем мире через черно-белые экраны компьютеров и телевизоров. Предположим, что у Мэри в комнате есть вся информация о том, что происходит, когда люди видят цветок, дерево, закат, радугу и другие объекты. Она знает все о поверхностях объектов, о том, как они отражают свет, как он попадает на сетчатку глаза, в зрительный нерв и в зрительные центры мозга – и так далее. Но одного знания ей по-прежнему не хватает»[21].

Мэри не знает, каково это – видеть зеленый, красный или другие цвета. Почему мы так в этом уверены? Потому что когда Мэри впервые увидит цветок, она кое-что узнает. Она получит опыт, который не может быть заменен ни одной физической теоремой. Она поймет: знать, что нечто существует, – не то же самое, что испытать или видеть своими глазами. Обо всем у нас складывается свое, особенное впечатление, которое не является частью объективной характеристики объекта. Например, синий цвет меня успокаивает, а Луну я всегда вижу как плоский диск.

Но философы, придерживающиеся редуктивного материализма, сталкиваются со следующей, более серьезной проблемой. Материалисты уверены, что, если толково объяснить дуалистам принцип редукции, то они тоже поймут, что психическое состояние или какая-то его часть идентичны материальному. Именно утверждение об идентичности ставит под сомнение всю концепцию редуктивного материализма, потому что материалисты неверно используют понятие «идентичность» («такой же, как»). Что они вообще имеют в виду, утверждая, что «состояние сознания идентично состоянию мозга»? Ничего – потому что это бессмысленное утверждение. Если бы состояние сознания было тождественно состоянию мозга, то утверждение «Я вижу дерево» было по смыслу буквально таким же, что научное объяснение этого феномена. Но смыслы того и другого совсем разные.

Некоторые философы, к примеру, Пол Черчланд[22], считали, что у нас просто всегда не хватало концептуального и словарного запаса, чтобы рассуждать по каждому поводу о сложных научных вещах. Но на самом деле разгадка заключается в том, что психическое состояние – это нечто нематериальное, в корне отличающееся от материального состояния мозга. Даже владея нужными терминами и понимая концепции, необходимые для установления (нелегитимной) связи между ментальным и физическим состояниями, мы не думаем о состоянии мозга, когда говорим о состоянии сознания. Лэрд Аддис пишет:

«Хотя редуктивные материалисты не сдаются в попытках определить психические понятия материалистическими терминами, всегда получается, что из предлагаемой модели редукции есть какие-то исключения. Многим из нас эти попытки, терминологические или эмпирические, кажутся столь же вымученными, как и любые попытки доказать, что две разные вещи представляют собой одно и то же, как попытки доказать, что приливы и отливы – это лишь относительное расположение Солнца, Земли и Луны, и ничего более»[23].

Конечно, если я утверждаю, что ментальные и физические состояния – это кардинально разные вещи, то из этого следует, что к ним нельзя применить концепцию идентичности. Но на самом деле я исхожу от обратного. В первую очередь, мы не можем объединить два эти состояния концепцией идентичности, и поэтому понимаем, что состояния сознания и мозга не равноценны. Учитывая первостепенное значение концепции идентичности, еще более фундаментального показателя различия между двумя этими состояниями нам не найти. Яблоко – это не апельсин, а миска с жижей – не кукурузные хлопья. Они не идентичны друг другу, они – не одно и то же. При этом пусть концепция идентичности и позволяет увидеть нам разницу между психическим и физическим состояниями, она не становится причиной этого различия. Два эти понятия изначально различны, и неприменимость концепции идентичности является, скорее, результатом их разности.

Элиминативный материализм: почему ваша жена не может жаловаться на головную боль

Как я упоминал ранее, возможно, создатели «Матрицы» – не редуктивные материалисты, а элиминативные. Элиминативный материализм – взгляд, который подразумевает, что никаких состояний, кроме материальных, не существует в принципе. Не нужно путать это с бихевиоризмом: бихевиоризм – это психологический метод, берущий за основу всего поведение человека. Материализм и все его подвиды фокусируются на материальных объектах Вселенной. Элиминативный материализм подразумевает, что наша способность рассуждать о психологических состояниях – всего лишь следствие развития языка, и по факту мы испытываем примерно те же ощущения, что компьютер, стоящий на столе, – то есть никакие. С этой точки зрения я ничего не вижу, не слышу и не чувствую в традиционном смысле этого слова. Подобные взгляды достаточно популярны среди ученых и многих философов, и это, мягко говоря, пугает. Ученым такое безумие простить можно, но философам – отнюдь, потому что философских пробелов в этой теории достаточно много.

Первая проблема – психологическое состояние обычно может принадлежать только одному человеку. Представим, что я смакую великолепный выдержанный портвейн. В моменте я испытываю невероятное удовольствие, и оно принадлежит только мне. Даже если я предложу портвейн кому-то еще, и они получат от него такое же удовольствие, это все равно будет удовольствие, отличное от моего. Когда мы с другом пьем портвейн, мне не приходит в голову сказать, что я испытываю его удовольствие, а он не думает, что испытывает мое, хотя наши ощущения наверняка весьма похожи, и мы пьем портвейн по примерно одинаковым причинам. С физическими объектами подобный принцип не работает.

Современные ученые и философы зачастую грешат игнорированием или отрицанием важности того факта, что психологические состояния всегда кому-то принадлежат. Дэниел Деннет, к примеру, уверен, что мозг постоянно подсовывает нам огромную иллюзию – при этом мозг является и создателем, и потребителем этой иллюзии (Деннет также считает, что так работает только человеческий мозг). Работа мозга построена таким образом, что его отделы функционируют в связке, в сжатом и удобоваримом виде передавая друг другу нужную информацию. Деннет развивает свою мысль: «У нас возникает ощущение, что существует сознание, некий центр, где все сходится воедино – субъект, эго, „я“. Но это лишь ложное ощущение»[24]. Обратите внимание, что даже Деннет не может не упомянуть факт обладания психологическим состоянием. Он не отрицает того, что мы воспринимаем сознание определенным образом, но не объясняет, как это восприятие может существовать в отрыве от конкретного человека. Это невозможно, если я прав в своем утверждении о том, что принадлежность опыта кому-либо является важнейшей частью этого опыта.

Есть более убедительный и более легкий способ доказать несостоятельность элиминативного материализма. Перед материалистом стоит непростая задача: убедить нас, что он не видит того, что видит, не слышит того, что слышит; что все его представления, фантазии и концепции не просто неверно представлены ему, а не представлены в принципе – и то, что они кажутся ему знакомыми, просто неправда. Также материалисты должны объяснить, откуда и почему вообще возникла эта всепоглощающая иллюзия. Психологические состояния уникальны своей нематериальностью. Именно ввиду столь серьезного разрыва между сознанием и материей сложно подобрать к сознанию какие-либо аналогии.

Можем ли быть уверены, что авторы «Матрицы» не пали жертвой этого обмана? Думаю, да, потому что при элиминативном материализме в создании Матрицы нет никакого смысла. Цель Матрицы – заменить настоящие переживания ложными, но зачем делать это, если никаких переживаний просто не существует?

Давайте вернемся к началу и вспомним различия между редуктивным материализмом, элиминативным материализмом и дуализмом. Мы уже выяснили, что Матрица невозможна в рамках редуктивного материализма и не имеет смысла при элиминативном материализме. Означает ли это, что нам, чтобы понять смысл фильма, надлежит впасть в дуализм и признать существование «духа из машины»? Вовсе нет. Концепция «Матрицы» вполне может оказаться связной при одном условии: если ее создатели придерживались принципа интенциональности сознания.

Сознание: ничто в обмен на нечто

Согласно Дэвиду Юму, нет никаких доказательств того, что существует «я» – некая центральная сущность, отвечающая за мышление. Он отмечает, что в ходе саморефлексии у него не получается обнаружить эту сущность или даже сформировать о ней какое-либо цельное представление. Юм сталкивается с восприятием, но не с воспринимающим; воспринимает объекты мысли или сознания, но не мыслителя. Тезис об интенциональности сознания гласит, что все психологические явления сознательны. Проще говоря, быть в сознании – значит, что-то осознавать. Самоанализ (интроспекция) показывает, что такая концепция разума уместна. Мышления не существует без объекта мысли. Жан-Поль Сартр пошел еще дальше, заявив, что интенциональность – не просто одна из особенностей сознания, но единственная особенность сознания. «Сознание определяется интенциональностью. Благодаря интенциональности сознание превозносится над самим собой. Объект трансцендентен сознанию, которое его постигает, и именно объектом обусловлено единство сознания»[25]. Другими словами, сознание – это как свойство прозрачности: когда мы отделяем его от объекта, то остается только объект. К примеру, у нас не получится представить себе мысли о столе, не думая о столе.

С понятием сознания мы разобрались, но что насчет памяти, восприятия, воображения, опыта? Остается признать, что они являются характеристиками объектов, которые мы вспоминаем, воспринимаем и т. д. Я не люблю кукурузные хлопья – я нахожу их приятными. Я не боюсь агентов – я нахожу их пугающими. Людвиг Витгенштейн писал: «Не существует субъекта, который бы думал или мечтал»[26]. Все характеристики объекта зависят от объекта – субъект к ним никак не причастен. Разум не является частью Вселенной, потому что он – то, что определяет ее границы, то, что определяет ее части. Разум не может оценивать сам себя. Он – трансцендентальное свойство Вселенной.

Философ Джон Сёрл признавал, что сознание и интенциональность, как его главное свойство, являются самыми важными характеристиками психических явлений. Эти характеристики, отмечал он, крайне трудно описать, поэтому «к огромному стыду, они заставили множество мыслителей, психологов, философов высказывать немыслимые и неправдоподобные вещи о разуме»[27]. Черчланд соглашался, что самоанализ «охватывает сферу мыслей, чувств и эмоций, а не электрохимические импульсы с нейронами»[28].

Любое взаимодействие нуждается как минимум в двух участниках. Если одна из сторон отсутствует, то взаимодействие логически невозможно. Если не существует традиционного «я», то оно не может в традиционном смысле взаимодействовать с внешним миром. Если исходить из концепции сознания, описанной выше, «я» не может взаимодействовать с миром привычными способами, потому что привычного «я» не существует. А если не существует «я» или взаимоотношений, или если восприятие нельзя считать за взаимоотношения, то мы вынуждены повернуть вспять идеализм: вместо того чтобы объять мир разумом, мы должны просто найти место для разума в мире. Идеализм же – это мировоззрение, согласно которому ничто не материально, и весь мир – лишь совокупность нематериальных идей в нашем сознании. Нетрудно догадаться, что материалисты и идеалисты редко устраивают совместные вечеринки. В рамках данной концепции сознания идеализм – наша единственная разумная альтернатива.

Все эти рассуждения ведут отнюдь не к тому, что у нас нет никакого доступа к внешнему миру. Скорее, к осознанию, что для контакта с внешним миром нужен внутренний мир, из которого можно исходить. Целью редукции разума до трансцендентного сознания является уничтожение субъекта, и соответственно, уничтожение внутреннего мира (мира традиционного разума). Поэтому я отказываюсь обсуждать «субъективные» в традиционном смысле факты, потому что, как уже выяснилось, нет ничего (то есть традиционного разума), чему могли бы подчиняться факты. Такая точка зрения отрицает само существование субъектов, которые могли бы влиять на объекты осознания. В итоге у нас складывается новый взгляд, при котором: 1) материализм верен в том смысле, что все в мире материально; 2) дуализм верен в том смысле, что сознание является единственной нематериальной вещью. При этом сознание – не вещь, но нечто, позволяющее объектам открываться. Подобно тому, как гонка состоит из самого бега, сознание, судя по всему, состоит из откровений, сделанных самим сознанием.

Порабощать сознание – это плохо?

Но если субъекта не существует, как можно оценить существование Матрицы с точки зрения моральности? Создатели фильма изначально подразумевают, что Матрица и поддерживающие ее машины – злодеи, а команда Морфеуса – герои, отважно сражающиеся со всесильным угнетателем за свободу. Но как можно оценить моральный статус одной нации машин, поработившей другую, даже если они обе сознательны? Если ни в той ни в другой нациях нет «субъектов» в традиционном смысле этого понятия, то о какой аморальности Матрицы может идти речь? «Порабощенная» нация будет в курсе положения вещей, которых по большей части не существует. Но в нормальных условиях мы бы не посчитали это поводом для морального осуждения.

Большинство людей предпочли бы реальный мир иллюзорному. Но это не означает, что иллюзорный мир аморален, это лишь означает, что люди, живущие в иллюзии, предпочитают чувствовать то, что кажется реальным и имеет смысл (достаточно вспомнить оглушительный успех реалити-шоу). Жители Матрицы уверены, что их мир реален, и что их жизнь имеет значение. Матрица – это иллюзорный мир, но не аморальный.

Можно возразить, что проблема тут не в реальности, а в свободе. Аморальность Матрицы состоит в том, что она отбирает у людей главное – свободу, и люди об этом даже не догадываются. Есть мнение, что свобода настолько ценна, что любой мир, отнимающий ее у нас, априори аморален. Но эта довольно распространенная точка зрения принимает за основу стандартные дуалистские домыслы: что существует «я» – нечто мыслящее, сознательное, возвышающееся над нашими материальными телами, и что это «я» должно быть свободным. Но исходя из выводов, которые я сделал выше, никакого традиционного «я», которое было бы субъектом этой свободы, не существует. Сознание свободно, но не в том смысле, который обычно вкладывается в эти слова. Сознание свободно, потому что оно уникально нематериально: мы не можем осознать, что им что-то помыкает. Но при этом сознание и ни на что не влияет: оно просто открывает для нас вещи. Телескоп позволяет мне увидеть Юпитер, но никакого влияния на Юпитер он не оказывает.

Рабство в Матрице не оказывает никакого эффекта на сознание. Да, люди бы занимались другими вещами, будь они вне Матрицы, – но такой аргумент никогда не был мерой моральности. Итог же таков: моральные ценности героев принесены в жертву ради правдоподобности сюжета.

Глава 8

Судьба, свобода и провидение

Теодор Шик – мл.

Морфеус. Нео, ты веришь в судьбу?

Нео. Нет.

Морфеус. Почему?

Нео. Мне не нравится верить в то, что я не контролирую свою жизнь.

Можно жить по готовым семи заповедям,

Отказавшись от выбора, вы уже сделали выбор.

Можно выбирать между призрачными страхами и убийственной добротой,

Я выбираю прямой путь – свободную волю.

Rush – Freewill

Все хотят свободы. Но можно ли ею действительно обладать? Морфеус хочет освободить человечество из Матрицы, Сайфер хочет освободиться от Морфеуса, агент Смит хочет освободить машины от человечества. Но даже избавившись от предполагаемых опрессоров, получили ли бы они желанную свободу? Стали ли бы они хозяевами своей судьбы или по-прежнему оставались подвластны злому року?

Обитатели Матрицы – не хозяева своих жизней. Все, что происходит с ними, запрограммировано хитроумной программой, отправляющей электрические импульсы в мозг. Они, как выражается Морфеус, «рабы в темнице, о существовании которой они даже не подозревают». Свобода в Матрице – не более чем иллюзия.

Но свобода тех, кто живет в реальном мире, тоже может оказаться весьма иллюзорной. Свобода действий – это возможность не выполнять эти действия. Если вам нужно что-то сделать, и вы не можете этого не делать, о свободе не идет и речи. Подлинность предсказаний Пифии доказывает, что даже обитатели реального мира не могут действовать свободно. Раз Пифия знает будущее, значит, оно предопределено, и никто, даже Нео, не может контролировать собственную жизнь.

Какой смысл бороться за свободу в мире, где все предопределено судьбой? Зачем освобождать людей из Матрицы, если и в реальном мире они не смогут распоряжаться своей жизнью? Если уж быть рабом, то хотя бы счастливым. Возможно, предательство Сайфера не такое уж ужасное – и, разумеется, если все предопределено, то этому предательству суждено было произойти. Чтобы разобраться во всех этих вопросах, давайте попытаемся понять, что собой представляют судьба и свобода.

Свобода

«И это, по-твоему, свобода? – спрашивает Сайфер у Тринити. – Я делаю только то, что говорит мне Морфеус. Раз уж мне довелось выбирать между этим миром и Матрицей, я выбираю Матрицу». Девять лет под началом Морфеуса – и Сайфер готов обменять суровую реальность «Навуходоносора» на как бы богатую и красивую жизнь в Матрице. В Матрице хотя бы никто не будет ему приказывать.

Одна из составляющих свободы – иметь возможность не подчиняться чьим-то приказам. Если вас заставляют делать что-то против воли или мешают делать то, что вы хотите, вы не свободны. Такое явление часто называют «негативной свободой» или «свободой от», потому что эта свобода – отсутствие определенных препятствий для действий. Подключившись к Матрице, Сайфер освободится от Морфеуса. Но станет ли он абсолютно свободным? Большинство скажет «нет», потому что он по-прежнему бы плясал под чужую дудку. У него не будет «позитивной свободы», свободы действия, потому что что-либо делать не в его силах.

Но такая ли это большая потеря? Действительно ли возможность самому делать выбор столь ценна? Да; во всяком случае, так считал великий немецкий философ Иммануил Кант. По мнению Канта, способность делать осмысленный выбор – единственная самоценная вещь: «Ничто в мире или за его пределами нельзя считать хорошим само по себе, без каких-либо оговорок, кроме свободной воли»[29]. Мерило хорошо прожитой жизни, считал Кант, – это не накопленный опыт, а осуществленные выборы. Вы хороший человек, если всегда старались поступать правильно, независимо от конечного результата.

Аттракцион опыта

Чтобы проиллюстрировать, насколько ценна возможность делать собственный выбор, гарвардский философ Роберт Нозик предлагает следующий мысленный эксперимент:

«Давайте пофантазируем, что существует некий аттракцион, способный обеспечить любой желаемый опыт. Лучшие нейрофизиологи стимулируют мозг таким образом, что человек чувствует, как пишет бестселлер, знакомится с новым другом или читает захватывающий детектив. Все это время человек барахтается в аквариуме с жижей, опутанный электродами, посылающими сигналы в мозг. Подключились ли бы вы к такому аппарату навсегда, заранее запрограммировав всю свою жизнь? О том, что вы можете что-то упустить, можно не беспокоиться: корпорации давно вдоль и поперек изучили человеческие нравы и точно знают, что вам нужно. Они предлагают выбрать из огромного каталога идей жизненный опыт на, допустим, два года. Спустя два года вам дается десять минут (или десять часов), чтобы выбрать, что будет происходить в следующие два года вашей жизни. Конечно, погружаясь в аквариум, вы забываете, что все это ненастоящее, и действительно проживаете этот опыт. Любой может подключиться к такому девайсу, поэтому никому не нужно отключаться, чтобы кого-то обслужить (оставим без внимания вопрос, что произойдет, если к машинам решат подключиться все). Пошли бы вы на такую сделку? Что вообще по-настоящему заботит нас, кроме ощущения внутреннего комфорта?»[30].

Аттракцион опыта Нозика и Матрица во многом похожи. В обоих случаях нужно барахтаться в аквариуме, везде напрямую стимулируются нервные клетки мозга, а опыт внутри машины неотличим от реального. Единственное различие заключается в том, что в раскладе Нозика люди каждые два года отключаются от аппарата. В Матрице же люди обычно на всю жизнь. Почему же не стоит подключаться к этому девайсу? Нозик приводит три аргумента:

«Во-первых, мы хотим совершать некоторые действия, а не просто иметь опыт их совершения. Во-вторых, нам всем хочется обладать определенными качествами, а человек, болтающийся в аквариуме с жижей, – это просто бесформенный сгусток материи. Невозможно сказать, смелый ли он, добрый, остроумный, любящий? И не просто „невозможно сказать“, он точно не обладает никакими качествами. Ну и третья причина – подключение к такого рода машине ограничивает нашу реальность до рамок, созданных другими людьми. В такой реальности невозможно достичь глубин мысли, можно лишь симулировать развитие».

Как сказал один известный философ, «быть – значит действовать». Люди, подключенные к аттракциону опыта, ничего не делают. Они не совершают никаких действий или выборов, и в итоге у них просто не сформирована личность. Они никогда не принимали ответственность за свои поступки, они не могут быть злыми или добрыми. Как подметил Нозик, «бесформенные сгустки материи».

Кажется, в жизни людей, выбравших подключение к машинам, действительно не хватает чего-то ценного и достойного. Будучи лишены способности делать настоящий выбор, они не могут быть настоящими людьми. Однако, как показывает пример Пифии, нет никакой уверенности в том, что люди в реальном мире делают реальный выбор. Есть ли у них возможность влиять на свою жизнь, или все их решения предопределены?

Судьба

Пифия в «Матрице», как и ее коллега в Дельфах, – жрица, предсказывающая будущее. Дельфийская Пифия восседала на треножнике, установленном над расщелиной в скале, из которой исходили пары газа – по тогдашним верованиям, дыхание Аполлона. Пифию в «Матрице» мы впервые встречаем на кухне, где она, восседая на трехногом табурете, вдыхает аромат печенья пекущегося в духовке. Когда из расщелины в Дельфах перестал испаряться газ, греческие жрецы стали жечь белладонну и дурман, обнаружив, что их пары тоже неплохо справляются с формированием предсказаний. Возможно, сигареты Пифии в «Матрице» – отсылка как раз к этому эпизоду. У обеих Пифий над входом в их святилище начертана фраза «Познай себя» – только у одной на латыни, а у второй на древнегреческом.

Древнегреческие полководцы и правители не принимали никаких серьезных решений, не посоветовавшись с Оракулом. Перед своим первым походом Александр Македонский отправился в Дельфы. Предание гласит, что жрица тогда не принимала, но Александр выследил ее и заставил предсказать его судьбу. Она же в гневе воскликнула: «О, дитя, ты непобедим!» Александр посчитал это благим предзнаменованием и отправился завоевывать мир.

Люди, верящие в подобные предсказания, обычно верят в судьбу. Фаталисты убеждены: то, что должно произойти, произойдет, независимо от наших действий. Вспомним миф об Эдипе. Провидица предсказала, что он убьет отца и женится на собственной матери. Чтобы избежать ужасной участи, Эдип покинул родной город, но предсказание все равно в точности сбылось.

Философ Ричард Тейлор считал традиционное представление о судьбе – что все события, которые должны произойти, произойдут, причем независимо от любых других событий, – «чрезвычайно преувеличенным», потому что в нем не учитывается то, что между событиями обычно присутствует причинно-следственная связь. «В мировой истории трудно отыскать хоть одного фаталиста, – утверждал он. – Фатализм – это уверенность в том, что все, что происходит, неизбежно»[31]. Но, учитывая точность предсказаний Пифии, кажется, что в мире «Матрицы» фатализм – наиболее логичная точка зрения.

Всеведение

«Пифия что, знает всё?» – спрашивает Нео по дороге к ее квартире. «Она бы сказала, что знает достаточно», – отвечает Морфеус. Действительно ли Пифия всеведущая, правда ли она знает не только то, что произошло, но и то, что произойдет? Знание, что Нео разобьет вазу, сбывшиеся пророчества о том, что Морфеус отыщет Избранного, Тринити в него влюбится, а Нео придется выбирать между своей жизнью и жизнью Морфеуса, заставляют всерьез рассматривать такую вероятность. Она даже видит, что Нео еще не стал Избранным во время первой их встречи – он чего-то ждал, возможно, следующей жизни, и в итоге действительно обрел силы после того, как «умер» и был «воскрешен» поцелуем Тринити. Проблема тут только в том, что ее всеведение в корне подрывает концепцию свободы воли.

Насущный конфликт между всеведением и свободой хорошо известен христианским богословам. В традиционной концепции христианства Бог представляется всемогущим, всеведущим и всеблагим. При этом христиане также верили в свободу воли. Но если Богу известно все, что мы когда-либо сделаем, как мы можем сделать что-то помимо этого? Средневековый государственный деятель и философ Боэций (480–524) дает довольно раннее лаконичное определение этой дилеммы:

«Я думаю, всеобъемлющее Божье предвидение несовместимо со свободой выбора. Ибо если Бог все предвидит и никогда не ошибается, то все его предвидения должны сбываться. Если я обладаю каким-то знанием в настоящем, значит, все так и есть. Получается, если я знаю о каком-то событии в будущем, оно должно произойти. Свершение заранее известного события должно быть неизбежным»[32].

Боэций пытается сказать, что если человек знает, что нечто должно произойти, это правда должно произойти, потому что знать ложь невозможно. Нельзя знать, что 1+1=3, потому что это неправда. Но если что-то правда должно произойти, то так тому и быть. Если завтра правда взойдет солнце, то оно не может не взойти, потому что иначе это утверждение неверно. Если человек знает, что что-то произойдет, оно должно произойти. Но если нечто должно произойти, если это нечто неизбежно, тогда никто не волен этому помешать. Всеведение не может сосуществовать со свободой.

Боэций считал, что очевидного конфликта между всеведением и свободной волей можно избежать, если Бог существует вне времени. Но великий протестантский реформатор и основатель пресвитерианской церкви Жан Кальвин (1509–1564) считал наоборот, что никто не может изменить свою судьбу именно потому, что Бог существует вне времени:

«Приписывая Богу всеведение, мы подразумеваем, что все когда-либо существовавшие события были и остаются в Его поле зрения. Для него нет ни прошлого, ни будущего: все когда-либо существовавшее присутствует при нем не просто в форме Идей, всплывающих в его разуме, но действительно всегда находится перед Его глазами. Его провидение охватывает весь мир и всех его обитателей. Бог предопределил судьбу каждого человека, ибо они у всех разные. Кому-то предначертано вести вечную жизнь, а кому-то вечно гореть в аду»[33].

По мнению Кальвина, Бог в любой момент видит любое мгновение жизни любого человека. Все человеческие жизни предстают перед его глазами, как расправленная кинолента. Каждое событие в нашей жизни фиксируется, словно кадр на кинопленке. Получается, Кальвин считал, что кому-то суждено попасть в рай, а кому-то в ад, и ничего тут не поделаешь.

Здесь можно возразить, что хотя Бог и знает, какой выбор сделает человек, он не делает его за него. Справедливое, но бессмысленное замечание, потому что свобода действия подразумевает, что вы можете от этого действия отказаться. Если поступок, который вы совершаете, предопределен, – а он предопределен Богом, – то это не поступок доброй воли.

Судя по всему, всеведение и свобода воли – понятия несовместимые. Существование некоего провидца исключает свободу действий и для самого провидца. Если Бог всеведущ, он знает в том числе и собственное будущее, но бессилен его изменить. В итоге всеведение несовместимо не только со свободой воли, но и со всемогуществом. Никому, даже Богу, не удастся быть одновременно всеведущим и всемогущим. Некоторые философы принимали это за доказательство того, что бога в традиционном понимании не существует[34]. Но есть и те, кто считает, что при верном толковании эти два понятия не противоречат друг другу.

Обладать всемогуществом – значит не иметь возможности что-то сделать, но делать все, что только возможно. Как отмечал великий католический богослов Фома Аквинский, «все вещи, несущие в себе противоречие, не являются частью божественного всемогущества, так как не обладают аспектом возможности. Следовательно, утверждение, что Бог не мог этого сделать – неверно. Правильнее говорить, что это не может быть сделано[35]». Возьмем, к примеру, утверждение «Бог не может создать круглый квадрат» – ведь это невозможно логически, по определению, так как вещь не может быть круглой и не круглой одновременно. Оно не ставит под сомнение всемогущество Бога, потому что всемогущество подразумевает способность делать все, что только возможно.

Аналогичную аргументацию можно применить и к концепции всеведения. Всеведение предполагает не некую возможность знать все, но знание всего, что логически возможно. Поэтому если будущее знать логически невозможно, то всеведение может быть совместимо и с всемогуществом, и со свободной волей. Знание будущего – парадокс, нарушающий важнейший принцип причинности, согласно которому следствие не может предшествовать своей причине. Мы можем стать свидетелями лишь уже произошедших событий, а будущее еще не наступило. Способность предвидения же подразумевает, что будущее одновременно и наступило, и не наступило, а это логически невозможно.

Помимо ясновидения, есть и другие способы узнать будущее. Допустим, вы опрокидываете стакан молока. Еще до его столкновения с поверхностью вы знаете, что молоко разольется. Ваше предвидение здесь основывается не на мистических суперсилах, а на знании законов физики. Очевидно, что если вещь любого веса и размера отпустить в воздухе, она в итоге упадет на землю. Все объекты на Земле подчиняются законам физики, что делает их предсказуемыми. Получается, вы можете предсказывать будущее, которое еще не наступило, и предвидение в каком-то смысле возможно.

Пифия не объясняет, почему она знает будущее. Уронив вазу, Нео восклицает: «Откуда вы знали?!». «Вопрос, который по-настоящему будет мучать, – разбил ли бы ты вазу, если бы я ничего не сказала?» – хитро отвечает женщина. Возможно, Пифия просто отлично считывает людское поведение и может предугадать его. Но и в этом случае свобода действий оказывается под вопросом. Если любое действие можно на 100 % предугадать по законам психологии, какая же это свобода?

Детерминизм

Истинно всеведущее создание знало бы все, что только можно знать о мире, и блестяще разбиралось бы в паттернах человеческого поведения. Обладая подобным массивом информации и завидной способностью проводить расчеты, это создание могло бы предсказать будущее целой Вселенной. Во всяком случае, так утверждал знаменитый французский физик Пьер-Симон Лаплас:

«Если бы кому-то хоть на одно мгновение был ниспослан разум, способный постичь все законы природы, изучить обитание всех живых существ, и тут же все эти данные проанализировать, то в его расчетах были бы охвачены все объекты Вселенной от гигантских небесных тел до крошечного атома. Ничто в мире более не было бы для него неизвестным, и будущее, как и прошлое, сосуществовали бы при нем воедино»[36].

Демон Лапласа, как обычно называют это существо, знал бы будущее всего во Вселенной. Он точно знал бы, что будет происходить в любом месте и в любое время в любой момент мировой истории. В подобном мире – а многие люди верят, что в таком мире мы и живем – о свободе воли не может идти и речи.

Мысленный эксперимент Лапласа основывается на гипотезе о том, что у каждого события есть причина, по которой оно происходит. Эта точка зрения называется причинным детерминизмом – согласно ей, ничто не беспричинно, а одна и та же причина всегда приводит к одному и тому же результату. В любом конкретном моменте у Вселенной существует только одно возможное будущее. Если бы мы могли «откатиться» на какое-то время в прошлое (грубо говоря, как будто бы перемотали кассету), оставив в силе прежние законы природы, все пошло бы своим чередом и вернулось к моменту перемотки, потому что альтернативных путей и возможности действовать по-другому не существует.

В полностью детерминированном мире никто не несет ответственность за свои поступки, потому что никто не выбирает, как поступать. Ученые не могут прийти к консенсусу по поводу того, что становится главной детерминантой нашего поведения – гены или воспитание. Но обе стороны сходятся во мнении, что наше поведение определено неподвластными нам силами. Психолог Б. Ф. Скиннер утверждает, что все мы так или иначе заранее запрограммированы, поэтому нужно перестать тешить себя мыслью о существовании свободной воли и перестать хвалить или винить людей за их поступки[37]. В детерминированном мире не существует правильных и неправильных решений. И если наш мир работает по таким законам, то мы ничем не отличаемся от пленников Матрицы.

Древнегреческий философ Эпикур (341–270 до н. э.) заключил, что раз каждое событие изначально вызвано другими событиями, свободной воли не существует. Существование свободной воли в нашем мире он при этом объяснил случайным отклонением атомов при передвижении в пространстве. Примечательно, что большинство современных физиков согласны с Эпикуром в том, что определенные события – к примеру, радиоактивный распад атома, – происходят случайно, то есть беспричинно. Некоторые считают, что это в том числе доказывает факт существования свободной воли. Физик сэр Артур Эддингтон, к примеру, писал: «Революционность теории, опровергшей детерминизм в современной физике, заключается в том, что человеческое поведение больше не считается предопределенным»[38]. Будущее не предопределено, потому что есть множество вариантов его развития. Хотя само по себе это недостаточное доказательство наличия у нас свободной воли (мы контролируем случайные события в той же степени, что и детерминированные), по крайней мере, она оказывается возможной.

Это твоя жизнь

Представьте, что вы обнаружили на блошином рынке старую запыленную книгу с вашим именем на обложке. Конечно, недолго думая, вы открываете первую страницу – а на ней указаны время и место вашего рождения! По ходу прочтения вы понимаете, что в книге подробно описаны ключевые события вашей жизни. Вы открываете страницу с сегодняшним днем, где написано, что вы находите эту книгу на блошином рынке (все глаголы в тексте употребляются в настоящем времени). Описанные события происходят прямо сейчас, но книга такая ветхая – кто мог быть так досконально знаком с вашей жизнью? На текущем моменте описания не заканчиваются: в тексте есть указание, что вы уедете с рынка в 18:00. Книга ни разу не ошиблась насчет прошлых событий – значит ли это, что вам суждено покинуть рынок в назначенный час? Что будет, если вы просидите на скамейке до 18:01? Даже в мире, где правит причинный детерминизм, человек может изменить свою судьбу, зная ее. Поэтому предсказаниям демона Лапласа или любого другого провидца можно доверять, лишь если непосредственные участники предсказанных событий не в курсе своей судьбы.

Герои «Матрицы» знают свою судьбу, но предсказанные события по-прежнему происходят. Не исключено, что Пифия на самом деле не предсказывает будущее, а создает его своими руками. Ее пророчества самоосуществляются по тому же принципу, как благоприятные прогнозы на Уолл-стрит приносят хорошую прибыль. Получается, нам не обязательно верить в то, что Пифия действительно знает будущее или что будущее предопределено. Можно остановиться на том, что те, кто приходит к Пифии за советом, верят, что она предсказывает будущее[39].

Морфеус, судя по всему, понимает, что Пифия принимает активное участие в создании будущего. Когда Нео спрашивает, всегда ли предсказания провидицы сбываются, Морфеус говорит: «Постарайся не забивать голову тем, сбываются они или нет. Она – проводник, Нео, и она поможет тебе отыскать свой путь». После того, как Нео чудом спасает Тринити из взорвавшегося самолета, Морфеус спрашивает ее: «Теперь ты веришь, [что Нео – Избранный]?» Когда Нео пытается рассказать Морфеусу собственное предсказание, тот его останавливает: «Она сказала тебе ровно то, что тебе нужно было услышать». Судя по всему, у Пифии есть собственное видение будущего, и она делает все, чтобы достичь своей цели. Она и сама демонстрирует это при самой первой встрече с Нео: «Разбил ли бы ты вазу, если бы я ничего не сказала?». Разумеется, нет.

«Знать свой путь и пройти его – не одно и то же». Пифия заставляет окружающих верить в то, что она знает их путь, и направляет их туда. И только в этом случае – если Пифия не предсказывает предопределенное будущее, а формирует его – Нео является хозяином своей жизни и живет в мире, где все (в пределах разумного) возможно.

Сцена 3

В кроличью нору этики и религии

Глава 9

Ложки не существует. Зеркало буддизма

Майкл Брэнниган

«Судьба, похоже, не лишена иронии», – замечает Морфеус. История тоже. Примечательно, что Будда назвал своего сына Рахулой, что означает «оковы» или «препятствие». Принц Сиддхартха Гаутама, впоследствии взявший имя Будда – «пробудившийся», в возрасте 29 лет решил отказаться от комфортного образа жизни, чтобы искать ответ на вопрос, который не давал покоя: что не так с нашим миром? Рахула, достигнув просветления и постигнув истину, стал его учеником. В классическом буддистском тексте под названием «Мадджхиманикая» описывается, как «пробужденный» дает наставления своему сыну, «окованному», используя как метафору зеркало.

– Что приходит тебе на ум, Рахула? В чем назначение зеркала?

– Чтобы отражать объекты, господин.

– Совершая любой поступок телом ли, речью ли, разумом ли, ты всегда должен пристально наблюдать за отражением, Рахула[40].

Отражение

Будда вкладывает в свои слова о зеркале двойной смысл. Начнем с того, что назначение зеркала – просто отражать. Оно воплощает собой ясность и незамутненность, и по этой причине служит излюбленной метафорой сознания в даосских и буддистских учениях, особенно в дзен-буддизме. Эти учения призывают нас сохранять ясный, «зеркально чистый» разум, не загроможденный, свободный и, следовательно, пустой. Как само зеркало, зеркально чистый разум просто отражает то, что перед ним, не осуждая и не привязываясь к этим образам.

В «Матрице» часто используются зеркала и отражения. Пока шеф отчитывает Нео за опоздание, мойщики окон стирают со стекол мыльные разводы, напоминающие матричный код. В солнечных очках агента Смита размыто отражаются две сущности Нео – он сам и Томас Андерсон, – но в зеркальных очках Морфеуса изображение более четкое. Кстати, эти очки Морфеус носит в Матрице и в симуляторе Матрицы, но не в реальном мире. Крышка у коробочки с двумя таблетками, которую Морфеус вертит в руках, прежде чем открыть, тоже зеркальная.

Самое эффектное столкновение с зеркалом в фильме происходит после того, как Нео выбирает красную таблетку. Жидкое зеркало, до которого дотрагивается завороженный герой, начинает растекаться по его телу, и перед спуском «в кроличью нору» в поисках правды Нео в буквальном смысле сам становится зеркалом. Выброшенный обратно в Матрицу, в свою капсулу с жижей, он оказывается абсолютно нагим. Слово «истина» по-гречески ἀλήθεια, своими корнями соотносится со словом «нагота» (англ. nakedness – Прим. ред.), откуда и пошло выражение «голая правда». За «зеркальным перерождением» Нео ожидает его первое просветление: мир, который он считал реальным, оказался запрограммированной иллюзией, «царством грез, держащим людей в узде».

С более глубоким смыслом зеркальная метафора используется в комнате ожидания в квартире Пифии. Маленький мальчик, облаченный в буддистское одеяние и сидящий в позе лотоса, силой мысли сгибает ложки. Когда мальчик подносит ложку к лицу Нео, тот видит в ней свое отражение. Так мальчик делится с Нео ясностью и мудростью, заключенной в трех словах: «Ложки не существует».

Отсылка к буддизму здесь налицо – а конкретно, к одной известной дзен-буддистской притче. Три монаха наблюдали за флагом, развевающимся на ветру. Один говорил о том, как движется флаг. Второй отвечал, что движется на флаг, а ветер. Третий монах упрекнул их обоих и сказал, что не движутся ни флаг, ни ветер – только разум. Мысль понятна: ложка не гнется, потому что ее нет. Есть только разум.

Раз ложки не существует, зеркальное отражение – это еще и напоминание, что мы не должны придавать большого значения отраженным изображениям. Образ – это всего лишь образ, и ничего более. Если нет ложки, нет и зеркала, поэтому мир, отраженный в нем, – всего лишь иллюзия. Тому, что мир иллюзорен, учит нас и Будда. Сейчас последователи буддизма пытаются понять, что же собой представляет эта иллюзия. Означает ли все это, что мира, с которым мы сталкиваемся каждый день, на самом деле не существует? Весь смысл «Матрицы» завязан на этой метафизической проблеме.

С другой стороны, многие буддисты, особенно следующие традициям Махаяны, уверены, что проблема иллюзорности мира возникает из-за наших представлений о нем. Реальный мир существует, но наше восприятие реальности далеко от самой реальности. Отражение в зеркале – не предмет, стоящий перед зеркалом, фото Эйфелевой башни – не сама Эйфелева башня. Как говорят дзен-буддисты, палец, указывающий на Луну, – это не Луна. Самая большая наша ошибка в том, что мы принимаем за реальность ее отражение – так работает наш мозг. Именно от этого эпистемологического заблуждения нас пытаются уберечь буддийские ученые[41]. Чтобы не стать жертвой иллюзии, нужно освободить разум.

В первую очередь нужно отказаться от веры в существование независимого и незыблемого «я». Наше отражение в зеркале ничего не говорит о том, кто мы есть на самом деле. Это и пытается донести до нас буддизм – как не существует ложки, не существует и никакого «я». Как не существует ложки, не существует и Нео. Для буддистов нет независимой отдельности личности. Этот догмат носит название «анатман», в переводе буквально «не-я». Получается, мы неправильно пользуемся зеркалом, только усиливая иллюзию существования «я», и это «я» становится для нас столь первостепенным и всепоглощающим, что отсутствие зеркала может нервировать и даже причинять боль. В нашем искусственном мире не обойтись без зеркал, создающих иллюзию самости и отделенности.

