Оля Новая

Улыбки темного времени. Цикл историй

Посвящается всем, кто ищет поддержки и радости

Бунт одной хорошей девочки

– Наденька, у тебя новые и дорогие колготочки! Мы их добывали с папой с большим трудом! Прекрати елозить, сиди смирно, а то порвёшь! – громким шёпотом назидала девочку бабушка перед детским утренником в садике.

– Бабушка, они очень чешутся! Я не могу смирно сидеть! – жалобно ответила Наденька.

– Через «не могу»! В стране дефицит, а у тебя заграничные колготки, девочка моя! – парировала бабушка.

Девочка вся сжалась и сдалась. Утренник прошёл под знаком мученического ожидания его конца. Надя делала всё через силу, натянуто улыбалась и отставала от общих движений. После она кинулась немедленно снимать злополучные колготки. Все радовались, рассматривали весенние поделки и собирались пить чай. Только Надя ничего этого не видела. Она боролась со своей бабушкой за право снять с себя то, что ей так досаждало. Бабушка настаивала, что нужно выдержать до конца. И вообще, снять можно и дома, зачем тут демонстрировать всем свои худые коленки или растянутые рейтузы!? Надя, едва дотерпевшая до конца выступления, ощутила такое отчаяние, что не выдержала и расплакалась.

– Надя, хорошие девочки терпят, когда надо, и не плачут при всех! – строго заметила бабушка и потащила её в раздевалку.

Свет померк в глазах девочки. Как же быть хорошей девочкой, которую все любят и одобряют, и при этом не умереть в этих противных чешучих колготках!? Противоречие захватило её целиком, и плач перешел в неуправляемую истерику.

Вечером бабушка в очередной раз отчитывала родителей за то, что они совсем неправильно воспитывают свою дочь. В бабушкиных описаниях Надя оказывалась плохой, капризной девчонкой, с которой стыдно даже из дома выходить. И надо было срочно что-то с ней делать! Возможно, даже отвести ко врачу! Родители, уставшие после рабочего дня, тяжко вздыхали и соглашались с бабушкой, взявшей на себя бремя воспитания их ребенка. Надя, притаившаяся за полузакрытой дверью, воспринимала их поникшие плечи и усталое согласие как предательство. Она злилась на них, на бабушку, на себя и свою беззащитность, за то, что её нельзя любить такую, за то, что по-другому с ней никак. Она злилась и всё же ненавидела больше всех саму себя. Поэтому однажды, после очередного своего фиаско в глазах семьи она твёрдо решила быть хорошей девочкой, которую все любят. Удобной, послушной, тихой, не умеющей злиться и плакать. Надо сказать, Надя была способной и очень любила свою семью, поэтому весьма преуспела в этом. Правда, изредка случались выплески непонятно откуда взявшейся злости или же предательские слёзы прорывались-таки сквозь блокаду установленных ею же самой запретов. Но Надя упорно давила незваных гостей и загоняла их поглубже внутрь. Там они копились годами, спресованные под гнётом правил и страшной фразы «А то никто не будет тебя любить!»

Наденька выросла хорошей-хорошей девочкой. Умницей, отличницей, красавицей, аккуратной, ответственной и очень удобной. Если бы она продавалась в разделе многофункциональных удобных женщин, она была бы там хитом продаж. Она получила хорошее образование, с медалями и дипломами, конечно, работала в приличной фирме и неплохо зарабатывала. Наденька была вежлива, сдержанна и всегда производила прекрасное впечатление. Постоянно повышая квалификацию и получая новые сертификаты то за знание английского, то ещё за что-то, она приносила их родителям. Те безмерно гордились своей дочкой и довольные повторяли «Вон сколько в неё вложили, смотри какая молодец!» Надя расцветала и летела к новым рубежам, за новыми одобрениями и похвалами. Сама того не заметив, она оказалась в плену своих похвал и достижений. Не будет новой медали, не будет одобрения. А, значит, не будет любви… Как с конфетой: не съешь суп, не заслужишь конфету. Или ещё лучше: не получишь пятерку, конфеты тебе не видать. А чаще так: девочкам, которые получают двойки, конфеты вообще не положены. Надя жила этими убеждениями с детства, потому что её так воспитали и другого она не видела. Потому что она усвоила, что любовь надо заслуживать. Потому что была уверена – любовь полагается только хорошим девочкам. Потому что всех тогда так воспитывали. Или почти всех. Но как девочке вырасти без любви? Невозможно. Значит, надо быть хорошей.