Давайте вернемся к притче про Будду и его сына и рассмотрим второй смысл, который Будда вкладывал в метафору зеркала. Зеркало это – также символ саморефлексии, изучения, обдумывания. Любому поступку, объясняет Будда, должно предшествовать тщательное размышление. У каждого поступка есть последствия, и нужно осознавать их до совершения действия:

«Если, Рахула, обдумывая какое-либо возможное деяние, ты поймешь, что оно может навредить тебе самому или людям вокруг, что ты недостаточно умен для его свершения, и что его результат – страдание, то сие деяние не должно быть совершено».

В этих словах затронута и одна из самых важных, но не самых очевидных идей буддизма – пратитьясамутпада, или теория причинности, которая утверждает, что все существующие вещи тесно взаимосвязаны друг с другом. Следовательно, ничто не может считаться независимым и обособленным. Отсюда вытекает вывод о том, что ничто не постоянно, потому что, согласно основополагающей буддистской доктрине анитье, мир находится в постоянном движении. Не существует независимого и постоянного «я», но мы отчаянно продолжаем цепляться за концепцию самости, что приводит к страданиям – дуккхе (переводится как «нестерпимость»). Так мы упомянули все три буддистские характеристики бытия: анитья (все изменчиво), анатман («я» не существует), дуккха (страдание универсально). В общем и целом главное, что Будда пытается донести до сына – все взаимосвязано, поэтому наши действия имеют обширное влияние, и нужно помнить об этом, прежде что-либо сделать.

Неотражение

Однако у такого вида рефлексии есть две стороны. С одной стороны, глубокие размышления и сомнения необходимы. Нео всегда ставил под сомнение происходящее вокруг и подозревал, что что-то не так. Он спрашивает Чоя, было ли у того когда-нибудь чувство неуверенности в том, спит он или бодрствует. Тринити разделяет его опасения: «Я знаю, почему ты не спишь ночами, проводя все время за компьютером. Ты пытаешься отыскать его. Я знаю, потому что сама прошла через все это». Перед тем как достать из Нео жучка, она напоминает: «Ты знаешь эту дорогу. Ты знаешь, куда она ведет – совсем не туда, где ты хочешь оказаться». При первой встрече Морфеус говорит Нео: «Ты выглядишь как человек, который ничему не удивляется, потому что надеется скоро проснуться. Ты всю жизнь чувствовал, что с миром что-то не так. Ты не мог объяснить, что это, но это как заноза в мозге, сводящая тебя с ума».

Буддисты, в свою очередь, не устают напоминать, что такие «занозы», сбивая нас с толку, порождает тот же разум. Разум может стать злейшим врагом. Вспомним спарринг-поединок (или «кумите» на японском) между Нео и Морфеусом – наглядную демонстрацию того, что в боевых искусствах разум играет главенствующую роль. Несмотря на новообретенное мастерство Нео, в начале Морфеус одерживает победу – и не из-за того, что он быстрее или опытнее Нео. Стоит помнить, что поединок происходит в симуляции Матрицы, где эти вещи не важны. «Думаешь, дело в мышцах или в скорости реакции?», «Думаешь, что сейчас дышишь воздухом?» – задает вопросы Морфеус. В этой ситуации разум Нео – его главный соперник.

Все сводится к освобождению разума. Освободить разум – значит не давать ему задерживаться на чем-либо. Именитый дзенский монах Такуан Сохо (1573–1645) называл несвободный разум «замершим». Сохо был наставником двух самых титулованных японских фехтовальщиков, Миямото Мусаси и Ягю Мунэнори. В своем «Тайном писании о непоколебимой мудрости» (Фудоти симмё року) он предостерегает Ягю, что промедление разума может обернуться катастрофой:

«Над вашей головой занесен меч. Если вы хоть на мгновение задумаетесь о поражении, ваш разум замрет в этом моменте, движения замедлятся, и вы будете убиты. Промедление – это смерть»[42].

Разум стопорится, когда думает вместо того, чтобы знать. Когда он пытается что-то сделать вместо того, чтобы сделать. Морфеус так и говорит Нео: «Прекрати пытаться ударить меня, ударь!». Разум стопорится, когда действует в разладе с телом. В боевых искусствах освобождение ума означает сближение с противником. Потому что противника не существует, как не существует ложки.

Встреча Нео с Пифией показывает, что Нео не готов освободить свой разум. Несмотря на новые навыки и духовное наставничество, он все еще боится своей истинной природы и полон сомнений. Пифия не отрицает, что Нео – Избранный, Нео сам делает такой вывод. Пифия в этой ситуации – зеркало, отражающее состояние сомневающегося «замершего» разума Нео.

Освобожденный разум – тот, что не замирает и не останавливается. Чтобы освободить разум, нужно достичь состояния «не-разума», которое в дзен-буддизме именуется мусином. Не-разум не размышляет. Будда призывает нас к размышлениям, но в то же время учит быть свободными от них. Именно не-размышление является ключом к освобождению разума. Оно наступает, когда мы выходим за границы рационализации и рефлексии, когда осознаем, что анализ и логика всегда неизбежно утыкаются в тупик.

Нео выходит из тупика, когда впервые испытывает состояние не-размышления. Когда Нео «умирает», Тринити отбрасывает прочь свои страхи и признается ему в любви, что возвращает Нео к жизни. Страх Тринити признаться в своих чувствах был подпитан ее рациональностью. Отпустив его, она дала Нео повод поверить в собственную избранность и избавиться от сомнений. Это яркий пример пратитья-самутпады – взаимосвязи, которая строится на спасительной и искупительной силе любви. Вера Тринити в себя заставляет и Нео поверить в себя. Их новые взгляды лишены страхов и сомнений, возникших в результате размышлений. Мы освобождаем разум, отпустив его. Если верить буддистскому зеркалу, самая главная Матрица – наш собственный разум. Разум порабощает нас, когда мы привязываемся к иллюзиям, когда верим, что мир, который мы видим, о котором думаем, является реальным.

У зеркала есть две стороны – отражающая и неотражающая. «Матрица» подчеркивает это бесконечными буддистскими аллюзиями: освобождение разума, иллюзорное восприятие мира, граница между сном и реальностью, разница между реальным опытом и грезами, необходимость в постоянном получении новых знаний и навыков, неустанная бдительность.

Первая встреча Морфеуса и Нео – симфоническая увертюра всей «Матрицы». В ней затрагиваются все основные темы фильма, а главное – упоминается тезис о том, что мир, каким его знает человечество, – тюрьма для разума. Заметьте, Морфеус говорит о «тюрьме для разума», а не «тюрьме разума», что вселяет надежду. Освободиться из «тюрьмы разума» намного сложнее, а из «тюрьмы для разума» – вполне возможно: посредством освобождения разума.

Так мы приходим к Четырем благородным истинам буддизма, с особенным вниманием к зачастую недооцененной Третьей истине. Первая истина о дуккхе гласит, что вся жизнь пронизана страданием. Вторая истина заключается в том, что все страдания происходят из-за танхи – желания, жажды, привязанности. Чаще всего источником жажды является разум, а привязывается человек к ощущению постоянства и к самости. Третья истина утверждает, что мы можем освободиться от страданий, и эта надежда оправдана логически. Поскольку источник страданий находится внутри нас, то и освобождение зависит от нас. Именно Третью истину имеет в виду Морфеус, говоря о тюрьме для разума. Четвертая же истина говорит о следовании трудному Срединному (или Восьмеричному) пути, который освободит нас от страданий. Секрет Срединного пути заключается в освобождении разума.

Можно ли назвать «Матрицу» буддистским фильмом?

Несмотря на множество отсылок к буддизму, по крайней мере четыре составляющие «Матрицы» идут вразрез с буддийскими учениями. Во-первых, зороастризм и дуализм: очевидная борьба добра со злом. Морфеус напрямую называет врагами систему и всех, кто невольно или по собственному желанию находится в ней. Эта категоричность явно противоречит высшим буддистским добродетелям каруне (сострадание) и метте (добросердечность). Эти добродетели распространяются на всех живых существ и предполагают, что мы должны одинаково, без дискриминации, относиться как к друзьям, так и к врагам, что, несомненно, является одной из самых сложных задач буддистской морали.

Нео просит дать им «оружие, много оружия», после чего они с Тринити расстреливают кучу охранников, пытаясь спасти Морфеуса. Конечно, эти сцены в фильме вставлены для привлечения широкой аудитории и коммерческого успеха. Но в итоге мы видим на экране чрезмерную жестокость, которая противоречит ахимсе, буддийскому учению о ненасилии – и это второй пункт.

Бодхисаттва в буддизме – существо, достигшее просветления и решившее направлять на путь истинный других. Обет Бодхисаттвы спасти всех существ, устранить все страдания – в этом и заключается суть буддистской этики. Выдающийся индийский мыслитель VIII века Шантидэва описывал бодхисаттву как того, кто «не отступит от просветления из-за испорченных поколений людей и не поколеблется в своей решимости спасти мир из-за их жалких склок»[43].

Вместе с тем эти сцены насилия можно рассматривать как метафору, символизирующую схватку с собственными демонами, которые оборачиваются Тремя ядами: неведением (моха), жадностью (рага) и ненавистью (двеша). Манджушри, духовный отец бодхисаттв, к примеру, изображается с мечом в руке, чтобы отсекать эти яды.

В-третьих, в фильме подчас используются достаточно вульгарные выражения, что нарушает буддийское учение о праведной речи. Праведная речь – одна из ступеней Восьмеричного пути, который необходимо пройти, чтобы освободиться от страданий. Средний палец агенту Смиту, возможно, заслужит пару бонусных очков у массовой аудитории, но такие дешевые уловки обесценивают более серьезное наполнение фильма.

На подобные нюансы можно закрыть глаза, вспомнив присущую буддизму адаптивность к окружающей среде. Именно благодаря ей китайский буддизм так отличается от первоначального индийского. В смысле адаптивности можно выделить даже такие ответвления, как японский буддизм и американский буддизм. Учитывая тягу американской культуры к физическому насилию, этот пункт можно списать на особенности американского буддизма, но я с этим не согласен. Независимо от того, как различные культуры адаптировали буддизм под свои нужды, он остается буддизмом только в меру соответствия первоисточнику. Буддизм по сути своей всегда будет против насилия и преднамеренного применения ненужной жестокости – и за освобождение от страданий.

Наконец, фильм ожидаемо должен создать впечатление, что люди – особенные существа, в корне отличающиеся от искусственного интеллекта и «разумных программ». Мы находим утешение в своем превосходстве над машинами. Но выделяемся ли мы среди всех живых организмов? Буддизм учит, что все живые существа заслуживают уважения и обладают природой Будды. То, что в фильме агенты описываются как «разумные программы», поднимает интересный вопрос о различиях между понятиями «существа» и «программы». Но буддистское зеркало не делает различия между людьми и любыми другими разумными существами.

«Матрица» – не на 100 % буддистский фильм, но он таким и не задумывался. Создатели «Матрицы» талантливо сочетают философские и религиозные элементы западных и восточных культур, метафоры и христианские мотивы, платонизм, буддизм, и помещают все это в контекст современного развития технологий. Безусловно, это классика научной фантастики. Сочетание проработанного сценария с высококачественным захватывающим визуальным рядом гениально работает на передачу глубокой, но зачастую неуловимой буддистской идеи освобождения. «Матрица» заставляет нас размышлять (и не размышлять) о том, где же мы обычно живем – в своей голове. Взглянув в зеркало в следующий раз, мы зададимся вопросом: кого или что мы наблюдаем?

Глава 10

Религия «Матрицы» и проблемы плюрализма

Грегори Бассхэм

Несмотря на изобилие в «Матрице» христианских мотивов, основное мировидение фильма – религиозный плюрализм. Под понятием «религиозный плюрализм» подразумевается, грубо говоря, вера в то, что многие (или все) религии одинаково верны или истинны. В этой статье мы рассмотрим основные христианские и нехристианские мотивы в «Матрице», а также разберемся, насколько правдоподобно и последовательно то особое направление религиозного плюрализма, которое мы наблюдаем в фильме.

Христианские мотивы в «Матрице»

«Матрица» не случайно вышла в прокат на Пасху. Многие христианские отсылки в фильме заметны с первого взгляда, но некоторые нужно еще отыскать. Самой очевидной из них является тема обещанного избавителя. В Евангелиях Иисус провозглашается Мессией, «тем, кто должен прийти» (Лука 7:19). Нео – тот самый Избранный, Мессия-избавитель, пришествие которого предсказывает Пифия. Помимо прочего, Neo – анаграмма слова «one»: «the one» – «тот самый, единственный». С греческого neo переводится как «новый» – новая жизнь, которую Нео, подразумевается, сможет подарить и другим.

Имя «Томас Андерсон» тоже выбрано неслучайно – и имя, и фамилия имеют христианскую подоплеку. Подобно Фоме неверующему (в английском имя апостола Фомы звучит как «Томас» – Прим. пер.), который сомневался в воскресении Иисуса, Нео сомневается в нереальности Матрицы, собственных возможностях и том, что он – Избранный. Фамилия Андерсон в переводе со шведского означает «сын Андрея», а andr– греческий корень слова «человек». Получается, этимологически «Андерсон» означает «сын человеческий» – так себя часто называл Иисус. Но Нео вообще-то и напрямую называют Иисусом. В одной из первых сцен Чой, забирая у Нео диски с пиратскими программами, говорит: «Аллилуйя. Чувак, ты мой спаситель, мой личный Иисус».

История Нео во многом схожа с историей Иисуса, включая непорочное зачатие. Перед освобождением из Матрицы Нео оказывается в сосуде, напоминающем матку, отсоединяет кабели, напоминающие пуповину, и скатывается вниз по трубе, напоминающей родовой канал. Кроме того, зачатие Нео можно считать непорочным еще и по той причине, что люди в Матрице рождаются не естественным путем. Иисус был крещен в Иордане Иоанном Крестителем. Нео – в канализации Матрицы Морфеусом и командой «Навуходоносора». Иисус прошел через 40-дневное искушение Дьяволом в пустыне. Нео прошел через искушение агентами предать Морфеуса. В Евангелиях Иисусотдал свою жизнь как «выкуп за многих» (Марк 10:45). Нео сознательно готов пожертвовать собой ради спасения Морфеуса.

Иисус воскрес на третий день после смерти, Нео был воскрешен Тринити в комнате номер 303. Тому, что Тринити действительно вернула Нео из мертвых, а не просто умело оказала первую помощь, есть множество доказательств и помимо параллели с христианством. Во-первых, пророчество о том, что умрет либо Нео, либо Морфеус. Во-вторых, слова Пифии о том, что Нео, кажется, ждет следующей жизни. В интервью журналу Time 1999 года Лана Вачовски упоминала именно «перерождение» Нео[44]. Кроме того, после возвращения к жизни Нео овладел новыми невероятными физическими способностями – точно так же, как после воскрешения «прославленное» тело Иисуса больше не подчинялось физическим законам (Лука 24:31, Иоанн 20:19, Иоанн 20:26).

В час Преображения, предшествовавшего смерти и воскресению, Иисус предстал перед тремя апостолами в новом облачении: «и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф. 17:2). Нео тоже светился после уничтожения агента Смита. И точно так же (если буквально воспринимать вознесение Христа) вознесся на небо в конце первой части.

Христианством вдохновлены и многие имена персонажей «Матрицы». По классическому христианству Иисус был воскрешен не только Богом Отцом, но триединым Богом: Отцом, Сыном и Святым Духом[45]. В «Матрице» Нео воскрешен верой и любовью Тринити, чье имя переводится как «Троица». Сайфер – очевидная параллель не только с Иудой, но и с Люцифером: внешне он крайне похож на его традиционные изображения. Кроме того, это, возможно, отсылка к фильму 1987 года «Сердце Ангела», где Роберт Де Ниро играет демонического персонажа по имени Луи Сайфер (Люцифер). Город Зион, последний оплот человечества, назван так в честь Иерусалима – в Ветхом Завете город зовется «Сионом». В христианской литературе это название часто используется как обозначение небес как духовного дома верующих.

Воздушное судно повстанцев называется «Навуходоносор». В Книге пророка Даниила Навуходоносор – вавилонский царь, который не может вспомнить свой сон, но продолжает искать ответ[46]. Надпись на корабле гласит «Марка III, номер 11 / Навуходоносор / Сделано в США / 2069 год», что, в свою очередь, является отсылкой к Евангелию от Марка, глава 3, стих 11: «И духи нечистые, когда видели Его, падали пред Ним и кричали: Ты Сын Божий».

Отсылки к другим религиям

Хотя в «Матрице» множество христианских мотивов, это не христианский фильм. Скорее, это коктейль из мотивов тибетского и дзен-буддизма, гностицизма, классической и современной западной эпистемологии, популярной квантовой механики, юнгианской психологии, постмодернизма, научной фантастики, гонконгских фильмов о боевых искусствах и других источников.

Концепция Мессии в фильме явно не христианская. По христианскому вероучению, Иисус был безгрешным богочеловеком, который подарил миру избавление не через насилие, а через самопожертвование и последующее воскрешение. Нео же, напротив, обычный человек, и далеко не безгрешный. Он использует ради достижения собственных целей насилие (в том числе, возможно, бессмысленное убийство невинных), и даже если ему удастся избавить человечество от рабства и иллюзий, истинное избавление ему не под силу.

Фильм также строится на нехристианской концепции человеческого несчастья. В христианской вере главная проблема человека – отчуждение от Бога, которое происходит с грешниками. В «Матрице» же главная проблема человека – неведение и жизнь в иллюзиях, что по духу ближе восточному мистицизму или гностицизму, чем христианству[47].

Как отметила в интервью Лана Вачовски, одним из мотивов «Матрицы» является «поиск реинкарнации Будды». Подобно тому как последователи Далай-ламы считают его инкарнацией бодхисаттвы сострадания, Морфеус и его команда верят в то, что он является инкарнацией первого человека, которому удалось освободиться из Матрицы – кем-то вроде Моисея. Хотя некоторые древние Отцы и Учителя Церкви (Ориген) допускали идею реинкарнации, а некоторые либеральные богословы[48] по-прежнему воспринимают ее всерьез, ее практически невозможно совместить со Священным Писанием, и поэтому эта идея отвергается большинством направлений христианства.

Одной из основных тем в «Матрице» является «пустота» или эфемерность эмпирической реальности в том виде, как мы ее обычно воспринимаем. Особенно это заметно в речи ребенка-буддиста о несуществующей ложке: «Не пытайся согнуть ложку. Попытайся вместо этого осознать истину: ложки не существует. Тогда ты поймешь, что гнется не ложка, а твое сознание». Эфемерность эмпирической реальности – фундаментальный принцип индуизма, буддизма и многих других восточных духовных практик. В христианстве же, напротив, представление о том, что реальность иллюзорна, обычно отвергается как несовместимое с существованием всемогущего истинного Бога.

Многие восточные религии считают время цикличным, относительным и в конечном счете эфемерным[49]. В фильме проскальзывают похожие взгляды. Время в «Матрице» относительно и пластично: его можно ускорить, замедлить и даже остановить. Отметка «наши дни» всегда устанавливается (и, возможно, периодически сбрасывается) на конец XX века. Когда происходит дежавю, время зацикливается. Будущее может быть предсказано. Такое видение времени присуще восточному мистицизму и паранаучному нью-эйджу, а не христианству. В христианстве время реально, а не иллюзорно, оно движется вперед, а не циклично, а возможность предсказывать будущее – редчайший дар от Господа, а не удел бабушек-экстрасенсов.

Во время одного из интервью сестер Вачовски спросили: «Какова роль веры в фильме? Важна в первую очередь вера в себя или во что-то еще?», на что они ответили: «Хмм… Вера в себя – как вам такой ответ?». С точки зрения христианства в первую очередь важны вера и доверие к Богу, а не к самому себе. И последнее отличие – обилие в «Матрице» сцен насилия и ненормативной лексики явно противоречит христианским ценностям.

Подводя итог, можно сказать, что «Матрица» – это сложная смесь тем, почерпнутых не только из христианства, но и из многих нехристианских религий и философий. Именно это плюралистическое или синкретическое видение религии или духовности мы разберем в следующей главе.

Религиозный плюрализм «Матрицы»

Сочетание в «Матрице» самых различных религиозных традиций по душе многим зрителям. Не ясно, ставили ли сестры Вачовски перед собой задачу показать в фильме все эти философские и религиозные течения. Скорее всего, они просто хотели приправить захватывающий неглупый боевик занимательными мифами. Тем не менее, учитывая популярность и притягательность изображенного в фильме религиозного плюрализма, стоит разобраться, так ли это получилось.

Результаты опросов показывают, что религиозный плюрализм в наши дни достаточно популярен. В одном из опросов 62 % американцев согласились с утверждением «Неважно, какой религии вы придерживаетесь, потому что все они проповедуют похожие ценности»[50]. Однако, как мы увидим позже, достаточно трудно сформулировать внятное и логичное определение религиозного плюрализма.

Ранее мы определили, что религиозный плюрализм – это вера в то, что многие (или все) религии одинаково верны или истинны. Однако это описание нельзя назвать точным. На самом деле религиозный плюрализм лучше всего понимать не как единую теорию, а как совокупность взаимосвязанных теорий. Можно выделить четыре его основные разновидности:

– радикальный плюрализм – все религиозные убеждения одинаково верны и истинны[51];

– плюрализм фундаментальных религий – главные постулаты основных религий верны;

– смешанный плюрализм – религиозная истина заключается в сочетании убеждений, заимствованных из различных религий;

– трансцендентальный плюрализм – все главные религиозные традиции соприкасаются с одной и той же высшей божественной реальностью, но эта реальность переживается и понимается по-разному в зависимости от отдельных традиций.

Давайте подробнее рассмотрим каждый из подвидов. У радикального плюрализма явно проблемы, и опровергнуть эту точку зрения нетрудно. Антрополог Энтони Уоллес подсчитал, что за последние 10 000 лет люди создали не менее 100 000 религий[52]. Триедин ли Бог? Есть ли у Бога личность? Создал ли Бог все живое? Существует ли реинкарнация? Одобряет ли Бог полигамные отношения? Ответы на эти и другие вопросы у многих религий разнятся, а иногда и противоречат друг другу. Согласно базовым принципам логики, два противоречащих друг другу утверждения не могут быть одновременно истинными. Следовательно, радикальный плюрализм можно отсечь.

Плюрализм фундаментальных религий утверждает, что главные постулаты основных религий верны. Главные религии могут расходиться в относительно незначительных вопросах (например, употребление в пищу свинины или существование чистилища), они совпадают по всем действительно важным вопросам: существование Высшего Существа, важность религиозного благочестия и добродетельной жизни, а также наличие загробной жизни, в которой благочестивое поведение будет вознаграждено, а неблагочестивое – наказано.

Здесь проблема заключается в том, что фундаментальные постулаты, независимо от критериев отбора, все равно будут отличаться друг от друга даже среди нескольких основных религий. Мусульмане, например, верят в абсолютное единство персонифицированного Бога и будут настойчиво (и, безусловно, оправданно) настаивать на том, что этот постулат является для ислама основополагающим. Однако эта доктрина противоречит основному убеждению буддистов Тхеравады о том, что персонифицированного Бога не существует, а также одному из главных христианских постулатов, что Бог триедин.

Смешанный плюрализм (или, как его иногда называют, «плюрализм шведского стола») гласит, что истинную религию можно найти, объединив убеждения нескольких религиозных традиций. Религия «Матрицы» – отличный пример. Давайте назовем эту версию шведского стола «Нео-плюрализмом». Подобные взгляды распространены среди людей, которым по душе веровать, но при этом они недовольны той религией, в которой воспитаны. Несмотря на всю привлекательность, у смешанного плюрализма, как, соответственно, и у Нео-плюрализма, есть как минимум два серьезных недостатка.

Во-первых, в рамках смешанного плюрализма непросто добиться связной и сбалансированной совокупности взглядов. Многие религиозные доктрины плохо выживают за пределами местных религиозных рамок, в которых они развивались. К примеру, концепция реинкарнации хорошо вписывается в рамки индуизма с его доктринами дуализма сознания и тела, обособленного духовного «я» и вечности временного мира. Уже в случае с буддизмом возникает нестыковка ввиду отказа буддистов от понятия автономного «я». В христианстве же реинкарнация отвергается полностью, из-за четкого библейского учения о Страшном суде и идеи о психофизическом единстве человеческой личности[53].

Во-вторых, даже если плюралисту удастся собрать адекватный винегрет из различных религиозных взглядов, как он может быть уверен, что эти взгляды истинны? Это многослойная проблема, но основное несоответствие можно сформулировать кратко так. Большинство современных философов и теологов подтвердят, что-либо немногие, либо вообще никакие религиозные постулаты имеют под собой логическое обоснование, а не продиктованы в откровении свыше. Непонятно, как дарование откровения от Бога может вписываться в изначально нетеистическую концепцию «Матрицы», если даже в теистическом плюрализме есть нестыковки. Вероятность того, что Бог решил распределить важнейшие истины между несколькими религиями – одну израильтянам, другую индуистам – стремится к нулю. Каким же образом, помимо принятия желаемого за действительное или ссылки на личный религиозный опыт, отдельный плюралист может доказать, что именно его набор взглядов точен, а весь остальной мир заблуждается? Риторический вопрос.

Раз смешанный плюрализм в целом и Нео-плюрализм в частности неверны, у нас остается лишь одна альтернатива. Понятие трансцендентального плюрализма ввел известный английский философ и теолог Джон Хик[54]. Он охотно признавал, что в доктринах основных мировых религий содержится немало противоречий, поэтому все они не могут быть правдивыми. Тем не менее, утверждал он, в каком-то смысле все главные религии действительно верны и истинны. Его точка зрения основывалась на выведенном Кантом различии между истинным положением вещей и нашим его восприятием. По мнению Хика, Бог (Высшая Реальность, Реальное), или его правдивая сущность, является абсолютно трансцендентным и необъяснимым явлением, которое неподвластно человеческому пониманию. Эта Высшая Реальность оценивается людьми сквозь призму культурного или религиозного восприятия. Это может быть персонифицированное существо – Бог, Аллах, Шива, Вишну, – или безличный Абсолют – Брахман, Дао, Дхармакая, Шуньята. Кроме того, как утверждает Хик, все великие религии примерно одинаково успешны в достижении общей цели: переключение внимания с человека на Реальность, смена эгоцентризма на бескорыстную любовь. Таким образом, заключает Хик, все великие религии одинаково верны и истинны по двум важным параметрам: 1) все они контактируют с одной и той же Высшей Реальностью, хоть и переживают ее по-разному; 2) все они предлагают одинаково надежные пути к спасению.

Как и у Нео-плюрализма, у теории Хика есть свои слабые места. Во-первых, под вопросом стоит сама ее обоснованность. Если верить Хику, ни одна из концепций человечества не применима к Высшей Реальности, так как она существует сама по себе. Невозможно понять, «добро это или зло, одна вещь или несколько, вещество или процесс, одушевленное оно или неодушевленное, целенаправленное или бесцельное». Но какой смысл в подобном ключе рассуждать о предполагаемой религиозной сущности, если она может быть как одним объектом, так и несколькими; являться движущей силой всех процессов Вселенной и не являться; быть ресурсом истинной религии и не быть? По существу, у нас нет ни понятия, ни описания этого нечто. Во-вторых, даже если непознаваемая Реальность Хика существует, почему она должна иметь какую-то связь с религией[55]? Если у нас нет никакого понимания этой Реальности, почему мы предполагаем, что она отвечает за религиозные переживания, а не, скажем, за войны или расовые предрассудки?

Но самое главное, плюрализм Хика противоречит самому себе сразу в двух аспектах. Давайте представим: некий евангельский христианин, прочитав книгу Хика, находит ее полностью убедительной. Он начинает верить в то, что практически все, во что христиане традиционно верили о Боге, Христе и человеческом спасении, является лишь «относительно истинным» (на самом деле, буквально ложным), но при этом способствует формированию правильного отношения к Реальности. Должен ли сменить христианство на другую религию? Ни в коем случае, утверждает Хик, ибо христианство – такой же надежный путь к спасению, как и любая другая религия, и осознание ложности практически всех его учений – не препятствие к получению христианских благ.

У такого подхода есть два изъяна: концептуальный и практический. Во-первых, можно ли вообще называть себя «христианином», не веря ни в одно из фундаментальных учений о Боге и Христе, которые отличают христианство от других религий? Во-вторых, как отмечает Алвин Карл Плантинга, плюрализм Хика, по-видимому, невозможен без некоего двоемыслия. Просвещенный хикианский плюралист верит, что его религиозные убеждения так же истинны, как убеждения любой другой религии, и в то же время буквально ложны. При этом Хик говорит, что придерживаться этих убеждений необходимо – ради спасения, которое они обеспечат. Но как можно продолжать «придерживаться» убеждения, которое не более истинно, чем убеждение, которое прямо противоречит ему? И как можно пользоваться моральными и духовными благами верования, не веря в его истинность?

Аргументы плюрализма против эксклюзивизма

И все же, чем Нео-плюралисты, собравшие для себя коллаж из разных религий, хуже приверженцев одного верования? Неспособность отыскать последовательную или / или правдоподобную версию религиозного плюрализма может заставить нас внимательнее взглянуть на теорию, которой плюралисты так отчаянно противятся: религиозный эксклюзивизм. Это точка зрения, согласно которой одна религия в основном или полностью истинна, а все остальные в корне неверны. Давайте кратко рассмотрим три самых популярных аргумента против религиозного эксклюзивизма.

Большинство плюралистов, в числе которых и Хик, уверены, что все главные религии одинаково успешны в достижении общей цели: переключение внимания с человека на Бога, смена эгоцентризма на бескорыстную любовь[56]. Они убеждены, что это достаточное доказательство несостоятельности теории эксклюзивистов о том, что спасение можно найти в единственной религиозной традиции. Но это убеждение основано на распространенном заблуждении относительно религиозного эксклюзивизма. Есть эксклюзивисты – назовем их радикальными эксклюзивистами, – которые утверждают, что спасение / освобождение и истинную близость к Высшему можно найти только в одной религии. Но существуют также умеренные эксклюзивисты (иногда также называемые инклюзивистами), которые отвергают оба эти утверждения. Эксклюзивизм как таковой утверждает, что одна религия в основном или полностью права, а все остальные серьезно ошибаются. Это вполне совместимо с допущением, что истинный религиозный опыт и спасение можно обрести независимо от конкретной религии. Именно так выглядит самая распространенная в наши дни форма эксклюзивизма.

Зачастую плюралисты также обвиняют эксклюзивизм в эгоистичности, высокомерности, шовинизме, и даже деспотизме и империализме, так как он признает истинной лишь одну религию, а остальные считает недостойными[57]. Эксклюзивисты якобы заявляют о своем превосходстве над людьми других вероисповеданий, так как они обладают неким ценным знанием, а остальным остается блуждать во мраке.

Как отмечает Тимоти О'Коннор, этот аргумент, по-видимому, строится на следующем общем принципе, который можно назвать «принципом высокомерия»:

«Как только вы осознаете, что другие не согласны с каким-то вашим утверждением, и у вас нет подходящих аргументов, чтобы склонить на свою сторону разумных и готовых слушать людей, которые с вами не согласны, то с вашей стороны было бы высокомерно продолжать придерживаться этого убеждения, и вам следовало бы от него отказаться».

Несмотря на дух инклюзивности, которым пронизано это высказывание, в нем заключены две фатальные ошибки. Во-первых, оно до лицемерия порицательно: у всех нас есть взгляды, в которых мы не смогли бы убедить всех или большинство разумных людей. Возьмем, к примеру, политику. Я считаю, что следующий президент должен быть демократом; вы со мной не согласны. У меня нет достаточно веских аргументов, которые бы вас переубедили. Из принципа высокомерия плюралиста следует, что я должен отказаться от этого мнения. Но как именно я должен от него отказаться? Есть лишь два варианта (помимо радикальных вроде «застрелиться»): либо я верю, что следующий президент должен быть не демократом, либо просто не имею мнения по этому вопросу. Но какой бы путь я ни выбрал, я окажусь в том же положении, что и прежде. Если разумные люди не согласны с обоими вариантами, у меня просто нет выхода. Получается, плюралистская критика высокомерия несправедливо подразумевает, что тогда все люди интеллектуально высокомерны[58].

Во-вторых, как отмечает Алвин Плантинга, «обвинения в высокомерии – это как философское смоляное чучелко: попробуйте употребить его против эксклюзивистов, и оно тотчас прилипнет к вам самим»[59]. Любой, кто признает за другими принцип высокомерия, должен понимать, что есть много разумных, благонамеренных людей, которые не будут с ним согласны. Таким образом, плюралист попадает в собственную ловушку, и его обвинение в интеллектуальном высокомерии опровергает само себя.

Наконец, вспомним самый аргумент плюралистов против эксклюзивизма: опрометчиво утверждать, что одна религия истинна, а все остальные в корне ошибаются. Суть его в том, что нет каких-либо объективных оснований полагать, что одна из великих религий ближе к истине, чем другие. Следовательно, заявление, что одна религия истинна, а остальные ложны, так как их догматы противоречат догматам этой религии, является безосновательным и неоправданным[60].

Ключевой вопрос всех этих споров в том, превосходит ли какая-либо из религий другие по эпистемологическому признаку. Действительно ли доказательства, подтверждающие истинность, скажем, христианства, не сильнее, чем доказательства, подтверждающие истинность буддизма или джайнизма? К сожалению, как отмечает тот же Алвин Плантинга, плюралисты редко «приводят доводы в пользу того, что ни одна религия не может быть ближе к истине, чем остальные. Они используют это как доказанный факт, в интересах толерантности позволяющий избежать самовозвышения какой-то одной религии»[61]. Но это спорная стратегия. Главный вопрос в споре между эксклюзивизмом и плюрализмом заключается в том, существуют или нет веские доказательства того, что только одна религия является полностью истинной. Плюралистам нужно уметь доказывать, а не просто предполагать, что таких доказательств не существует.

Судьба Нео-плюрализма

Нео-плюрализм, религия «Матрицы», интересна с точки зрения искусства и современной мифологии. Хочется надеяться, что к большему создатели и не стремились, потому что взгляды фильма на религию и духовность сложно обосновать и подкрепить доказательствами, пусть они и выглядят привлекательно.

Глава 11

Выбор Сайфера: счастье в неведении?

Чарльз Л. Гризвольд – мл.

Кто доволен, тот счастлив. Стоит лишь появиться малейшему беспокойству, и Счастье тотчас нарушено, и мы вновь пускаемся за ним в погоню[62].

Джон Локк

«Что есть счастье?». Немногие вопросы в этой жизни несут в себе такую экзистенциальную актуальность и вызывают столь обширный философский интерес. Именно счастья мы ищем всю свою жизнь. Возможно, оно не является нашей единственной целью, как утверждал Аристотель, но как минимум является одной из них. Лишиться счастья для большинства людей означает лишиться хорошей жизни, а может быть, и смысла жизни: зачем терпеть то, что не приносит удовольствия?

Тем не менее обсуждать эту тему стоит. Во-первых, все точки зрения по вопросу давно уже сформулированы, а следовательно, нам остается либо обсуждать готовые тезисы, либо их комбинировать. Кажется, ничего нового придумать уже не удастся.

Во-вторых, конкретно философы рассуждали о счастье удивительно мало, несмотря на его всепоглощающее значение в человеческой жизни. Казалось бы, это идеальная тема для платонического диалога, однако ей не посвящен ни один платонический диалог. Аристотель и его последователи эллинистического времени достаточно много писали о счастье, но это скорее исключение, которое подтверждает правило.

Нефилософы, в свою очередь, уверены, что ответ на вопрос «Что есть счастье?» существует. Поиск счастья не кажется им безнадежным занятием, при этом его трудно «найти» – то есть определить и достичь. Ситуация складывается занимательная: счастье играет столь важную роль в нашей жизни, но при этом остается неизвестной переменной.

Неудивительно, что проблема счастья является постоянной темой в поп-культуре – в романах, книгах по самопомощи, автобиографиях, ток-шоу, на телевидении и, конечно, в фильмах. Время от времени проскальзывает особенно умно сделанный фильм, посвященный этой теме, – к примеру, «Матрица». Он ставит перед нами, жителями нового тысячелетия, ряд важных вопросов, один из которых касается истинной природы счастья. Как ставится в фильме этот вопрос и получаем ли мы ответ? Если этот ответ недостаточно хорош, сможем ли мы дать собственный?

«Матрица» и пещера Платона

Что такое «матрица»? Согласно словарю, у этого слова есть как минимум два значения: это матка, формирующая часть репродуктивной системы животного; или же, в технологическом ключе, форма, в которой отливаются буквы для печати, граммофонные пластинки и тому подобное. «Матрица» пугающе объединяет эти понятия, создавая мир, в котором люди выращиваются с помощью высоких технологий в подземных коконах. Их металлическая «пуповина» проходит через шейный отдел позвоночника прямо в мозг, но она не питает людей, а программирует их, точнее, программирует весь их мир.

Платоновский миф о пещере из диалога «Государство» – первое, что приходит в голову. Согласно ему, мы все подобны узникам в подземной пещере, которые с рождения закованы в цепи и не видят другой жизни, кроме театра теней от костра на стене, который разыгрывают тюремщики. Пещера-матрица – сочетание природы и искусственного мира (пример тому – разведение костра). Проблема здесь в том, что пленники не знают, что они несвободны. Они не знают, что тени на стене – это лишь тени, для них это реальность. Они настолько привыкли к искусственности и манипуляциям, что готовы любой ценой цепляться за свою «правду». Логично, что в таком положении вещей заинтересованы в первую очередь тюремщики.

Затем одного из заключенных освобождают (мы не знаем, кто) и выводят из пещеры на свет. Это болезненный процесс: снаружи нет ничего искусственного, только природа и правда. Свет поначалу ослепляет, но как только глаза привыкают, душа радуется, находит то, что действительно питает ее. Узник, освобожденный из Матрицы, обретает счастье и не желает возвращаться обратно в подземелье.

Но что, если Просветленного заставят вернуться и рассказать об увиденном бывшим сокамерникам? Сократ (от чьего лица ведется повествование в книге) описывает последовавшее насилие: пленники с яростью отреагировали на эту безумную историю о счастливом внешнем мире. Человек самостоятельно должен сам осознать, что жил в иллюзии, что он раб системы, что добро и истина все же существуют. Постижение истины – это преобразование души и постижение себя – того, что у нас есть душа. Разумеется, это тернистый путь, но в конечном счете именно он дарует счастье. И «Матрица», и платоновская аллегория подталкивают нас к этому выводу, чтобы мы могли взглянуть на свою жизнь со стороны.

«Что есть реальность и как ее определить?» – спрашивает у Нео Морфеус, спрашивает у своих читателей Платон. Параллели между аллегорией и сюжетом «Матрицы» очевидны; в эту парадигму вписывается даже загадочный Морфеус. Платоновского пленника освобождает неизвестный. Чтобы кого-либо пробудить, этот неизвестный (или неизвестная) должен сам быть свободен и кое-что смыслить в пробуждении. В одиночку человек проснуться не способен, однако он может что-то смутно подозревать, как это было в случае с Нео – иногда он не был уверен, спит или бодрствует (о чем его спрашивал Морфеус). Имя Морфеус, в свою очередь, позаимствовано у греческого бога снов. Почему создатели «Матрицы» назвали персонажа, пробуждающего героев ото сна, в честь бога сна? Это имя происходит от греческого μορφή, что переводится как «форма» или «очертание», поскольку бог мог придавал сновидениям всевозможные формы. Кто лучше Морфея знал разницу между сном и реальностью? Кто способен разбудить лунатика так, чтобы после пробуждения он предпринял правильные шаги? В фильме почти незаметно проскальзывает решающий тезис, что для пробуждения нужно сначала увидеть сон о том, что ты бодрствуешь, то есть получить пророческий намек на то, что между сном и бодрствованием есть разница.

И в платоновской аллегории, и в «Матрице» счастье рассматривается в рамках связи между реальностью и нашим субъективным ее восприятием. Именно Платон утверждал, что истинная свобода и счастье зависят от того, точно ли человек живет в реальности; человек может субъективно верить, что он свободен и счастлив, но быть несчастным рабом. Утверждение «Я счастлив» может быть совершенным заблуждением. Здесь можно провести параллель с состоянием здоровья: можно быть полностью уверенным в собственном благополучии, в то время как в организме распространяется рак. Суть тезиса Платона состоит в том, что счастье неотделимо от представления человека о себе и объективном мире. В «Матрице» тема взаимосвязи между нашим субъективным ощущением себя (я свободен, я счастлив) и «реальностью» этих переживаний ставится особенно остро.

Но довольно о сложных отношениях между свободой и счастьем; в последующих главах этого эссе мы сфокусируемся на самом понятии счастья. Что оно собой представляет? Зависит ли истинное счастье от состояния реальности, или же, если мы чувствуем себя счастливыми, то этого достаточно?

Счастье и удовлетворенность

Агент Смит. Мы договорились, мистер Рейган?

Сайфер. Я знаю, что этого стейка не существует. Я знаю, что когда я кладу в рот кусок, Матрица посылает в мой мозг сигнал о том, что он сочный и аппетитный. Но знаешь, что я понял после девяти лет борьбы? Счастье в неведении.

Агент Смит. Значит, договорились?

Сайфер. Я не хочу помнить ничего, понимаете? Ничего. Хочу быть богатым. Сделайте меня какой-нибудь важной персоной, актером, например.

Агент Смит. Все, что пожелаете, мистер Рейган.

(«Матрица»: сцена в ресторане)

Начнем с того, что, рассуждая здесь о счастье, я подразумеваю счастье в долгосрочной перспективе и возможность человека быть счастливым «в целом». Счастье в данном случае – не настроение. Такие чувства как блаженство, экстаз, радость, возможно, тоже можно называть счастьем, но нам интересен другой аспект этого понятия. Возможно, Маус счастлив, проводя время с Женщиной в красном, но это счастье мимолетно. Это не то счастье, о котором идет речь в «Матрице» или в мифе о пещере.

Большинство людей интуитивно ассоциируют долговременное счастье с общей удовлетворенностью. Эти чувства похожи, оба можно описать как состояние покоя и умиротворенности, отсутствие тревоги и беспокойства. Удовлетворенный человек не страдает от неудовлетворяемых страстей; его желания и способности достигли равновесия, как завещали античные стоики. У удовлетворенного человека есть все, чего он желает. Ему не нужно выпадать из реальности, как это делает Сайфер посредством сомнительного самогона. Но как минимум в одном аспекте удовлетворенность все же отличается от счастья: конкретно – в долгосрочности.

Даже если удовлетворенность могла бы быть долгосрочной, есть еще более важный нюанс – тенденция сводить удовлетворение к субъективным ощущениям, которые не всегда соответствуют объективным фактам. Удовлетворенность и отсутствие рефлексии идут рука об руку. У меня в голове возникает образ довольного раба, который смирился с оковами, у которого субъективное ощущение реальности не совпадает с объективной оценкой его жизни. С тем же успехом в пример можно привести счастливого диктатора или довольную жизнью «человеческую батарейку» в Матрице. Подобную жизнь часто сравнивают с жизнью животных. Это недалеко от правды: моя собака совершенно точно может быть счастлива в плане удовлетворенности. Во сне человек не счастлив, как умиротворенно он бы себя ни чувствовал – он просто без сознания.

Каким бы субъективно умиротворенным ни чувствовал себя человек, его всегда нужно оценивать по какому-то объективному критерию, ибо все познается в сравнении. Как показывает пример Сайфера, это весьма противоречивое утверждение. Он хочет покинуть реальность, вернуться в Матрицу и быть счастливым. Перед нами вновь встает вопрос о природе удовлетворенности (субъективное ощущение) и счастья (которое вроде как зависит от ощущения реальности). Точка зрения Сайфера очевидна: довольное существование в иллюзии для него – это настоящее счастье. Пленникам лучше живется в пещере или в Матрице. Такой взгляд осуждается в фильме, но необходимо отметить: никаких тезисов о связи счастья и знания реальности там нет даже намеком. Давайте же приведем четыре аргумента в пользу того, что Нео прав в своем выборе, а Сайфер – нет.

Пример первый: давайте представим, что вам на постоянной основе без вашего ведома вкалывают некий наркотик, назовем его «Атаракс» (слово ἀταραξία с древнегреческого переводится как «ощущение покоя». – Прим. пер.). Благодаря ему вы постоянно спокойны, независимо от того, смотрите ли мыльные оперы на диване или наблюдаете за кровавой перестрелкой за окном. Такого человека вряд ли можно назвать счастливым, несмотря на видимую безмятежность. Такая безмятежность – всего лишь искусственно воссозданное состояние удовлетворенности.

Пример второй, счастье напрямую связано со взглядами человека на мир, а они могут быть ложными или истинными. Скажем, вы на седьмом небе от счастья, потому что Киану Ривз пригласил вас на свидание. Но окружающие выясняют, что вас просто надул какой-то проходимец. Можно ли считать, что вы были по-настоящему счастливы, если источник этого счастья изначально был ложным? Вряд ли. Но если да, то чем это счастье отличается от чувств, вызываемых «Атараксом»?

Третий пример: вообразим, что в один прекрасный день вы просыпаетесь в привычной обстановке (скажем, в коллекторе теплотрассы) и предаетесь мечтам о богатстве. Фантазия разыгралась настолько, что вы уже представляете себя миллиардером, смакующим черную икру на золотой яхте. Вы абсолютно счастливы – или нет? Вы довольны в своей фантазии, но не счастливы на самом деле. Что бы ни говорил Сайфер, блаженство не в неведении. Вспомним «Отелло». Подозревая, что Дездемона ему неверна, Отелло восклицает:

Я был бы счастлив, если б целый полк

Был близок с ней, а я не знал об этом.

Прощай, покой! Прощай, душевный мир![63]

Отелло несчастен из-за своих ложных убеждений. Он предпочел бы пребывать в блаженном неведении, но по иронии судьбы, все складывается с точностью до наоборот. На самом деле, как показывает трагическая развязка пьесы, счастье бы ему принесла правда. Я бы настаивал на этом утверждении, даже если бы Дездемона была ему неверна.

Рассмотрим четвертый пример. Допустим, вы регулярно перебарщиваете с самогонкой и на следующий день жалеете об этом. Это повторяется годами. Пребывая в состоянии опьянения, вы безмятежны; наутро, разглядывая мешки под глазами и опухшее лицо, вы понимаете, что абсолютно несчастны, и что злоупотребление алкоголем – это побег от недовольства собственной жизнью, попытка забыться. Думаю, мы все иногда сбегаем от реальности тем или иным способом, что заставляет нас задуматься сразу о нескольких вещах. Человек не может быть счастливым, если внутри у него укоренилось чувство недовольства собой, собой настоящим. Это подразумевает, что для счастья человеку необходимо, чтобы его жизнь в целом шла так, как бы ему хотелось.

Все эти примеры показывают, что счастье, пусть оно и неотделимо от психологического состояния, сильно отличается от чувства удовлетворенности, потому что напрямую зависит от качества жизни человека. В свою очередь, оценка качества жизни человека зависит от взглядов на то, какую жизнь можно считать достойно прожитой.

У самообмана, на котором может основываться ложное чувство счастья, есть три недостатка. Во-первых, он не может быть постоянным, так как иллюзия всякий раз разбивается о действительность. Фантазиями сыт не будешь. Счастье, основанное на ложных представлениях, может быть лишь сугубо субъективным.

Во-вторых, такое счастье может быть далеким от реальности. Лежа в трубе на теплотрассе, вы представляете себе лишь всеобщее уважение и богатство, но не знаете, что скрывается за этой мультяшной картинкой и как по-настоящему протекает жизнь таких людей. Такое счастье – фальшивка.

Мы переходим к третьему пункту: такое счастье неполноценно. Допустим, в состоянии опьянения вы представляете, что окружены любящей дружной семьей, о которой заботитесь, а в реальности ваша семья перебивается с хлеба на воду из-за вашего алкоголизма. Будет ли ваше счастье таким же полным, как если бы вас на самом деле окружала любящая и обеспеченная семья? Может ли фантазия о черной икре быть лучше самой черной икры?

Многие путают счастье с удовлетворенностью, многие повторили бы ошибку Сайфера. Именно подобные знания – то, из чего складывается мудрость стариков. Отсюда и смесь сожаления со стыдом, к сожалению, нередко поджидающая людей на смертном одре; запоздало приходящее понимание, что мы, не задумываясь, связываем счастье с материальным положением дел.

Счастье – это чувство, но я бы не назвал его определенным чувством. Оно больше смахивает на качество чувства, которое сопровождает многие другие чувства, возникающие в результате протекающей достойно, по мнению человека, жизни. Я предполагаю (полноценная аргументация в данном случае невозможна), что счастье имеет отношение к рефлективному подтверждению знаний человека о самом себе. Оно завязано на желании второго порядка (желание желать именно то, чего желаешь, и именно так, как желаешь). Удовлетворенность может рассматриваться как субъективное ощущение удовлетворения желаний, как в случае с ужином Сайфера. Счастье – удовлетворенность от правильных желаний, как в случае с Нео, желающим спасти жизнь Морфеуса. Следовательно, есть связь между счастьем и нашей концепцией счастья. Чтобы быть счастливым, человеку нужно иметь адекватное представление о реальности и собственной жизни, и всего остального мира.

Три тезиса о счастье

В продолжение всего вышесказанного я хочу рассмотреть три тезиса о счастье. Первый – что умиротворенность связана с долгосрочным ощущением счастья, которое обсуждалось ранее, и понятием о правильном расположении души. Счастье лучше всего понимается в перспективе безмятежности. Под этим углом основным свойством счастья является его близость к состоянию покоя – их роднит отсутствие глубинных противоречий. Также оно близко к состоянию покоя в том смысле, что больше напоминает остановку, чем движение к цели. Это конечное состояние, завершение и воплощение в жизнь, а не ощущение недостаточности и недостатка. Слово «безмятежность» обычно используется для передачи греческого термина ἀταραξία, прямого конкурента термина εὐδαιμονία, употреблявшегося Платоном и Аристотелем. Последнее обычно переводится как «счастье» и чуть реже – «блаженство». Понятие ἀταραξία также с трудом поддается переводу, и «безмятежность» – самое близкое к нему. Понимание счастья как умиротворенности помогает нам обнаружить, что враг счастья – тревожность. Я подразумеваю под этим словом не тревогу по поводу того или иного события, не беспокойство о том, чтобы вернуться на «Навуходоносор» и не попасться Агентам, но тревогу об общем шатком положении вещей, которая, подобно «занозе в мозгу», мешает спать по ночам.

Это подводит нас ко второму моему тезису о счастье. Первый заключался в том, что счастье близко к умиротворенности; Аристотель же связывал счастье с деятельностью (ἐνέργεια). В итоге перед нами спор между стоиками и последователями Аристотеля (перипатетиками). Последние определяют счастье через движение души к совершенству (ἀρετή). Счастье – это summum bonum, высшее благо, а высшее благо для человека состоит в достижении совершенства в определенном деле (ἔργον), которое подразумевает деятельность души. В этой картине есть место, пусть проблематичное, и для «внешних благ» вроде качественной еды и безопасной обстановки; счастье – это не просто упражнение в добродетели. Это можно назвать объективистским определением счастья, и у него есть несколько очевидных плюсов. Оно дает нам критерии для оценки счастья и объяснить, как люди могут считать себя счастливыми, выполняя функцию батареек в Матрице. Это определение, как мы уже упоминали ранее, полезно в плоскости «счастливого раба» и «счастливого тирана». Оно проводит связь между счастьем и этикой, охватывает жизнь человека целиком и создает основу для нахождения различий между счастьем и удовлетворенностью.

Однако если не касаться проблемы поисков определений души, естественного предназначения и совершенства, а также вопроса объединения теоретической и практической добродетели, данное определение напрямую не связано с переживанием счастья. Аристотель в «Никомаховой этике» утверждал, что совершенство (ἀρετή) – не чувство (pathos), и счастье – тоже не чувство. Так как счастье – это ἐνέργεια, активное действие, было бы странно, если бы оно связывалось с пассивностью, с которой и ассоциируется πάθος. К Аристотелю возникли бы вопросы, если бы он понимал счастье, всегда сопряженное с действием (по определению не являющимся чувством) как чувство. Скорее, счастье, – это активные решения, которые принимает Нео, его познание себя и мира вокруг, а не ленивые виртуальные свидания с женщиной в красном.

Наконец, третий тезис о счастье: ни один из двух базовых взглядов на счастье не является самодостаточным и единственно правильным. Я привел несколько аргументов в пользу позиции Аристотеля. Несмотря на то что я верю в связь счастья и безмятежности, здесь нужно сделать поправку: безмятежное счастье ассоциируется с апатией (ἀπάθεια), с бесстрастностью, отсутствием эмоций, отчуждением и безразличием. Это происходит, с одной стороны, из-за ассоциации безмятежности с отдыхом, миролюбием и т. д., а с другой – из-за ассоциации страстей и эмоций с беспокойством, борьбой и движением. Несмотря на это безмятежное существование по-прежнему производит впечатление пустого и унылого. Ему словно недостает именно того, чем ценна человеческая жизнь.

Долгосрочное умиротворенное счастье не противоречит рутинной тревожности и неудовлетворенности. Это не столько невозмутимость, сколько уравновешенность, согласованность и устойчивость основы жизни. На уровне ежедневного опыта у человека могут и должны быть всевозможные страсти, привязанности, обязательства. Временами они вполне могут быть бурными – и, безусловно, они подвергают риску счастье в смысле настроения, так как в каком-то смысле человек передает свое счастье в руки других.

«Матрица» как зеркало

Счастье как спокойствие требует объективной оценки моей жизни; в противном случае было бы трудно провести черту между удовлетворенностью и спокойствием. В самом широком смысле это философская оценка. Начиная с Сократа и дальше по традиции вопросы «Кто я?» и «Каким человеком я должен быть?» являются основополагающими для философов. Философское размышление зачастую требует (чтобы вспомнить точку зрения, предложенную в начале этого эссе) личного опыта, а не просто абстрактной аргументации. А искусство, включая фильмы вроде «Матрицы», может как изобразить проблему, так и, показав зрителю зеркало, спровоцировать размышления о ее актуальности и решении. Эта глава – всего лишь набросок такого размышления.

Глава 12

Мы Избранные! Как манипулировать Матрицей по Канту

Джеймс Лоулер

Одна из самых впечатляющих сцен «Матрицы» – общий план бесконечных прозрачных капсул с обнаженными людьми, подключенными к системе. Приходит понимание, что Реальность выглядит так, а все, что мы видели до этого, – Оболочка, Сон, Иллюзия.

С незапамятных времен философы от Платона до Будды твердили, что наш так называемый реальный мир – не более чем жалкая тень действительности. Вероятно, больше все аргументов в поддержку этой точки зрения можно найти в трудах Иммануила Канта. Кант утверждал, что даже «объективные» физические параметры на самом деле основаны на субъективном человеческом восприятии. Вещи, какими мы их видим, имеют некое отношение к Реальности, но саму Реальность невозможно обнаружить с помощью наших органов чувств. Окружающий нас мир строится на проекциях человеческого сознания. Эта реальность зависит от нас, хоть на первый взгляд этого и не скажешь.

Кто же в этом виноват? По Канту, нет никакого отдельного существа (вроде злобного демона Рене Декарта), которое было бы ответственно за эту иллюзию. Люди сами обманывают себя. Мы смотрим на мир сквозь призму собственного опыта, создаем для себя отдельную независимую реальность и таким образом ограничиваем свою свободу. В свою очередь, это ограничение креативной свободы и создает паттерны политической и социально-экономической «матрицы», в которой живет значительная доля человечества.

Две Матрицы

По сюжету фильма разумные компьютеры держат под контролем почти все человечество. Исходя из этого, может показаться, что концепция «Матрицы» ближе по смыслу к трудам Платона или Декарта, так как иллюзия исходит от внешних источников, а не изнутри. Но при этом Матрица живет по правилам человеческого мира. Агентам пришлось переписать свою программу, чтобы вписаться в этот мир.

Пытая Морфеуса, агент Смит рассказывает ему, что оригинальная Матрица была райским миром, где все жили счастливо и никто не страдал, но человечество не приняло эту программу. Изначально неудачу списали на недочеты кода, но, как заключает Смит, в итоге стало понятно, что люди определяют реальность через страдания.

Счастливые коровы производят самое вкусное молоко, счастливые люди производят лучшую биоэнергию, необходимую для работы машин. Матрица – предлог занять мозг человека, в то время как его безжизненное тело служит батарейкой. Удивительно, что для спокойного сна человеку нужна не обеспеченная и беззаботная жизнь, а полное страданий выживание, внутри которого живем и мы с вами, зрители фильма. Выбор между двумя Матрицами делает человек, пусть и неосознанно, инстинктивно.

«Идеальный мир первой Матрицы казался людям сном, от которого их примитивный мозг пытался проснуться. Поэтому программу пришлось переписать. То, что вы видите – пик человеческой цивилизации», – объясняет Морфеусу агент Смит. Подразумевается, что мы сами выбираем себе иллюзии, интуитивно отвергая идею существования идеального мира. Даже будучи в рабстве у злобных демонов, человечество получает то, что хочет. Но с чего бы людям выбирать мир, полный разочарования и потерь?

Две теории освобождения

На две идеи порабощения (внешнее и внутреннее) приходится и две теории освобождения. В течение всего фильма нам приходится задаваться вопросом не только о том, Избранный ли Нео, но и о том, что это значит – быть Избранным. В самом начале мы узнаем, что даже внутри Матрицы Нео имеет определенные силы – он отлично управляется с компьютерами, которые контролируют жизни людей. Чой, которому Нео продает некие диски за кругленькую сумму, называет его «Спасителем» и «персональным Иисусом», но это лишь пародия на спасение.

В истории философии есть две противоположные интерпретации концепции спасения. В версии Платона источник иллюзии внешний, и спасение также приходит извне. Поистине невероятный человек, обладающий выдающимися философскими знаниями, может вывести человечество из вечного страдания и саморазрушения к… чему? К вечной гармонии и удовлетворенности от правильно организованной жизни. Но такой расклад уже был предложен хозяевами ситуации и отвергнут непосредственно людьми.

В классическом христианстве Спаситель – исключительное создание, непохожее на других; человек-бог, способный воскрешать мертвых, в том числе самого себя. Именно этот классический образ Избранного держат в голове все герои фильма, пока финальная сцена не расставит все по своим местам.

Альтернативную точку зрения продвигал Иммануил Кант. Она относится к философии Просвещения, на принципах которой строится Конституция США. Единственное достойное существования общество – то, в котором вся власть находится в руках свободных людей. Рабы могут стать по-настоящему свободны, только если они освободили сами себя. Если свобода была передана им кем-то другим без каких-либо их усилий, вскоре они вновь станут слугами. Человечество должно освободить само себя, и к такому заключению должен прийти каждый человек. По этой версии Иисус – не исключительное создание, которое пришло на помощь беспомощным людям, а наш внутренний богоподобный спаситель.

Теория Канта, что в искаженном восприятии реальности виновны мы сами, а не некий внешний агрессор, была основана в том числе на его вере в то, что каждый человек может сыграть свою роль в освобождении всего человечества. Его аргументация в пользу двух этих связанных идей весьма убедительна, и в каком-то ключе подтверждает концепции, которые мы видим в «Матрице».

Астрономическая революция Коперника и ее философская подоплека

В своей «Критике чистого разума» (1781) Кант призывал к революции в философии «по гипотезам Коперника». В общем и целом это означало, что наши привычные философские представления о мире должны соответствовать современным научным открытиям. Конечно, эти открытия в наши дни не настолько наглядны и всем понятны, как вывод Коперника о том, что не Солнце вращается вокруг Земли, как это может показаться, а, наоборот, Земля вращается вокруг Солнца.

Сегодня былые взгляды на положение Земли во Вселенной могут казаться нам до смешного наивными. Но стоит отдать должное античным философам, в числе которых был и Аристотель, которые защищали точку зрения о том, что Земля находится в центре Вселенной. Они всего лишь сформулировали то, что мы и сегодня видим невооруженным глазом: нам действительно кажется, что Солнце делает обороты вокруг Земли. Мы видим небо как купол, который покрывает собой плоскую землю, которая простирается от нашего тела до линии горизонта. Получается, мир, каким мы его воспринимаем, – иллюзия.

Геоцентрическое представление о мире – на самом деле последствие одного из свойств нашего восприятия в целом, именуемого эгоцентризмом. Для нашего восприятия физический мир сходится клином на нас, мы будто бы являемся его центром. Но затем включается рациональное понимание того, что это неправда. Когда в такое положение вещей верят дети, это называется эгоцентризмом. Если взрослые верят, что они – центр Вселенной, это называется эгоизмом.

Я – Избранный

Эгоизм – важнейшее мерило моральных качеств человека. Под эгоизмом понимается постановка собственных потребностей во главу угла. Эгоист верит в то, что он – Избранный, центр Вселенной, вокруг которого она и вращается. В детстве каждый из нас изначально подспудно верит в свою уникальность. Но затем жизнь учит нас, что всегда будут люди, способные ограничить нас в реализации наших желаний, и что все остальные также верят в то, что они – избранные. Чтобы разрешить это внутреннее противоречие, нужно осознать, что все человечество полностью, все разумные существа и суть центр Вселенной.

Главный моральный выбор человека – как раз выбор между двумя Матрицами. С одной стороны, есть мир конкуренции и попыток удовлетворить эго, с другой – мир, где между всеми людьми установлено равенство. Эгоистичный мир состоит из разобщенных личностей, разделенных временем и пространством и сталкивающихся друг с другом по чистой случайности. Другой мир строится на моральных принципах общности и свободной воли всех людей. Если первый мир – наша реальность, то, значит, второй – иллюзия, и наоборот.

В «Матрице» моральный выбор, сделанный в пользу общности и свободы человечества, символизирует красная таблетка. Красная таблетка дарует видение Реальности, синяя же погружает обратно в мир грез. Однако этот выбор заслуживает более пристального изучения. Человека, выбравшего проснуться, может поджидать разочарование и понимание, что все не так просто.

Что есть реальность?

По Канту, главная моральная обязанность человека – творить Наивысшее благо. Наивысшее благо – это создание свободного и счастливого мира[64]. Если столь возвышенное мировоззрение вдруг окажется иллюзией, значит, изначальный выбор также был сделан неверно. Тогда останется одно: жить своей обособленной эгоцентричной жизнью и пытаться добиться для себя лучших возможных условий.

Сайфер приходит к выводу, что благородные взгляды команды «Навуходоносора» иллюзорны, а силы противника слишком велики. Он жалеет, что выбрал красную таблетку. Он осознает, что освобождение соратников Морфеуса из «Матрицы» – лишь переходный этап на пути к настоящей свободе и настоящей реальности, которая существует лишь в мечтах членов команды. Они ищут мифическую обетованную землю, на что намекает и название последнего человеческого города, Зион (или Сион). Сайфер оценивает ситуацию и заключает, что взгляды Морфеуса иллюзорны.

Сайфер пытается оправдать предательство Морфеуса своими (довольно поверхностными) воззрениями на свободу и реальность. «Если бы ты рассказал нам всю правду, – объясняет он бессознательному телу Морфеуса, – мы бы сказали, чтобы ты засунул себе эту таблетку в задницу». «Это не так, – спорит Тринити. – Он освободил нас». «И это ты называешь свободой? – спрашивает Сайфер. – Все, что я делаю, – подчиняюсь его приказам. Если бы меня поставили перед выбором сейчас, я бы, не задумываясь, выбрал Матрицу».

Морфеус мечтает не просто о свободе от Матрицы и не о личной свободе, которая позволила бы каждому бороться за личное счастье. Его цель – участвовать в освобождении всего человечества. Это невозможно в условиях существующего «на пике цивилизации» мира – но лишь в другом идеальном мире, где сосуществуют свобода и счастье.

Получается, Тринити неправа: Морфеус не освободил их, а лишь показал разницу между иллюзорным существованием в «Матрице» и иллюзорным эгоцентрическим существованием за ее пределами. «Но Матрица – это лишь иллюзия!» – восклицает Тринити. Но Сайфер знает правду: «Матрица может быть еще реальнее, чем реальный мир. Здесь я выдергиваю шнур, а в Матрице ты наблюдаешь, как умирает Апок».

Сравнение иллюзорного мира Матрицы с примитивным реальным миром «Навуходоносора» – лишь отправная точка в рассуждениях фильма об иллюзиях и реальности, о рабстве и свободе. Явный контраст между ярким миром грез и рядами безжизненных капсул – не полная картина. По-настоящему зрителей (и самого Нео) захватывает не жизнь за пределами Матрицы, а жизнь внутри ее – как только становится понятно, что она собой представляет.

Вечные моральные ценности / Постулаты моральности

Мы вечно пытаемся создать идеальный мир, где царит всеобщее счастье – в этом Кант сходится с создателями самой оригинальной Матрицы. Но подобный идеальный мир не может быть создан некими инопланетными захватчиками. В мире Высшего блага люди не просто счастливы – они заслуживают быть счастливыми. Они берут на себя ответственность за свое счастье посредством своих осознанных поступков и выборов.

Становится понятно, почему бессознательные жители Матрицы выбирают рутинный мир, полный несправедливости и страдания. Когда искусственный интеллект попытался навязать им идиллический мир, где не существует потерь, а все потребности всех людей удовлетворены, их мозг автоматически сообразил, что это невозможно. Убеждение, что всем людям приходится действовать поодиночке, преследует нас даже во снах, на самом базовом уровне. И вера в это разделение становится причиной соперничества, борьбы и разрыва между победителями и проигравшими. Настоящее счастье можно построить лишь на диаметрально противоположной стратегии, при которой люди по своей воле действуют в интересах всеобщего истинного единства, а не собственного отдельного блага.

Задача по созданию Высшего блага сталкивается с препятствием в виде суровой реальности мира, который противоречит собственному существованию. Высокоморальный человек бессилен перед миром, построенным на абсолютно других принципах. Идеальная высокоморальная Матрица бессильна перед эгоистической Матрицей. Чтобы избежать отчаяния, человеку необходимо иметь веру в возможность реализации морального идеала как Матрицы полностью развитого мира. Кант выделяет три аспекта этой веры, которые он называет постулатами морали: Свобода, Бог и Бессмертие.

Эти постулаты напоминают нам о базовых нравственных принципах, которых мы придерживаемся во времена, когда тонем от бессилия. Это и есть те самые спасители человечества. Благодаря этим постулатам мы находим собственную миссию в этой жизни и чувствуем себя Избранными, способными создать мир Наивысшего блага и достичь священного Сиона, рая на Земле.

Кант подчеркивает, что необходимо верить в возможность существования такой реальности. Он считал, что это невозможно доказать научным путем, потому что научное знание основывается на существующих заранее независимо от нас физических, психологических и социально-экономических законах. Но нравственное поведение целиком и полностью зависит от непредопределенной свободной воли. С точки зрения науки мы можем понять свободу воли разве что от противного. Поэтому нам нужна вера в собственную свободу выбора. И эта вера в свободу, живущая вопреки предопределенным научным законам, и есть первый постулат моральности.

Постулат Бога

Один за всех и все за одного – так звучит слоган по-настоящему свободных людей. Это новейший принцип, альтернативная Матрица «Навуходоносора» и Зиона. Это третья Матрица, не менее загадочная и пока малоизученная. Чтобы по-настоящему понять принцип ее действия, необходимо принять на веру также возможность создания свободными людьми Наивысшего блага. Получается, нам необходим второй постулат – о том, что свободные личности, объединившиеся под эгидой равенства, обладают достаточной силой для воплощения в жизнь самых высоких целей. Если разделение людей создает мир, где возможно возникновение внешних сил, то их объединение может создать совершенно другой мир. В этом альтернативном Зионе мощь единого человечества питает каждого, кто готов ей открыться.

Кант называет второй постулат постулатом Бога. В традиционных религиозных верованиях Бог считается независимым судьей, действующим по справедливости. Он дарует хорошим людям счастье, а плохих наказывает – если не в земной жизни, то в загробной. Эта концепция подразумевает, что обычным смертным не под силу достичь всеобщей справедливости.

Мир «Матрицы», вышедшей в 1999 году – на пике интенсивного развития цивилизации, в самом конце XX века, – пронизан беспомощностью, которую каждый чувствует перед лицом факторов вроде природы и цивилизации, которые кажутся нам внешними. Эта беспомощность основана на убеждении в отчужденности людей.

Однако в новом Зионе силы человека и природы разделены не экономическими или политическими силами, противоположностью которых представляется беспристрастный всемогущий Бог, а всемогущими разумными машинами. Но объединяющая жизненная энергия Зиона доступна каждому, кто готов отринуть иллюзию отчужденного существования.

В комнате ожидания у Оракула маленький мальчик-необуддист говорит Нео: «Не пытайся согнуть ложку. Попытайся вместо этого осознать истину: ложки не существует. Тогда ты поймешь, что гнется не ложка, а твое сознание». Мы не в силах согнуть ложку, потому что, согласно предопределенным законам физики, не можем менять так называемую внешнюю, отделенную от нас реальность. Но если мы поймем, что ложка – это часть нас, что мы единое целое, то станет очевидно, что стоит согнуться нашему сознанию, и то же самое произойдет с ложкой. В этом контексте «я» употребляется не в эгоистичном смысле, а как понятие высшего Я. Сила Нео не в том, что он Единственный, а в том, что он един со всеми и всем.

Страх и трепет

Мир Матрицы – это мир, полный страха. Каждый живет в страхе перед физическим и социальным миром, считая себя отдельным организмом. Главный страх каждого – это, конечно, страх смерти, страх прекратить свое физическое существование. Страх смерти подразумевает, что человек воспринимает свое физическое существование как высшую реальность.

Согласно системе ценностей Матрицы, нам никогда не избавиться от страха. В самом начале фильма Нео, делая первые шаги к освобождению, должен выйти из окна корпоративного небоскреба, но им овладевает страх. В следующий раз боязнь упасть одолевает его в тренировочном Конструкте, где его учат подчинять себе законы программы. Он посвящается в удовольствие сознательной манипуляции окружающей иллюзией. Ключ к раскрытию собственного потенциала – избавление от всех страхов. «Тебе нужно отпустить страх, сомнение и неверие. Освободи свой разум», – говорит Нео Морфеус. Нео падает в пропасть и обнаруживает, что его страх был необоснованным.

Тем не менее у Нео в физическом мире идет кровь. Морфеус поясняет, что мозг делает боль настоящей, что тело не может жить без разума. Понятными эти утверждения станут после того, как мы проследим их логику. Нео упрощает себе задачу, разделяя мир на черное и белое, на иллюзию внутри Матрицы и «реальность» за ее пределами. Люди, знающие о существовании внешнего мира за пределами Матрицы, обретают силу внутри ее. Но законы внутри Матрицы также влияют на освобожденных людей из внешнего мира. Даже за пределами Матрицы тело зависит от суждений разума.

Нео верит в свою Избранность, когда решает пожертвовать своей жизнью ради Морфеуса и, таким образом, перестает бояться смерти. Пифия не предсказала Нео будущее, но дала понять, что перед ним будет стоять выбор: кто-то из них с Морфеусом погибнет, а кто именно – решать ему.

Пророчество Пифии строится на трех постулатах Канта. Во-первых, Нео отрицает существование предопределенной судьбы, потому что хочет контролировать свою жизнь независимо от внешних сил. Он хочет обладать свободой выбора, поэтому выбор ему всегда предоставлен: синяя таблетка или красная, собственная жизнь или жизнь Морфеуса. Это постулат Свободы.

Во-вторых, постулат Бога – вера в собственные Потенциал и Силу вопреки любым внешним обстоятельствам. Вспомним, что, по Канту, нерушимая вера в возможность создания нами мира Наивысшего блага просто необходима. На первый взгляд вера в высшее созидание и Спасителя может показаться признанием собственного бессилия. Но для Канта Бог или богоподобный человек («Избранный») – это не отдельное существо, творящее для нас чудеса, а сущность внутри нас, продолжение нас самих. В самой «Матрице» четко прослеживается переход от веры во внешнего спасителя к вере в способность человечества спасти себя. Это и есть раскрытие нашего внутреннего потенциала, о котором Нео говорит в последние минуты фильма.

Переворотный момент: прощание со страхом

Третья составляющая пророчества связана со смертью и выживанием: один из вас выживет, другой умрет. По законам Матрицы других вариантов нет: есть победители, и есть проигравшие. Пифия говорит Нео, что у него определенно есть дар, но он будто ждет следующей жизни. Ее слова сбываются целиком и полностью: Нео спасает жизнь Морфеуса и погибает, а затем, в следующей жизни, возвращается уже в качестве Избранного. Понимание того, как и почему сбылось это пророчество – ключ к пониманию всего фильма.

Спасая Морфеуса, Нео сталкивается с неуязвимым и всесильным агентом. Несмотря на все тренировки в Конструкте, несмотря на сотни обретенных навыков, у членов команды «Навуходоносора» есть главное правило: если видишь перед собой агента – беги. Именно такой совет Нео дает Сайфер, ни на секунду не верящий в избранность Нео. Поэтому поворотным моментом фильма становится эпизод, в котором Нео выбирает сражаться с агентом Смитом. Он сделал выбор и готов принять собственную смерть, отказавшись от уязвимой физической оболочки в пользу другого человека.

Нео преодолевает основной страх, управляющий жизнями людей и в Матрице, и за ее пределами. Кто верит в свою смерть в Матрице, умирает и в реальном мире. Сила и жизнеспособность человека зависят от силы его убеждений, а убеждения, в свою очередь, сформированы под влиянием страха смерти.

Когда сердце Нео останавливается, Морфеус говорит: «Этого не может быть». Он не верит в смерть Нео, хотя по физическим законам реальности он очевидно мертв. Тринити же обращается к сознанию Нео: «Нео, я больше не боюсь. Пифия предсказала мне, что я влюблюсь – влюблюсь в Избранного. Значит, ты не можешь умереть, понимаешь? Я люблю тебя, слышишь? Люблю». Она не верит в смерть и силой своей любви воскрешает Нео.

Бессмертие и реинкарнация

Третий постулат моральности – постулат Бессмертия. Чтобы исполнить свое высшее предназначение, человек должен преодолеть страх смерти. Как утверждал Кант, вера в Бессмертие необходима высоконравственному индивиду, так как за одну смертную жизнь выполнить свое предназначение, то есть создать мир Наивысшего блага, невозможно.

Наивысшее благо должно быть создано в нашем мире, а не в каком-то другом. Постулат Свободы говорит о свободе в нашем мире, а значит, то же самое относится и к постулатам Бога и Бессмертия. Традиционные христианские взгляды о бессмертии только в будущей жизни (пакибытии) не соответствуют идеалам нравственного поведения: вера в бессмертие нужна нам сейчас, в этом мире. Альтернативой здесь могут стать индуистские и буддистские верования. Скорее всего, появление мальчика в буддистском одеянии намекает на последнее. Как сообщает нам буддистская школа Махаяны, душа или дух просветленного создания всегда выбирают перерождение, чтобы раз за разом нести свет знания людям. В одном из ранних сочинений, «Всеобщая естественная история и теория неба», Кант пишет, что придерживается взгляда, согласно которому человеческая душа перерождается вновь и вновь в попытке достичь искомого идеала[65].

Спаситель человечества, Избранный, проходит три воплощения. Первое из них упоминается в фильме: это был человек, который первым выбрался из Матрицы и освободил еще нескольких людей. Пифия предсказывала его возвращение. В «Матрице» речь идет о втором воплощении в лице Нео, гениального хакера, пытливый ум которого позволяет ему найти собственное предназначение. В конце первой части мы уже видим третью инкарнацию, в ходе которой, если верить Пифии, Избранный сможет уничтожить Матрицу. Но это разрушительная цель, итогом которой станет откат человечества к репрессивному реальному миру 1999 года. Как же можно превратить ее в созидательную?

Спаситель или учитель?

Спасти людей из Матрицы можно лишь сделав их свободными. Человечество бессознательно отвергает незаслуженное счастье, навязанное машинами. Но возможно ли такое освобождение под началом всесильного Спасителя?

Подобно Иисусу, Нео умирает и возвращается к жизни. В конце фильма он возносится на небо, словно Супермен, с развевающимся плащом за спиной[66]. Но в его финальной речи звучит мысль, что Спаситель – это не всесильный Супермен, а Учитель. Иисус, будучи учителем, говорил о своих последователях: «Верующий в Меня будет творить дела, которые Я творю, и большие этих будет творить» (Иоан. 14:12). Обращаясь к машинам, Нео заявляет: «Я покажу людям то, что вы пытаетесь от них скрыть. Они увидят мир без правил и вечного контроля, без границ и ограничений – мир, в котором возможно все».

Мир, в котором нет ограничений и все возможно, – это мир, в котором каждый может изменять реальность и манипулировать Матрицей. Чтобы создать такой мир, необходимо победить эгоизм и осознать, что все мы – единое целое. В единстве мы обретем свободу, связь с нашим божественным началом, силы на осуществление высочайших идеалов и преодоление страха смерти. «Избранный» – возможно, первый сверхчеловек, но точно не последний.

Сцена 4

Виртуальная реальность в «Матрице»

Глава 13

Записки из подполья: нигилизм в «Матрице»

Томас С. Хиббс

Вопрос влияния технологического прогресса на природу и жизнь людей формирует повестку как «высокой», так и популярной культуры. Эта тема проскальзывает везде: в философских спорах о непрофессиональности понятий «душа» и «сознание», в политических дискуссиях об этичности клонирования, в «Терминаторе» (1984) и «Искусственном разуме» (2001).

В «Матрице» высокая и популярная культуры объединены. Фильм может похвастаться многим: интригующим амбициозным сценарием, постмодернистским пересказом древних мифов, спецэффектами запредельного уровня и зрелищными драками. Но в основе фильма лежит неутомимый интерес к современным технологиям и искусственному интеллекту. Во многом «Матрица» повторяет вечные споры о роли Просвещения. Желание просветителей любой ценой доказать превосходство технологического прогресса над природой ставит под угрозу само человечество. Похожим образом безрассудное восхваление личной свободы индивидов парадоксально приводит к гомогенизации населения земного шара.

С этой и других точек зрения либеральная современность может стать первой ступенью к нигилизму. Нигилистами называются люди, считающие, что человеческая жизнь лишена какой-либо цели или глубокого смысла, помимо получения удовольствия. Таких людей совершенно не волнуют главные вопросы философии, веками вдохновлявшие человечество.

Достоевский, утопия просвещения и нигилизм

Достоевский – один из самых недооцененных мыслителей. При этом он наряду с Ницше, Токвилем и Арендт смог ухватить неочевидную связь между просвещением и нигилизмом[67]. Между его «Записками из подполья» (книга, в которой Ницше слышал «зов крови»), и сюжетом «Матрицы» есть поразительное сходство. «Записки из подполья», выпущенные в 1864 году, – это сатирическая диатриба против отдельных элементов западного Просвещения, проникающих в Россию. Объектом полемики для Достоевского стал роман Н. Г. Чернышевского «Что делать?», смесь гуманитарного социализма, романтизма, утилитаризма и рационального эгоизма. Этот роман построен на утопических идеях французского социалиста Шарля Фурье[68]. Ленин отмечал, что книга Чернышевского укрепила его веру в необходимость революции. Герой Достоевского, человек из подполья, осуждает просвещенных строителей современного города, которые верят, что социально-научные знания позволят им систематизировать, отрегулировать и удовлетворить все человеческие потребности. В знак протеста против «рационализации» общества герой предпочитает жить в своей убогой подпольной каморке.

Человек из подполья страдает от обостренной сознательности. Здоровый «человек дела» не видит проблемы в том, что законы природы управляют человеческой жизнью, и даже доволен таким раскладом. А сознательный думающий человек осознает, что предопределенность в духе естественных наук несовместима с многогранным человеческим мышлением и свободой выбора. Сознательный человек постоянно натыкается на «каменную стену» естественных законов, в результате чего становится жертвой психологической «инертности».

«Наука научит человека… что ни воли, ни каприза на самом-то деле у него и нет, да и никогда не бывало, а что он сам не более, как нечто вроде фортепьянной клавиши или органного штифтика; и что, сверх того, на свете есть еще законы природы; так что все, что он ни делает, делается вовсе не по его хотенью, а само собою, по законам природы».

Цель социальных наук – просчитать желания человека наперед и предсказать его будущее. Тогда «на свете уже не будет более ни поступков, ни приключений». Если прислушаться к научным рациональным доводам, протест человека из подполья может показаться отрицанием ради отрицания и отречением от здравого смысла во имя иррациональной свободы. Поэтому он предпочитает прятаться, а не действовать; изолироваться, а не выстраивать диалог; озлобляться, а не искать счастья. Но даже эта стратегия обречена на поражение, как отмечает он сам, «злоба у меня, опять-таки, вследствие этих проклятых законов сознания, химическому разложению подвергается».

Однако внимательный читатель увидит в размышлениях героя Достоевского нечто большее, чем просто неприятие социальных учений Просвещения. Ему действительно удается найти противоречия в этой доктрине. Главное из них касается свободы. Сторонники Просвещения обещают освобождение от многих привычных источников контроля: семейных, политических, религиозных. Но в это же время применение принципов Просвещения ненамеренно, но ограничивает свободу. Эта проблема была емко сформулирована героем «Бесов» Достоевского Шигалевым: «Я запутался в собственных данных: и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом».