Однажды Надя шла после работы по майской Москве и любовалась нежной, салатной зеленью вокруг. Она шла не торопясь, ведь назавтра был выходной. Её путь пролегал через парк, потому что в детстве воскресная прогулка с родителями в ближайшем парке была самым долгожданным событием недели. Ради неё Надя терпела всё. Она ждала, когда наступит воскресенье, и они неспеша позавтракают, подготовят что-то для обеда и отправятся гулять. Надя возьмёт маму и папу за руки и испытает неземное блаженство. Лишь пара случаев ненароком подпортили эти прекрасные воспоминания: Надино падение в лужу с последующим отчитыванием за то, куда она полезла и зачем, и случай, когда она отдала расстроенной девочке свою игрушку поиграть, но постеснялась забрать её обратно. Родители долго ей что-то объясняли, морщили брови, сердились. Но она не понимала, ведь прежде её учили делиться и быть доброй в ущерб себе. А теперь она снова была неправа. Зато дома бабушка, узнав о её поступке, напротив, похвалила внучку, и та успокоилась. Потому что похвала была Надиным воздухом. Так что недоразумение вскоре забылось, а воскресные прогулки с родителями остались всё тем же приятным призом в конце недели. Сейчас в парке было много семей с детьми: в пятницу накануне выходных никому не сиделось дома. Дети носились, кричали, радовались. Взрослые смеялись, грызли семечки, катались на велосипедах и непринужденно общались друг с другом. И вдруг посреди всей этой благодати раздался детский плач. Надя нервно оглянулась в поисках обиженного ребенка и увидела девочку лет шести, упавшую прямо в лужу в своей белоснежной с розовыми цветами курточке. Грязные разводы залили всю её одежду. Лицо и руки были как у трубочиста. И сама девочка, заплаканная и сморщенная, напоминала розовую расстроенную свинку. В Наде боролись отвращение и жалость к ребенку. Её бы в своё время за такое… Но к девочке подбежали мама с папой. Вместе они аккуратно подняли её, протёрли салфетками заплаканное грязное личико и ручки и… просто прижали её к себе. Грязную, непослушную, орущую, в испорченной праздничной одежде.

– Ты моя самая любимая, не плачь, со всеми бывает! Постираем, помоем – будешь как новенькая! – донеслось до Надиного слуха.

Не веря своим ушам, она замерла и прислушалась ещё внимательнее.

– Ты моя принцесса, даже в луже! – ласково говорил папа девочки-поросёнка.

Девочка засмеялась и обняла своих родителей.

– Я тоже вас люблю! – и убежала играть дальше. В грязной испорченной курточке и залитых грязью светлых брючках.

– Да, из садика шли, там утренник сегодня был. Переодеваться ни в какую, в роль вошла, представляете? А тут заигралась и упала. Слава Богу, отвлеклась и больше не переживает! Это же всего лишь одежда! – ответила мама девочки на реплику другой обеспокоенной мамы. Вместе они рассмеялись и принялись болтать обо всяких пустяках. Папа взял свой самокат и стал нарезать круги вокруг детской площадки, тренируя торможение. Будто и не было ничего.