Как такое возможно? Во-первых, социальные науки признают правдивым только то, что может быть подтверждено математикой, механикой и естественными науками, – это уже ограничение свободы. Во-вторых, сторонники Просвещения обычно слишком наивно полагают, что все их идеи очень легко претворить в жизнь. На самом деле для этого нужно изменить и человеческую натуру, и структуру общества, а это подразумевает методы принуждения и даже жестокости, что со свободой несовместимо.

На самом деле разрыв между теорией и практикой еще шире. В попытке просчитать действия людей наперед сторонники теории просвещения приняли всех людей за рациональных эгоистов, а это, конечно, было ошибкой. Предполагалось, что все люди воспринимают выгоду одинаково, а все зло можно искоренить с помощью образования и политических реформ. Но они не учли как минимум два фактора. Во-первых, так называемое развитие цивилизации зачастую сопровождается кровопролитием и жестокостью. Во-вторых, у людей есть глубочайшая потребность быть по-настоящему независимыми в своих решениях. Люди, как утверждает человек из подполья, готовы даже на очевидно безнадежные и даже саморазрушительные деяния, чтобы доказать, что они вольны поступать как вздумается. Можно сказать, герой Достоевского предвосхищает знаменитое высказывание Ницше о том, что «человек предпочтет хотеть ничего, чем ничего не хотеть».

Как это зачастую бывает и у Ницше, в «Записках из подполья» сам по себе нигилизм – не конечная цель, а протест или подготовка к нему. Всегда есть надежда, что отрицание приведет к утверждению. Человек из подполья признается, что не хочет оставаться антигероем, который только и делает, что извращает и отвергает идеи современников. «Вовсе не подполье лучше, а что-то другое, совсем другое, которого я жажду, но которого никак не найду! К черту подполье!»

Бездействие, озлобленность и нигилизм, которые воплощает собой человек из подполья, вовсе не альтернатива теории Просвещения, а ее прямое последствие. В конце повести герой насмехается над своими оппонентами: «Я только доводил в моей жизни до крайности то, что вы не осмеливались доводить и до половины». Книга Достоевского – это reductio ad absurdum (доведение до абсурда), или, если выразиться точнее, reductio ad nihilum (доведение до нигилизма) теорий его оппонентов.

Не утопия и не нигилизм: человеческая жизнь как квест в «Матрице»

Проект Просвещения ставит перед нами множество вопросов: что есть реальность? Что есть человечность? Насколько мы можем быть свободны? Как хорошо мы знаем себя? Как правильно подмечает человек из подполья, теория Просвещения – перенос математических наук на социальные, основанный на редукционистском предположении о том, что все реальные вещи можно измерить. Из-за таких допущений просветителей остро встает вопрос свободы человека и пределов самопознания. О них говорится еще в самом начале «Матрицы». Во время одного из первых разговоров Морфеус говорит Нео, что тот находится внутри компьютерной программы, где представления человека о самом себе сильно искажены. Далее он заявляет, что реальность – не более чем электрические импульсы, интерпретированные мозгом, а Матрица – мир нейроактивной стимуляции. «Анатомирование человека», как его называет Достоевский, нивелирует саму возможность самопознания.

«Навуходоносор» очень напоминает достоевское подземелье. Летающий на «пиратском софте», со всеми своими гаджетами, способными воздействовать на человеческое сознание, он походит на миниатюрную копию Матрицы. Но у людей на его борту, в отличие от людей в Матрице, нет непробиваемой уверенности в себе. Он также не обладает всемогуществом и автономным контролем агентов Матрицы. Выброшенная в «пустыню реальности» команда бунтарей с трудом добывает информацию о прошлом человечества, смутно понимает свои текущие задачи и не лелеет особых надежд на будущее.

У жизни в «пустыне реальности» есть своя цена. Во-первых, человеку необходимо признать, что вся его предыдущая жизнь проходила в иллюзии. Как и у Достоевского, ложное чувство свободы сопровождается ложным ощущением собственной целостности, самоконтроля и контроля над будущим. Более правдоподобная концепция свободы строится на чувстве неопределенности и внутренних противоречиях, и заставляет еще сильнее ценить человечество. Сначала мы должны заподозрить, что что-то не так, как это было в случае с Нео, а уже затем искать ответ. Ведь нами движет вопрос.

«Ответ где-то рядом» заставляет вспомнить слоган популярнейших «Секретных материалов» – «истина где-то рядом». Центральная тема сериала – защита человечества от инопланетян, а не от искусственного интеллекта, но параллелей все равно немало. В обеих историях в центре страх того, что некое зло, будь то пришельцы, машины, правительство или бюрократия, захватило контроль над реальностью. Ситуация усугубляется тем, что отыскать этого тирана не так-то просто, потому что он забрался к нам в голову, изменив наши восприятие, сущность и поведение. Главная опасность, которая тоже может подталкивать людей к нигилизму, состоит в том, что, утратив связь с реальностью, мы можем навсегда остаться в мире иллюзий. Если нет никаких указаний, как выбраться из искусственно созданной вселенной, человек утратит любое чувство себя и понимание того, что происходит. В данной ситуации поиск корней нашей дилеммы – лишь насмешка над истиной. Недаром у «Секретных материалов», помимо «Истина где-то рядом», есть еще два слогана: «Не доверяй никому» и «Поверь в ложь». Адрианна МакЛин, внимательная исследовательница сериала, писала:

«Малдер и Скалли и в прямом и в переносном смыслах исследованы и расщеплены на молекулярном уровне всесильными и всезнающими силами, которые проникли сначала в телевидение, затем в интернет, и полностью завладели нашими жизнями. Они доверяют друг другу, но все их знания не имеют отношения к реальности. Телевидение научило их докапываться до сути вещей, но не формулировать ее. Послало на поиски себя, но напутствовало не верить ничему, что они обнаружат. Подоплека „Секретных материалов“ предполагает, что весь мир сосредоточен в одном месте, в нем все доступно, этот мир одновременно мудрый, опасный, ограничивающий и освобождающий»[69].

С намеком МакЛин на то, что поиски истины героями в «Секретных материалах» изначально бессмысленны, можно поспорить. Однако описываемая ею судьба героев вполне вероятна. В такую же ловушку могли попасть и герои «Матрицы». Сюжеты, в которые изначально заложена неспособность человека отличить правду от иллюзии, предполагают наличие сразу двух диаметрально противоположных рисков: риск не найти выхода из иллюзии и риск поверить в решение проблемы, которого на самом деле не было. Литературный критик Марк Эдмондсон называет это «поверхностной трансцендентностью»[70]. В своей книге «Кошмар на главной улице» Эдмондсон утверждает, что в современной американской культуре идет борьба между двумя видами повествования: обесцененной готикой фантастики и «поверхностной трансцендентностью» реализма. Ни один из них не может побороть нигилизм: первый только погружает нас в него, а второй создает иллюзию освобождения. Как же эта проблема решается в «Матрице»?

Очевидно, что фильм пытается избежать обеих этих крайностей; особенно это заметно по тому, как в нем поднимается тема свободы человека. Мысль о том, что наша жизнь была спланирована за нас, вызывает у людей особенное негодование. На вопрос о том, верит ли Нео в судьбу, тот отвечает: «Нет, потому что она означает, что я не контролирую собственную жизнь». То, что его представления о свободе весьма схематичны, понятно не только из диалога с Морфеусом, но и из подколов Пифии. Когда Нео, выслушав ее невеселые предсказания, собирается уходить, она напоминает, что он не верит в судьбу и сам контролирует собственную жизнь.

Но то, что Морфеус называет судьбой, сильно отличается от полного отсутствия свободы в Матрице. Его представление о судьбе как раз находится где-то посередине между плоской концепцией свободы как полного контроля над собственной жизнью и бескомпромиссным детерминизмом. То, что Морфеус называет Нео Избранным, которого он искал всю жизнь, указывает на то, что он рассматривает судьбу как своего рода провидение.

Глава 14

Глава 14

Проглотить горькую пилюлю. Экзистенциальная подлинность «Матрицы» и «Тошноты»

Дженнифер Л. МакМагон

Практически в самом начале «Матрицы» Нео поставлен перед экзистенциальным выбором. Выбор в прямом смысле содержится в синей или красной таблетках. За секунду до этого персонаж по имени Морфеус объясняет Нео, что мир, в котором он жил, – лишь пелена, накинутая на глаза человечества ради сокрытия правды. Красная таблетка поможет Нео увидеть правду, синяя же погрузит его обратно в сон. Эти таблетки и символизируют экзистенциальный выбор: знать правду или пребывать в неведении. Нео глотает красную таблетку.

Почти все экзистенциальные философы когда-либо рассуждали о неминуемом выборе между правдой и неведением, реальностью и иллюзией. Большинство из них применяют другие термины – подлинность и неподлинность (или аутентичность и неаутентичность). Подлинность описывается как состояние, при котором индивид знает истинную природу человеческого бытия. Неподлинность, в свою очередь, – состояние, при котором человек либо отрицает эту природу, либо пребывает в неведении насчет нее. Экзистенциалисты верят, что бытие изначально не имеет конкретной цели или заранее заложенного смысла – смыслом его наполняют люди. Соответственно, люди должны нести ответственность за выбранный смысл и понимать, что его зачастую может сопровождать тревога. Абсурдность, отчуждение, страдание и аутентичность – вот самые частые предметы обсуждения экзистенциальных философов. Выбор Нео, затрагивающий многие из этих пунктов, в итоге является выбором между подлинностью и неподлинностью.

В большинстве случаев экзистенциалисты, в том числе величайшие из них (Альбер Камю, Жан-Поль Сартр, Мартин Хайдеггер) выбирали подлинность и порицали неподлинность. Сартр называл ее предательством[71], Камю – интеллектуальным самоубийством[72]. Хайдеггер утверждал, что неподлинная жизнь не просто «ограничивает любые возможности», но «исключает возможности как таковые» («Бытие и время»). Подлинную жизнь те же философы называют храброй, полной «величия» («Абсурдное рассуждение») и «свободной от иллюзий» («Бытие и время»).

Как ни странно, несмотря на все эти восхваления экзистенциалистов, литературные персонажи, которые стремятся к подлинности или достигли ее, унылы или откровенно депрессивны. В то время как неподлинные герои (люди обыденности) живут в безмятежном неведении, герои, близкие к подлинности, изображаются тревожными, замкнутыми и близкими к безумию. Из-за обилия в экзистенциальной литературе подобных образов создается впечатление, что стремление к подлинности влечет за собой отчуждение, социальную изоляцию, а иногда и безумие. Возникает вопрос: а не стоит ли просто сделать выбор в пользу неподлинности, принять синюю таблетку?

В данном эссе мы рассмотрим плюсы и минусы подлинности (аутентичности) и неподлинности (неаутентичности). В качестве доказательства тех или иных аргументов я буду использовать образы персонажей из «Матрицы» и «Тошноты» Сартра, так как на их примерах удобно рассматривать все за и против. Хотя сначала мы поставим под сомнение привлекательность подлинности, в заключение я приведу аргументы в ее пользу и постараюсь доказать, что благодаря ей может быть достигнута особая безмятежность. Я за красную таблетку.

Красный или синий? Нео и Сайфер, аутентичность и неведение

Как и классика экзистенциальной литературы, «Матрица» демонстрирует как привлекательность аутентичности, так и ее неприятные последствия. По сюжету, в будущем после долгой и изнурительной войны машины поработили людей, превратив их в источник энергии и подключив к виртуальной реальности Матрицы. В Матрице обитают миллиарды людей, не подозревающих о своем положении, но некоторым из них удалось освободиться. Они вынуждены постоянно спасаться от преследующих их машин.

В «Матрице» можно найти множество философских отсылок, но в перспективе вопроса подлинности и неподлинности нам будет интересно взглянуть на освобождение Нео и предательство Сайфера.

Нео – как раз из тех персонажей, чей переход к аутентичности сопровождается агонией. Рожденный в Матрице, он не подозревает, что мир вокруг него иллюзорен. Но Морфеус и его соратники освобождают Нео. Его, словно платоновского пленника в пещере, выводят из неведения к просвещению, и это болезненный процесс. Он мучается физически и морально: глаза болят, потому что он «никогда раньше их не использовал», мышцы атрофированы, и, конечно, он испытывает жестокий когнитивный шок. Морфеус извиняется перед Нео за все мучения и объясняет, что взрослых из Матрицы обычно не освобождают, так как травма слишком глубока. Нео приходится смириться не только с тем, что вся его жизнь была ложью, но и с тем, что положение реального мира более чем плачевно. Нео приходится проглотить больше горькой правды и взять на себя больше ответственности, чем когда-либо.

Сайфера, в свою очередь, освободили из Матрицы раньше, относительно молодым. Большую часть своей жизни он прожил, зная правду. На примере Сайфера мы видим, как привлекательны могут быть неподлинность и неведение. После стольких лет жизни в лишениях и постоянном страхе уничтожения Сайфер уже не надеется, что в реальном мире что-то изменится. Он готов предать свою команду ради того, чтобы агенты стерли ему память и вернули в Матрицу. «Я знаю, что этого стейка не существует, – говорит он агенту Смиту за ужином. – Я знаю, что это Матрица дает моему мозгу сигнал, что он сочный и аппетитный. Но мне все равно. Спустя девять лет я осознал, что счастье – в неведении».

Конечно, мы осуждаем Сайфера за этот выбор, но сложно ему не сочувствовать: в постапокалиптической реальности жить действительно трудно. Кто бы из нас согласился провести жизнь под землей в постоянном ожидании атаки, каждый день поедая одну и ту же отвратительную жижу? Да, Сайфер утратит самостоятельность и возможность получать настоящие впечатления и общаться с реальными людьми, но зато избавится от стресса, которым сопровождается аутентичность. Давайте признаемся: в его ситуации многие бы сделали такой выбор.

Сартр о тошнотворном существовании

Романом «Тошнота» Жан-Поль Сартр доказывает, что и без добавления научно-фантастических деталей в сюжет можно донести мысль, что аутентичность порой невыносима, а неаутентичность может стать спасением. В отличие от «Матрицы», где необычные персонажи действуют в необычных обстоятельствах, в романе Сартра обычный человек осознает, что действительность не такая, какой она ему казалась. Главный герой «Тошноты» Рокантен против собственного желания узнает истинную природу реальности. Если Нео – почти что Спаситель, обладающий фантастическими способностями, то Рокантен описан в романе как самый что ни на есть посредственный человек. Он – малоизвестный историк, писатель и завсегдатай кафе. Небогат, живет в заурядном французском городке в маленькой квартирке. Единственное, что выделяется в его образе, – ярко-рыжие волосы.

Его прозрение не было ошеломительным, ему не приходилось на летающем корабле выбираться из капсулы, заполненной желатином. Сидя на пляже, Рокантен взял в руку камешек и вдруг почувствовал необъяснимые отвращение и страх. «Со мной что-то произошло», – констатирует он, будучи не в силах отбросить эти пугающие ощущения[73]. Он пытается списать опыт на «кратковременный порыв безумия», но последующие события заставляют Рокантена и читателей усомниться в том, что это просто помрачение.

Происшествие с камешком – лишь начало. Ситуация только усугубляется. В какой-то момент Рокантен понимает, что с ним регулярно происходят странные вещи, и обыденная жизнь стала похожа на галлюцинацию. Его восприятие искажается, как у Нео после приема красной таблетки. Пожимая руку другу, он в ужасе отбрасывает ее, потому что она напоминает ему «жирного белого червя». Страх сковывает его, когда он берется за дверную ручку, и ему кажется, будто она держится за него в ответ. Рокантен начинает сомневаться в реальности и приходит к выводу, что «ничто никогда не может быть доказано». Глядя в зеркало, он не узнает собственное лицо, видя вместо него «нечто от мира растений, что-то вроде полипов… цветущая трепещущая блеклая плоть». Увидев на месте собственной руки краба, Рокантен вонзает в нее нож.

В итоге жизнь Рокантена становится невыносимой: в ней больше нет былых размеренности и порядка. Он замечает, что «ничто не выглядит настоящим; меня будто окружают картонные декорации, которые вот-вот кто-то уберет». Его восприятие мира все больше отличается от конвенциональных понятий, и постепенно его реальность начинает разрушаться. Рокантену все труднее сохранять спокойствие, когда на его глазах сидение в трамвае превращается в раздутое брюхо мертвого животного. «Вещи не соответствуют своим именам. Причудливые, неуемные, огромные, кажется глупым… попытаться описать их. Я бессилен перед вещами… вещами, у которых нет имени». Конечно, в результате всего этого Рокантен чувствует себя все более одиноким и потерянным.

Хотя поначалу нам кажется, что Рокантен теряет связь с реальностью, в финале книги становится очевидно, что он, наоборот, начинает видеть вещи такими, какие они есть. Сартр четко дает понять, что «разнообразие, индивидуальность вещей были лишь прикрытием, лакировкой». Опыт Рокантена показывает, что «рациональное обоснование вещей и сами вещи – две совершенно разные субстанции». Порядки и ценности, которых мы придерживаемся, на самом деле не свойственны миру, а наше представление о вещах – лишь слабый отблеск того, что существует на самом деле.

Герой «Тошноты» сталкивается с нежеланной и сбивающей с толку правдой: люди обитают в мире, лишенном порядка и смысла. Как пишет Сартр в своей книге «Бытие и ничто», человеческое сознание упорядочивает жизнь и придает ей смысл, хоть и не создает его по-настоящему. Без созданной сознанием структуры мир существует как неопределенное единое целое. У корней каштанового дерева Рокантену наконец-то явился «Мир, весь этот Мир в своей наготе» – он постигает истинную природу вещей. Он понимает, что упорядоченность и смысл, которые он принимал за реальность, на самом деле суть конструкты сознания, наложенные на нее. Но вместо того, чтобы насладиться знанием истины, он восклицает: «Я возненавидел эту бесформенную жижу, которая растекалась повсюду, поднималась до небес, заполняла все своей желатиновой массой… Я давился злостью при виде этого абсурда». Рокантена тошнило от открывшейся ему реальности. Он называл ее «беспорядочным страданием», одновременно отталкивающим и пугающим.

Аутентичность: тошнота и аргументы «за»

И в «Матрице», и в «Тошноте» главным героям удается постичь настоящее положение человечества. Как показывает их пример, знание это не из приятных, и принять его трудно. Морфеус признает это, говоря Нео: «Я не обещал, что будет просто, я лишь обещал открыть правду». Сайфер – не единственный, кому тяжело в реальном мире: на это указывают и увлечение Мауса женщиной в красном, и ностальгия Нео по ресторанчику с лапшой.

Важно отметить, что и «Матрица», и «Тошнота» показывают, что подлинность дается людям тяжело не только потому, что правда пугает, но и потому, что неподлинность является нормой. Экзистенциалисты сходятся во мнении, что большинство людей неаутентичны – из-за психологических барьеров и социальных установок. Как доказывает опыт Рокантена и Нео, реальность – не всегда то, чему люди предпочли бы верить. Напротив, многие элементы бытия мы бы предпочли не замечать. Но подлинность, однако, состоит в том, чтобы признавать все аспекты реальности, а не только те, с которыми мы согласны. Экзистенциалисты считают, что такова одна из главных причин непопулярности аутентичности – люди предпочитают врать себе вместо того, чтобы принимать горькую правду. Вместо того, чтобы «познавать себя», как гласит табличка на кухне у Пифии, большинство предпочитает сбегать от фактов в свои – или созданные кем-то еще – фантазии.

Наряду с психологическими барьерами, социальные установки также могут серьезно тормозить движение к подлинности. Большая часть человечества настолько вымуштрована считать мир таким, каким они его видят, что они тут же отрицают существование любой альтернативы. Установки и отказ их менять ведут к тому, что все меньше людей хотят подлинности, так как она подразумевает отчуждение от остальной массы и со стороны может выглядеть как безумие.

Отчуждение людям, стремящимся к подлинности, грозит главным образом потому, что им нужно будет принять видение вещей, непривычное большинству. Как признает Морфеус, «большинство людей не готовы к отключению от Матрицы». Люди привыкли к комфортной подстилке из ложных представлений, поэтому готовы сами сопротивляться аутентичности и осуждать всех, кто попытается ее добиться. Сопротивление заметно и в том, что к Рокантену относятся как к антагонисту, и в том, что не освобожденные от Матрицы люди считаются потенциальными врагами и помехами для революции. Как говорил сам Рокантен, «большинство людей хотят думать как один». Из-за сверхпопулярности неаутентичности человек, желающий открыть истину, лишается поддержки именно в тот момент, когда она ему больше всего нужна. Желание быть «как все» и страх показаться ненормальным останавливают многих.

Движение к подлинности также зачастую может выглядеть сумасшествием как для окружающих, так и для самого человека. И Нео, и Рокантен чувствуют себя безумными, в особенности Рокантен. Это происходит потому, что знания, полученные при этом, выходят за рамки того, что принято считать нормальным и нормативным.

Учитывая все вышесказанное, трудно предположить, с чего бы людям вообще желать достижения аутентичности. Как признают экзистенциалисты, аутентичность означает готовность не только смириться с бессмысленностью и беспорядочностью окружающего мира, но также принять собственные хрупкость и смертность, а еще осознавать, что полную ответственность за свои решения и поступки несем мы сами. Учитывая все эти условия, а также все наши аргументы «против», нетрудно понять популярность неподлинности.

Но я по-прежнему выбираю подлинность. Во-первых, неаутентичная жизнь снижает тревожность, но не исключает ее. Сартр, Камю, Хайдеггер считали, что тревожность заложена в человеческой натуре, поэтому единственный способ избавиться от нее – это избавиться от себя, а это вряд ли подходящий вариант. Во всяком случае, если смерть – это конец, то мы даже не сможем отпраздновать освобождение от тревожности. Те же Сартр, Камю и Хайдеггер считали, что тревожность вызвана чувством уязвимости и зависимости от нашей природы, и это неотъемлемая часть человеческой жизни, словно «заноза в мозгу». Мы можем подавлять или скрывать это чувство, но не избавиться от него.

Неаутентичность – как раз сокрытие того, что мы чувствуем нутром, но не хотим признавать разумом. К примеру, мы постоянно пытаемся найти источник нашей (ни от чего не зависящей) тревоги: коллега, работа или недостаток чего-либо. Это дарит нам ложную надежду на то, что проблему можно контролировать или устранить. Мы верим, что если устроимся на новую работу или купим машину, тревожность исчезнет. Но так как неподлинность – это бегство от себя («Бытие и время»), а от себя убежать невозможно, неподлинное существование наполнено отчаянными попытками чего-то добиться и вечным перенапряжением. Мы все так или иначе знакомы с этой мертвой петлей, хотим мы это признавать или нет. Из-за него неаутентичные люди бегут от себя, одновременно с этим отказываясь признавать причину бегства.

Помимо всего прочего, неподлинное существование ограничивает свободу человека. Неподлинность закрывает от нас не только истинную природу бытия, но и истинную природу нас самих. По мнению экзистенциалистов, люди не выбирают мир, в котором оказались, но могут действовать в его рамках. Но такая свобода действия пугает. Многие отвергают ее и живут, не осознавая собственных возможностей, не признавая, что у них есть выбор. К примеру, вместо того чтобы становиться самими собой, они становятся кем-то еще. Они следуют по изъезженному другими пути вместо того, чтобы проложить собственную дорогу. В итоге неаутентичные люди утрачивают способность совершать обдуманный самостоятельный выбор, потому что они отрицают реальное положение дел и боятся отклониться от накатанной колеи. Отказ от ответственности за собственную жизнь дарит им некоторый комфорт, но расплачиваются они за него своей автономностью.

Пусть подлинность подразумевает принятие не самых приятных истин, именно она дарует возможность жить честно и достойно. Без нее невозможно реализовать свой потенциал и совершать осознанный выбор. Аутентичность, несмотря на все имеющиеся у нас примеры, не ведет к безумию, а, напротив, позволяет достичь неведомого ранее чувства спокойствия и экзистенциальной благодарности, потому что аутентичный человек знает истинную причину своих страхов и истинную природу бытия. Об этом готовил и Сартр, вкладывая Рокантену в уста слова о том, что существование – это «идеальный бесплатный подарок» и «наполненность, которая никогда не оставит человека». К концу повествования бытие воспринимается Рокантеном уже не как что-то ужасающее, а как нечто «крепкое, насыщенное и сладостное». Когда герой принимает бытие таким, какое оно есть, тошнота отступает, сменяясь принятием человеческого бытия и грузом, который его сопровождает. Рокантен перестает убегать и начинает жить без затей и не напоказ день за днем, ни перед кем «не оправдываясь и не извиняясь» («Бытие и время»). «Матрица» тоже заканчивается на позитивной ноте: Нео удается избавиться от тошноты и наслаждаться новообретенной истиной. Он готов не только управлять собственной жизнью, но и выводить из тьмы незнания человечество.

Как показывают примеры Рокантена и Нео, знание, которое дает подлинность, невыносимо, только если мы ему сопротивляемся. Возможно, бытие не такое, каким бы нам хотелось его видеть, но пугающим оно кажется, только если мы не желаем мириться с его истинной природой. Отбросив ожидания, мы наконец можем увидеть вещи в истинном свете и по достоинству оценить удивительный дар существования. Хоть аутентичность и не соответствует традиционным представлениям о счастье, она дарует нам необычайный покой, который невозможен при вечном бегстве от себя. Он позволяет открыться самим себе. Истинность бытия – все, что у нас есть. Если Хайдеггер был прав, и наше бытие – это время, а время конечно, то было бы безумием растрачивать его попусту и жить неподлинной жизнью. Как бы то ни было, будущее в наших руках. Выбирайте красную таблетку.

Глава 15

Глава 15

Парадокс честной реакции на Нео-фикшн

Сара Э. Ворт

«Матрица» – один из множества философских фильмов, исследующих наше восприятие реальности. Возьмем тот же 1999 год: «Матрица», «Бойцовский клуб», «Экзистенция», «Тринадцатый этаж» рассуждают о тонкой грани между реальностью и ее восприятием, а также о возможности существования нескольких слоев или версий реальности. Эти фильмы выросли из более ранних картин: «Бразилия» (1985), «Вспомнить все» (1990), «Газонокосильщик» (1992) и «Газонокосильщик 2» (1996), «Шоу Трумана» (1998).

«Матрица» утверждает, что «реальная» реальность намного хуже, чем иллюзия, в которой мы живем, сами того не ведая. «Бойцовский клуб» намекает, что недоразвитые и не удостоенные внимания аспекты нашей личности могут захватить нашу жизнь и натворить дел. «Тринадцатый этаж» и «Экзистенция» также задаются вопросом о разных уровнях реальности и ее осознании. Все эти фильмы, за исключением «Экзистенции»[74], подразумевают, что: 1) существует некая истинная, объективная реальность; 2) обнаружив ее, мы сможем ее идентифицировать; 3) именно к ней мы должны стремиться.

Еще до всех этих фильмов герои «Звездного пути» пользовались Голопалубой, позволяющей им становиться участниками любой вымышленной истории. Одна из самых интересных особенностей Голопалубы (для зрителей, не для героев) состояла в том, что в любой момент машина могла зависнуть, и «настоящий» игрок застревал в виртуальной реальности. Вставал вопрос: какая реальность для игрока, который застрял в «ненастоящем» мире (возможно, навсегда), теперь являлась настоящей? Такая проблема преследует все вышеназванные фильмы. Мы наблюдаем за тем, как Нео выбирает между двумя мирами (синей и красной таблеткой), но как зрители мы выбираем красную таблетку, которая «позволяет отправиться в Страну Чудес» и погрузиться в вымышленную реальность. Чем больше мы «теряем себя» в фантазийном мире, тем глубже погружаемся в альтернативную реальность, и чувствуем себя примерно так же, как Нео, входящий в новую реальность, команда «Энтерпрайза», поднимающаяся на Голопалубу, Дуглас Холл и Джейн Фуллер из «Тринадцатого этажа», погружающиеся в очередной похожий на предыдущий мир, Аллегра Геллер и Тед Пайкл, включающие компьютерный симулятор «Экзистенции».

Реальность под вопросом

Попытки провести черту между реальностью и ее восприятием, которые делали еще Платон и Декарт, никогда не иссякнут. Мы же с вами сфокусируемся на других, но похожих вопросах. Как мы, зрители, взаимодействуем с фильмом и проблемами, с которыми сталкиваются персонажи? Как так выходит, что история захватывает нас так же, как героев захватывают разные версии реальности? Все эти вопросы можно объединить в один: почему мы эмоционально реагируем на выдуманные истории, зная, что они выдуманы?

Повествование – важнейший фактор, позволяющий вникнуть в суть истории. Я могу упомянуть друзьям, что мне снилась иная реальность, но развернутый детальный рассказ наверняка вызовет у них больше эмоций. Из повествования слушатель выхватит и основную мысль, и прочувствует атмосферу, а из моего упоминания – лишь факт того, что произошло некое событие. Таким образом, мы можем рассматривать все виды историй: документальные (факты), художественно-документальные (основаны на фактах), исторические (основанные на исторических фактах) и вымышленные. Важно помнить, что эмоциональный отклик у людей вызывают все эти истории, независимо от того, реальны они или выдуманы. Мы эмоционально реагируем в том числе на художественный вымысел, а в особенности – на красочно прописанные детальные сюжеты. Чтобы лучше понять наши реакции, нам нужно разобраться, как между собой связаны вымысел и наше его восприятие.

Почему вымысел заставляет нас чувствовать?

Во-первых, давайте уточним, что под понятие «фикшн» нам нужно подвести любые формы: книги, видеоигры, фильмы, сериалы. Почему нам так интересны выдуманные истории, которые, как мы знаем, никак не связаны с реальностью? Этот феномен известен как «парадокс фикшна». Он выглядит следующим образом:

1) эмоции у нас вызывают лишь вещи, которые мы считаем реальными;

2) мы не верим в то, что сюжеты фикшна реальны;

3) фикшн вызывает у нас эмоции.

Давайте рассуждать логически. Допустим, мне говорят: «Давай я расскажу тебе историю, которой на самом деле не было. У меня есть хорошая подруга, которая так горевала из-за любви, что бросилась под поезд». Вряд ли бы это заставило меня горевать о чьей-то подруге или в целом эмоционально реагировать на этот рассказ. Но мы постоянно реагируем на вымышленные истории.

Почему? На этот вопрос было дано множество ответов. Сэмюэл Тейлор Колридж, английский поэт и переводчик Канта, ввел термин «сознательное подавление неверия». Также есть версия, что все дело в нашей врожденной эмпатии и способности сопереживать героям[75]. Ни одна из версий не кажется мне правдоподобной. Я считаю, что наше сопереживание героям напрямую зависит от подачи истории, а не от подавления неверия и не от того, основано ли действие на фактах или происходит в несуществующей вселенной. Неважно, это «Шоу Трумана» с виртуальным миром или «Матрица» с реальным – эмоциональный отклик у нас вызывает повествование.

Отчасти проблема в том, что мы не верим в то, что рассказанная история реальна. Это ключевой момент парадокса. Нео не верил в увиденное после красной таблетки, пока не получил более весомые доказательства. Но и тогда он по-прежнему с настороженностью относился к некоторым аспектам новой реальности. Наши эмоциональная и психологическая вовлеченность в историю определяются нашими убеждениями в том, что реально, а что нет. Современные технологии позволяют вымыслу выглядеть максимально убедительно, поэтому невозможно утверждать, что то или иное убеждение служит показателем оправданности или искренности эмоций. Если не брать в расчет «Ведьму из Блэр», обычно мы не «верим» в реальность происходящего в фильме. Но технологии, особенно IMAX, сильнее воздействуют на наши органы чувств, и, к примеру, спецэффекты «Матрицы», влияют на наши убеждения относительно реальности того, что мы видим. Дело не в том, что мы не верим в реальность происходящего, а в том, как подается история и в спецэффектах, добавляющих истории правдоподобность.

Некоторые новые технологии могут размыть или стереть грань между реальным и вымышленным мирами. Пока трудно сказать, способны ли мы перемещаться в другие миры подобно тому, как Нео попадает в Матрицу. И нужно помнить, что «нельзя объяснить, что такое Матрица. Ее нужно увидеть своими глазами», как несколько раз напоминает Морфеус. Чтобы увидеть и испытать ее, Нео выбирает красную таблетку. Нам же, чтобы испытать полный спектр эмоций от фильма, нужно посмотреть его – пересказ деталей сюжета не возымеет такого же эффекта. Возможно ли, что у нас, зрителей, есть такой же доступ к вымышленным мирам как у Нео в «пустыне реальности»? Кендалл Уолтон утверждал[76], что наша психологическая реакция на вымысел подобна той, что испытывают дети, играя в «дочки-матери» или другие игры, имитирующие взрослую жизнь. Однако это подразумевало бы, что мы действительно способны погружаться в виртуальную реальность так же, как Нео в пространство Матрицы. Хоть физически мы и не переносимся в другое место, понимание того, что когнитивно мы переживаем те же ощущения, объяснило бы парадокс фикшна. Так как с когнитивной точки зрения эти впечатления равнозначны, граница между реальным и нереальным просто не имеет значения.

Не поймите меня неправильно. Конечно, нам не нужно верить в происходящее в фильме, чтобы эмоционально на него отреагировать. Больше того: мы не должны верить в происходящее, если хотим, чтобы наш эмоциональный отклик был адекватным ситуации. В особенности это касается трагедий и хорроров. В обычной жизни мы вряд ли с радостью понаблюдаем за трагическими судьбами других людей или получим удовольствие от того, что кто-то кого-то преследует, убивает или пытает. Но в рамках художественного вымысла нам часто интересны истории с элементами насилия. Но мы получаем от них удовольствие, лишь зная, что все это не по-настоящему. Мы завороженно наблюдаем за дракой Нео и Морфеуса, потому что знаем, что никто из актеров не пострадал. В случае с «Матрицей» роль играют также спецэффекты вроде замедления или остановки времени – такого не происходит в нашей реальности, а следовательно, это еще одно напоминание, что все происходящее вымышлено. Но популярность реалити-шоу показывает: иногда нам хочется думать, что происходящее на экране реально.

Вслед за Алисой

В «Матрице» есть множество занятных отсылок к «Алисе в Стране чудес». Алиса тоже не сразу приняла свою новую реальность. Уже в самом начале Нео (тогда еще Томаса Андерсона) просят «следовать за Белым Кроликом» (татуировкой), который в итоге и приводит его в новую реальность. При встрече Морфеус отмечает: «Ты, должно быть, чувствуешь себя, как Алиса, провалившаяся в кроличью нору». Создатели специально сделали отсылки ко всем известному произведению столь очевидными, чтобы было понятно, что мы вместе с Нео воспринимаем одну и ту же информацию и вслед за ним погружаемся в новую реальность.

Обосновываясь в вымышленном мире – или позволяя ему обосновываться в собственном разуме, – мы не включаем сознательное подавление неверия. Мы не можем заставить себя верить или не верить во что-либо. Мы не подавляем неверие, а создаем веру. Чем лучше мы умеем погружаться в вымышленные миры (а я уверена, что это навык, который нам, взрослым, нужно оттачивать), тем больше нам хочется оттуда подчерпнуть, тем глубже хочется в него погрузиться, как Нео погружается в реальный мир за пределами Матрицы. Для этого нам нужно включить воображение, глядя на то, как перед нами разворачивается этот мир, и меньше задавать вопросов.

Почему же сдобренные высокими технологиями фантазии, выглядящие все более реальными, вызывают у нас эмоции? Некоторые философы считают, что для ответа на этот вопрос нам нужно понимать принцип работы эмоций. Однако это вряд ли так, учитывая, что отсутствие веры в реальность вымышленных ситуаций не мешает нам физически и феноменологически воспринимать их как реальные. Если мы испытываем те же чувства, почему этот опыт нельзя назвать реальным? В каком-то смысле можно, но здесь мы заходим на территорию, где реальность и фантазия пересекаются и соединяются. Подобным образом в «Матрице» пересекаются и соединяются два разных мира. После того как Нео побрили и поселили в новое жилище, Морфеус отводит его в полностью белую комнату. Нео удивлен тому, что он одет так же, как одевался до этого. Морфеус объясняет ему, что это «остаточное представление о себе, физический облик твоего цифрового Я», путешествующее из одного мира в другой. По аналогии, Сайфер не может отказаться от вкуса и аромата стейка, даже зная, что он ненастоящий. Наше знание о реальности или нереальности чего-либо не всегда влияет на нашу реакцию. Возможно, нам следует принять тот факт, что грань между реальностью и ее видимостью не такая четкая, как нам представлялось ранее. Возможно, нам вообще стоит ее стереть, чтобы разобраться в наших отношениях к вымышленным историям.

Важность повествования

В «реальном мире» мы постоянно оцениваем людей и ситуации, не имея на руках полной информации о них – иначе наша жизнь бы полностью уходила на ее сбор. Пробелы в знаниях заполняются нашими собственными домыслами. Соответственно, объективная реальность не так уж объективна, учитывая, сколько в ней наших субъективных элементов. То же самое мы проделываем и с вымышленными историями, предполагая, что их герои проживают похожую на нашу жизнь, состоят из плоти и крови (если не указано иное) и живут в мире, функционирующем по тем же законам. И в реальном мире, и в вымышленных у нас есть лишь основа истории, которую мы дополняем на свое усмотрение. В случае с фикшном эта основа обычно тщательно продумана, так что у нас есть вся важная информация. В реальности же никто не отбирает для нас данные, чтобы мы правильно восприняли сюжет и ситуацию. Нам самим приходится отыскивать информацию и составлять из этого связный рассказ, дополняя его собственными элементами исходя из собственного опыта. Получая, мы постоянно сочиняем собственные истории – истории своей жизни. Роджер Шенк в своей книге, посвященной исследованию повествования и интеллекта, пишет:

«Нам нужно с кем-то делиться своим опытом, потому что написание истории заставляет нашу память сохранять ее основные детали на всю жизнь. Рассказывание помогает запоминать. Но рассказ истории – это не повторение ее, а создание. Процесс создания чего-либо – сам по себе запоминающийся опыт»[77].

Рассказывая историю, мы придаем ей значение и позволяем ей запомниться. Получается, у реальности больше общего с вымыслом, чем мы думали изначально. Вопрос, нужно ли нам верить или не верить во что-то, чтобы считать эмоцию оправданной, отпадает сам собой.

Даже если мы сделаем наши истории реальностью (или нашу реальность историей), аспект веры по-прежнему никак не будет влиять на наше восприятие вымышленных ситуаций. Если я уверен в том, что в данный момент перехожу улицу, мне неважно, настоящие ли машины на ней или вымышленные – я не задержусь на середине. Если все это происходит в компьютерной игре, то я в безопасности. Но осознание того, как повествование размывает границу между реальностью и вымыслом, в каком-то смысле разрешает наш парадокс. Проблема, что мы по-разному реагируем на реальность и вымысел, сразу исчезает: потому что мы изменили восприятие границы между ними. Если мы на время отложим вопрос различия между реальностью и вымыслом и сконцентрируемся на том, что их для нас объединяет, в частности на том, как мы воспринимаем повествование, мы сможем приступить к решению более общей проблемы, которое не всегда будет заканчиваться парадоксом.

Сопереживая Нео

Я не пытаюсь утверждать, что реальность и вымысел – это одно и то же, или даже что иногда они неотличимы. Существует четкая граница между эпистемологическим (знать, что реально) и онтологическим (существование вещей такими, какие они есть). Но я предлагаю сосредоточиться на том, как мы осмысляем все это – через повествование. Оно одинаково и для реальности, и для фикшна. Если мы откликаемся именно на то, как рассказана история, то неважно, как формируются наши эмоции, реальностью или вымыслом – это ложная дихотомия, которая всегда будет приводить нас к парадоксу.

В свою очередь, если мы действительно откликаемся именно на повествование, то логично заключить, что наша реакция на вымысел становится все сильнее, потому что повествование улучшается по мере развития технологий. Благодаря спецэффектам «Матрицы» мы глубже погружаемся в ее миры и больше вовлечены в сюжет. Перестав спорить о том, нужно ли для оправданных эмоций верить в реальность происходящего на экране, мы натыкаемся на новые грани соприкосновения реальности и вымысла. Кроме того, тогда мы делаем то же, что и персонажи «Матрицы»: вместе с Нео постигаем неизвестную реальность так глубоко, как никогда и не мечтали.

Глава 16

Реальный жанр и виртуальная философия

Дебора Найт и Джордж МакНайт

В данном эссе мы рассмотрим «Матрицу» как многожанровый фильм и рассмотрим, каким образом в нем затрагиваются философские вопросы. Голливудские фильмы традиционно являются жанровыми, и «Матрица» – не исключение. Но нужно сделать ремарку: «жанровый» не означает ограниченный, неоригинальный, снятый под копирку, не заслуживающий анализа, хотя у фильмов каждого жанра, несомненно, есть определенные общие элементы. Также среди кинокритиков (но не среди профессионалов индустрии) долгое время считалось, что фильм может принадлежать лишь к одному жанру. Но уже в середине 1970-х стало понятно, что это не так. «Чистые» жанры могут существовать только в теории. Жанровое смешение – это, скорее, норма, а не исключение.