«Это же всего лишь одежда!» – Надя стояла и повторяла слова девочкиной мамы снова и снова. От увиденного и услышанного в ней словно что-то поломалось. Она никак не могла понять, что именно. Но какая-то пустота и усталость вдруг навалились на девушку, и праздничное настроение от прогулки в парке мигом испарилось. Вместо того, чтобы идти в магазин и покупать папе вино, а маме – любимые пирожные, как она это делала каждую пятницу перед семейным обедом вот уже много лет, Надя попятилась и зашагала, куда глаза глядят. Но куда бы глаза ни глядели, всюду ей попадались счастливые семьи и любящие родители. Не зная уже, куда и деться от наваждения, Наденька кинулась бежать по боковой аллее в своих светлых замшевых туфлях и идеально сидящей офисной юбке-карандаше. Она бежала до темноты в глазах, пока не закололо в боку и впереди не показалось препятствие в виде разнообразных аттракционов и каруселей. Неловко затормозив, она слегка потянула ногу и надорвала по шву свою идеальную юбку. Но это не остановило Надю. Она решительно подошла к кассе и зачем-то купила билеты на все самые быстрые и страшные аттракционы. Были там и «вихрь», и «орбита», и «ромашка», и «весёлые горки», и много чего другого. Прихрамывая Наденька поспешила на ближайший свободный сеанс. В своей светлой офисной одежде, с дорогой элегантной сумкой и модной укладкой на голове она смотрелась на этом празднике жизни совершенной инопланетянкой. Девушка не знала, куда девать свои длинные ноги в изящных туфлях, за что зацепить сумку, как спасти причёску от встречного ветра. И когда её креслице качнулось, готовое взмыть ввысь, она испытала настоящую детскую беспомощность. Успев пристроить сумку на запястье, Надя держалась за поручни мёртвой хваткой и вопила, что было мочи. Туфли улетели в кусты, волосы разметались, как в полёте Маргариты, а в глазах застыл ужас. Но ровно через минуту этой летающей пытки Наденька вдруг ощутила небывалые восторг и облегчение. Ей стало необыкновенно хорошо, как в раннем-раннем детстве, когда её баловали и умилялись каждому её шагу. Когда можно было ничего не делать, и её любили, просто так. Когда всякое сказанное ею слово было долгожданным шедевром. Когда её мелкие шалости смешили и не вызывали желания наказывать или отчитывать. Когда можно было просто быть, и этого было достаточно.

Но вот карусель замедлилась и, наконец, остановилась. Разрумянившаяся Наденька задержалась чуть дольше всех, а затем встала и босиком поковыляла, на следующую карусель. Здесь её закружило ещё сильнее. Она вопила от восторга, не помня себя и забыв обо всём мире вокруг. На третьем аттракционе Надя почувствовала себя неопытным юнцом, перебравшим с непривычки. Её штормило, качало, а ноги предательски заплетались. К тому же становилось прохладно, и ей вспомнилось, что когда-то у неё были туфли. Плюхнувшись в бессилии на скамейку, она откинулась на спинку и прикрыла глаза. Наверно, усталым и голодным офисным тётям не стоит так налегать на детские увеселения, подумалось ей. Но как же это здорово, как захватывает дух! Внезапно рядом с ней послышалось чьё-то вежливое покашливание.

– Здравствуйте, девушка! Это ваши летающие туфельки?

Наденька медленно открыла глаза и увидела высокого, серьёзного мужчину с её замшевыми туфлями в руке. Он был серьёзен до такой степени, что она, забыв о приличиях, громко прыснула от смеха. Затем опомнившись, быстро кивнула:

– Мои! – и продолжила смеяться.

Он продолжал стоять и серьёзно смотреть на неё.

– Может, Вам вызвать такси, пока не поздно? – галантно предложил он.

– Не поздно что? У меня ещё два билетика! Сейчас отдышусь и пойду дальше кататься! Всё прекрасно! – бодро заявила она и приняла протянутые туфли.

– Зачем же так наказывать себя? – поинтересовался он.

– А я не наказываю, я наверстываю! – игриво ответила она.

Мужчина почему-то всё не отходил от неё, тревожно вглядываясь в её лицо.

– Давайте я с Вами вместе проедусь на последней карусели, и Вы больше не будете кататься сегодня? – мягко предложил он. – А я потом куплю Вам что-то вкусное и тёплое?