«Матрица», разумеется, многожанровый фильм, основой которого являются философские размышления. В картине рассматриваются основные вопросы метафизики и эпистемологии: формирование убеждений и верований, разница между реальностью и видимостью, пределы и ограниченность знания. К примеру, что в виртуальном мире можно считать доказанным фактом? «Матрица» затрагивает также вопросы этики и моральной философии: мы обладаем свободной волей или все наши решения предопределены? Здесь очевидны параллели с мифом о пещере Платона и «Размышлениями о первой философии» Декарта. И, конечно, не стоит забывать множество религиозных и духовных мотивов, – от «сверхчеловека» Ницше до дзен-буддизма и апокалиптического христианства – а также научно-технологическую подоплеку фильма. Не исключено, что для полноценного философского разбора «Матрицы» необходимо понимать жанровую принадлежность фильма. Определив, к каким жанрам относится картина, мы сможем проследить корни главных философских вопросов «Матрицы» в искусстве, а также понять, почему на все философские вопросы у фильма находятся лишь жанровые ответы.

«Матрица» и жанровые фильмы

Рассматривать фильмы и любое другое искусство в жанровом ключе – значит рассуждать о пересекающихся сюжетных предписаниях, конвенциях и программах. Это помогает в том числе идентифицировать источники вдохновения: для «Матрицы» это средневековые рыцарские романы, тривиальные киножанры, популярные стрелялки, готика и гранж. Нужно также учитывать, как фильм вписывается в определенный набор индустрийных, исторических и коммуникативных отношений между продюсерами и потребителями жанрового фикшна. Важно понимать, с какими ожиданиями на фильм приходит зритель, у которого уже есть опыт просмотра похожих картин. В случае с «Матрицей» зрители могут прийти, к примеру, ради Киану Ривза, которого помнят по «Скорости» (1994) и «Джонни-Мнемонику» (1995), могут из любви к футуристическим фильмам – например, «Бегущему по лезвию» (1982) – или интереса к компьютерным играм и комиксам.

Чтобы жанрово оценивать кино, нужно понимать, как тематика разных жанров влияет на наше восприятие новых фильмов. Возможно, главное, что нам нужно понимать о фильме, – традиционная популярность у аудитории неизменных героев, которая идет еще от вестернов до научной фантастики и которую Киану Ривз только укрепил. Шаг за шагом мы поймем, что многие аспекты фильма, которые обычно считаются «философскими», на самом деле происходят из традиций жанра.

Самую удобную общую классификацию основных жанров предложил Нортроп Фрай в своей книге «Анатомия критики»: трагедия, романс, комедия и ирония / сатира. Их главные отличительные характеристики – структура сюжета, отношения между главными героями и зрителем, общий тон и телеология повествования.

Герои трагедий превосходят зрителей в знаниях и умениях, поэтому по традиции, зародившейся еще при Аристотеле, мы восхищаемся трагическим героем или героиней и со страхом и сожалением наблюдаем за его или ее гибелью. Роман – это всегда квест: к примеру, попытка найти себя или спасти общество от обреченного существования или даже смерти. Романтический герой или героиня проходят через определенные испытания, в ходе которых раскрывается их характер. Возможно, самый сложный для понимания жанр – комедия, учитывая, что под этим словом обычно подразумевается нечто смешное. Комедия как жанр подразумевает интеграцию в некое общество героя-аутсайдера и дальнейшее сглаживание качеств, которые делали его чужаком. По канону иронии / сатиры зрители занимают высшую позицию по отношению к главному герою. В таких произведениях зачастую встречается критика основных социальных институтов.

По классификации основных жанров «Матрица», конечно, роман. В ней, как во многих других квестах, сочетаются три классических мотива: обнаружение, инициация и самореализация главного героя; угроза сообществу «хороших» людей; воссоединение романтических героя и героини как символ победы над угрозой.

Однако «Матрица» сознательно не укладывается в рамки ни одного традиционного жанра или поджанра. Именно традиционные жанры мы чаще всего имеем в виду, говоря о фильмах: детектив, экшн, хоррор, триллер, сай-фай, мюзикл, ромком, вестерн, приключенческий фильм, фильм о войне, байопик, подростковая драма и многие другие. Это не значит, что в критической литературе прописано четкое разделение между жанрами. Некоторые теоретики жанра различают их по одинаковым приемам, визуальному ряду, типам персонажей и сюжетным линиям. Другие возражают, что не все жанры можно отличить по визуальному ряду: такое сработает для гангстерского фильма, но не для байопика. Какие-то жанры названы по принципу эмоций, которые они вызывают у зрителя (хоррор – «ужас»), какие-то – по локации (вестерн – от слова West, «Запад») или по наиболее ярким приемам на фоне предсказуемой образности (мюзикл).

Многие теоретики предлагали собственную классификацию традиционных жанров. К примеру, Линда Уильямс объединила мелодраму, хорроры и порнографию термином «телесный жанр»: он характеризуется обилием тел, состоянием экстаза, извращенностью и первобытностью фантазий. Обилие тел в хоррорах Уильямс объясняет через призму насилия, а экстаз – через жестокость или кровопролитие[78]. Определение «телесного жанра» Уильямс затрагивает сразу многие знакомые нам жанры, а в случае с «Матрицей» заодно и сталкивает нас с угрозой, которая нависла над Нео. В самом конце Нео перехватывает инициативу над этой угрозой своему телу, окончательно утверждаясь в качестве романтического героя.

«Матрица» как многожанровый фильм

Почти в каждой рецензии на «Матрицу» упоминается, что в фильме пересекаются стилистика, структурные элементы и мотивы сразу нескольких традиционных жанров и поджанров. Но получившийся жанр критики называют по-разному. Роб Блэквелдер из Splicedonline назвал фильм «научно-фантастическим триллером о виртуальной реальности» (в отличие, к примеру, от «Разоблачения» Барри Левинсона, ненаучно-фантастического триллера о виртуальной реальности). Эндрю О’Хил из издания Salon отмечает, что «Матрица» накладывает достижения европейского артхауса на отсылки к фильмам Джона Ву, «Чужому», «Терминатору» и, конечно, «Бегущему по лезвию». О’Хир добавляет: «„Матрица“ сочетает в себе все эти фильмы, элементы видеоигр, основы дзен-буддизма и притчу о Втором пришествии». Получается, «Матрица» не просто многожанровый фильм, а смесь ключевых тематических решений из самых разных повествовательных искусств.

В любом жанровом повествовании должна быть граница между привычным и новаторским. В «Матрице» эта задача решается посредством смешения элементов различных жанров и поджанров в единую последовательную сюжетную линию. Фактически эта компоновка начинается на уровне основных жанров и перетекает в традиционные жанры и поджанры. На поверхности лежат элементы экшна, сай-фая и хоррора, приправленные вестерном, а еще поджанры гонконгского боевика (отсюда сцены единоборств) и «невиновный в бегах» (потому что Томас Андерсон ни в чем не виноват, и ему приходится скрываться). Оба поджанра работают на то, чтобы держать зрителя в напряжении: Томас Андерсон не понимает, почему за ним гонятся агенты, а выверенные рукопашные бои в итоге помогут поверить, что Нео – Избранный. Если сложить вместе базовые жанры, популярные жанры и поджанры, можно сделать вывод, что основные элементы «Матрицы» – это интрига (какая судьба ждет Нео, Тринити и Морфеуса?) и загадка (что собой представляет Матрица?).

Благодаря основному жанру романа «Матрица» представляет собой квест. Также согласно жанру у нас есть полуразрушенный мир, где протагонисту нужно спасти свое новое окружение, которому угрожает опасность. Мотивы вестерна также берут свое начало из романа: герой-аутсайдер открывает в себе способности действовать на благо общества, чтобы защитить его от сил зла. Своими отсылками к вестерну «Матрица» продолжает старую добрую американскую традицию добавлять его элементы в научную фантастику (привет «Звездным войнам» и Джорджу Лукасу). Но это лишь проходящие отсылки. Визуально схватка Нео и агента Смита в метро, конечно, напрямую позаимствована из привычных вестерновских перестрелок, но Томас Андерсон точно далек от привычного героя-ковбоя, которых играл, к примеру, Джон Уэйн. Скорее, в лучших традициях романа, Нео, подобно Люку Скайуокеру, неофит, начинающий, которому только предстоит выучить все приемы, которыми герои вестернов давно овладели. Несмотря на это, подобно героям вестернов и Люку Скайуокеру, Нео призван восстановить справедливость и стать блюстителем закона и порядка в постапокалиптическом дезорганизованном обществе.

Несомненно, главный популярный жанр «Матрицы» – научная фантастика. Угроза антиутопического будущего – главная черта сай-фая, особенно если речь заходит о воздействии технологий на личность человека. Большинство жанровых фильмов строится на борьбе условного добра с условным злом – эта общая черта вестерна и научной фантастики. В чем научная фантастика превосходит вестерн, так это в изображении зла всемогущим и непобедимым[79]. Борьба добра и зла, столкнувшая Нео, Тринити, Морфеуса и его команду с Матрицей и агентами, опирается на распространенные в научной фантастике темы. К примеру, на идею такого развития технологий, при котором они способны уничтожить Землю, инициировав глобальную катастрофу и передав власть в руки искусственного разума, который порабощает людей физически и психологически.

Эти элементы научной фантастики вызывают у нас такие же эмоции, какие вызвал бы хоррор. Образ людей, заточенных в коконы с жижей, присутствовал во многих научно-фантастических фильмах и фильмах ужасов – взять хотя бы «Вторжение похитителей тел». Размытие границ между реальным миром и виртуальной реальностью тоже усугубляет смешение хоррора и фантастики. Во многих фильмах звучала идея о том, что видимость зачастую отличается от реальности, но в «Матрице» это различие выходит на новый уровень: видимость транслируется людям, заключенным в коконы с жижей. Виртуальный мир немногим отличается от нашей реальности, но в нем выделяются самые неприятные черты современности: бездушные мегакорпорации, культура ночных клубов, разрыв между благосостоянием среднего класса и нищетой обитателей трущоб.

Глубинная связь между романом и научной фантастикой видна в самой структуре Матрицы. Матрица – это метафорическая пустыня, прикрытая иллюзией общества, мир, переживший конец света, где балом правит искусственный интеллект, а Бог мертв. В виртуальном мире Матрица – это исток человеческой жизни. Внутри нее человеческая жизнь – это одновременно и извращенная пародия на миф о сотворении, и отсылка к тому, как жизнь зарождается в хоррор-историях вроде «Франкенштейна». Томас Андерсон – одновременно и непосвященное лицо, и человек, который уже начал поиск своего предназначения. Именно с ним зритель идентифицирует себя, поэтому и истину мы познаем одновременно с главным героем.

Еще один элемент «Матрицы», встречающийся и в сай-фае, и в хоррорах, – угроза вторжения и порабощения человеческого тела. В фильме она возникает несколько раз: жучок, вживленный в Нео; пытки Морфеуса; «кальмары», цель которых обнаруживать и убивать людей; понимание, что человечество порабощено машинами. Даже Нео не может считаться на 100 % человеком. В «Матрице» существует два класса людей: «обычные» люди и те, кто, подобно Морфеусу и его команде, уже представляют новый этап развития человечества, так как могут погружаться в Матрицу.

Главная отличительная черта «Матрицы» – сочетание визуального стиля с постепенно нарастающим вовлечением зрителя в сюжет посредством все более продуманных и напряженных экшн-сцен. Упор в фильме сделан на стиль и напряжение: это заметно по монтажу, по операторской работе, одежде и оружию главных героев и даже их атлетическому телосложению. Можно сказать, стиль в «Матрице» главенствует над содержанием. С этим утверждением согласны не все: многие критики отмечают в первую очередь выдающиеся научно-фантастические элементы фильма. Но нужно помнить, что научная фантастика всегда задается Главными Вопросами вроде «В чем смысл жизни?» и «Что значит быть человеком?», поэтому не стоит удивляться их наличию в «Матрице». Это не означает, что данные вопросы несут философскую значимость или что фильм дает на них философски значимые ответы.

Нужно с осторожностью рассматривать популярные развлекательные фильмы в разрезе философии. Конечно, было бы высокомерием вообще отметать обсуждение развлекательного контента в философском ключе, но доказать, что он того заслуживает, непросто. Достойна ли этого «Матрица»? Еще в 1975 году философ Питер Джонс в своей книге «Философия и литература» отметил, что авторы могут затрагивать интересные с философской точки зрения темы, не имя такой цели. Философы всегда найдут, о чем порассуждать в том или ином произведении. В пример Джонс приводит классическую литературу: «Братьев Карамазовых», «Анну Каренину», «Мидлмарч», «В поисках утраченного времени». Можно поспорить, что «Матрица» не относится к литературным шедеврам, но на первый взгляд непонятно, почему бы не применить к ней идею Джонса. Чтобы проанализировать «Матрицу» так же, как Джонс анализирует «Мидлмарч», нужно выделить в фильме все философские темы и подвергнуть их тщательному обсуждению. Не исключено, что философы действительно должны рассматривать «Матрицу» всерьез. Однако те самые элементы, которые делают «Матрицу» отличным многожанровым фильмом, заставляют нас сомневаться в его философской значимости.

«Матрица» и жанр фикшн

Ввиду многообразия и сложностей классификации традиционных жанров и поджанров, Томас Собчак, взяв за основу модель Нортропа Фрая, предложил объединить все фильмы с вымышленным сюжетом в один жанр[80]. По его убеждению, между вестернами и приключенческими фильмами и даже между вестернами и байопиками больше жанровых сходств, чем различий. Это подтверждает идею взаимопроникновения жанров, которое никак при этом не отвлекает внимание от основного жанра фильма.

Что, согласно Собчаку, отличает жанровые фильмы от нежанровых? Во-первых, в жанровых фильмах главное – история, а не «что-то значимое безотносительно фильма». Во-вторых, в жанровых фильмах всегда понятно, где герои, а где злодеи. В-третьих, Собчак соглашается с тем, что жанровые фильмы всегда чему-то подражают, однако, как и Нортроп Фрай, он считает, что они подражают друг другу, а не «реальной жизни». В-четвертых, жанровые фильмы отличаются «четким ощущением структуры» – то есть сюжетом. Сюжетная линия здесь важнее, чем детали, локация или психология: «важно, что происходит, а не почему». В-пятых, характеристики героев в жанровых фильмах всегда обрисовываются очень схематично: «мы узнаем героя по одежде, а не по разговорам или поступкам». Публикуя подобные мысли в далеком 1975-м, Собчак вряд ли подозревал, что его слова будут настолько применимы к героям боевиков XX века, одетым в дизайнерскую одежду. Но это не только наблюдение по поводу одежды: как отмечает Собчак, «как только зритель поближе узнал персонажа, тот либо не меняется, либо меняется практически незаметно». Это видно не только на примере Тринити, Морфеуса и Агентов, но и Нео. Он не может меняться, потому что он романический герой, получивший наставление от учителя и начинающий путь реализации своей личности, который в итоге столкнет его лицом к лицу с силами зла. Это законы жанра.

Но как нам воспринимать тот факт, что Нео встал на путь развития личности? Это не та «личность», которая обычно имеется в виду в контексте философии сознания и психологии. Протагонисты, подобные Нео, не обладают психологической глубиной и многогранностью. Как отмечал Собчак, жанровые герои обычно представляют собой набор легко узнаваемых качеств. Они – лишь персонажи, имитирующие не настоящих людей, а друг друга. Жанровые герои «уступают людям в человечности, но намного превосходят их по способностям. Они способны на то, о чем мы только мечтаем. Они обнаруживают зло в своей жизни в виде некоего монстра или антагониста и триумфально расправляются с ним».

Зло «Матрицы» обнаруживается, собственно, в Матрице, а Нео готовят к схватке с его представителями – агентами. Несмотря на то что Нео сомневается в том, что он Избранный, у зрителей никаких сомнений нет, потому что мы знакомы с правилами жанра. Это не заслуга Нео, а жанровые установки. Нео – романический герой в научно-фантастическом мире, невинная душа; Морфеус находит его, Пифия благословляет, и он начинает осознавать собственную силу, которая помогает ему поверить в свою Избранность. Ввиду того что он новичок в реальном мире, он проходит через сюжетные изменения, предопределенные жанром, но не через личностные. Сюжет выводит Нео из глубин неведения на передовую борьбы с Матрицей, а не сам он. Он не столько личность, сколько жанровая и сюжетная парадигма.

Критика поверхностных героев, подобных Нео, не учитывает, что этого требуют каноны жанра. Если мы признаем в Нео романического героя, то нет никаких сомнений в том, что он одержит победу над Агентами и Матрицей – если не в первом фильме, то в третьем.

Философия и «Матрица»

В самом начале главы мы упомянули, что в «Матрице» затрагивается множество вопросов метафизики, эпистемологии, философии морали, философии религии, социальной и политической философии, а также философии науки. Любой хороший жанровый фильм поднимает такие вопросы. В романтических комедиях ищется ответ на вопрос «Что такое хорошая жизнь?» В вестернах и детективах – «Каким должен быть человек, способный установить в обществе справедливость?» Научная фантастика – «Что значит быть человеком?» Философские аллюзии встречаются повсеместно. Также не стоит думать, что любой жанровый фильм задается этими вопросами с одинаковой серьезностью.

После выхода «Матрицы» в 1999-м на всех философских кафедрах и конференциях обсуждалось одно: отсылки «Матрицы» к мифу о пещере Платона и «Размышлениям о первой философии» Декарта, которые изучают еще на первом курсе. Философских отсылок в «Матрице» действительно много, и студентам нетрудно провести параллель между узниками пещеры и людьми, заточенными в капсулах с жидкостью. Узники, выросшие в пещере, конечно, не знают реальной жизни, как и жители Матрицы, уверенные в том, что они на самом деле программисты или хакеры. Сомнения Нео о природе Матрицы напоминают теорию сна Декарта. В обоих случаях эти аллюзии используются для создания напряжения, тревоги, страха, а не наталкивают на размышления.

Когда Питер Джонс утверждает, что философы имеют право трактовать философские мотивы произведений вроде «Анны Карениной», нужно держать в голове, что Джонса и других критиков интересуют жизненные в своей самодостаточности сюжеты. Истории, заслуживающие пристального внимания критиков вроде Джонса, Мэттью Арнольда или Ф. Р. Ливиса, строятся вокруг определенного перечня тем и достойны вдумчивого прочтения, потому что качественно погружают читателя в созданную реальность. «Матрица» же, наоборот, заставляет зрителей искать смыслы во внешних источниках за пределами фильма. Жанровые фильмы требуют от зрителя определенной насмотренности, знания общих правил, сюжетных линий и философских идей. Получается, «Матрица» работает как центрифуга, заставляя нас додумывать идеи фильма, опираясь на внешние знания. При этом экшн, тревожность, напряжение не дают зрителям время сконцентрироваться на философских вопросах. «Матрица» как многожанровый фильм способна подтолкнуть зрителя к поиску знаний, но настоящего пространства для философских размышлений или ответов на вопросы она не дает.

Жанровая составляющая фильма при этом работает идеально: найденный герой прошел процесс инициации и признал собственную силу, выдержал схватку с врагом и воскрес ради любимой женщины. Эта история стара, как мир.

Мы постарались доказать, что философская составляющая в «Матрице» исходит из традиций жанра романа и микса нескольких традиционных жанров и поджанров. «Что значит быть человеком» действительно важный вопрос, но вряд ли на него сможет ответить протагонист жанрового фильма – ему не хватит глубины, так как его личность складывается из готового набора предопределенных качеств. «Матрица» затрагивает важные философские вопросы, но не развивает их. Поэтому можно заключить, что это хороший жанровый фильм, но не лучший кандидат для серьезных философских рассуждений.

Сцена 5

Деконструкция «Матрицы»

Глава 17

Внутри Киану Ривза: никогда такого не было, и вот опять

Синтия Фриленд

«Матрица» и «Экзистенция» вышли в прокат в один год (1999), и их часто сравнивают между собой, потому что в обоих герои испытывают на себе несколько уровней реальности, в том числе виртуальной. Я же хочу сфокусировать внимание на ключевых различиях между фильмами. В первую очередь меня как философа феминизма интересует их взгляд на ценность человеческого тела. Второе различие вытекает из первого: их отношение к зрителям. В моем рейтинге «Экзистенция» выигрывает по обоим пунктам.

По мере того как герои «Матрицы» учатся преодолевать законы физики, в фильме появляется наивный намек на то, что человеческие возможности можно превзойти. Отключившись от Матрицы, отсоединившись от остальных подключенных к ней людей, Нео обретает контроль над собственным телом, самостоятельность, целостность и даже способность уворачиваться от пуль. В «Матрице» прослеживается подростковый страх того, что собственное тело может выйти из-под контроля (что в целом правдиво для живых, меняющихся тел из плоти и крови). Эта фантазия присуща юношам, желающим автономии и интеллектуального превосходства. В «Экзистенции» на передний план, в частности для главной героини, выходят уязвимые и соединенные человеческие тела. Незабываемые сцены проникновения в тело и биоморфного соединения показывают, что тела могут быть и притягательными, и отталкивающими.

Оба фильма рассуждают о том, что виртуальная реальность может порабощать разум, и каждый использует свои способы удержания зрительского внимания. В «Экзистенции» задается насмешливый вопрос, уверены ли мы в том, что все увиденное в фильме реально. В «Матрице», напротив, благородный герой спасает людей из «тюрьмы для разума». В «Матрице» превозносится освобождение зомбированных людей из оков иллюзии, но при этом сам фильм, по иронии, лицемерно затягивает зрителей в собственную ловушку виртуальной реальности, скармливая им эскапистскую фантазию, сдобренную спецэффектами. Мне больше по душе шаловливая продуманность игровых уровней в «Экзистенции».

Две темы, которые мы разберем в данном эссе, взаимосвязаны. Сравнивая виртуальную реальность с режиссерским видением, «Экзистенция» задается вопросом, как на настоящие человеческие (или нечеловеческие) тела влияют соблазнительные образы из современных фильмов. «Экзистенция» сталкивает и героев, и зрителей с неожиданными и даже отталкивающими телесными образами, она не пытается ложно уверить нас в том, что разум может быть отделен от тела. По моему мнению, в этом фильме представлен более интригующий взгляд на людей как на существ, обладающих и телом, и мозгом, – он может показаться более свободным, чем тот, что показан в «Матрице».

Тело, разум, гендер

«Матрица» фетишизирует своих героев: их тела педантично скрыты гладкими черными кожаными или латексными костюмами. В «Экзистенции» же повсюду плоть и кровь. Эта разница заметна еще по начальным титрам фильмов. В обоих титры составлены из битов информации, но в «Матрице» это зеленые символы кода, бегущего по экрану, а в «Экзистенции» – бесформенные розовые, кремовые и золотистые лужицы, напоминающие изображение клетки под микроскопом. Метафора последнего биологическая, а не механическая; аналоговая, а не цифровая.

Многие феминистские философы стремятся доказать, что западная философия до недавнего времени была попыткой мужчин совершить интеллектуальное бегство от собственных тел, от реальности плоти и крови[81]. В их числе был Платон, давший описание мира трансцендентных идей, Блаженный Августин и Фома Аквинский, надеявшиеся на небесное избавление, Декарт, определявший свою личность через наличие разума, а не тела. Мужчины традиционно считались более рациональными и сложными существами, женщины – более эмоциональными и простыми, нацеленными на деторождение и заботу о других. Похожий «мужской» взгляд виден и в «Матрице».

Разница гендерных ролей в фильмах видна на примере главных героев-мужчин. Киану Ривз и Джуд Лоу – бесспорно, горячие сердцееды, но без налета мачизма, который был присущ Кларку Гейблу или Джону Уэйну. Киану / Нео выглядит крайне трогательно, когда мы видим его спящим – «милым, как девушка». У него очень светлая кожа (в фильме даже комментируется ее «белизна» и безволосое тело. Его движения плавны, как у танцора. У Джуда / Теда выдающиеся скулы и ресницы, которым можно позавидовать; пухлые губы заставляют его лицо выглядеть слегка обиженным. Оба героя действуют в паре с сильной (или похожей на сильную) женщиной, которая время от времени берет управление ситуацией в свои руки. Каждый из них иногда демонстрирует уязвимость и неуверенность, и, что не менее важно, в их тела совершается вторжение. Эпизоды с проникновением в мужское тело и появлением в нем новых отверстий заслуживают отдельного внимания.

Внутри Киану в «Матрице»

Первое проникновение в «Матрице» происходит, когда агенты допрашивают Нео. Обездвижив его, они вводят в его тело жучка через пупок. Наблюдать за происходящим довольно болезненно и страшно. Затем, перед встречей с Морфеусом, Тринити и ее сообщники вынимают жучка из Нео посредством не менее болезненного проникновения, который заставляет Нео кричать.

Последующую сцену проникновения можно по праву назвать наиболее жестокой. После принятия красной таблетки Нео видит человечество в истинном свете: бесконечные ряды обнаженных тел, пронизанных проводами, которые поддерживают их жизнедеятельность и, скорее всего, удаляют естественные отходы. Порядок контролируют жукоподобные машины, одна из которых готовится смыть Нео в канализацию по трубе (имитируя процесс рождения), чтобы избавиться от него.

После освобождения Нео ожидает более нежное проникновение. Мы видим его полуобнаженное тело, пронизанное акупунктурными иглами. Благостность происходящего подчеркивается возвышенным мягким саундтреком. Морфеус поясняет, что его телу требуется восстановление, так как его мышцы атрофировались ввиду отсутствия движений. Ах, если бы мы все могли восстанавливаться во сне с помощью заботливо воткнутых иголок!

Нео настолько особенный, что учится всему новому на лету, без каких-либо усилий. (Речь идет о физических навыках – в психологическом плане недалекому наивному Киану / Нео приходится основательно потрудиться, чтобы поверить в то, что он – Избранный спаситель, призванный вызволить человечество из Матрицы). Новые знания и навыки просто загружаются в головы умных, достойных и привлекательных членов команды Морфеуса. Для этого в заднюю часть шеи им вставляется провод. В следующей сцене проникновения Нео вновь испуган, так как ощущения от провода в шее, по-видимому, не самые приятные. Нео изучает новые боевые навыки в симуляции, осваивая их и в реальном мире, что заставляет его тело в реальности уставать и болеть. Он учится всему просто стремительно благодаря своей «психокинетике»: он даже не потеет. Несмотря на пугающий эффект, акцент на провода в шее в течение фильма больше не делается. Мы просто наблюдаем, как герои удобно располагаются в креслах, а штекер в их тело входит, судя по всему, безболезненно, потому что это благой штекер, служащий благому проникновению. Люди отправляются в Матрицу с новой осознанностью, которая позволяет им обходить придуманные законы физики и легко побеждать неуклюжих полицейских.

Давайте обратимся к последней сцене проникновения: во время схватки с агентами в Нео входит несколько пуль. Несмотря на свою Избранность (или как раз из-за нее) Нео должен умереть в страданиях. Но вместо этого Тринити (отсылка к Троице и Святому Духу?) вдыхает жизнь в его недвижное тело в реальном мире своим признанием в любви. Пифия, говорит она, предсказала, что я влюблюсь в Избранного, поэтому ты не можешь умереть. Магическим образом Нео возвращается к жизни и с удвоенной уверенностью противостоит агентам. Ранее он уже продемонстрировал удивительную способность уклоняться от пуль, теперь же он может останавливать их прямо в воздухе.

Привлекательность нового Нео-спасителя заключается в том числе в целостности и идеальности его тела – больше никаких проникновений! Матрицу он теперь видит насквозь. Матрица – это нейроактивный симулятор, а симуляторы могут быть и полезными, так как их можно использовать для тренировок. В Матрице Нео всегда выглядит симпатичнее: волосы длиннее, никаких отверстий в шее, ставший культовым длинный черный плащ. У него в распоряжении всевозможное оружие, он способен уклоняться от пуль. Перед нами потрясающий, незабываемый, безупречный, неуязвимый Нео – в общем, совсем не тот, настоящий Нео из плоти и крови. Он преодолел физические ограничения тела.

Вряд ли это станет новостью, но Тринити (Кэрри-Энн Мосс) исполняет типичную женскую вспомогательную роль. Хотя начинается фильм за здравие: сначала «девчонка» расправляется с полчищем полицейских, потом Нео с удивлением выясняет, что гениальный хакер, о котором он столько слышал, – не мужчина. Но после такого бравого начала Тринити остается в тени главного героя. В нескольких эпизодах она демонстрирует свои умения, но мы ни разу не видим этого «гениального хакера» в работе (к примеру, изучающей матричный код). Она послушно выполняет роль предмета любовного интереса Нео и всячески поддерживает его спасательную миссию. Для неразговорчивого закрытого Нео она стереотипно служит источником заботы и связью с миром. Она кормит его, наблюдает за ним во сне и даже обнюхивает. Ее любовь воскрешает Нео. Она не только помогает Нео, но и работает на Морфеуса, типичного патриархального лидера, который возлагает надежды по спасению мира не на нее, а на «наследника по мужской линии» – частая отцовская позиция.

Тринити еще и «детка», которая должна сексуально привлекать зрителя. Фанаты уважают ее за то, что она любому способна надрать задницу, и она наряду с Нео спасает жизнь Морфеуса, но ее удел – по-прежнему «украшение коллектива». Она, несомненно, выглядит сексуально в обтягивающем кожано-латексном комбинезоне. Да, она умеет управлять вертолетом, но даже там все идет не так, и Нео приходится ее спасать. В конце она вознаграждена целомудренным поцелуем, но в остальном в фильме нет ни грамма эротики. Единственный человек в фильме, которому есть дело до чувственных наслаждений, – Сайфер, но его мы отметаем как очевидного злодея.

Вторая важная женщина в фильме тоже стереотипна. Пифия (Глория Фостер) – мудрая чернокожая женщина, напоминающая бабушку или старую няню и раздающая вместе с пророчествами печенье прямо из духовки. Если вам претит критика стереотипов, которым полнится фильм, попытайтесь ответить себе на вопрос: почему в фильме нет ни одного агента-женщины? Даже суперкомпьютеры оказались сексистами.

Внутри Джуда в «Экзистенции»

Дэвид Кроненберг, режиссер «Экзистенции», в своих картинах нередко изображал странные деформации мужского тела (к примеру, разлагающегося ученого в «Мухе»). В его фильмах часто встречается «девиантная» сексуальность и другие странные фантазии: достаточно вспомнить героя «Видеодрома» (1983), сделавшего себе в животе отверстие для кассет. Зачастую Кроненберг отрицает дуализм души и тела (как в случае с героем-телепатом в «Сканнерах»). Он заинтересован в так называемой «новой плоти» – телах другого вида с новыми половыми органами и без четких половых различий. «Можно изменить физическое представление о человеке. Можно было бы изменить половые органы или вовсе обходиться без них… Если бы были стерты физические различия между мужчинами и женщинами, мы могли бы быть более цельными существами»[82]. Он развивает этот взгляд и в «Экзистенции», и наблюдать за этим гораздо интереснее, чем за стереотипными мужскими и женскими персонажами «Матрицы»: герой-мужчина, его возлюбленная, и в придачу добрая материнская и властная отцовская фигура.

В «Экзистенции» Джуд Лоу играет Теда Пайкла, новичка индустрии компьютерных игр, который приходит на тест новой игры от гениального дизайнера Аллегры Геллер (Дженнифер Джейсон Ли). Один из зрителей пытается убить Аллегру, и она сбегает с Тедом, приняв его за охранника, а впоследствии недоумевает, какого черта она связалась с этим «пиарщиком-недотепой». Образ «пиарщика-недотепы» сильно контрастирует с образом хакера в черном плаще. «Экзистенция» отказывается от гендерных стереотипов, отведя женщине роль компьютерного гения и передав ей бразды правления; герой-мужчина же зачастую напуган и не уверен в себе. Это доказывают и сцены проникновения в этом фильме.

Как ни странно, у Теда / Джуда никогда не было биопорта – отверстия в нижней части спины, через которое игроки подключаются к компьютерным играм на приставках MetaFlesh. Эти приставки, созданные из модифицированных органов земноводных с измененной ДНК, подключаются к телу с помощью напоминающих пуповину проводов. В первой сцене проникновения в теле Теда создается биопорт. Его «женственность» проявляется в истерической реакции: «Я боюсь проникновения в свое тело… хирургического». Сцена, в которой ему вставляют нелегальный биопорт, пропитана гомосексуальным подтекстом. Гас (Уиллем Дефо) приставляет к пояснице Теда устройство, похожее на ружье: «Ты же не хочешь, чтобы я промахнулся?» Аллегра вставляет штекер в тело Теда, пока он еще обездвижен анестетиком.

Сюжетная линия «Экзистенции» развивается в обратном «Матрице» направлении. Нео переходит из «нечистого» состояния, отмеченного нарушением целостности его тела, в «чистое», где ее больше ничего не нарушает. «Экзистенция» же без стеснения представляет внедрение в тело как чувственный, беспорядочный и рискованный физиологический процесс. Проникновение в биопорт и удовольствие в фильме следуют параллельно с привычными физическими процессами вроде еды и секса. Эротический подтекст игры и подключения к телу отмечен в нескольких сценах. Например, во время одного из подключений мини-приставки к Аллегре Тед облизывает ее биопорт, а уже через несколько минут принимает пассивную роль. Когда Аллегра расстегивает его штаны, Тед признается: «Я очень переживаю за свое тело… Я чувствую себя уязвимым».

Связь между игровой зависимостью и сексуальным желанием прослеживается и в сцене, где Аллегру принуждают подключиться к зараженной приставке. Как только приставка отключается, Аллегра заболевает; Тед в отчаянии перерезает провод, но у Аллегры начинается кровотечение, и он уже не в силах чем-то помочь. Вхождение в виртуальную реальность может быть опасным занятием, как и секс. Открывать свои тело и разум другим людям потенциально небезопасно.

«Экзистенция» исследует физиологические аспекты виртуальной реальности, особенно заостряя наше внимание на склизкой жидкости внутри игровых приставок. Ремонт приставки Аллегры в мастерской выглядит как операция на открытом сердце. Не менее будоражащие сцены ожидают нас на фабрике по сбору приставок для компании Cortical Systematics. Тед мастерски вспарывает брюха лягушкам, истекающим кровью, чтобы вынуть, упаковать и отмаркировать икру для создания приставок. Одержимость Кроненберга слизью достигает своей кульминации в сцене, где Аллегре и Теду на ужин подают блюдо из амфибий-мутантов. Проникновение в Теда переходит на новый уровень, когда ему приходится съесть отвратительное блюдо, чтобы заполучить хрящевой пистолет, стреляющий человеческими зубами. Согласитесь, ошеломляющий контраст со сверкающим оружейным арсеналом Нео.

Кроненберг признавался, что ему было трудно найти актера на роль Теда, потому что «многие мужчины отказываются сниматься в фильмах, где женщина играет главную роль и весь фокус на ней… подобный мачизм все еще процветает»[83]. Это поразительным образом подчеркивает привычность традиционных гендерных ролей. Джуд Лоу (без сомнения, более талантливый актер, чем Киану Ривз), потрясающе вживается в образ заурядного, истеричного и суетливого человека. Неудивительно, что парни-подростки не хотели бы идентифицировать себя с таким героем. В свою очередь, Аллегра в исполнении Дженнифер Джейсон Ли – ни разу не «детка»-хакер, как Тринити. Она привлекательная, умная и сильная, но никогда не отходит на второй план. Наоборот, она коварна и готова даже «убить» Теда, чтобы победить в собственной игре.

Кино, реальность и иллюзия

Теперь давайте порассуждаем, как разобранные нами сцены проникновения сочетаются с более общими посланиями обоих фильмов. И в «Матрице», и в «Экзистенции» поднимается вопрос о том, сколь соблазнительной и обманчивой может быть виртуальная реальность. Иллюзии Матрицы создаются посредством отвратительного вторжения в человеческое тело, и освободиться от них означает отключить свое тело от системы. Нео пользуется своими ментальными способностями, чтобы освободиться от проводов и даже стать неподвластным пулям. В конце фильма мы видим его преодолевшим силу гравитации, поднявшимся над землей и над всем человечеством, которому он должен даровать свободу.

В конце «Экзистенции» мы даже не понимаем, что из увиденного было «реальностью», а что – «иллюзией», потому что в финале неожиданно утверждается, что весь сюжет фильма был тестовой версией компьютерной игры. Многие аспекты этой внешней игры мимикрируют под внутреннюю, поэтому вопросов у зрителей остается достаточно. Подытожить финал можно вопросом одного из перепуганных героев: «Скажи, мы все еще в игре?»

Столь разные концовки отлично отражают разные стратегии использования могущества кинематографа как медиума. В идеале, чтобы не нарушать законы логики, в концовке «Матрицы» должен быть обозначен намек на иллюзорную природу кино. Но получается наоборот: создатели фильма восхваляют не свободу от Матрицы, а кинематографические иллюзии. Мне кажется, «Матрица» должна восхвалять другое. Но нужно помнить, что мир за пределами Матрицы не так уж привлекателен. Все выглядит серым и заброшенным, унылые люди вынуждены питаться унылой жижей. Головы членов команды выбриты, как у монахов, они носят потрепанную одежду, у большинства в шее есть отверстия. Фанатам больше по душе версия Киану из Матрицы: умеющий летать красавец в черном плаще с блестящими волосами – и никаких дырок в шее. Лишь в симуляции Нео способен стремительно расправляться с любой ситуацией.

Возникает вопрос, какой из миров выглядит более притягательным. Мой ответ – симуляция. Именно в ней мы остаемся после конца фильма, а не в реальном мире, где предположительно «реальное» тело Нео дожидается нового контакта с Тринити. Нет, мы видим Нео рассекающим небо и получаем обещание «мира, в котором нет правил и контроля, без границ и ограничений, в котором все возможно». Его полет вкупе с его заявлением намекают, что людям не пристало быть ограниченным возможностями своего тела. Фильм подпитывает эскапистскую фантазию о том, что существует некий интеллектуальный мир, в котором немногие избранные не будут подчиняться общим правилам (и уж точно им не придется ходить в офис или упорным трудом зарабатывать новые навыки). Фильм оставляет нас с образом Нео, подчиняющего себе реальность подобно Супермену. Зрителей призывают освободиться от иллюзий в фильме, лицемерно представляющем собой одну большую иллюзию.

Сюжет «Экзистенции» с его играми внутри игр, напротив, заставляет нас задуматься: а не может ли иллюзия быть лучше обычной жизни. В конце фильма мы (кажется) выясняем, что победа Аллегры над Тедом в игре «Экзистенции» была иллюзией, возникшей в процессе демо-теста другой игры, «Трансценденции». Персонажи покидают «Экзистенцию» смеясь и обсуждая свои роли, в том числе поднимая на смех свои акценты, и мы внезапно слышим, как Джуд Лоу говорит со своим привычным английским акцентом вместо сухого канадского, который он использовал на протяжении всего фильма.

В то время как «Матрица» использует целый арсенал кинотрюков, чтобы вовлечь зрителя в собственную иллюзию, «Экзистенция» постоянно напоминает, что виртуальная реальность игры мало чем отличается от виртуального мира, созданного режиссером. Взять хотя бы сцену на автозаправке, где Гас говорит Аллегре: «Мне нравится твой сценарий. Я бы поучаствовал». Позже она объясняет, как по-разному дизайнеры выстраивают и монтируют игру – совсем как кинорежиссеры и монтажеры. «Экзистенция» отнюдь не утверждает, что погружение в игру или фильм – это плохо, и тем самым не лицемерит, подобно «Матрице». Тед переживает, что игры могут вызывать психоз, но понимает, насколько они увлекательны, когда возвращается в рутинную повседневную жизнь. «Матрица» ставит своей целью вернуть людей в созданную ими же реальность, и при этом затягивает их в собственную иллюзию, стараясь отвлечь внимание от того, что это просто фильм. «Экзистенция» же всячески указывает на недостатки игр, напоминая, что мы играем в них, потому что реальность кажется нам скучной.

Философы-профессионалы скажут, что оба эти фильма затрагивают философские вопросы на самом базовом уровне, с энтузиазмом студента первого курса, задающего вопрос: «А что, если я бабочка, считающая себя человеком?» Оба фильма предупреждают об опасности человеческой зависимости от машин. Но мы впадаем в зависимость именно от фильмов, саундтреков, DVD-дисков с ними, их рекламных кампаний, бесконечных сиквелов и приквелов, – потому что именно к ним мы «подключаемся» как к главному способу развлечений. Какой из двух фильмов заставляет сильнее задуматься об этой зависимости и представляет более честный и захватывающий взгляд на «подключенные» тела и умы? Я постаралась доказать, что это нарочито глупая и отталкивающая «Экзистенция», а не якобы глубокая, лощеная и «открывающая глаза» «Матрица».