– Какое странное предложение! – ответила, наконец, Надя. – Но я согласна! Вы как доктор, отказаться почти невозможно! Однако если Вы маньяк, берегитесь, я Вам не дамся даже в укачанном состоянии!

– Я ветеринар, так что не пугайте меня, гроза маньяков! – усмехнулся он.

– Ха, так я и знала, доктор! Вы слишком серьёзны! А я финансовый аналитик! – подмигнула она ему.

– Аналитики все такие стихийные и неуправляемые? – невинно спросил ветеринар.

– Нет! Я такая одна! И зовут меня Надя! – гордо ответила аналитик и, резко пошатнувшись, встала на ноги.

– Очень приятно, Надя! Меня зовут Глеб. Главное, чтобы в Вашей стихийности не было алкоголя. Иначе катание может закончиться невесело…

– Боже, Вы говорите, как мой папа! Этого ещё не хватало! Будто девушку не может просто укачать от катания и веселья! – возмутилась Надя, но протянула Глебу один билетик.

Тот недовольно покачал головой и взял её под локоток.

– А, может, мы с Вами после наверстаем карусели? Или в другой раз? А сейчас просто поедим? – деликатно предложил он.

Надя собралась было гордо отказаться, но её живот заурчал так красноречиво, что оба они рассмеялись и отправились в ближайшее кафе с горячими супами и блинами.

Оказавшись дома после незапланированно приятного вечера, Надя довольно улыбалась. Возможно, ей просто не хватало сюрпризов в жизни. А, может, чьей-то бескорыстной заботы. Хотя, скорее всего, оба компонента были в дефиците: её давним желанием, запрятанным в самые глубины взрослого и правильного подсознания, было, чтобы кто-то взял её на ручки и сделал ей что-то приятное, причём, просто так, без повода. Ликующая внутренняя девочка никак не давала Наде заснуть. Тогда-то она и призналась самой себе, что не живёт свою жизнь, а лишь бежит от достижения к достижению, от награды к награде. Так и не поняв, где и когда она успела растерять свою жизнь и мечты, Наденька решила срочно что-то менять. Тогда она встала и в одной ночной рубашке с размаху швырнула о кафельный пол уродливую вазу, подаренную ей одной неприятной дальней родственницей, которую поддерживали её родители. Ваза стояла на видном месте, очевидно, чтобы подчеркнуть, какая Надя хорошая и чуткая. Теперь вместо вазы на полу красовались не менее уродливые осколки. Но девушке значительно полегчало. «Наконец-то!» – торжествующе прошипела она и гордая собой отправилась за совком и веником. После означенного ритуала развенчания мифов Наденька легла в постель и сладко уснула.