Глава 18

Глава 18

«Матрица», Маркс и жизнь человеческой батарейки

Мартин А. Данахэй и Дэвид Ридер

С марксистской точки зрения у «Матрицы» отлично получается продемонстрировать эксплуатацию простого американского работяги конца XX – начала XXI века. В фильме затронуто множество социальных и экономических тем, которые были подняты еще Карлом Марксом.

Курьеры, местоположение которых отмечается точкой на карте; наборщики текста, у которых считается количество введенных символов за минуту; сотрудники колл-центров, каждый разговор которых записывается. Люди все чаще оказываются под наблюдением машин, о чем еще более ста лет назад предупреждал Карл Маркс. В XIX веке старомодные часы, висевшие при входе на работу, считались символом капиталистического угнетения, а сегодня начальники с помощью технологий могут отследить каждое движение своих сотрудников. Марксистов давно беспокоил усиливающийся контроль над работниками. «Матрица» демонстрирует антиутопичные последствия этого тренда.

Один из самых ужасающих и напряженных моментов для Нео – осознание того, что вся его предыдущая жизнь была правдива лишь наполовину. Вжавшись в спинку стула, он наблюдает за загрузкой программы на мониторе. Морфеус, не испытывающий видимого дискомфорта, показывает реальные фотографии города, из которого выбрался Нео. «Добро пожаловать в пустыню реальности», – провозглашает Морфеус, когда они оказываются среди горящих развалин.

Нео не готов к такому откровению. Морфеус продолжает свой монолог, отвечая на вопрос, который заставлял Нео ночи напролет проводить за компьютером:

«Что такое Матрица? Контроль. Мир иллюзий, созданный компьютерами, чтобы управлять нами и превратить человечество вот в это».

Морфеус держит в руках батарейку. Именно так Нео незадолго до этого назвала Свитч.

Батарейка в работе

По Марксу, в условиях капитализма рабочие не видят связи между своим трудом и получаемым капиталом, потому что отчуждены от производственного процесса. Также они не понимают, что их принуждают работать, веря, что они по собственной воле продают свой труд на свободном рынке. Маркс показывает, что они не выбирают, как и когда работать. Им приходится выполнять условия своих работодателей – тех, кто владеет капиталом.

Параллель с батарейкой – отсылка к беспокойству марксистов об участи трудящихся, которые, подобно рабам или солдатам-призывникам служат источником питания машин. В знаменитом «Манифесте Коммунистической партии» (1848) Маркс описывает эксплуатацию заводских рабочих XIX века, для которых он тогда и писал.

«Современная промышленность превратила скромную мастерскую мастера в огромный завод капиталиста. Массы рабочих, согнанные на заводы, живут, словно солдаты. Они не просто рабы буржуазии и буржуазного государства; они порабощены машинами, надсмотрщиками и отдельными буржуазными фабрикантами»[84].

Для всё большего числа людей в XIX веке работа становилась бессмысленной. Рабочие больше не создавали значимые продукты для местного населения, которыми они бы гордились. Теперь им приходилось заниматься вещами, отдаленными от конечных товаров, которые в итоге им же и продавались. В наше время происходит то же самое – отчуждение от результатов собственного труда.

Обычно подразумевается, что отчуждение испытывается отдельным конкретным человеком, но Маркс считал, что это чувство формируется у людей вследствие жизни в рамках капитализма. Другими словами, это системная проблема. Кажется, Морфеус разделяет эту точку зрения, когда говорит Нео, что:

«Матрица – это система, а система – враг. Кого ты видишь вокруг? Бизнесменов, юристов, столяров. Именно их мы пытаемся спасти. Но пока этого не произошло, все они – потенциальная угроза».

По Марксу, социальные связи при капитализме больше напоминают обмен товарами, чем общение, и сами люди воспринимают себя как товар, который нужно продать на рынке. Маркс много рассуждал о положении работников при капитализме, а роль труда в «Матрице» намного важнее, чем может показаться на первый взгляд. В статье «Наемный труд и капитал» Маркс поясняет, почему работа превращает людей в батарейки:

«Получается, труд – это товар, такой же товар, как сахар, только измеряется он в часах, а не на весах»[85].

В условиях капитализма товар, который работники продают своим работодателям, – это их энергия. В «Матрице» эта мысль представлена гротескно, бесконечными рядами беззащитных нагих людей, подключенных к электростанции. Возможно, электростанция здесь является метафорой корпоративного офиса, с тысячами крохотных ячеек за загородками. Тогда человечество в «Матрице» можно назвать рабочим классом, а агентов – хранителями капитала. Морфеус дает четкое определение батарейкам – люди, которые «настолько зависят от системы, что не могут ее покинуть».

Диалектические размышления

Теоретические положения учений Маркса частично опираются на диалектические принципы немецкого философа Г. В. Ф. Гегеля. С точки зрения марксизма диалектика – это теория эволюции или прогресса. Этот тезис основан на идее Гегеля о том, что прогресс человечества всегда исходил из борьбы противоположностей. Диалектическое мировоззрение подразумевает, что мир ни секунды не стоит на месте, а постоянно развивается. Более того, диалектики уверены, что противостояние любых вещей – от мельчайших молекул до сложных идей – позволяет достичь новых уровней осознанности и организации. Марксист Лев Троцкий в «Азбуке диалектического материализма» сравнивал диалектическое мышление с киноэкраном:

«Если обыденное мышление – это фотография, то диалектическое мышление – кинолента. Кино не заменяет фотографию, но сочетает несколько кадров между собой согласно законам движения».

Диалектики считают, что один кадр несет в себе тысячу значений, потому что каждый кадр связан со всеми кадрами на земле, каждый из которых борется за обретение смысла. Они не принимают вещи такими, «как они есть», потому что жизнь кипит в каждом кадре и за его пределами, ничто не стоит на месте.

В «Матрице», «картине внутри картины», Нео развивается диалектически. В фильме постоянно встречаются зеркала и отражения: в солнечных очках, ложках, дверная ручка в жилище Пифии. Отдельные слепки складываются в «картину» поверх основного течения фильма, отражая диалектическое развитие Нео, пытающегося избавиться от «батареечного» мышления.

Два эпизода в первой части фильма, «Вниз по кроличьей норе» и «Реальный мир», демонстрируют преображение Нео из недиалектической батарейки в диалектически мыслящего бойца сопротивления. В моменте «Вниз по кроличьей норе» Нео видит свое отражение в очках Морфеуса. Он еще не сделал выбор: перед ним красная и синяя таблетки, по одной в каждой линзе очков Морфеуса. Нео тоже отражается в обеих линзах, словно символизируя недиалектическую жизнь батарейки, потому что его изображение и там, и там одинаково. После того, как он выбирает красную таблетку, его отражение меняется: перед тем, как «попрощаться с Канзасом», Нео в зеркале распадается на фрагменты, знаменуя начало диалектического пути. Затем в «Реальном мире» иллюзия Матрицы и реальность окончательно разделяются диалектически. Когда Морфеус показывает Нео батарейку, она отражается в той линзе, где раньше отражалась синяя таблетка. В другой линзе отражается «реальный» Нео: теперь он мыслит диалектически.

На протяжении всего фильма Нео в отражениях пытается объединить две противоречащие друг другу стороны своей личности – Нео из Матрицы и Нео из реального мира. Следуя этой логике, превращение Нео в Избранного можно интерпретировать как переход на новый уровень диалектического сознания, преодоление барьера между отчужденной и неотчужденной жизнями. Нео теперь «Единственный», потому что он един с самим собой, а не разделен надвое. Но это лишь ступень в бесконечной эволюции: у кроличьей норы нет дна.

Сайфер и товарный фетишизм

В сцене, которую можно назвать «Сделкой о счастье», Сайфер ужинает стейком в ресторане с агентом Смитоем. Нож стучит о тарелку, в бокале плещется красное вино. Сайфер идет на предательство: он устал от непрекращающейся борьбы. После почти десяти лет на «Навуходоносоре» он готов предать свою команду, чтобы получить второй шанс на жизнь в Матрице. Когда агент Смит требует окончательного подтверждения сделки, Сайфер отвечает:

«Я знаю, что этого стейка не существует. Я знаю, что когда я откусываю кусок, Матрица дает моему мозгу сигнал о том, что он сочный и аппетитный. Но знаешь, что я понял после девяти лет в реальном мире? Счастье в неведении».

Последнюю фразу Сайфер произносит, набивая рот стейком. Сцена заканчивается планом струн арфы, сменяющихся на вертикальные линии матричного кода на панелях «Навуходоносора».

Сайфер прекрасно понимает, что стейка не существует. В марксистской терминологии, стейк – это товар, а наслаждение, которого так жаждет Сайфер, – товарный фетишизм. В первом томе «Капитала», в главе «Товарный фетишизм», Маркс пишет:

«Товар – загадочное явление, потому что через него социальный характер человеческого труда выглядит для них как объективная характеристика этого продукта. Потому что отношения между производителями труда относительно суммы их труда представляются им как социальные отношения, существующие не между ними, а между продуктами их труда»[86].

В этой главе Маркс описывает типичные отношения между нами, работниками по всему миру, и товарами, которые мы производим. Некоторые термины нам не сразу понятны: «продукт труда», «отношения между производителями труда», «социальные отношения». Важно понять общую идею: по Марксу, все товары мира (машины, компьютеры, программное обеспечение, обувь, мебель, книги) существуют, потому что кто-то вложил в их производство свою «рабочую силу». Даже деньги, с помощью которых мы покупаем эти товары, – продукт чьего-то труда.

Проблема заключается в том, что мы, рабочие всех стран, фетишизируем покупаемые товары. Мы забываем, что покупаемые товары производятся такими же, как мы, людьми. Обувь, которую мы покупаем за деньги, которые мы зарабатываем, произведены рабочими для рабочих. Мы знаем, что такие же рабочие, как мы, страдают в невыносимых условиях фабрик третьего мира, но по-прежнему поддерживаем на последние деньги любимые бренды. Мы едем в машине на свою работу, не задумываясь об условиях труда тех, кто эту машину собрал. Неважно, игнорируем мы этот факт сознательно или нет, товарный фетишизм в той или иной степени присутствует в жизнях многих из нас.

Давайте вспомним вопрос, который не давал Нео покоя; Маркс бы расширил объяснение Морфеуса. Да, Матрица – это выдуманный мир, созданный для контроля человечества. Более того, Матрица – это совокупная рабочая сила всех людей внутри ее, трудящихся ежедневно и ежечасно. Каждый объект Матрицы – продукт человеческого труда. Но по «мистическим» причинам эта реальность становится «фетишем» – или, как это называет Сайфер, «блаженно игнорируется». Смысл фразы Маркса о том, что «отношения между производителями труда относительно суммы их труда представляются им как социальные отношения, существующие не между ними, а между продуктами их труда» становится более понятен. Общемировое единство рабочего класса скрыто от людей «миром иллюзий», миром товаров, с которыми мы взаимодействуем напрямую. Рабочие всех стран не могут объединиться, потому что их прямое взаимодействие как рабочего класса замаскировано от них взаимодействием между их товарами. Сайфер прекрасно знает, что за его стейком стоит рабская сила подключенных к Матрице людей, но он устал есть «настоящие» помои и жить как «настоящий» бродяга.

Проснуться от чего?

Является ли «Матрица» частью «реальной» капиталистической Матрицы? Марксисты XX века Макс Хоркхаймер и Теодор Адорно дали бы положительный ответ. В своем эссе «Культуриндустрия: Просвещение как обман масс» они утверждают, что в капиталистических обществах средства массовой информации, среди которых радио, телевидение и кинематограф, выводят товарный фетишизм на новый уровень[87]. «Инопланетный мир», создаваемый Голливудом с его корпорациями и брендами, – вот действительный «мир иллюзий», присыпанный сахарной пудрой. Марксисты призывают нас проснуться от этого мира. Как ни парадоксально, «Матрица» – часть той самой поп-культуры, против которой выступали Хоркхаймер и Адорно. Но как такое возможно? Ведь фильм, очевидно, выступает против эксплуатации и продвигает идеи полномасштабного протеста. Правда ведь?

Одной из самых сильных идей Маркса об эксплуатации рабочей силы при капитализме является теория прибавочной стоимости. Маркс хотел выяснить, на чем капиталисты делают прибыль. После тщательного анализа капиталистического производственного цикла он пришел к выводу, что капиталисты наживаются на том, что платят работникам меньше, чем они того заслужили. Бытует мнение, что прибыль – это искусное жонглирование изменениями спроса и предложения: якобы капиталисты продают товар, когда цена превышает затраты на производство. Маркс обнаружил, что это происходит слишком редко, чтобы быть постоянном источником прибыли. Он также выяснил, что стоимость сырья, необходимого для производства товаров, фиксированна. Единственная величина, которой они могут манипулировать, – оплата труда. По подсчетам Маркса, в условиях капитализма работодатели платят сотрудникам ровно столько, сколько нужно для выживания, оставляя себе остальное. Если человек трудится восемь часов в день, ему платят за пять или шесть часов; из оставшихся двух-трех часов складывается прибыль капиталиста.

«Матрица» – незабываемое зрелище, но фильму не удается убедить своих зрителей «проснуться» к борьбе с эксплуататорами, которые превращают большую часть человечества в батарейки. Не удается отчасти потому, что создатели фильма не показывают, чего лишается человечество, подключенное к Матрице. Всегда можно возразить, что люди и машины живут в симбиозе, и мир иллюзий, в который хочет вернуться Сайфер, не так уж плох. Матрица выглядит довольно удобной, в ней есть «по-настоящему классная лапша», стабильный заработок и крутая клубная жизнь. Да, людям приходится вырабатывать энергию, но в Матрице есть место для всех, и так красочно! Другими словами, человечество работает, но зарабатывает ровно столько, сколько заслуживает.

Если бы «Матрица» действительно стремилась стать марксистской декларацией и побудить людей «очнуться», мир Матрицы был бы окрашен в черно-белые цвета, символизируя степень эксплуатации человеческой энергии. Возможно, при черно-белой Матрице и красочном мире «Навуходоносора» революция, за которую сражались люди, выглядела бы так же привлекательно, как Страна Оз, когда Дороти помахала Канзасу на прощание.

Глава 19

Эпоха постмодерна и симуляция в «Матрице»

Дэвид Веберман

Давайте рассмотрим следующую гипотезу: где-то между 1966 и 1974 годами мир изменился – наш мир изменился. Серьезно. Это не общепринятая точка зрения, но многие ученые и историки утверждают, что именно в этот период мы вошли в новую эру, оставив позади эпоху модерна и оказавшись в кардинально новых обстоятельствах. Теперь мы все живем в эпоху постмодерна.

Что же произошло? Множество вещей. Деиндустриализация, переезд населения в пригороды и значительный рост гибкости накопления капитала, который привел к явлению, называемому теперь глобализацией. Во всех видах искусства и архитектуре чистота и глубина уступили место иронии и поверхностности, в то время как пропасть между высоким и низким искусством практически сгладилась: взять тех же Энди Уорхола и Мадонну. Многие философы отказались от идей эпистемологического и этического фундаментализма – несокрушимой аксиоматической основы наших знаний и ценностей. И, конечно, во всем этом огромную роль сыграло развитие технологий. Первое поколение детей, взращенных на «телевизионной» диете, появилось именно в это время. После телевидения появились кабельное телевидение, видео, факс, психостимуляторы, компьютеры, мобильные телефоны и интернет.

Все это повлияло на наши мысли, желания и чувства. Как могло быть иначе? Природа человеческого существования претерпела и продолжает претерпевать изменения. Лишенные реального понимания собственного места в этом мире, мы превратились в духовных кочевников. В мире, где нет места серьезности, мы стали неверующими циниками. В мире, построенном на наркотиках, наша личность стала размытой и утратила уникальность. В кого же мы превратились в этом полностью опосредованном мире? Этот вопрос приводит нас к «Матрице» сестер Вачовски и Матрице как набору отраженных образов, в которых мы запутались сильнее, чем когда-либо (насколько мы можем это отследить). Это можно называть истиной, реальностью или кроличьей норой. Если смысл фильма именно в этом, то это взгляд на самих себя как в текущем моменте, так и в обозримом будущем.

«Матрица» вышла в прокат в 1999-м, а не 1969-м, поэтому ей нетрудно было найти отклик у зрителей. Мы понимаем этот фильм, понимаем его силу, – не только как футуристической научной фантастики, но и как отражение нашего общества. Это не первый фильм или произведение искусства, рассуждающее на данную тему, но, вероятно, самый продуманный философский фильм, обращающий внимание на одно из главных постмодернистских явлений: размытую или исчезающую грань между реальностью и симуляцией.

Очевидно, что в «Матрице» эта грань исчезает: намеки на это можно найти чуть ли не в каждом диалоге, да и создатели фильма с самого начала дают нам подсказку. В сцене, где к Нео домой приходит группа хакеров, он достает товар из разрезанного тома книги «Симулякры и симуляция» Жана Бодрийяра – постмодернистской работы о разрушении реальности и ее замены на симуляцию. Слова Морфеуса «Добро пожаловать в пустыню реальности», возможно, тоже были вдохновлены Бодрийяром, который считал постмодернистскую Америку большой пустыней, где «вы освобождены от всего глубокого… сверкающая, подвижная, поверхностная нейтральность, сомнение в значении и глубине, сомнение в природе и культуре, внешнее киберпространство, без всякого происхождения, без точек опоры»[88].

Несмотря на указание о размытости этой грани, нам не сразу становится понятно, что конкретно говорится (точнее, показывается) о ней. Также неясно, что конкретно такого постмодернистского или нового в аллегории нашего времени, которую выводит фильм. В данном эссе мы попытаемся нащупать эту грань, окинуть взглядом кроличью нору и понять, кем мы стали.

Мы рассмотрим четыре тезиса, четыре возможные интерпретации того, что в фильме говорится о различиях между реальностью и симуляцией в наш век высоких технологий.

1. Абсолютно невозможно отличить реальное от нереального.

2. Реальность можно смоделировать и усовершенствовать.

3. Смоделированная (виртуальная) реальность может быть (и, скорее всего будет) лучше настоящей реальности.

4. Метафизически смоделированная реальность реальна так же (если не больше), как настоящая реальность.

Нам не обязательно предполагать, что какое-то (или хоть какое-то) из этих утверждений истинно. Наша задача состоит в том, чтобы осмыслить, как «Матрица» заигрывает с каждым из них и как они описывают наш постмодернистский век по сравнению со всей предыдущей мировой историей. Хочется верить, что после этого кроличья нора будет казаться хоть чуточку знакомой.

Абсолютно невозможно отличить реальное от нереального

При первой встрече с Морфеусом Нео узнает, что интуиция его не подводила, с окружающим миром действительно что-то не так, и все дело в некой Матрице. Он выбирает красную таблетку, чтобы увидеть, насколько глубока кроличья нора, и вскоре выясняет, что мир, каким он знал его прежде, не более чем спроектированная компьютерная симуляция. Еще до его отправления в реальность, почувствовав неверие Нео, Морфеус спрашивает: «Как отличить реальность от иллюзии?» Намек понятен: Нео не знает ответа.

Конечно, это философский вопрос, а конкретнее, эпистемологический – и довольно древний. Возможно ли такое, что мы ничего не знаем, потому что все наши убеждения ложны? Можем ли мы как-то быть уверены в том, что это не так? «Государство» Платона, написанное больше 2400 лет назад, повествует об узниках пещеры, которые принимают тени на стенах пещеры за реальные вещи. Они не знают, что такое реальность, так как никогда не сталкивались с этим и более того, они не подозревают о своем невежестве. Для Платона это метафора людей, которые признают лишь материальный мир, а не высший мир Идей или Форм, который и делает возможным существование материального мира.

Намного позднее, в XVII веке, Декарт размышляет о вероятности того, что все наши убеждения могут оказаться ложными. В своих «Размышлениях о первой философии» он пытается найти надежные основания для наших убеждени. Решив начать с нуля, Декарт предпринимает попытку показать, что все наши убеждения подвержены сомнению. Он приступает к идее о ненадежности наших чувственных ощущений, но и этого оказывается недостаточно. Философ предполагает, что все, что нас окружает, – не более чем сон, и нет никакого способа доказать, что мы бодрствуем. Но, как отмечает Декарт, мы бы не могли постоянно жить одними сновидениями, потому что события в наших снах должны основываться на каких-то внешних факторах. Далее он выдвигает гипотезу о том, что некий злобный демон постоянно обманывает нас, и заставляет верить в ложные убеждения. Ввиду возможности такого расклада (и невозможности доказать обратное) рождается радикальный или глобальный скептицизм, который Декарт надеялся опровергнуть в последующих главах книги.

Из этого можно сделать вывод, что слова Морфеуса о невозможности различать реальный и нереальный миры – вполне уважаемое философское мировоззрение, хоть против него и можно привести веские аргументы. Заложена ли в словах Морфеуса какая-то новая мысль? Лишь поправка на технологии. С XVII века и до недавнего времени идея злобного демона казалась нереалистической: лишь немногие могли вообразить, каким образом некое всесильное существо могло помещать в наши головы некие мысли. Теперь же, с развитием компьютерных технологий и знанием того, что мозг работает на основе электрических импульсов, это выглядит вполне возможным. «Матрица» и другие научно-фантастические фильмы и книги облегчили труд преподавателям философии. Радикальный скептицизм перестал казаться преувеличением. Неудивительно, если с такими темпами развития технологий и нейронаук иллюзии в какой-то момент будут загружаться напрямую в наш мозг или центральную нервную систему. Возможно, мы уже бултыхаемся в чане с жижей, раздумывая: «Как бы мы смогли отличить?»

Основный смысл здесь по-прежнему тот же, и утверждение о невозможности отличить реальное от нереального – не новая в философии идея. Но в «Матрице» можно найти и кое-что поновее.

Реальность можно смоделировать и усовершенствовать

Давайте начнем с идеи о том, что существует одна реальность, она именно такова, какой мы ее знаем, и за ее пределами ничего нет. Откуда же взяться иллюзиям и почему мы иногда им верим? Иллюзии могут спонтанно преследовать нас во снах. Так же спонтанно они могут быть результатом сенсорного или когнитивного искажения и вводить нас в заблуждение. Так или иначе, реальный мир сосуществует рядом с чем-то иным благодаря могуществу и слабости нашего разума. Помимо этого, не стоит забывать, что люди могут представлять мир в форме знаков, языка и картинок. Следовательно, нас окружают вещи и представления о вещах.

Представления о вещах существовали еще со времен наскальных рисунков и языков жестов. Но теоретики постмодернистской эпохи утверждают, что сейчас мы живем в мире, кишащем визуальными и словесными образами. Слова, знаки и особенно изображения просочились повсюду и настолько захватили непосредственность материального мира, что его теперь впору считать спектаклем, а не пространственно-временным континуумом, заполненным физическими объектами. Французский философ Ги Дебор в своем «Обществе спектакля» (1967) писал:

«В обществах, где преобладают современные способы производства, вся жизнь выглядит как нагромождение спектаклей. Все, что раньше проживалось напрямую, теперь стало представлением. Образы, отделившиеся от каждого из аспектов существования, смешались в один поток, из которого былое единство жизни уже не восстановить. Реальность, разделенная на части, становится отдельной целостностью, отдельным псевдомиром, доступным лишь для созерцания. Спектакль – это не совокупность образов, но социальные отношения между людьми, опосредованные образами»[89].

По мнению Дебора, нашу жизнь сейчас заполняет больше образов и представлений, чем когда-либо, и, более того, они складываются в единую сеть (матрицу?), повсеместный спектакль. Этот спектакль нам понятнее, чем нечто непрезентованное, поэтому непрезентованное превратилось для нас в неразборчивую абстракцию. Чтобы понять, что имеется в виду, окиньте взглядом пространство вокруг себя и оцените, насколько наша реальность подстроена под потребление. Или поразмышляйте о том, с какой целью компьютерные мониторы и телевизоры висят в зале ожидания аэропорта в частности и где-либо в целом.

Следующий этап завязан на компьютерной симуляции. С ней мы не только можем производить и потреблять созданные людьми представления о мире, но симулировать сам мир. Симуляция – это способ воспроизведения объективных жизненных процессов и субъективных впечатлений, которые, возможно, существовали до этого, а возможно, и нет. Обычно это достигается с помощью компьютеров. Так мы можем воспроизвести автокатастрофу, запах жареного лука или ощущение невесомости. И люди занимаются этим в серьезных научных лабораториях и в IMAX-кинотеатрах по соседству. В итоге мы живем в мире, наполненном производными всех этих симуляций – симулякрами.

В наше время компьютерные симуляции зашли не так далеко, но эта отрасль развивается с невиданной скоростью. Скорее всего, сложность заключается не в имитации и изменении человеческого поведения, а в том, что нужно убедить мозг в правдивости этой имитации, скрыть факт симуляции. Но представьте, что технологии достигли такого прогресса. Точнее, «Матрица» представляет это за нас. Симуляция начинается со стука клавиатуры – безоговорочный признак того, что скоро в фильме произойдет нечто интересное. Кибер-пространство в «Матрице» обрисовано очень привлекательно: белое пространство без стен, пола и потолка. В сцене, где Морфеус показывает Нео «внутренность» программы, там стоят два кресла с красной обивкой и старинный телеприемник – ностальгия по 1950-м, по времени, когда граница между действительностью и виртуальной реальностью еще не была размыта. В том же пространстве Нео с Тринити оказываются, когда запасаются оружием перед вызволением Морфеуса из плена. Остается лишь заполнить белое пространство чем душа пожелает – небоскребы, пушки, женщина в красном – и отправить в мозг через провод, подключенный к нужным нервным окончаниям. Вуаля – перед нами полностью симулированный мир 1999 года, и мы не увидим разницы.

В фильме все представлено настолько наглядно, что нетрудно поверить в возможность создания виртуального мира, который обманет наши представления о реальности. Но один аспект фильма продуман не до конца: личность и ее ментальные способности. Морфеус объясняет Нео, что когда человек помещается в компьютерную программу, то он становится «остаточным образом себя» и превращается в «мысленную проекцию своей цифровой личности». Но что это означает? Не факт, что эти высказывания несут в себе какой-то смысл, но мы попытаемся его найти. Когда Нео отключают от Матрицы и погружают в киберпространство, он приносит с собой серьезный отпечаток того, кем он является в реальном мире – на «Навуходоносоре». У него тот же характер, те же воспоминания (которые, кстати, были сформированы в виртуальном мире, а не в реальном), то же стремление к свободе, те же навыки джиу-джитсу (которые ему запрограммировали), и так далее. Вместе с тем характер Нео и сила в киберпространстве зависят от способностей его разума. Во время рукопашного боя Морфеус объясняет ему, что в поединке побеждает разум, а не тело. Его разум достаточно силен (в отличие от силы воли или уверенности в себе), чтобы побеждать гравитацию и сгибать ложки. Не до конца понятно, откуда исходит эта сила. Ее можно было бы легко запрограммировать на клавиатуре, но это так не работает. Нео бездвижно лежит в кресле, управляя своим телом и законами физики в киберпространстве. Как такое возможно?

С первого взгляда может показаться, что симуляция делает всесильным человека за компьютером и бессильным объект симуляции – человека в кресле. Но что, если все работает по-другому? Ведь симуляция – мир, вживленный в наш мозг; что, если мозг может не только воспринимать запрограммированную в него информацию, но и влиять на нее, как в компьютерных играх? Именно в киберпространстве человеческие способности не ограничены законами физики. Возможно, в «Матрице» есть доля правды, и изощренная симуляция может подстраиваться под киберличность, если та оказывается достаточно волевой. Согласно «Матрице», воля может быть могущественнее компьютера. Возможно, мы узнаем ответ на этот вопрос через пару сотен лет, но я не против подключиться прямо сейчас. Кстати, вопрос для знатоков фильма: какая сила, согласно «Матрице», могущественней всего? «Разум и сила воли» – неправильный ответ. «Любовь» – правильный. Если вспомнить концовку фильма, становится очевидно, что силы воли и разума Нео недостаточно, чтобы победить агентов. Его спасает любовь Тринити.

Итак, реальность можно не только симулировать, но и усовершенствовать. Иначе зачем ее симулировать? Значит, недостаточно просто повторить базовую структуру реальности: нужно внести в нее коррективы, согласно нашим пожеланиям. Виртуальная реальность Матрицы не повторяет полуразрушенный мир 2199 года, а имитирует красочный 1999-й. Возможно, даже приукрашивает его: причем не только женщиной в красном, но и победой над нищетой. В фильме мы видим только бизнесменов, и, учитывая, что машинам нужно покладистое население, было бы неразумно допускать голод и лишения.

По всем параметрам, симуляция – это улучшенная версия реального мира, что заставляет нас задуматься о собственном положении. Достигли ли мы точки, в которой иллюзия предпочтительнее реальности? Может ли банановый ароматизатор быть вкуснее, чем настоящий банан? Может ли 10D-изображение Гранд-Каньона в IMAX быть более впечатляющим, чем сам каньон? Уолкер Перси, романист-философ, однажды заметил, что намного приятнее было бы столкнуться с Гранд-Каньоном неожиданно, чем приехать туда с экскурсией. Представьте, что IMAX-экспириенс способен временно стереть у вас из памяти факт существования Гранд-Каньона. И вот вы подъезжаете к нему верхом на лошади и испытываете абсолютный восторг. Если бы такое было возможно, люди бы ожидаемо советовали: «Раз у тебя в запасе три часа, сходи в IMAX, это круто. Если у тебя есть лишнее время, съезди в сам Каньон, но, будь готов, что он не оправдает ожиданий». И как мы можем их осуждать? Все это подводит нас к следующей главе.

Смоделированная (виртуальная) реальность может быть (и, скорее всего будет) лучше настоящей реальности

Что предпочтительнее: реальный мир или усовершенствованный виртуальный? Красная или синяя таблетка? Как мы уже поняли, продвинутые технологии в руках умелого программиста способны сделать иллюзию более привлекательной. Это доказывает и Сайфер, готовый пойти на сделку с агентом Смитом. Запивая аппетитный стейк бокалом изысканного красного вина, он рассуждает: «Я знаю, что этого стейка не существует. Я знаю, что когда я откусываю кусок, Матрица дает моему мозгу сигнал о том, что он сочный и аппетитный. Но знаешь, что я понял после девяти лет в реальном мире? Счастье в неведении».

В Матрице есть сочные стейки, в реальном мире – только пресное варево. В Матрице есть культовые ночные клубы, в реальном мире их нет. В Матрице есть женщина в красном, в реальном мире есть… Тринити (но это, скорее, исключение, подтверждающее правило). Суть в том, что Матрица ощущается как рай по сравнению с реальным миром. Сайфер – просто гедонист, не желающий больше питаться недостижимыми идеалистическими надеждами. Он хочет вернуться в киберреальность, чтобы любой ценой избежать еще девяти лет поедания жижи. Но для остальных членов команды «Навуходоносора» есть что-то поважнее удовольствий: свобода и истина. Особенно для Нео, который с самого начала отрицает существование судьбы, потому что хочет осуществлять контроль над своей жизнью.

Может показаться, что Матрица привлекает только поверхностных гедонистов, готовых жить во лжи, а к жизни в реальности стремятся люди, ценящие свободу, истину, самостоятельность и подлинность. В итоге мы получаем старую добрую голливудскую мораль – совсем не по-постмодернистски. Создатели фильма ратуют за освобождение человечества от злобных машин, но при этом так изображают реальный мир и мир Матрицы, что выбор Сайфера выглядит более вменяемым. Давайте разберемся, почему.

Матрица не просто предлагает чувственные наслаждения: по факту она удовлетворяет любые желания, от самых низменных до самых глубинных. Если предположить, что машины не ограничивали фантазию, Матрица – это мир, в котором можно ходить в музеи и слушать концерты, читать Шекспира и Стивена Кинга, влюбляться, заниматься сексом, растить детей, дружить, и так далее. Весь мир лежит у наших ног – и этот мир наверняка лучше нашего, потому что у машин нет мотивации нарочно делать людей несчастными, отправлять людей на войну, вызывать пандемии. Чтобы стабильно поставлять энергию, люди должны быть счастливы. В реальном же мире царит уныние. Библиотеки и театры разрушены, в небе никогда нет солнца. Нужно лишиться ума (или быть близко к этому), чтобы выбрать реальный мир. И дело не в базовом гедонизме. Пользуясь терминологией Джона Стюарта Милля, в Матрице можно удовлетворить «высшие потребности» и получить более полное и глубокое наслаждение, чем в «пустыне реальности».

В то время как Нео выбирает красную таблетку, я бы, как и Сайфер, выбрал синюю, но не только ради праздных чувственных наслаждений. Но есть и третье мнение. Робин Бек, к примеру, считает, что «не существует рациональных аргументов для принятия решения», потому что «эпистемологически, оба мира одинаковы», так как после принятия какой-либо из таблеток каждый из миров выглядит для человека реальным. Бек прав насчет реальности обоих миров, но по содержанию они сильно отличаются, и мир синей таблетки выглядит более привлекательным[90].

Но что же насчет свободы, истины, самостоятельности и подлинности? Машинам вряд ли есть дело до ваших занятий, пока вы спокойно живете в Матрице. Можно заниматься живописью, писать музыку, поддерживать правительство или выступать против него. В Матрице вы обладаете той же свободой, которой обладаете сейчас. Нельзя лишь отключаться от Матрицы, помогать другим отключиться, или мешать Агентам устранять людей, пытающихся отключиться. Что касается истины, то лишь одна истина вам недоступна: что все это лишь виртуальная реальность. Но ощущения на 100 % реальны, и нет причин в них сомневаться, пока к вам не наведаются Морфеус и его команда. Так стоит ли забивать себе голову? Имеет ли все это значение? Правда ли все это нереально, как доказать, что все это нереально? Перейдем к заключительному тезису.

Метафизически смоделированная реальность реальна так же (если не больше), как настоящая реальность

Давайте сперва обратимся к теоретику постмодернизма Жану Бодрийяру:

«Само определение реального таково: то, что можно равноценно воспроизвести. В пределах процесса воспроизведения реально не только то, что можно воспроизвести, но и то, что уже воспроизведено. Гиперреальное превосходит воспроизведенное лишь потому, что является симуляцией. Искусственность является основой реальности»[91].

Когда Нео впервые оказывается с Морфеусом в киберпространстве, он хватается за подлокотники кожаного кресла, стоящего в белой пустоте, и спрашивает: «Хочешь сказать, все это ненастоящее»? Морфеус в ответ задает вопрос: «Что такое реальность? Как определить, что настоящее, а что нет?» Это не просто вскользь брошенная фраза и не риторический вопрос. В необычном контексте фильма и в нашем еще более необычном технологическом мире это весьма здравый вопрос. Следующая реплика Морфеуса лишь подтверждает это: реальность – это то, что мы можем «почувствовать, учуять, попробовать на вкус и увидеть», и зависит она от «электрических импульсов, интерпретированных мозгом». Но если ощущение виртуальной реальности также является следствием интерпретации электрических сигналов, то почему бы ей не считаться такой же реальной, как «настоящая» реальность?

В другой сцене Нео на машине везут к Пифии. Разглядывая улицы в окно, он восклицает: «Господи, я там раньше обедал… Действительно крутая лапша!», затем откидываясь на спинку сиденья в разочаровании от того, что «все эти воспоминания, что у меня есть… они ненастоящие». Разве? Ведь они существуют. В отличие от ложных воспоминаний (которые возникают, к примеру, в процессе сомнительных психотерапевтических практик), воспоминания Нео действительно основаны на происходивших в тот момент событиях. Отличный обед в ресторанчике заставил его туда вернуться. Другими словами, его впечатление о ресторане соотносится с другими его впечатлениями и поведением. Более того, оно соотносится и с впечатлениями и поведением других людей, которых Нео приводил в ресторан в этом виртуальном межсубъективном мире (межсубъективном – потому что все человечество живет в одной и той же Матрице, а не в своих отдельных). В каком-то смысле их впечатления основаны на реальных событиях. Следы этих воспоминаний можно проследить и в мозге других людей, свернувшихся в коконах Матрицы.

Идея о том, что реальность и наши знания о ней зависят от сенсорных ощущений – основной принцип философского эмпиризма. В наше время это направление не менее популярно, чем в XVII–XVIII веках, когда оно только зарождалось в современном виде. Согласно Дэвиду Юму, не может существовать другого подтверждения нашим знаниям, кроме как наше чувство реальности. Можно возразить, что Нео и другие обитатели Матрицы на самом деле ничего не видят и не чувствуют. Но их чувственные ощущения ничем не отличаются от наших. Учитывая, что у них (как и у нас) нет никаких внешних доказательств того, что их впечатления иллюзорны, то получается, что для них Матрица так же реальна, как наш мир для нас, потому что сенсорные ощущения аналогичны. Эта точка зрения зависит от признания определенного метода верификации знаний, согласно которому убеждение может считаться верным, только если есть способ его проверить (к этому методу тоже есть определенные философские вопросы).

Мы установили, что предыдущие впечатления Нео основаны на реальных событиях, потому что они совпадают не только с остальными впечатлениями и поведением не только самого Нео, но и окружающих. Эта установка основана на представлении о последовательности (когерентности) истины, согласно которому убеждение вроде «Я часто обедал в том ресторанчике с друзьями» истинно, если соответствует большинству наших убеждений. Последовательность опыта и его способность служить основой для нашего поведения (тоже верно для опыта Нео) и является главным принципом прагматизма.

Однако человек, скептически относящийся ко всему этому – киберскептик, – скажет, что не важно, какие чувственные впечатления испытывают люди в виртуальной реальности и как они сочетаются с впечатлениями других людей. Кибермир не может считаться реальным, потому что его не существует в пространстве. Оно существует лишь в голове людей, как вымышленные любовники или Дед Мороз. Но киберзащитник ответит: он существует в пространстве – киберпространстве. Скептик будет утверждать, что киберпространство не реально, а защитник ответит: ага, так в этом вся суть киберпространства. Но скептик не остановится на этом и будет спорить, что нереальное пространство просто не может считаться пространством. Согласно этой точке зрения, киберпространство – это лишь метафора, а само слово – оксюморон.

Даже если предположить, что киберпространство – лишь метафора, нужно отметить, что кибер-скептик считает нахождение в пространстве (пространственность) необходимым свойством реального. Идея здесь заключается в том, что существует лишь один пространственно-временной континуум, и что некоторые наши убеждения и впечатления соответствуют тому, что есть в нем, а другие – нет. Если убеждения (или впечатления) не соответствуют ему, то они неистинные (или недоказуемые). Если объект не обнаружен в континууме, он ненастоящий. Но многие философы отвергали идею пространственности (и материальности, если материальность определяется через пространственность). Ее отвергал даже Платон: он считал, что Идеи (Формы) реальны, но не пространственны. Кант утверждал, что пространство не есть сущность, вещь сама по себе, но инструмент для исследования мира. Получается, некоторые идеи киберзащитников разделяли не только эмпирики, логики и прагматики, но и последователи Платона и, возможно, Канта. А еще постмодернисты (по крайней мере, во многих аспектах).

Платон считал, что Идеи более реальны, чем пространственные материальные объекты. Он приводил для этого сложные аргументы, но вкратце можно сказать, что Идеи вечны и неизменны и именно на них основываются объекты материального мира и наши знания о них. Виртуальную реальность нельзя назвать вечной или неизменной, и она не влияет на наш, несимулированный мир (по крайней мере, пока). Можно ли хоть как-то оправдать утверждение о том, что симуляция реальнее несимуляции? Возможно, если в будущем симулированная реальность сможет оказывать более сильное влияние на наш жизненный опыт и поведение, чем несимулированная реальность, то с прагматической точки зрения это будет так. Произойдет ли это, неизвестно – пожалуй, пару сотен лет придется подождать.

Глава 20

«Матрица», или Две стороны извращения

Славой Жижек

Во время просмотра «Матрицы» в местном словенском кинотеатре мне посчастливилось сидеть рядом с идеальным зрителем фильма, а конкретно – с идиотом. Молодой человек лет тридцати по правую руку от меня был полностью поглощен зрелищем и время от времени восклицал: «Вау, так в реальности не существует!»

Я предпочитаю эту наивную увлеченность псевдоинтеллектуальным высокопарным толкованиям, которые проецируют на фильм философские и психоаналитические концепты[92]. Тем не менее нетрудно понять, почему «Матрица» так привлекает людей: это один из тех фильмов, что работают как тест Роршаха, запуская универсальный процесс узнавания. Эффект «Матрицы» подобен изображению на иконах Бога, который всегда смотрит человеку в глаза, под каким бы углом тот ни стоял. Каждый думает, что в глаза смотрят именно ему.