Утром, энергичная и нетерпеливая, она поела фруктов, захватила книгу и плед и отправилась в парк. Сквозь солнечные блики на изумрудной траве угадывались фигуры девушек, занимающихся утренней йогой. Подумав ровно секунду, Надя тихонько расстелила свой плед рядом с ними и принялась повторять за всеми нехитрые движения. Вскоре она так втянулась, что уже не могла и остановиться. В конце занятия Наденька похлопала инструктору вместе со всеми в восторге озорной спортсменки, занимающейся давно и регулярно. Прежние мысли о чтении временно отступили перед невероятным аппетитом и желанием съесть побольше и посытнее. Надя улыбнулась и зашагала в сторону ближайшего кафе. Прежде она питалась только дома, а в кафе, причём дорогие и пафосные, девушка ходила на деловые обеды, которые случались у неё почти каждый день. Для неё это означало сидеть с натянутой улыбкой в компании малознакомых и не всегда приятных людей и изображать довольство и профессионализм. С утолением голода и аппетитом сие мероприятие, увы, никак не рифмовалось. Поэтому, проглотив какой-нибудь изысканный, но безвкусный салат, Наденька завершала встречу глотком воды и энергичными рукопожатиями. На рабочее место она возвращалась голодная и напряженная. Заедая тоску похожими на фанеру хлебцами, Надя продолжала работать и изображать то, что от неё требовалось. Зато вечером она заходила по дороге домой в дорогой супермаркет и накупала там невероятных полуфабрикатов и вкусностей. Наевшись досыта, девушка неизменно испытывала чувство вины, что немедленно сказывалось на её настроении. Тогда она доставала из морозильника ведерко с мороженым и включала какой-нибудь трагический интеллектуальный фильм. Наденька плакала и заедала слёзы вперемежку с усталостью клубничным лакомством. И тогда ей становилось легче. Утром она вставала с трудом и бежала на работу без завтрака, словно наказывая себя за пищевую оргию накануне. Но на работе находилась добрая подруга, покупавшая за компанию и ей кофе с пончиком. Надя каждый день клялась себе, что не станет это есть. Но всякий раз хваталась за политый радужной глазурью пончик, как за спасательный круг. Во всей этой круговерти ежедневных перекусов, чередующихся с ежевечерним обжорством, не было ни капельки истинных желаний самой Нади. Она постоянно что-то затыкала в самой себе: то голод, то нежелание есть, то растрепанные чувства, то одиночество. Но сейчас ей было просто хорошо и она банально, физиологично хотела есть. С аппетитом и любовью к себе. Завернув в первое приятное кафе на своём пути, девушка заказала улыбчивой официантке свежевыжатый сок, кашу и сырники и испытала незнакомое прежде теплое чувство в груди. Словно кто-то родной и пушистый говорил ей: «Правильно, Наденька, именно этого тебе и хочется! Ура!»

Закончив свой субботний завтрак, Надя потянулась всем телом, как сытая кошка. Она подержала в руках захваченную из дома книгу и решила, что читать ей совершенно не хочется. Тем более, что чтивом выходного дня оказался современный роман о скучающей светской львице, которую от зияющей пустоты её блестящей жизни спасал всё более и более изощренный шоппинг и обсуждение модных сплетен. Недовольно сморщив носик, Наденька оставила сие чтиво на столике в кафе для других посетителей: вдруг им это подойдёт? Ведь кто-то ест картошку фри и насыщается ею. Но Наде теперь это никак не подходило: ей хотелось питать и насыщать себя с любовью, самым вкусным и полезным, в том числе и впечатлениями, которые она получала через зрение, слух и обоняние. Гуляя по аллеям парка, Наденька приметила речной кораблик, курсирующий между пристанями. И вот, всего пять минут спустя, она уже сидела на верхней палубе белоснежного катера, завернутая в свой нежный плед, и счастливо смотрела на реку, залитую утренним солнцем. Над водой летали крикливые чайки, сверкая своими кипенно-белыми крыльями. Свежесть воды заполняла всё вокруг вместе с ароматами цветущих деревьев и первой листвы. Наде казалось, что она в раю. Картина была настолько прекрасной, что девушка недоумевала: почему прежде она не замечала всего этого, почему жизнь проходила мимо неё? Её жизнь!

– Добрый день! Можно к Вам присесть? – послышался вдруг смутно знакомый голос.

Наденька подняла свой удивленный взгляд и увидела своего вчерашнего знакомого Глеба, спасшего её от передозировки каруселей.

– Добрый! Конечно, садитесь… Вы решили проследить, не катаюсь ли я слишком много сегодня? – хмыкнула она в ответ.

– Да за Вами разве уследишь! Нет, просто был неподалеку и увидел Вас… хотя, если честно, я сбежал со свадьбы… Вон плывут, видите? Еле успел улизнуть! – Глеб говорил, немного запыхавшись, как от быстрого бега, и теперь стало понятно почему.

– Надеюсь, это была не Ваша собственная свадьба? – с подозрением спросила Надя.