Мои друзья – сторонники Лакана уверены, что Вачовски читали Лакана; последователи Франкфуртской школы видят в «Матрице» Kulturindustrie – отчужденную и овеществленную социальную субстанцию (или капитал), которая подчиняет себе нашу внутреннюю жизнь и питается нашей энергией; адепты нью-эйджа видят в фильме размышления о том, что наш мир – лишь мираж, созданный вселенским разумом, воплощенным во Всемирной паутине.

Постепенно этот ряд доходит до «Государства» Платона. «Матрица» почти что дословно повторяет платоновскую аллегорию пещеры, в которой с рождения закованные в кандалы пленники принимают за реальность театр теней на стене темницы. Важное отличие лишь в том, что, выйдя из заточения, пленники Матрицы обнаруживают не залитое солнечным светом благоденствие, а необитаемую «пустыню реальности».

Главный спор здесь возникает между последователями Лакана и Франкфуртской школы: стоит ли увековечить «Матрицу» в истории как метафору капитала, которая поработила культуру и субъективность, или же она является материализацией символического порядка как такового? Что, если эта альтернатива является ложной? Что, если виртуальный характер символического порядка как такового и есть условие историчности?

Достигая конца света

Вряд ли идею героя, живущего в полностью контролируемой манипуляции, можно считать оригинальной: «Матрица» лишь радикализировала ее, перенеся в виртуальную реальность (VR). Главный момент здесь – принципиальная двусмысленность виртуальной реальности относительно проблематики борьбы с устоявшимися предрассудками. С одной стороны, VR серьезно ограничивает богатство нашего чувственного опыта даже не до букв, но до нуля и единицы, то есть до передачи или непередачи электрического сигнала. С другой стороны, эта цифровая машина создает «симулированную» реальность, местами неотличимую от «реальной» реальности, подрывая само это понятие. В итоге виртуальная реальность – самое радикальное проявление власти, которую над нами имеют соблазнительные образы.

Пожалуй, самая параноидальная американская фантазия звучит так: житель небольшого идиллического городка в Калифорнии внезапно начинает подозревать, что мир, в котором он живет, – всего лишь спектакль, разыгрываемый вокруг него, а все его знакомые – актеры гигантского реалити-шоу. Речь идет в том числе о «Шоу Трумана» Питера Уира (1998). Джим Керри играет провинциального клерка, который узнает, что является героем круглосуточного развлекательного шоу: за ним неустанно следят камеры, а весь городок – огромная съемочная площадка.

«Сфера» Слотердайка здесь появляется буквально, в виде внушительной металлической сферы, покрывающей весь город. Последняя сцена «Шоу Трумана» символизирует триумфальное высвобождение из замкнутой идеологической вселенной на волю, которую не видно изнутри. Но разве эта «счастливая» развязка фильма (происходящая под аплодисменты миллионов фанатов шоу), в которой герой освобождается и вскоре вроде как воссоединится со своей любовью (и вновь формула романтического воссоединения!), не является идеологией по самой своей сути? Вдруг идеология заключается как раз в вере в существование некой «реальной» реальности за пределами замкнутой конечной Вселенной, которой мы должны достигнуть?[93]

Одним из первых эту идею начал развивать Филип К. Дик. В его рассказе «Вывихнутый век» (1959) герой, ведущий скромную жизнь в идиллическом калифорнийском городке конца 1950-х, выясняет, что этот ложный город заточен под удовлетворение его потребностей. Подтекст «Вывихнутого века» и «Шоу Трумана» намекают, что позднекапиталистический потребительский рай Калифорнии ирреален, бесплотен, лишен материальной инертности в своей гиперреальности. Не только Голливуд создает на экране иллюзию реальной жизни, лишенной тяжести и инертности материализма. В поздне-капиталистическом потребительском обществе «реальная социальная жизнь» каким-то образом обретает черты инсценировки, в которой наши настоящие соседи ведут себя, как актеры из массовки. В капиталистическом, утилитарном, бездуховном мире произошла дематериализация «реальной жизни», превращение ее в призрачное шоу.

В сфере научной фантастики также нужно вспомнить «Космический корабль» Брайана Олдисса, по сюжету которого члены племени живут в изолированном туннеле гигантского космического корабля, отрезанном от остальных палуб густыми зарослями. Они понятия не имеют, что за пределами туннеля существует целая вселенная, пока кто-то из детей не пробирается сквозь заросли и не обнаруживает другие племена.

Из более ранних и «наивных» предшественников стоит упомянуть «36 часов» Джорджа Ситона – фильм начала 60-х об американском офицере (Джеймс Гарнер), который знает план по вторжению в Нормандию. Всего за несколько дней до часа икс он попадает в плен к немцам в бессознательном состоянии. Немцы создают для него точную копию американского военного госпиталя и пытаются убедить его в том, что на дворе 1950-й год, Америка выиграла войну, а у него нет воспоминаний о последних шести годах жизни – все это в надежде выведать план по вторжению. Скоро в этой конструкции появляются нестыковки…

В последние два года жизни Ленин жил в похожей, полностью контролируемой обстановке. Как мы теперь знаем, Сталин печатал для него единственный экземпляр «Правды», в котором не было ни намека на политические проблемы страны. Все ради того, чтобы товарищ Ленин отдыхал и не беспокоился о провокациях.

На горизонте уже маячила домодернистская идея «приближения конца света». На широко распространенных гравюрах удивленные странники приближаются к экрану или занавесу небес – плоской поверхности, разрисованной звездами, – отодвигают его и выходят за его пределы. Именно это происходит в конце «Шоу Трумана». Неудивительно, что последняя сцена фильма, в которой Труман поднимается по ступеням к двери, разрисованной под голубое небо, так напоминает творчество Рене Магритта: чувствительность вновь возвращается отомстить? Разве работы вроде «Парсифаля» Зиберберга, где бесконечный горизонт заслонен очевидно искусственными проекциями, не демонстрируют, что время декартовской бесконечной перспективы подходит к концу, что мы возвращаемся к обновленной средневековой предперспективной вселенной?

Фред Джеймсон откровенно пытался привлечь внимание к этому же феномену в некоторых романах Чандлера и фильмах Хичкока. Берег Тихого океана в чандлеровском «Прощай, мой любимый» символизирует «конец или предел мира», за которым кроется неизвестная бездна. Ему подобна широкая открытая долина, простирающаяся перед горой Рашмор, когда скрывающиеся от преследователей Ева-Мэри Сэйнт и Кэри Грант взбираются на самый верх. Ева-Мэри чуть было в нее не проваливается, в последний момент подхваченная Кэри Грантом.

Велико искушение упомянуть и знаменитую сцену сражения на мосту на границе Вьетнама и Камбоджи в «Апокалипсисе сегодня». Пространство за мостом словно находится «за пределами известной нам Вселенной». Представление о том, что Земля – не планета, движущаяся в бесконечном космосе, а круглое отверстие или дыра в бесконечной массе вечных льдов, была одной из любимых псевдонаучных фантазий нацистов. Согласно некоторым источникам, они даже собирались установить телескопы на острове Силт (Северное море), чтобы наблюдать за Америкой.

«Реально существующий» большой Другой

Что же такое Матрица? «Большой Другой» Лакана, виртуальный символический порядок, создающий структуру нашего мира. В измерении «большого Другого» происходит фундаментальное отчуждение субъекта в символическом порядке: большой Другой перебирает струны, а сам субъект не звучит, а озвучивается символической структурой. Этот «большой Другой» – название для социальной Субстанции, из-за которой субъект никогда полностью не ответственен за последствия собственных поступков, а результат его действий всегда отличен от того, на что он рассчитывал.

Тем не менее в ключевых главах «Семинара XI» Лакану непросто описать процесс, следующий за отчуждением и в каком-то плане сопровождающий его – процесс отделения. Отчуждение в большом Другом сопровождается отделением от большого Другого. Отделение происходит, когда субъект замечает, что большой Другой сам по себе непоследователен, полностью виртуален, отстранен, лишен Предметности. Воображение пытается восполнить отсутствие Другого (а не субъекта), заново отстроить его целостность.

Именно поэтому воображение и паранойя так тесно связаны. Паранойя в самом простом смысле – это вера в «другого Другого», который, спрятавшись за Другим от социальной структуры, отвечает за то, что нам представляется непредвиденными эффектами социальной жизни и таким образом обеспечивает ее последовательность. Отсюда и возникают теории вроде той, что за хаосом на рынках, моральным разложением общества стоит тайная еврейская община и т. д. Благодаря технологиям паранойя распространяется еще быстрее. Наше социальное существование все чаще материализуется в виде большого Другого в интернете, поэтому нетрудно вообразить себе злобного программиста, который стирает нашу цифровую личность и заодно наше социальное существование – мы становимся никем.

По похожему параноидальному направлению мысли большой Другой в «Матрице» воплощен в реально существующем Мегакомпьютере. В мире «что-то вечно идет не так», и в фильме это объясняется существованием Матрицы – потому что программа заменяет собой реальность. Соответственно, проблема фильма в том, что он недостаточно «сумасбродный», потому что предполагает еще одну «реальную» реальность за пределами нашей повседневной реальности, которая поддерживается Матрицей.

Но чтобы избежать фатального недопонимания, отметим, что противоположное убеждение – что все на свете сгенерировано Матрицей, и вместо «реальной» реальности существуют лишь бесконечные уровни виртуальной реальности, – не менее идеологическое. Еще более разрушительным, чем размножение виртуальных реальностей, было бы размножение самих реальностей. Это создало бы угрозу парадокса, которую ученые усматривают в экспериментах с ускорителями.

Ученые работают с ускорителями, которые способны сталкивать ядра самых тяжелых атомов почти на скорости света. Суть в том, что столкновение не только разбивает атом на протоны и нейтроны, но и распыляет сами протоны и нейтроны, после чего получится кварк-глюонная плазма – своего рода энергетический суп, состоящий из свободных кварков и глюонов (частиц материи, которые ранее не исследовались в данном состоянии, потому что оно наблюдалось лишь сразу после Большого взрыва).

Эти исследования, однако, могут обернуться катастрофой: что, если в их результате будет создана «машина конца света», некий монстр, способный поглотить мир, уничтожая привычную нам материю? Ирония заключалась бы в том, что такой конец света, дезинтеграция Вселенной, неопровержимо доказывал бы верность теории, потому что вся материя была бы затянута в черную дыру и затем превратилась бы в новую вселенную, повторив сценарий Большого взрыва. (Эти опасения, связанные с запуском Большого адронного коллайдера, не оправдались. – Прим. ред.)

Парадокс заключается в том, что оба варианта: 1) подобный призраку субъект, свободно перемещающийся из одной виртуальной реальности в другую и знающий, что все реальности иллюзорны; 2) параноидальное предположение о существовании реальной реальности, стоящей за Матрицей, – неверны. Оба они забывают о Реальном. Создатели «Матрицы» не ошибаются, утверждая, что Реальное существует под слоями симуляции. Как Морфеус говорит Нео на фоне разрушенного Чикаго – «добро пожаловать в пустыню реальности».

Но Реальное – это не «настоящая реальность» за виртуальной, а пустота, которая делает реальность неполной или непоследовательной. Цель любой символической Матрицы – скрыть эту непоследовательность. Один из способов скрыть ее – заявить, что за нашей неполной и непоследовательной реальностью существует еще одна, в структуре которой нет ничего невозможного или тупикового.

«Большого Другого не существует»

«Большой Другой» также обозначает здравый смысл, которого можно достичь посредством свободного размышления. В философии одну из самых значимых его трактовок представил Юрген Хабермас с его регулятивным идеалом согласия. И именно «большой Другой» все сильнее распадается в наше время.

Мы имеем дело с неким фундаментальным расколом. С одной стороны, существует объективизированный язык экспертов и ученых, который уже невозможно переложить простыми, доступными для всех словами. Он появляется в повседневной речи в виде вычурных определений, которые никому не понятны, но при этом постоянно встречаются в поп-культуре: черная дыра, Большой взрыв, квантовые колебания, суперструны и т. д. И в естественных, и в социальных науках вроде экономики экспертный жаргон представлен как неоспоримое объективное тайное знание, при этом неприменимое к нашему обыденному опыту. Разрыв между научным знанием и здравым смыслом не сокращается, и именно этот разрыв делает из ученых поп-культурных героев, которых «необходимо знать» (феномен Стивена Хокинга).

Обратная сторона этой объективности проявляется в том, что в культурном плане мы сталкиваемся с множеством жизненных стилей, которые невозможно объяснить языками друг друга. Лучшее, чего мы способны добиться, – их мирного сосуществования в поликультурном сообществе. Символом сегодняшнего мира, наверное, могли бы стать индийские программисты, которые на работе блещут техническими познаниями, а вечером ставят свечу к алтарю местного индуистского божества и воздают почести священным коровам.

Этот раскол идеально виден на феномене киберпространства. Предполагалось, что оно объединит весь мир в одну большую деревню, а на деле мы просто с разных сторон засыпаны противоречивой нелогичной информацией. Вместо большой деревни мы получили множество «маленьких других» племенных идентичностей на выбор. Чтобы избежать недоразумений, оговоримся: Лакан не пытается низвести науку до одного из ее произвольных нарративов на равных основаниях с политкорректными мифами. Наука прикасается к Реальному; научные знания – знания в реальности. Тупик здесь лишь в том, что научное знание не может выступать в роли символического «другого Большого». Разрыв между современной наукой и здравомыслящей философской онтологией Аристотеля здесь непреодолим. Этот разрыв начался еще с Галилея и был доведен до предела в квантовой физике, где мы имеем дело с базовыми законами, которые действуют, и которые при этом невозможно перенести в наш опыт представлений о реальности.

Теория общества риска и его глобальной рефлексивизации верна в своем упоре на то, что мы движемся в обратном направлении от классической универсалистской теории Просвещения, которая предполагала, что в долгосрочной перспективе фундаментальные вопросы могут быть разрешены отсылками к экспертному «объективному знанию». Сталкиваясь с противоположными точками зрения на экологические последствия, скажем, культивирования генно-модифицированных овощей, мы не найдем окончательного экспертного консенсуса. И проблема не только в том, что важные проблемы замалчиваются, потому что наука финансово зависима от огромных корпораций и госсектора: она и сама по себе не может дать ответ на все вопросы.

Десятилетиями ученые предсказывали гибель лесов Земли, но недавно мы узнали, что проблема в слишком быстром их росте. Недостаток теории общества риска в том, что она делает акцент на этих иррациональных затруднениях, в которых оказываемся мы, обычные люди. Нас раз за разом вынуждают принимать решения, хотя мы прекрасно знаем, что мы не в состоянии ничего решить, что наше решение будет рандомным. Ульрих Бек и его последователи предлагали проводить демократическое обсуждения и достигать консенсуса. Однако это не разрешает парализующую дилемму: почему демократическое обсуждение должно приводить к лучшим результатам, если большинство людей невежественны?

В таком случае политическую фрустрацию большинства можно понять. Их призывают к выбору, в то же время подспудно давая понять, что они не в состоянии по-настоящему что-то решить, объективно взвесить все «за» и «против». Выходом из тупика становится отчаянное обращение к теориям заговора, попытка хоть за что-то когнитивно зацепиться.

Джоди Дин[94] обращала внимание на любопытный феномен, отчетливо видимый в «диалоге немых» между официальной («серьезной», академически институализированной) наукой и широким полем так называемых псевдонаук, от уфологии до расшифровки секретов египетских пирамид. Просто удивительно, что «официальные» ученые пренебрежительно относятся к своим оппонентам, в то время как псевдоученые оперируют некоторыми аргументами и фактами, отметая традиционные предрассудки. Разгадка, разумеется, в том, что признанные ученые опираются в своих заявлениях на большого Другого, на науку как институт. Но проблема как раз в том, что большой Другой от науки – это лишь символическая общепринятая фикция. Получается, при столкновении с теориями заговора нам нужно действовать так же, как при правильном прочтении «Поворота винта» Генри Джеймса. Нам одновременно не нужно принимать существование призраков за рядовой реальный эпизод, но и не нужно по-фрейдистски низводить их до «проекции» истерических сексуальных фрустраций героини.

Конечно, нельзя воспринимать теории заговора как «факт», но и не стоит сбрасывать их со счетов как современную массовую истерию. Этот тезис тоже основан на идее «другого Большого», на модели «нормального» восприятия общей социальной реальности, и, соответственно, не учитывает, насколько именно это представление о реальности в наши дни хромает. Проблема не в том, что уфологи и сторонники теорий заговоров скатываются в паранойю и не способны более воспринимать (социальную) реальность, а в том, что сама эта реальность становится параноидальной.

Существование вновь и вновь сталкивает нас с ситуациями, в которых нам приходится обращать внимание на то, что наши чувство реальности и нормальное отношение к ней основываются на символической фикции. Что «большой Другой», определяющий критерии нормальности и общепринятой истины, не подкреплен фактами, как это пытается доказать научное «знание в реальности».

Давайте рассмотрим традиционное общество, в котором тогдашняя наука еще не возвысилась до статуса «профессионального дискурса». Человек, ратующий за научные убеждения, в том обществе признается «сумасшедшим». Главная идея в том, что недостаточно сказать, что он на самом деле не безумен, что дело в узколобости и невежестве окружающего его общества. В каком-то смысле навешенный ярлык сумасшедшего, исключение из социального большого Другого, равноценно сумасшествию. «Безумие» – понятие, основанное не на прямых «фактах» (в том смысле, что сумасшедший не способен воспринимать вещи такими, какие они на самом деле есть, так как он грезит в галлюцинациях), а на том, как этот человек взаимодействует с большим Другим.

Лакан обычно отмечает противоположный аспект этого парадокса: «Безумцем должен быть признан не только нищий, возомнивший себя королем, но и король, возомнивший себя королем». Другими словами, сумасшествие знаменуется стертой границей между Символическим и Реальным и непосредственное отождествление с Символическим. Рассмотрим другой его пример: патологически ревнивый муж, одержимый идеей того, что жена ему изменяет, не становится менее патологически одержимым, даже если она действительно ему изменяет.

Мораль всех этих парадоксов очевидна. Патологическая ревность не зависит от того, истинны факты или нет, а от того, как эти факты интегрированы в либидинальную экономику субъекта. Но нужно также отметить, что эти парадоксы работают и в обратную сторону. Общество (его социально-символическая сторона, большой Другой) считается «разумным» и «нормальным», даже если фактически это не так. Возможно, именно поэтому Лакан называл себя «психотиком». Он действительно был психотиком до той степени, в которой невозможно было интегрировать его позицию в поле действия большого Другого.

Возникает искушение в стиле Канта заявить, что ошибка теорий заговора в какой-то степени аналогична «паралогизму чистого разума». Происходит путаница между двумя понятиями: подозрения (насчет воспринятого научного, социального или любого другого здравого смысла) как формальной методологической позиции и выставления этого подозрения как глобальной что-либо объясняющей теории.

Экранируя Реальное

С другой точки зрения Матрица также функционирует как «экран», отделяющий нас от Реального, делающий «пустыню реальности» выносимой. Тем не менее необходимо помнить радикальную двусмысленность лакановского Реального: оно не является последней референцией, которую нужно ограждать, укрощать и джентрифицировать фантазийным экраном. Реальное также и прежде всего само по себе экран – препятствие, которое искажает наше восприятие референции, реальности за стеклом.

По философским меркам, именно здесь проявляется разница между Кантом и Гегелем. Для Канта Реальное – ноуменальная (недоступная чувственному восприятию) единица, которую мы воспринимаем схематизированно через экран трансцендентальных категорий. Гегель, напротив, отрицает этот разрыв (к примеру, во введении в «Феноменологию»). Он вводит три понятия: когда экран встревает между нами и Реальным, он всегда порождает идею о чем-то В-себе, за экраном видимого, поэтому разрыв между видимостью и вещью В-себе всегда уже «для нас». Соответственно, если мы отбираем у Вещи искажение Экрана, то теряем саму Вещь (в религии смерть Иисуса – это смерть Бога в себе, а не только в его человеческом обличье). Поэтому для Лакана, который здесь соглашается с Гегелем, Вещь сама по себе – это наш взгляд, а не воспринимаемый объект. Возвращаясь к Матрице: Матрица сама по себе – это Реальное, искажающее наше восприятие реальности.

Нам может помочь отсылка к «Структурной антропологии» Клода Леви-Стросса. В его работе представлен анализ пространственного расположения построек у виннебаго, одного из племен Великих озер. Племя делится на две подгруппы: «те, кто сверху» и «те, кто снизу». После просьбы нарисовать на листе бумаги или на песке план деревни (положение строений в пространстве) мы получаем два абсолютно разных рисунка в зависимости от принадлежности человека к одной из подгрупп. Обе представляют деревню в виде круга, но одна из групп рисует внутри этого круга еще один круг домов в центре, и у нас получается два концентрических круга. Вторая группа делит круг на две части линией пополам. Члены первой группы (назовем ее консервативно-корпоративной) представляют деревню как кольцо строений, более-менее симметрично расположенных вокруг центра. Участники второй (назовем ее революционно-антагонистской) видят деревню как два отдельных скопления домов, разделенных невидимой чертой[95].

Главная мысль, которую хочет донести Леви-Стросс, в том, что этот пример ни в коем случае не должен склонять нас к культурному релятивизму, согласно которому восприятие социального пространства зависит от принадлежности наблюдателя к какой-либо из групп. Само разделение на два «относительных способа восприятия подразумевает тайную отсылку к некой константе – не объективной, «настоящей» планировке деревни, но к травмирующему первоисточнику, к глубинному противостоянию, который жители не могли обозначить, отследить, принять, «интернализировать». Это дисбаланс в социальных отношениях, который помешал им стабилизироваться в гармоничное единое целое.

Два восприятия плана деревни – это две взаимоисключающие попытки справиться с травмирующим противостоянием, залечить раны посредством изображения гармоничной символической структуры. Нужно ли упоминать, что так же дела обстоят с половыми различиями, что «мужское» и «женское» подобны двум расстановкам домов Леви-Стросса? И чтобы окончательно отбросить иллюзию о том, что наше «развитое» общество не функционирует по тем же принципам, вспомним разделение на правых и левых. Правые и левые ведут себя так же, как члены двух подгрупп виннебаго. Они не только занимают разные позиции в политическом пространстве, но и по-разному воспринимают само политическое пространство. Левые – как разделенный глубинным противостоянием круг, правые – как гармоничное общество, нарушаемое лишь вторжением чужаков из-за границы круга.

Но Леви-Стросс делает еще один немаловажный акцент. Две подгруппы по-прежнему принадлежат одному племени, живут в одной деревне, и это единение должно быть как-то символически отображено. Но как это единение возможно, если весь символизм и все социальные институты племени не нейтральны, а сверхдетерминированы фундаментальным конституционным противостоянием? На выручку приходит то, что Леви-Стросс остроумно называет «нулевым институтом», – пустое значение, в котором не заложено никакого смысла, так как оно обозначает лишь само наличие смысла в противовес его отсутствию. Институт, означающий лишь наличие института в противовес его отсутствию в ситуации досоциального хаоса.

Именно наличие нулевого института позволяет членам одного племени чувствовать принадлежность к племени. Тогда не является ли нулевой институт идеологическим по самой своей сути? Ведь это прямое воплощение идеологической функции обеспечения нейтрального всепокрывающего пространства, в котором нет социального противостояния и в котором все члены общества могут узнать себя. Разве борьба за гегемонию – не борьба за то, чтобы этот нулевой институт был определен, окрашен особым значением?

Приведем конкретный пример: разве современное определение нации не является таким социальным институтом, который возник в результате распада социальных связей в непосредственной семье или традиционных символических матрицах? В ходе модернизации социальные институты все меньше и меньше держались за традиции и все больше становились предметом договора[96]. Важно отдельно упомянуть, что национальная идентичность воспринимается как «естественная» вещь хотя бы на самом начальном уровне – как принадлежность, заложенная «родной землей и кровью», в отличие от «искусственных принадлежностей (государство, профессия и т. д.). Институты традиционного общества служили «натурализованными» символическими сущностями (как институты, основанные на не подлежащих сомнению традициях). В момент, когда институты начали восприниматься как социальные артефакты, возникла потребность для «натурализованного» нулевого института, который бы служил нейтральной общей территорией.

Возвращаясь к различиям между полами, я поддамся искушению выдвинуть рискованную гипотезу о том, что так логика нулевого института должна применяться не только к единению общества, но и к антагонистскому расколу. Что, если различия между полами – это что-то вроде нулевого института социального разделения человечества; усвоенное минимальное нулевое различие; раскол, предшествующий указанию на какое-то определенное социальное различие и указывающий на это различие как таковое? Борьба за гегемонию тогда вновь оказывается борьбой за то, как это нулевое различие будет определено другими социальными различиями. Опираясь именно на этот контекст, следует рассматривать важную, но редко обнаруживаемую деталь лакановской схемы обозначающего. Лакан заменяет стандартную схему Ф. де Соссюра (над чертой слово «дерево», а под ней – изображение дерева) на следующую: над чертой, рядом друг с другом, – слова «мужчина» и женщина», а под ней – две одинаковые двери.

Чтобы подчеркнуть дифференциальную природу обозначающего, Лакан сперва заменяет одиночную схему де Соссюра парой обозначающих, с разделением на мужчину и женщину, с указанием на различие полов. Но действительно неожиданным является то, что на уровне образов, визуально, между изображениями нет никакой разницы в отличие от того, что мы обычно видим на дверях общественных туалетов. Две одинаковые двери. Возможно ли более четко отобразить, что половые различия являются не синонимом биологического противостояния, а чисто символическим противопоставлением, которому ничего не соответствует в изображениях? Ничего, разумеется, кроме Реального неопределенного X, который никогда не ухватить образом обозначаемого.

Вернемся к двум рисунками Леви-Стросса. Мы можем проследить, в каком конкретном смысле Реальное вторгается посредством искажения образа. У нас есть «актуальное», «объективное» расположение домов, и два символических, искажающих «объективное». Но «реален» здесь не актуальный план, а травмирующий первоисточник социального антагонизма, который искажает видение членами племени настоящего антагонизма. Получается, Реальное и есть то самое неизвестное X, из-за которого наше видение реальности искажено. По совпадению, эта трехуровневая схема аналогична трехуровневой схеме толкования сновидений Фрейда. Ядро сновидения – это не скрытая мысль, которая транслируется через образы сна; есть еще один уровень. Ядро сновидения – это бессознательное желание, которое отражается в скрытой мысли, которая искаженно проявляется через образы.

То же происходит и в современном искусстве. Реальное не возвращается в виде шокирующего вторжения фекальных объектов, изуродованных трупов и т. д. Эти объекты выглядят не к месту – но для того, чтобы они были не к месту, сначала нужно, чтобы уже было (пустое) место: оно, начиная с Малевича, предоставляется минималистами. Здесь соучастниками становятся два полярных символа высокого модернизма: «Черный квадрат на белом фоне» Казимира Малевича и выставка ready-made предметов, организованная Марселем Дюшаном.

Малевич возвышал повседневные предметы до уровня искусства, но он считал, что это не изначальное свойство объекта – становиться искусством, а прерогатива художника. Именно художник, опережая всех остальных, овладевает объектом и, выставляя его в определенном месте, превращает его в экспонат. Произведениями искусства становятся не из-за чего-то, а где-то. И минималистский подход Малевича именно в этом: он отгораживает пустое место рамой и магически превращает то, что внутри рамы, в произведение искусства.

Без Малевича нет Дюшана. Только после того, как кто-то отважился заключить в рамку пустое место, можно позволить себе выставку ready-made. До Малевича писсуар бы остался просто писсуаром, даже если бы его выставили в самой изысканной галерее.

Возникновение экскрементальных объектов «не к месту» напрямую связано с появлением в искусстве пустого места. Соответственно, Реальное в современном искусстве имеет три измерения, которые каким-то образом воспроизводят внутри Реального триаду «Воображаемое – Символическое – Реальное». Реальное здесь в первую очередь пятно, искажающее прямое изображение реальности, субъективирующее объективную реальность. Тогда Реальное здесь служит пустым местом, конструкцией, которой нет, опыт как таковой, который может быть оценен лишь постфактум и должен заранее планироваться как символическая конструкция.

В конце концов, Реальное – это неприличный экскрементальный объект не к месту, Реальное «само по себе». Если изолировать это последнее понятие Реального, то оно представляет собой лишь зачаровывающий фетиш, который маскирует Реальное как структуру. Точно так же, как в нацистском антисемитизме еврей, подобно фекальному объекту, представляет собой Реальное, маскирующее невыносимую структуру реальности социального антагонизма.

Эти три измерения Реального вытекают из трех способов дистанцирования от «обычной» реальности. Одно пропускает реальность через искажение, второе вводит объект, которому нет места в этой реальности, третье вычеркивает все содержание реальности. В результате остается лишь пустое место, которое занимали эти объекты.

Фрейдистский флер

Просчет «Матрицы» сильнее всего проявляется в позиционировании Нео как «Избранного». Избранный – это кто? В системе социальных взаимоотношений действительно существует такая позиция. Во-первых, избранный Главный Обозначающий, символическая власть. Люди, пережившие концлагеря, повидавшие самые ужасающие проявления социальной жизни, почти всегда упоминают Избранного, который не сломался. Который в невыносимых условиях, заставивших всех остальных бороться за собственное выживание, проявлял «иррациональную» щедрость и сохранил достоинство. По терминологии Лакана, мы имеем дело с функцией Y’a de L’Un (Единственный, Избранный, букв. Только-Одним-осуществленный – фр.). Даже в таких условиях нашелся человек, поддерживающий необходимый минимум солидарности, обязательный для полноценного социального взаимодействия, в отличие от вынужденного сотрудничества в рамках стратегии выживания.

Здесь особенно важны два момента. Во-первых, такой человек всегда был в единственном числе, и никогда не как группа – будто иррациональное чувство солидарности может возникнуть лишь вокруг Одного человека. Во-вторых, этого Единственного ценили в основном не за поступки, а за само присутствие – возможно, это напоминало остальным, что даже если они сейчас просто цепляются за выживание, среди них есть человек, сохранивший достоинство. Этот человек сохраняет достоинство для меня, точнее, через него я сохраняю свое достоинство. Он служит для меня проводником в человечность, даже если сейчас мой мозг работает только в пределах базовых функций.

Часто, когда Избранный терял стержень или же оказывался предателем, остальные узники теряли желание жить и превращались в живых мертвецов. Как ни парадоксально, их готовность бороться за выживание держалась за исключение, за человека, которого не удалось низвести до этого выживальческого уровня. Когда исключение переставало им быть, борьба утрачивала смысл.

Это означает, что Избранный выбирался не по «реальным» навыкам и качествам – возможно, в этом аспекте ему не уступали другие люди, или же он вообще притворялся несломленным. Его исключительная позиция строилась скорее на трансценденции: он играл роль, созданную (предположенную) другими.

В «Матрице» же Избранный, наоборот, это тот, кто способен увидеть, что наша повседневная реальность – запрограммированный виртуальный мир. Соответственно, он может отключиться от Матрицы, манипулировать ею и нарушать правила (летать, останавливать пули и т. д.). Виртуализация реальности является ключевым фактором для функционирования Избранного. Реальность, таким образом, – искусственный конструкт, правила которого могут быть преодолены или переписаны. Здесь появляется параноидальная мысль о том, что Избранный способен преодолевать сопротивление Реального. «Я могу пройти сквозь толстую стену, если действительно захочу…» – невозможность сделать это для большинства из нас сводится к недостатку воли субъекта.

И здесь «Матрица» вновь недоговаривает. В комнате ожидания у Пифии мальчик, сгибающий ложку силой мысли, объясняет удивленному Нео: секрет не в том, чтобы убедить себя в том, что ложка сгибается, а в том, что ложки не существует. «Себя»? Разве фильм не должен развивать буддистское утверждение, что «себя», субъекта, не существует?

Чтобы подробнее объяснить, что не так с «Матрицей», нужно провести различие между простой технологической невозможностью и фантастической неправдой. Путешествия во времени, скорее всего, невозможны, но фантастические сценарии являются «правдивыми» в той мере, в которой они выявляют либидинальные тупики. Соответственно, проблема в «Матрице» не в наивности ее приемов с точки зрения науки. Идея возвращаться в реальный мир из виртуального через телефон вполне себе рабочая, учитывая, что нам нужно лишь отверстие, через которое мы могли бы прошмыгнуть.

Возможно, лучшим решением был бы унитаз. Разве место, куда после смыва воды исчезают экскременты, не является одной из метафор ужасающей и величественной запредельности изначального доонтологического Хаоса, в котором исчезают вещи? Умом мы знаем, что происходит с фекалиями, но для воображения мистика сохраняется. Они являются чем-то лишним в нашей рутине, и Лакан был прав, утверждая, что животное становится человеком в тот момент, когда задумывается о том, что бы сделать с экскрементами, когда они становятся чем-то лишним. Реальное здесь – не отвратительная субстанция, поднимающаяся вверх из недр унитаза, а само отверстие, служащее переходом к иному онтологическому порядку. Это топологическая дыра или завихрение, которое «искривляет» пространство нашей реальности так, что нам кажется, будто экскременты проваливаются в другое измерение, не имеющее к нам отношения.

Но проблема заключается в более радикальной фантастической нестыковке. Она обнаруживается, когда Морфеус пытается объяснить все еще растерянному Нео, что же собой представляет Матрица. Он вполне логично связывает ее с провалом в структуре Вселенной.

Морфеус. «Ты всегда знал, что с этим миром что-то не так, но не мог объяснить, что. Это как заноза в мозге, сводящая с ума. Матрица окружает нас повсюду. Она здесь даже прямо сейчас, в этой самой комнате. Это мир, который нам натянули на глаза, чтобы мы не могли увидеть правду».

Нео. «Какую правду?»

Морфеус. «Что ты раб, Нео. Что ты, как и все остальные, был рожден в тюрьме, которую нельзя учуять, потрогать или раскусить. Тюрьме для твоего разума».

И здесь фильм становится вопиюще непоследовательным. Предполагается, что ощущение нехватки / непоследовательности / препятствия свидетельствует о том, что воспринимаемое нами как реальность на самом деле представляет собой фальшивку. Однако ближе к концу фильма агент Смит дает другое, более фрейдистское объяснение:

«Первая Матрица была задумана идеальным миром, где никто не страдал и все были счастливы. Это был полный провал. Никто не принял программу. Мы теряли целые поколения. Сначала мы думали, что язык кода слишком ограничен, чтобы создать рай. Но я думаю, что человечество как вид воспринимает бытие через страдание. Идеальный мир первой Матрицы казался людям сном, от которого их примитивный мозг пытался проснуться. Поэтому программу пришлось переписать. То, что вы видите – пик человеческой цивилизации».

Получается, несовершенство нашего мира одновременно указывает на его виртуальность и на реальность. Можно сказать, что агент Смит (не будем забывать: он не человек, а воплощение Матрицы, большого Другого) выполняет в фильме роль аналитика. Он пришел к выводу, что ощущение непреодолимого препятствия для нас, людей, является хорошим знаком, что мы пребываем в реальности. Именно реальность в итоге оказывает нам сопротивление.

Мальбранш в Голливуде

Еще одна нестыковка касается смерти: почему люди, умирая в виртуальной реальности Матрицы, умирают «по-настоящему»? В фильме дается крайне пространный ответ: «Тело не может жить без разума». Логика здесь заключается в том, что «реальное» тело может функционировать только сообща с разумом, с ментальной вселенной, в которую каждый из нас погружен. Поэтому если вас убивают в виртуальной реальности, то смерть следует за вами и в реальный мир… Очевидного противоположного решения (вы умираете, только если погибаете в реальности) тоже недостаточно.

Загвоздка в следующем: полностью ли герой погружен в Матрицу или хотя бы подозревает о реальном положении вещей? Если верно первое предположение, то откат к состоянию Адама до грехопадения сделал бы нас бессмертными в виртуальной реальности. Следовательно, Нео, уже не полностью погруженный в виртуальную реальность, должен пережить схватку с агентом Смитом, которая происходит внутри виртуальной реальности Матрицы (раз он способен останавливать пули, он должен быть способен и нейтрализовать удары по своему телу). Это возвращает нас к окказионализму Мальбранша. Конечная Матрица гораздо ближе к окказионалистскому Богу Мальбранша, чем к Богу Беркли, который хранит мир в своем мозге.

Мальбраншу, без сомнения, лучше остальных философов удалось создать концептуальный аппарат для описания виртуальной реальности. Будучи учеником Декарта, он отбрасывает нелепую попытку последнего объяснить координацию между материальной и духовной субстанцией шишковидной железы. Но как нам объяснить эту координацию, если между душой и телом нет никакого контакта, никакой точки, через которую они могли бы оказывать воздействие друг на друга? Поскольку две системы причинности (душевная и телесная) никак не зависят друг от друга, единственная разгадка может заключаться в том, что третья, истинная Субстанция (Бог) служит связующим звеном между ними, поддерживая видимость постоянства. Когда я думаю о том, чтобы поднять руку, и моя рука поднимается, моя мысль вызывает поднятие руки не непосредственно, а лишь «окказионально». Замечая мое намерение поднять руку, Бог запускает другой, материальный механизм, который и приводит к поднятию руки.

Заменив Бога на большого Другого, на символический порядок, мы поймем, насколько окказионализм похож на взгляды Лакана. Полемизируя с Аристотелем в «Телевидении»[97], Лакан утверждал, что душа и тело никогда не связаны напрямую – между ними всегда стоит большой Другой.

Получается, окказионализм – название для «произвольного обозначающего», разрыва, который отделяет сферу идей от сферы физической (реальной) причинности; указание на то, что большой Другой отвечает за координацию двух систем. Когда я физически кусаю яблоко, моя душа испытывает удовольствие. На тот же разрыв нацелены ацтекские жрецы, приносящие людей в жертву, чтобы обеспечить новый восход Солнца. Человеческая жертва – это воззвание к Богу с просьбой координировать телесную необходимость с осуществлением символических событий. Жертвоприношения ацтеков могут казаться «иррациональными», но смысл, который они закладывали в это, гораздо ближе к истине, чем наша банальная интуиция, согласно которой между телом и душой налажена прямая связь. Мы думаем, что испытывать удовольствие от яблока нормально, потому что это удовольствие якобы вызвано напрямую яблоком. Мы упускаем медиатора, большого Другого, который отвечает за связь между реальностью и нашим ее ментальным восприятием.

Разве дела обстоят не так же с погружением в виртуальную реальность? Когда я поднимаю руку, чтобы толкнуть объект в виртуальной реальности, он действительно движется. Я обманываюсь, конечно, если верю, что именно жест моей руки вызвало это движение. Будучи погруженным в VR, я не заметил изощренную работу компьютерного механизма, выполняющего в данном случае функцию Бога, который обеспечивает координацию двух сфер в окказионализме[98].

Всем известно, что кнопка закрытия дверей в большинстве лифтов – это некое плацебо, помещенное туда ради того, чтобы дать людям иллюзию возможности ускорить движение лифта. Когда мы нажимаем на эту кнопку, двери закрываются абсолютно в тот же момент, в какой закрылись бы, нажми мы просто кнопку нужного этажа. Этот пример ложного участия является отличной метафорой индивидуального участия в «постмодернистской» политической жизни. И это окказионализм как он есть: согласно Мальбраншу, мы постоянно нажимаем на подобные кнопки, затем неустанный труд Бога соединяет нажатие и последующее событие (закрытие двери), в то время как мы уверены в том, что именно наше действие заставило дверь закрыться.

По этой причине необходимо учитывать фундаментальную двусмысленность влияния киберпространства на нашу жизнь. Это зависит не от технологии как таковой, но от способа ее социального описания. Погружение в киберпространство может обострить наши телесные ощущения (новая чувствительность, новое тело с новыми органами, новое разделение полов…), но также дает слишком много власти тому, кто это пространство программирует. К примеру, виртуальное тело можно украсть, лишив человека власти над ним, чтобы он больше не мог относиться к нему как к «своему собственному». Здесь мы сталкиваемся с основополагающей двусмысленностью понятия медиатизации (аннексии)[99].

Изначально это понятие обозначало действие, вследствие которого субъект лишался своего прямого непосредственного права принимать решения. Искусством политической аннексии мастерски владел Наполеон, который оставлял монархам покоренных стран видимость власти, которой они при этом не могли пользоваться. На более общем уровне можно сказать, что «медиатизация» монарха характерна для конституционной монархии. В ней роль монарха сведена до формального «расставления точек над i»: он подписывает и таким образом делает обязательными к исполнению указы, содержание которых определяет выборный правящий орган. Разве то же самое, с некоторыми поправками, не относится к прогрессирующей компьютеризации нашего времени, в процессе которой субъект также все больше «медиатизируется»? У него отбирается власть и при этом создается ложное впечатление, будто ее становится больше. Когда наше тело медиатизируется (будучи пойманным в сеть электронных девайсов), оно одновременно с этим подвергается угрозе радикальной «пролетаризации». Субъект низводится до значка доллара, учитывая, что теперь даже его личным опытом может манипулировать и управлять механический большой Другой.

Мы с еще большей ясностью видим, как проект радикальной виртуализации закрепляет за компьютером позицию, которая в точности соответствует положению Бога в окказионализме Мальбранша. Так как теперь компьютер координирует связь между моим разумом и движением конечностей (тем, что я воспринимаю как движение конечностей) в виртуальной реальности, нетрудно представить себе, как он съезжает с катушек и начинает вести себя как злобный Бог, нарушая координацию между разумом и моим телесным самовосприятием. Когда мой сигнал поднять руку не исполняется, базовое осознание моего тела как «моего» подрывается. Именно в киберпространстве может стать реальностью параноидальная фантазия Даниэля Шребера, немецкого судьи, мемуары которого анализировал Фрейд[100]. «Подключенная вселенная» является психотической в той мере, в какой она, по-видимому, реализует галлюцинацию Шребера о божественных лучах, посредством которых Бог управляет человеческим разумом.

Другими словами, разве воплощение большого Другого в форме компьютера не соответствует параноидальному измерению подключенной вселенной? Или, если еще раз перефразировать, пересечение заключается в том, что в киберпространстве способность загружать сознание в компьютер наконец освобождает людей от их тел – но также освобождает компьютеры от «их» людей.

Постановка фундаментальной фантазии

Еще одна нестыковка «Матрицы» заключается в двусмысленности заявления Нео об освобождении человечества в последней сцене фильма. В результате вмешательства Нео в Матрице происходит системный сбой. В то же время Нео обращается к людям, заключенным в Матрице, как спаситель, который поможет им из нее освободиться: они научатся обходить законы физики, сгибать металл, летать… Проблема в том, что все это возможно лишь внутри виртуальной реальности Матрицы – в реальном же мире мы все еще остаемся рабами системы, просто обретая в ее стенах новые навыки. А что насчет полноценного выхода в «реальную реальность», в которой несчастные страдальцы живут на разрушенной поверхности земли?

Следуя заветам Адорно, мы должны заявить, что эти противоречия[101] служат «моментом истины» в фильме, обнажая антагонизмы нашего позднекапиталистического социального опыта; антагонизмы таких базовых онтологических пар, как реальность и боль (реальность как то, что нарушает власть принципа удовольствия), свобода и система (свобода возможна лишь внутри системы, которая останавливает ее развитие). Но главное преимущество фильма проявляется на другом уровне. Еще много лет назад в научно-фантастических фильмах вроде «Зардоза» или «Бегства Логана» предсказывались сегодняшние постмодернистские проблемы: изолированная группа, ведущая стерильную жизнь в отдалении от цивилизации, жаждет переживать опыт реального мира, в котором царит материальный распад. До наступления постмодернизма эта утопия была попыткой вырваться из исторических реалий во вневременную сферу Другого. После постмодернистского достижения «конца истории», при котором прошлое стало полностью доступно в цифровом виде, в наше время, когда мы живем во вневременной утопии в рамках ежедневного идеологического опыта, утопия превращается в стремление к самой Реальности Истории, к памяти, к следам настоящего прошлого. Она становится попыткой вырваться из-под замкнутого купола к разложению, царящему в реальности. Финальный твист (поворот) «Матрицы» обращен к этому развороту, он сочетает утопию с антиутопией. Та самая реальность, в которой мы живем, вневременная утопия, поставленная Матрицей, выстроена таким образом, что нас сводят к пассивному положению живых батареек, обеспечивающих энергию для системы.

Исключительное влияние фильма заключается не столько в его центральном тезисе (что мир, в котором мы живем, – это иллюзия, сгенерированная мегакомпьютером), сколько в изображении клаустрофобного существования человечества в заполненных водой контейнерах. Когда (некоторые) люди пробуждаются ото сна, их первое впечатление – не внешний мир, а осознание ужасающего положения, в котором они все это время пребывали. Эта обескураживающая пассивность – скрытое побуждение, которое поддерживает наш сознательный опыт как активных, самостоятельных субъектов; крайняя извращенная фантазия о том, что мы в конечном счете являемся инструментами наслаждения Другого (Матрицы), что Другой высасывает из нас жизненную энергию.

Здесь мы и сталкиваемся с подлинной либидинальной загадкой этой системы. Почему Матрица нуждается в человеческой энергии? Прагматически такое решение лишено смысла. Машины могли найти более надежный и стабильный источник энергии, для которого не требовалось бы создания сверхсложной структуры для миллиардов человеческих единиц. Тут же возникает следующий вопрос: почему машины не погружают каждого человека в его собственную искусственную вселенную? Зачем все усложнять созданием и координацией всеобщей системы? Единственный логичный ответ может заключаться в том, что Матрица питается человеческим удовольствием. Поэтому мы возвращаемся к основному тезису Лакана о том, что большой Другой не может быть анонимной машиной и нуждается в постоянном притоке удовольствия. Именно так стоит толковать положение вещей, представленное в фильме. То, что фильм изображает как сцену пробуждения к истинным обстоятельствам, на самом деле представляет собой нечто противоположное – ту самую основополагающую фантазию, которая поддерживает наше бытие.

Интимная связь между извращением и киберпространством сегодня очевидна. Согласно популярной точке зрения, извращение демонстрирует «отказ от кастрации». Извращение может рассматриваться как защитный механизм против лейтмотива «смерти и сексуальности» – против угрозы смерти и против навязанных половых различий. Извращенец создает вселенную, в которой, как в мультиках, человек может пережить любую катастрофу, в которой сексуальность низведена до детских игр, в которой никого не принуждают умирать или выбирать между полами. Сама по себе вселенная извращенца – вселенная полного символического порядка, идущая своим чередом игра обозначающего, которой не препятствует Реальность человеческой ограниченности.

С первого взгляда может показаться, что наш опыт киберпространства идеально вписывается в такую вселенную. Киберпространство – это тоже вселенная, не обремененная инерцией Реального, ограниченная только своими собственными правилами. То же можно сказать и о Матрице. «Реальность», в которой мы обитаем, утрачивает характер неизбежности и превращается в сферу произвольных правил (установленных Матрицей), которые можно нарушать при достаточно мощной силе воли. Однако, если верить Лакану, это привычное представление не учитывает уникальную связь большого Другого и получения извращенного удовольствия. Что это означает на деле?

В «Цене прогресса», одной из последних глав «Диалектики Просвещения», Адорно и Хоркхаймер приводят аргументы против медицинской анестезии при помощи хлороформа, выдвинутые французским физиологом XIX века Пьером Флурансом. Флуранс утверждал: можно получить доказательства того, что анестетик воздействует только на нейроны нашей памяти. Иначе говоря, во время операции мы испытываем всю ужасную боль в полном объеме, но по пробуждении просто не помним о ней.

Для Адорно и Хоркхаймера это, конечно, было идеальной метафорой судьбы Разума, основанной на подавлении природы: тело, часть природы субъекта, полностью ощущает боль, но из-за подавления субъект не помнит об этом. В этом проявляется идеальная месть природы за наше господство над ней: не осознавая этого, мы сами являемся собственными жертвами. Это также можно рассматривать как идеальный фантазмический сценарий интерпассивности, Другой Сцены, в которой мы платим цену за активное вмешательство в мир. Без этой фантазмической поддержки, без этой Другой Сцены, не существует активного свободного агента[102]. Садомазохист с готовностью принимает это страдание как доступ к Бытию.

Возможно, в этом контексте можно объяснить и одержимость биографов Гитлера его отношением к собственной племяннице Гели Раубаль, которая была обнаружена мертвой в мюнхенской квартире Гитлера в 1931 году. Будто бы предполагаемое сексуальное извращение Гитлера могло открыть «спрятанную переменную», утерянную ниточку, фантазийную опору, которая объяснила бы его публичную личность. Вот этот сценарий в изложении Отто Штрассера:

«Гитлер заставил ее раздеться, пока сам он лежал на полу. Затем ей нужно было сесть над ним на корточки, чтобы он мог рассмотреть ее вблизи, и это его крайне возбуждало. Когда его возбуждение достигало предела, она должна была помочиться на него, и это доставляло ему удовольствие».

Решающее значение здесь играет подчеркнутая пассивность Гитлера, рассматриваемая как та самая воображаемая поддержка, которая подтолкнула его к разрушительной публичной политической деятельности. Неудивительно, что Гели была в отчаянии и испытывала отвращение к этим ритуалам.

В этом и заключается секрет корректного восприятия «Матрицы» – в ее сопоставлении двух аспектов извращения. С одной стороны, сведение реальности к виртуальной области, регулируемой произвольными правилами, которые можно нарушить. С другой стороны, скрытая от всех истина этой свободы и полная пассивность субъекта.

Потенциалы

Даниэль Барвик – доцент философии в Университете Альфреда. Автор книги «Предумышленные подтексты» (Intentional Implications) и множества статей. Барвик читает лекции по этике, метафизике и оценке общего образования. Студенты описывают его стиль преподавания следующим образом: «Ты не знаешь, что это, но словно заноза в мозгу, которая сводит с ума».

Грегори Бассхэм – доцент в Королевском колледже в Пенсильвании. Автор книги «Изначальный замысел и построение» (Original Intent and the Constitution) и соавтор книги «Критическое мышление: начальный курс для студентов» (Critical Thinking: A Student’s Introduction). Грег часто публикуется в малоизвестных журналах на темы философии права и реформатской эпистемологии. Он благодарен Уильяму Ирвину за знакомство с Робом Зомби.

Майкл Браннинген – профессор философии и глава философского факультета в Университете Ля Рош в Питсбурге, Пенсильвания. Также он занимает должность исполнительного директора университетского Центра этики. Помимо множества статей об азиатских философии и этике, он также написал книги «Пульс мудрости: Философия Индии, Китая и Японии» (The Pulse of Wisdom: The Philosophies of India, China, and Japan) и «Находя баланс: вводный курс в традиционные ценности Азии» (Striking a Balance: A Primer on Traditional Asian Values). Недавно на сложнейшем уроке по каякингу он осознал, что еще далек от понимания истины, что каяка не существует.

Мартин А. Данахэй – профессор английского языка в Техасском университете в Арлингтоне. Автор множества статей о викторианских литературе и культуре, современной автобиографии и теориях угнетения и сопротивления. Мартин не понимает, почему искусственный интеллект не превратил всех людей в университетских профессоров. Они бы потратили миллиарды лет на чтение и написание научных статей и книг, чтобы понять то, что Нео понял, приняв одну таблетку.

Джеральд Дж. Эрион – доцент философии в Университете Medaille. Аавтор работ о философии разума и этике. У него есть проблемы с восприятием авторитета: он верит, что он особенный, и правила к нему не применимы. Разумеется, он заблуждается.

Синтия Фриланд – профессор философии в Университете Хьюстона, автор книги «Голые и неживые: зло и привлекательность хоррора» (The Naked and the Undead: Evil and the Appeal of Horror) и «Но искусство ли это?» (But Is It Art?). Также она выступала редактором сборника «Феминистские интерпретации Аристотеля» (Feminist Interpretations of Aristotle) и, вместе с Томасом Вартенбергом, сборника «Философия и кино» (Philosophy and Film). Она готова отдать любые деньги за рецепт печенья от Пифии.

Хорхе Дж. Э. Грация – заведующий кафедрой Сэмюэла П. Капена, почетный профессор философии SUNY в Университете штата Нью-Йорк в Баффало. Среди его книг – «Откуда мы можем знать, что значит Бог?» (How Can We Know What God Means?), «Испанская / латинская идентичность» (Hispanic/Latino Identity), «Метафизика и ее задача» (Metaphysics and Its Task). Им движут вопросы. Именно вопросы привели его сюда.

Чарльз Л. Грисвольд – мл. – профессор философии в Бостонском университете, автор книг «Самопознание в „Федоне“ Платона» (Self-Knowledge in Plato’s Phaedrus), «Адам Смит и добродетель Просвещения» (Adam Smith and the Virtues of Enlightenment) и редактор сборника «Платонические писания и чтения» (Platonic Writings / Platonic Readings). Он видит агентов насквозь.

Томас С. Гиббс – доцент философии в Бостонском колледже, автор книг «Роскошь добродетели: мудрость, благоразумие и хорошая жизнь» (Virtue’s Splendor: Wisdom, Prudence and the Good Life) и «Сериалы ни о чем: нигилизм в поп-культуре от „Экзорциста“ до „Сайнфелда“» (Shows About Nothing: Nihilism in Popular Culture from The Exorcist to Seinfeld) и эссе «Зло встречает себе равную» (Evil Meets its Match) о «Баффи – истребительнице вампиров» в Notre Dame Magazine. Гиббса срочно нужно дебагнуть.

Джейсон Холт преподает философию в Университете Манитобы. Автор многочисленных академических и популярных статей на различные философские темы, а также романа «Отрывок блюза» (Fragment of a Blues) и нескольких сборников поэзии. Он еще меньший фанат ψ-φ, чем он сам допускает.

Уильям Ирвин – доцент кафедры философии в Королевском колледже в Пенсильвании, автор книги «Интенциональная интерпретация: философское объяснение и защита» и соавтор книги «Введение в критическое мышление», редактор сборников «„Сайнфелд“ и философия» и «Смерть и воскресение автора?» и соредактор «„Симпсонов“ и философии». Вторую половину жизни Уильям проводит за компьютером. Его хакерский псевдоним – «Коржик», и он ответственен за все компьютерные преступления, которые прописаны в законах.

Дебора Найт – доцент кафедры философии и стипендиат Университета Куинса в Кингстоне, Канада, автор множества публикаций на различные философские темы. В свободное время она разучивает трюки на вертолете.

Каролин Корсмайер – профессор философии в Университете штата Нью-Йорк в Баффало, автор книги «Разбирая вкус: философия и еда» (Making Sense of Taste: Food and Philosophy). Она пишет на темы эстетики и философии искусства, философии феминизма и теории эмоций. Ей кажется, что Нео и Тринити слишком голодны, чтобы переживать о сохранности своих кожаных костюмов.

Джеймс Лоулер – доцент кафедры философии в Университете штата Нью-Йорк в Баффало, автор книг «Экзистенциальный марксизм Жан-Поля Сартра» (The Existentialist Marxism of Jean-Paul Sartre), «IQ, наследственность и расизм» (IQ, Heritability, and Racism) и редактор сборника «Диалектика в Конституции США: Избранные очерки Митчелла Франклина» (Dialectics of the U.S. Constitution: Selected Writings of Mitchell Franklin). Он также публикует статьи о Канте, Гегеле и Марксе. В своей прошлой жизни он также боролся за правду.

Джордж МакНайт – доцент кафедры киноведения в Школе искусств и культуры Университета Карлтона в Оттаве. Он является соавтором (совместно с Деборой Найт) эссе «Саспенс и его гений» (Suspense and its Master) в сборнике «Хичкок: Эссе к столетию» (Hitchcock: Centenary Essays) и редактором сборника «Агент вызова и неповиновения: фильмы Кена Лоуча» (Agent of Challenge and Defiance: The Films of Ken Loach). Скоро у него выходит кулинарная книга «От кукурузных хлопьев к кукурузе: шотландская фьюжн-кухня после „Матрицы“».

Дженнифер Л. МакМахон – доцент кафедры философии в Центральном колледже. Она публиковала статьи о Сартре, восточной философии и эстетике. Даже будучи убежденной вегетарианкой, она не отказалась бы отведать виртуальный стейк.

Дэвид Мицуо Никсон – советник в аспирантуре в Университете Вашингтона, Сиэтл. Дэвид был создателем и преподавателем специального класса «„Матрица“ и философия», на котором студенты обсуждали философские вопросы, затронутые в фильме. Из-за некоторых сложностей с инвертированностью цветового спектра Дэвид случайно выбрал синюю таблетку, поэтому он до сих пор здесь.

Дэвид Ридер преподает на факультете английского языка в Техасском университете в Арлингтоне. Соредактор журнала «Окультуривание: Журнал риторики, письменности и культуры» (Enculturation: A Journal of Rhetoric, Writing, and Culture), а также колумнист журнала «Пишущий преподаватель» (The Writing Instructor). Дэвид знает, что ложки не существует.

Джонатан Д. Сэнфорд – доцент кафедры философии во Францисканском университете Стьюбенвилля. Он – автор статей об античной и средневековой философии. У него есть номер социального страхования, он исправно платит налоги и помогает соседке выносить мусор.

Теодор Шик – мл. – профессор философии в Колледже Мюлленберга и соавтор (совместно с Льюисом Воном) книги «Как размышлять о странных вещах» (How to Think About Weird Things). Одна из самых известных его книг – «Очерки по философии науки: от позитивизма до постмодернизма» (Readings in the Philosophy of Science: From Positivism to Postmodernism). Он гнет ложки голыми руками.

Барри Смит – профессор философии в Университете штата Нью-Йорк в Баффало и редактор журнала «Монист» (The Monist). Среди его публикаций – True Grid, The Metaphysics of Real Estate, The Chinese Rune Argument, The Cognitive Geometry of War, The Last Days of the Human Race и The Worst Cognitive Performance in History. В 2001-м профессору Смиту была вручена премия Вольфганга Пауля в $2 млн от Фонда им. Александра фон Гумбольдта в Германии. На данный момент это был самый крупный денежный приз, когда-либо присуждавшийся философу. Когда его спросили о состоявшемся ранее разговоре в ресторане, он ответил: «Я не помню ничего. Ничего. Понимаешь?»

Дэвид Веберман – доцент кафедры философии в Университете штата Джорджия в Атланте. Он обладатель дипломов Мюнхенского университета в Германии и Колумбийского университета. Его публикации фокусируются на европейской философии XX века и истории философии. В последний раз его видели в телефонной будке у метро – он пытался куда-то выйти.

Сара Э. Ворт – доцент кафедры философии в Университете Фурмана в Гринвилле. Основной фокус ее работы – область эстетики. Она публиковалась в «Журнале эстетики и арт-критики», «Британском журнале эстетики» и «Журнале эстетического образования». Сара была рада сотрудничеству, когда сестры Вачовски попросили ее стать прототипом персонажа Тринити.

Славой Жижек – профессор философии в Университете Любляны и бывший кандидат на пост президента Словении. Среди его книг – «Кто-то сказал „тоталитаризм“?» (Did Somebody Say Totalitarianism?), «Наслаждайтесь симптомами! Жак Лакан в Голливуде и за его пределами» (Enjoy Your Symptom! Jacques Lacan in Hollywood and Out) и «Хрупкий абсолют: почему за наследство христианства стоит бороться» (The Fragile Absolute, Or Why the Christian Legacy is Worth Fighting For). Большинство парней думают, что он парень.

Примечания

1

René Descartes, The Philosophical Writings of Descartes, translated and edited by J. Cottingham, R. Stoothoff, D. Murdoch, and A. Kenny (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), p. 12

2

Peter Unger, Ignorance (Oxford: Clarendon, 1975), pp. 7–8.

3

Hilary Putnam, Reason, Truth, and History (New York: Cambridge University Press, 1981), pp. 5–8.

4

David Lewis, “Elusive Knowledge,” Australasian Journal of Philosophy 74 (1996), pp. 549–567.

5

Bernard Williams, Descartes (Atlantic Highlands: Humanities Press, 1978).

6

Martin Gardner, The Whys of a Philosophical Scrivener [New York: Quill, 1983], p. 15, quoted in Schick and Vaughn, p. 87.

7

Гедонизм является одним из главных компонентов утилитаризма – направления моральной философии, которое утверждает, что моральная ценность поступка зависит от количества счастья, которое он приносит. Основоположниками утилитаризма были Иеремия Бентам и Джон Стюарт Милль. См.: Bentham, An Introduction to the Principles of Morals and Legislation (New York: Hafner, 1948) и Mill, Utilitarianism (Indianapolis: Hackett, 1979).

8

Robert Nozick, Anarchy, State, and Utopia (New York: Basic Books, 1974), pp. 42–45.

9

Даже убежденный утилитарист Милль, похоже, не мог опровергнуть такие аргументы против гедонизма. В ответ на критику их с Бентамом идей Милль попытался определить несколько видов удовольствия – более высокие и более низкие.

10

Я – один из эмпириков, считающих, что идея объяснительной согласованности центральна для понимания эпистемологического подтверждения.

11

Тем, кто заинтересован в холизме, советую обратить внимание на работы Уилларда в ан Ормана Куайна, Дональда Дэвидсона и в особенности Уилфрида Селларса.

12

Строго говоря, знание того, как выглядит медведь, не обязано соответствовать наличию убеждения о медведях как опасных реальностях. Скорее, знать здесь значит обладать определенными способностями к распознаванию. В райлеанской терминологии это означает «знать, как», а не «знать, что» (Gilbert Ryle, The Concept of Mind, 1949). Но эти способности, скорее всего, так же необходимы для того, чтобы сформировать концепцию медведя.

13

Shelley R. Adler, Sudden Unexplained Nocturnal Death Syndrome among Hmong Immigrants: Examining the Role of the Nightmare. Journal of American Folklore 104: 411 (1991), pp. 54–71.

14

Owen Flanagan, Dreaming Souls: Sleep, Dreams, and the Evolution of the Conscious Mind (Oxford: Oxford University Press, 2000), p. 15.

15

Пожалуй, самый популярный аргумент на эту тему представил Хилари Патнэм, “Brains in a Vat,”, Reason, Truth, and History (Cambridge: Cambridge University Press, 1981), pp. 1–21.

16

Carolyn Korsmeyer, Making Sense of Taste: Food and Philosophy (Ithaca: Cornell University Press, 1999), Chapter 1.

17

Существует множество метафор, завязанных на сенсорных ощущениях: «Я тебя услышал», «Я ухватил идею» и т. д. См.: Martin Jay, Downcast Eyes: The Denigration of Vision in Twentieth-Century French Thought (Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1993).

18

см.: Alain Corbin, The Foul and the Fragrant: Odor and the French Social Imagination (Cambridge: Harvard University Press, 1986).

19

Этот взгляд на метафизику Грация обосновывает в Metaphysics and Its Task: The Search for the Categorial Foundation of Knowledge (Albany: State University of New York Press, 1999), Chapters 2 and 7. См. также Jonathan J. Sanford “Categories and Metaphysics: Aristotle’s Science of Being”.

20

С альтернативной точкой зрения можно ознакомиться в следующем эссе.

21

Michael Tye, Ten Problems of Consciousness (Cambridge, MA: MIT Press, 1995), p. 14.

22

Paul M. Churchland, A Neurocomputational Perspective (Cambridge, MA: MIT Press, 1989).

23

Laird Addis, Natural Signs (Philadelphia: Temple University Press, 1989), pp. 24–25.

24

См.: Paul M. Churchland, “A Conversation with Daniel Dennett.” Free Inquiry 15 (1995), p. 19.

25

Jean-Paul Sartre, The Transcendence of the Ego (New York: Noonday, 1957), p. 38.

26

Tractatus Logico-Philosophicus, 5.631.

27

John Searle, Minds, Brains, and Science (Cambridge: Harvard University Press, 1984) p. 15.

28

Paul M. Churchland, Matter and Consciousness (Cambridge, MA: MIT Press, 1988), p 26.

29

Immanuel Kant, Groundwork of the Metaphysics of Morals, translated by H.J. Paton (New York: Harper and Row, 1964), p. 61.

30

Robert Nozick, Anarchy, State, and Utopia (New York: Basic Books, 1974), pp. 42–43.

31

Richard Taylor, Metaphysics (Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1974), p. 59.

32

Boethius, The Consolation of Philosophy, Book 5, translated by W.V. Cooper (London: Dent, 1902), pp. 145, 147.

33

John Calvin, Institutes of the Christian Religion, translated by John Allen (Philadelphia: Presbyterian Board of Publication, 1813), Book 3, Chapter 21, Section 5.

34

Theodore M. Drange, “Incompatible-Properties Arguments: A Survey.” Philo 2 (Fall—Winter 1998).

35

St. Thomas Aquinas, Summa Theologica, translated by Fathers of the Dominican Province (Westminster: Christian Classics, 1948) Volume 1, Question 25, Answer 3.

36

A Philosophical Essay on Probabilities, translated by F.W. Truscott and F.L. Emory (New York: Dover, 1951), p. 4.

37

B.F. Skinner, Beyond Freedom and Dignity (New York: Bantam, 1972).

38

Sir Arthur Eddington, New Pathways in Science (New York: Macmillan, 1935), p. 82.

39

см. Alvin Goldman, A Theory of Human Action (Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1970), pp. 186ff.

40

Majjhima-nikaya 1.415, cited in David J. Kalupahana, A History of Buddhist Philosophy: Continuities and Discontinuities (Honolulu: University of Hawaii Press, 1992), p. 106.

41

Джеймс Форд внимательно подмечает, что это вывод школы Йогачара буддизма Махаяны в статье «Buddhism, Christianity, and The Matrix», Journal of Religion and Film 4:2 (October 2000).

42

Takuan Soho, The Unfettered Mind: Writings of the Zen Master to the Sword Master, translated by William Scott Wilson (Tokyo: Kodansha International, 1986), p. 19.

43

Shantideva’s Compendium of Doctrine (Siksasamuccaya), in William Theodore de Bary, ed., The Buddhist Tradition (New York: Random House, 1972), p. 84.

44

Richard Corliss and Jeffrey Ressner, Popular Metaphysics, Time (April 19th, 1999), p. 76.

45

см. Catechism of the Catholic Church (Mahwah: Paulist Press, 1994), p. 258.

46

Corliss and Ressner, Popular Metaphysics, p. 76.

47

Вачовски признавали мотивы гностицизма в фильме, см.: Matrix Virtual Theatre: Wachowski Brothers Transcript (Nov. 6, 1999).

48

см.: John Hick, Death and Eternal Life (San Francisco: Harper and Row, 1976), pp. 296–396.

49

Fritjof Capra, The Tao of Physics, second revised edition (Boston: Shambala, 1983), pp. 161–187.

50

George Barna, Absolute Confusion (Ventura: Regal, 1994), p. 207.

51

Термин «радикальный плюрализм» позаимствован у Кита Варда. См.: Truth and the Diversity of Religions, Religious Studies 26 (March 1990).

52

Michael Shermer, How We Believe: The Search for God in an Age of Science (New York: Freeman, 2000), p. 140.

53

См.: Joel B. Green, Bodies—That Is, Human Lives’: A Re-Examination of Human Nature in the Bible, в сборнике Warren S. Brown, Nancey Murphy, and H. Newton Malony, eds., Whatever Happened to the Soul? Scientific and Theological Portraits of Human Nature (Minneapolis: Fortress, 1998), pp. 149–173.

54

John Hick, An Interpretation of Religion: Human Responses to the Transcendent (New Haven: Yale University Press, 1989).

55

Моя критика Хика основывается на книге Алвина Платинги Warranted Christian Belief (New York: Oxford University Press, 1999), p. 56 и на его статье Pluralism: A Defense of Religious Exclusivism.

56

См.: John Hick, Religious Pluralism and Salvation, Faith and Philosophy 5 (October 1988).

57

См.: Joseph Runzo, God, Commitment, and Other Faiths: Pluralism vs. Relativism, Faith and Philosophy 5 (1988), p. 348; Wilfred Cantwell Smith, Religious Diversity (New York: Harper and Row, 1976), pp. 13–14; John Hick, God Has Many Names (Philadelphia: Westminster, 1982), p. 90.

58

См.: Alvis Plantinga, A Defense of Religious Pluralism, pp. 177–78; Timothy O’Connor, Religious Pluralism, p. 171.

59

Alvis Plantinga, A Defense of Religious Exclusivism, p. 177.

60

См.: John Hick, An Interpretation of Religion, p. 235; Hick, God Has Many Names, p. 90.

61

Alvis Plantinga, Warranted Christian Belief, pp. 62–63.

62

An Essay Concerning Human Understanding, edited by P.H. Nidditch (Oxford: Clarendon, 1990), II. xxi. 59 (p. 273).

63

Перевод Бориса Пастернака. – Прим. пер.

64

См.: James Lawler, The Moral World of the Simpson Family: A Kantian Perspective, in William Irwin, Mark T. Conard, and Aeon J. Skoble, eds., The Simpsons and Philosophy (Chicago: Open Court, 2001), pp. 147–159.

65

Immanuel Kant, Universal Natural History and Theory of the Heavens, translated by Stanley L. Jaki (Edinburgh: Scottish Academic Press, 1981), pp. 195–96.

66

Это сходство прослеживается в первоначальном сценарии: там есть слова «ВОЗДУХ КОЛЫШЕТСЯ, когда мальчик вглядывается в проносящегося над его головой Нео. Когда тот взмывает вверх и уносится прочь, его плащ развевается, подобно черной кожаной накидке».

67

См. мою книгу Shows About Nothing: Nihilism in Popular Culture from The Exorcist to Seinfeld (Dallas: Spence, 1999).

68

См.: Joseph Frank’s Dostoevsky: The Stir of Liberation, 1860–1865 (Princeton: Princeton University Press, 1986), pp. 310–347.

69

Adrienne MacLean, Media Effects: Marshall McLuhan, Television Culture, and ‘The X-Files’, Film Quarterly 51 (Summer 1998), pp. 2–9.

70

Nightmare on Main Street: Angels, Sadomasochism, and the Culture of the Gothic (Cambridge: Harvard University Press, 1997), p. 77.

71

Jean-Paul Sartre, Being and Nothingness (New York: Washington Square Press, 1956).

72

Albert Camus, An Absurd Reasoning, in The Myth of Sisyphus and Other Essays (New York: Vintage, 1955).

73

Jean-Paul Sartre, Nausea (New York: New Directions, 1964), p. 2.

74

В «Экзистенции» Дэвид Кроненберг, возможно, в целом сомневается в том, что есть надежный способ различать реальность, виртуальные реальности и вымысел.

75

См.: Jerrold Levinson, Emotion in Response to Art: A Survey of the Terrain, в Mette Hjort and Sue Laver, eds., Emotion and the Arts (Oxford: Oxford University Press, 1997), pp. 20–34.

76

Kendall Walton, Mimesis as Make-Believe (Oxford: Oxford University Press, 1990).

77

Roger Schank, Tell Me a Story: Narrative and Intelligence (Evanston: Northwestern University Press, 1998), p. 115.

78

Linda Williams, Film Bodies: Gender, Genre, and Excess, in Barry Keith Grant, ed., Film Genre Reader II (Austin: University of Texas Press, 1995), pp. 140–158.

79

Thomas Schatz, Old Hollywood / New Hollywood: Ritual, Art, and Industry (Ann Arbor: UMI Research, 1983), p. 86.

80

Thomas Sobchack, Genre Film: A Classical Experience, in Film Genre Reader II, p. 102.

81

Genevieve Lloyd, The Man of Reason: “Male” and “Female” in Western Philosophy (Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984) и Susan Bordo, Unbearable Weight: Feminism, Western Culture, and the Body (Berkeley: University of California Press, 1993).

82

Chris Rodley, ed., Cronenberg on Cronenberg (London: Faber and Faber, revised edition 1997), pp. 80–82.

83

Logic, Creativity, and (Critical) Misinterpretations: An Interview with David Cronenberg, conducted by Xavier Mendik, in Michael Grant, ed., The Modern Fantastic: The Films of David Cronenberg (Westport: Praeger, 2000), pp. 176–77.

84

Frederic L. Bender, ed., The Communist Manifesto (New York: Norton, 1988), pp. 61–62.

85

Robert C. Tucker, ed., The Marx-Engels Reader, second edition (New York: Norton, 1978), p. 204.

86

The Fetishism of Commodities and the Secret Thereof in Capital: A Critique of Political Economy (New York: Modern Library, 1906), p. 83.

87

Max Horkheimer and Theodor W. Adorno, Dialectic of Enlightenment, translated by John Cumming (New York: Continuum, 1995), pp. 120–167.

88

Simulations (New York: Semiotext(e), 1983), а также America (London: Verso, 1988) и The Gulf War Did Not Take Place (Bloomington: Indiana University Press, 1995).

89

La société du spectacle (Paris: Éditions Buchet-Chastel, 1967).

90

You Won’t Know the Difference So You Can’t Make the Choice, Philosophy Now (December 2000/January 2001), pp. 35–36.

91

Baudrillard, Simulations, pp. 146, 147, 151.

92

При прочтении чернового сценария выясняется, что Вачовски были достаточно умны, чтобы вычеркнуть некоторые псевдоинтеллектуальные отсылки: «Взгляни на них. Автоматы. Не задумываются, что они делают и почему. Компьютеры приказывают им делать, и они исполняют». «Банальность зла». В этой претенциозной ссылке на Ханну Арендт упущено главное: люди, погруженные в Матрицу, находятся в абсолютно иной, практически противоположной позиции по сравнению с палачами Холокоста. Еще одним мудрым решением было отбросить слишком очевидные отсылки к восточным техникам медитации, которые помогли бы освободиться из Матрицы: «Тебе нужно научиться отпускать свой гнев, отпускать все мысли. Чтобы освободить разум, нужно все отпустить».

93

Также важно понимать, что покинуть реалити-шоу Труману помогло неожиданное вмешательство его отца. В фильме есть две отцовские фигуры: символический биологический отец и параноидальный «настоящий», сыгранный Эдом Харрисом, – режиссер того самого реалити-шоу, который манипулирует жизнью Трумана и защищает его от всего и вся в сконструированной реальности.

94

К которой я здесь обращаюсь довольно часто. См.: Aliens in America: Conspiracy Cultures from Outerspace to Cyberspace (Ithaca: Cornell University Press, 1998).

95

К которой я здесь обращаюсь довольно часто. См.: Aliens in America: Conspiracy Cultures from Outerspace to Cyberspace (Ithaca: Cornell University Press, 1998).

96

См.: Rastko Mocnik, Das ‘Subjekt, dem unterstellt wird zu glauben’ und die Nation als eine Null-Institution, in H. Boke, ed., Denk-Prozesse nach Althusser (Hamburg: Argument Verlag, 1994).

97

Jacques Lacan, Television, October 40 (1987).

98

Самая известная работа Николя Мальбранша – «Recherches de la Vérité» (1674–1675).

99

См.: Paul Virilio, The Art of the Motor, Minneapolis: University of Minnesota Press, 1995.

100

Связь между киберпространством и психотической вселенной Шребера была подсказана мне Венди Чан из Принстона.

101

Еще одно существенное противоречие касается статуса межсубъективности в Матрице: все ли индивиды делят одну и ту же виртуальную реальность? Почему? Почему бы каждому не иметь свою собственную, более удовлетворительную?

102

Гегель переворачивает эту фантазию, демонстрируя ее функцию заполнять доонтологическую пропасть свободы – реконструируя позитивную Сцену, в которой субъект включается в подлинный ноуменальный порядок. Другими словами, для Гегеля точка зрения Канта является бессмысленной и непоследовательной, поскольку она тайком от законов вводит онтологически полную божественную целостность, мир, воспринимаемый только Субстанцией, а не также Субъектом.

Content

Ирвин У
Матрица и философия. Добро пожаловать в пустыню реальность

Благодарности

Введение Размышления о «Матрице»

Сцена I Откуда ты знаешь?

Глава 1 Машины, пещеры и Оракул: Нео и Сократ Уильям Ирвин

Вопросы и миссии

Что говорили Оракулы?

Миф о двух пещерах

Знание и реальность

Философия: непроторенная тропа

Глава 2 Скептицизм, мораль и Матрица Джеральд Дж. Эрион и Барри Смит

Почему мы можем оказаться в Матрице: Злобный демон Рене Декарта

Почему мы можем оказаться в Матрице, продолжение. Злобный ученый Питера Ангера и «мозги в колбе» Хилари Патнэма

Свобода от Матрицы: аргументы против скептицизма

Матрица и мораль: ошибка Сайфера

Знай себя

Глава 3 Вероятность Матрицы Дэвид Мицуо Никсон

Знаем ли мы что-то на самом деле

Откуда Нео знает, что он в Матрице?

Имеет ли смысл Возможность Матрицы?

Глава 4 Видение, вера, прикосновение, истина Каролин Корсмейер

Жизнь в Матрице: классические проблемы философии

Оценивая реальность

Чувства в Матрице и в «Матрице»

Искушение вкусом

Истина

Сцена 2 Пустыня реальности

Глава 5 Метафизика Матрицы Хорхе Дж. Э. Грация Джонатан Д. Сэнфорд

Природа метафизики

Фундаментальные категории мира «Матрицы»

Реальное и нереальное

Метафизическая головоломка «Матрицы»

Разрушая иллюзию

Глава 6 Дух из машины: философия сознания в «Матрице» Джейсон Холт

Проблема сознание – тело: ускоренный курс

Искусственный разум

Метафизика разума

Глава 7 Нео-материализм и уничтожение субъекта Дэниел Барвик

Почему школьные уроки биологии заставляют нас верить в «Матрицу»

Почему «Матрице» и школьным урокам биологии необходима щепотка философии

Элиминативный материализм: почему ваша жена не может жаловаться на головную боль

Сознание: ничто в обмен на нечто

Порабощать сознание – это плохо?

Глава 8 Судьба, свобода и провидение Теодор Шик – мл.

Свобода

Аттракцион опыта

Судьба

Всеведение

Детерминизм

Это твоя жизнь

Сцена 3 В кроличью нору этики и религии

Глава 9 Ложки не существует. Зеркало буддизма Майкл Брэнниган

Отражение

Неотражение

Можно ли назвать «Матрицу» буддистским фильмом?

Глава 10 Религия «Матрицы» и проблемы плюрализма Грегори Бассхэм

Христианские мотивы в «Матрице»

Отсылки к другим религиям

Религиозный плюрализм «Матрицы»

Аргументы плюрализма против эксклюзивизма

Судьба Нео-плюрализма

Глава 11 Выбор Сайфера: счастье в неведении? Чарльз Л. Гризвольд – мл.

«Матрица» и пещера Платона

Счастье и удовлетворенность

Три тезиса о счастье

«Матрица» как зеркало

Глава 12 Мы Избранные! Как манипулировать Матрицей по Канту Джеймс Лоулер

Две Матрицы

Две теории освобождения

Астрономическая революция Коперника и ее философская подоплека

Я – Избранный

Что есть реальность?

Вечные моральные ценности / Постулаты моральности

Постулат Бога

Страх и трепет

Переворотный момент: прощание со страхом

Бессмертие и реинкарнация

Спаситель или учитель?

Сцена 4 Виртуальная реальность в «Матрице»

Глава 13 Записки из подполья: нигилизм в «Матрице» Томас С. Хиббс

Достоевский, утопия просвещения и нигилизм

Не утопия и не нигилизм: человеческая жизнь как квест в «Матрице»

Глава 14 Проглотить горькую пилюлю. Экзистенциальная подлинность «Матрицы» и «Тошноты» Дженнифер Л. МакМагон

Красный или синий? Нео и Сайфер, аутентичность и неведение

Сартр о тошнотворном существовании

Аутентичность: тошнота и аргументы «за»

Глава 15 Парадокс честной реакции на Нео-фикшн Сара Э. Ворт

Реальность под вопросом

Почему вымысел заставляет нас чувствовать?

Вслед за Алисой

Важность повествования

Сопереживая Нео

Глава 16 Реальный жанр и виртуальная философия Дебора Найт и Джордж МакНайт

«Матрица» и жанровые фильмы

«Матрица» как многожанровый фильм

«Матрица» и жанр фикшн

Философия и «Матрица»

Сцена 5 Деконструкция «Матрицы»

Глава 17 Внутри Киану Ривза: никогда такого не было, и вот опять Синтия Фриленд

Тело, разум, гендер

Внутри Киану в «Матрице»

Внутри Джуда в «Экзистенции»

Кино, реальность и иллюзия

Глава 18 «Матрица», Маркс и жизнь человеческой батарейки Мартин А. Данахэй и Дэвид Ридер

Батарейка в работе

Диалектические размышления

Сайфер и товарный фетишизм

Проснуться от чего?

Глава 19 Эпоха постмодерна и симуляция в «Матрице» Дэвид Веберман

Абсолютно невозможно отличить реальное от нереального

Реальность можно смоделировать и усовершенствовать

Смоделированная (виртуальная) реальность может быть (и, скорее всего будет) лучше настоящей реальности

Метафизически смоделированная реальность реальна так же (если не больше), как настоящая реальность

Глава 20 «Матрица», или Две стороны извращения Славой Жижек

Достигая конца света

«Реально существующий» большой Другой

«Большого Другого не существует»

Экранируя Реальное

Фрейдистский флер

Мальбранш в Голливуде

Постановка фундаментальной фантазии

Потенциалы

Примечания