– Нет, что Вы, это моего брата! Вчера вот он мальчишник устроил, и только Ваша беготня по безлюдной аллее и бесконечное катание на каруселях придало какой-то смысл вчерашнему вечеру. Мы вот с Вами ещё поужинать успели, а брат с компанией до полуночи в баре просидели! И сегодня с утра уже в загсе пить начали, а на кораблике продолжили! Спасибо, что причалили зачем-то, и побег свершился! А то были мысли уйти от них вплавь! – выдал вдруг он тираду.

– Да Вы бунтарь! – усмехнулась Надя.

– Пожалуй! До вчерашнего вечера я не знал о себе такого! Но, знаете, бунт против бесцельности, растраты себя и безволия – это самый прекрасный бунт! Иначе ради чего всё? – согласился Глеб.

– Позволите угостить Вас чем-нибудь тёплым? – галантно предложил он.

– Вы специалист по тёплому! И так вовремя это предлагаете! Отказаться невозможно! – засмеялась Наденька.

Вскоре они пили горячий чай и делились друг с другом смешными историями. Оказалось, что у Глеба случались в детстве похожие истории с невыносимо колющимися колготками. Всё осложнялось тем, что бабушка хотела, чтобы он непременно занимался балетом, да ещё в таких колготках. Она считала, что у мальчика данные, и таскала его по разным конкурсам и отборам. Но Глеб всюду устраивал такие номера, что конкурсные комиссии давились от смеха, пророча ему судьбу великого клоуна. Бабушка упрямилась, что танцор из него выйдет лучше, пока однажды он не запустил своими колготками в тётку, третировавшую родителей прямо при их детях. А потом выяснялось, что она была председателем какого-то комитета и без неё вообще ничего не решалось в этой сфере. Бабушка Глеба, к счастью, обладала прекрасным чувством юмора. С достоинством потребовав у покрасневшей от злости тётки колготки своего внука, она взяла его за руку и быстро покинула поле боя, давясь от смеха. За дверями она не выдержала и расхохоталась так, что пришлось звать на помощь: пожилое сердце не ожидало такого накала эмоций. Попив водички и продышавшись, она положила под язык таблетку валидола и повела Глеба покупать мороженое. А потом сама же отговорила родителей внука одевать ему такие колготки, которые толкают его к асоциальному поведению.

Наденька слушала и смеялась в голос, а по щекам её текли слёзы. Она тряслась от смеха и думала, надо же, как повезло Глебу со взрослыми. Теперь вот он не хочет пить со всеми и просто уходит. Или видит знакомую девушку и просто угощает её чаем, потому что ей зябко, не боясь отказов или быть неправильно понятым. В этом было столько жизни! Неужели так можно!? Глеб же продолжал рассказывать Наде забавные истории из детства и не очень. Впервые за свою сознательную жизнь она сидела с кем-то малознакомым и искренне получала удовольствие от этого общения. Девушка вся обратилась в слух, слушая и слушая приятный баритон весёлого ветеринара. Она смотрела на него и думала: «Вот она смелость, вот она свобода чувствовать и выражать свои чувства, вот оно счастье быть собой!» Наденька ощутила было зависть, что ей такому учиться и учиться, но потом мысленно одёрнула себя: как можно завидовать тому, кто так искренне делится с тобой своей радостью!

Неожиданно в сумочке у неё зазвонил телефон. Она так удивилась этому неуместному, постороннему звуку, что даже сначала и не подумала о том, что телефон-то был её. Глеб замолчал и вопросительно посмотрел на свою спутницу. Она, тихо вздохнув, достала нарушителя своего спокойствия и в ужасе уставилась на экран. Звонила мама. Боже, сегодня же обед, о котором она начисто забыла… Ей было так хорошо, по-волшебному хорошо, и вот её возвращают на землю…

– Привет, мама! – сдержанно ответила Наденька.

Глеб, внимательно наблюдавший за её лицом, отметил её внезапную бледность и напряженность.

– Наденька, тётя Роза придёт со своим протеже, хочет тебя познакомить. Ты уж не ударь в грязь лицом! Оденься элегантно! И купи грудинку – он её любит! – щебетала мама.

Девушка вдруг покраснела и, дико сверкая глазами, ответила замогильным голосом:

– Мама, я не приду! И вообще выходные мне нужны для других дел, мне тридцать, и у меня своя жизнь! А вазу тёти Розы я разбила! Нарочно! Хорошего вам обеда! – сказала, как отрезала, и повесила трубку.

– Я была слишком груба? – робко спросила она у Глеба голосом маленькой девочки.

– Да Вы были просто великолепны! Бунтуете? – дружески подмигнул он ей.

– Наверно, пытаюсь… Вы меня вдохновили… Но Вашей смелости и свободы мне взять неоткуда… – неуверенно проговорила она.

– У Вас всё это есть, поверьте мне! Я вчера завидовал Вашему карусельному пиршеству! Вот это полет был! – серьёзно подтвердил Глеб.

Телефон зазвонил снова. Надя хмыкнула и снова взяла трубку:

– Да, папа! Я имела в виду всё, что сказала! Да, я большая девочка, и у меня своя жизнь! Поэтому простите, без меня. Я не передумаю. Мои часики тикают слишком быстро. Хорошего обеда!

– Да Вы просто крутая! – восхитился Глеб, когда она повесила трубку.

Наденька покраснела от удовольствия.

– А пойдёмте танцевать, раз я такая крутая!

И они принялись отплясывать что-то неимоверно весёлое и заводное. Настолько заводное, что их примеру последовали и другие пассажиры на верхней палубе. Речная прогулка, тем временем, подходила к концу. Как же так случилось, что она пролетела так незаметно? Глеб с Надей вздохнули и в задумчивости сошли на берег. Некоторое время они хранили молчание, словно настраиваясь обратно на режим «на земле». Молодой мужчина хмурился, напряженно стараясь придумать что-то, что одновременно удивит и обрадует его спутницу. Она же подумала, что ему с ней скучно, и он остается рядом с ней лишь из вежливости, и загрустила, поглядывая на реку.

– А хотите в кино на фильм с Одри Хепберн? – вдруг выдал Глеб.

Наденька очень удивилась. А потом страшно обрадовалась, запрыгав на одном месте, как маленькая.

– Хочу! Конечно, хочу! А так бывает? Старый добрый фильм на большом экране, да?

– Ещё как бывает! В Музее кино показывают интересные вещи! – улыбнулся мужчина, наблюдая за Надиной радостью.

– Тогда пойдёмте скорее! – Надя нетерпеливо потянула его за руку.

Глеб осторожно сжал её руку в своей. Ручка была небольшой, но приятно мягкой и подвижной. Она была живым и динамичным продолжением своей хозяйки. Вести её за собой было одним удовольствием. Глеб улыбнулся от мысли, что ему нравится просто быть рядом с этой живой девушкой и радовать её. Он любовался этой радостью, гордо подмечая про себя, что это он был её причиной. Чем больше она смеялась его шуткам и чем ярче загорались её глаза от его предложений и сюрпризов, тем теплее становилось самому Глебу. Он уже и забыл о свадьбе брата, об этом широком гулянии без краев и границ. Ему было уютно и хорошо сейчас, в этой точке времени, с этой девушкой в их общих маленьких радостях. И даже бунт был у них один на двоих, пусть и по разным поводам. Они словно выплыли над суетой и ожиданиями других людей и оказались такими вдвоём среди бурлящих страстей и дрожащего нерва большого города. Выплыли и захотели плыть дальше только вдвоём. Просто так, радуясь и ценя мгновения общего счастья.

Словно прочитав мысли Глеба, Надя повернулась к нему и радостно прощебетала:

– Знаете, а мне давно не было так хорошо! Просто так! Что бы Вы ни предложили, это меня радует! Это ТАК удивительно! А Вы ещё что-то будете придумывать?

– Знаете, а мне тоже очень хорошо и просто так! Раз Вам нравятся мои придумывания, я буду продолжать ради Вас это бесхитростное творчество! Ведь на одной Вашей улыбке, как на солнечном топливе, можно плыть весь день, так что я готов рискнуть! – вторил ей не менее радостный Глеб.

– Но я бываю фурией! А ещё я по вечерам грущу! Я не могу всё время светиться улыбкой, хотя была бы рада! – робко заметила Наденька.

– Это не беда! Ваша улыбка есть, и она настоящая! Ради неё я заберу Вашу грусть, отведу гнев и отчаяние, прогоню обиду! И Вы снова будете светиться! Без истерик и ссор и счастье не счастье, как свет без тени, правда же? – Глеб ласково погладил её руку в своей.

– Вы как-то слишком хороши! А вот увидите меня злюкой, посмотрим, каково это бороться с моей тенью за улыбку! – озорно подначила Глеба Наденька.

– Ха, напугали бунтаря злюкой! А я тоже могу быть не в духе! Заползу в свою пещеру и думу думаю, и никаких предложений и увеселений, только хмурый неандерталец! Нужен Вам такой? – хитро прищурился Глеб.

– Подумаешь, неандерталец! Пока Вы в своей пещере, я пойду готовить волшебные пирожки, и неандерталец сам выйдет! – смеясь ответила Наденька.

– Что ж, тогда мы с Вами договоримся! Такой гармонии ещё поискать! А вот и кино! Будете весело смеяться, накормлю Вас после сытным обедом! – засмеялся в ответ Глеб и распахнул перед ней двери.

Наденька благодарно посмотрела на него и подумала: вот человек, который открывает перед ней все двери и возможности её самой, о которых она и не догадывалась. Ослепительно улыбнувшись, она вошла в раскрытые двери и доверчиво протянула ему свою руку. В конце концов, если просто делать то, что кажется тебе естественным в каждый момент времени, называется бунтом против общих правил, то она согласна на такой бунт! Возможно, даже на бунт в одиночестве, но лучше с Глебом! С ним веселее и жить, и бунтовать!

Впечатления

– Вот! А я вам заявляю, дорогой мой, господин Шнаузе, что знаю толк в женщинах, и притом в славянских! Трёх дней мне достаточно, уж поверьте! Ставлю пять тысяч евро на то, что русская дива будет моей! – горделиво и торжественно пообещал господин Вольфштайн и поправил свои великолепные усы цвета тёмной смолы.

– Ну, что ж! Посмотрим, какой вы знаток русских женщин, да притом высокого положения! Поглядим! Ради этого мне и пяти тысяч не жаль! По рукам! – степенно согласился господин Шнаузе и крепко пожал руку своему визави.

В пивной неподалёку от Венской оперы сидели дирижер и директор оперы и держали пари, щедро угощая друг друга отменным стаутом. Ведь каждый был уверен, что победа за ним, и это придавало ореол величия и великодушия перед лицом соперника, поэтому никак нельзя было проявить скупость или хоть чем-то выдать своё несоответствие высокой ставке.

На следующий день в назначенный час оба явились в аэропорт Вены и проследовали к выходу для привилегированных гостей. Господин Вольфштайн, видный брюнет с лихо закрученными усами, был высок и статен. Он излучал уверенность любимчика публики, ибо в свои сорок с небольшим был лауреатом многочисленных международных конкурсов и занимал в Венской опере весьма почётное место бессменного, знаменитого и высокооплачиваемого дирижера. Его дорогой шерстяной костюм удивительно контрастировал с модным тренчкотом и небрежно накинутым шарфом от Армани. Усы сияли ухоженностью и вниманием своего хозяина. Его противник, господин Шнаузе, директор Венской оперы, был коренаст и крепок. Его мощный торс венчала светловолосая голова с пышной шевелюрой. На спокойном моложавом лице гармонично расположились серьезные серые глаза, орлиный нос и волевой подбородок. Лёгкая элегантность его костюма и общий облик излучали мужественность и говорили о том, что сей господин крепко стоит на своих ногах, но не любит хвастать об этом.

Невозмутимо посмотрев на свои дорогие, но неброские швейцарские часы господин Шнаузе спокойно произнёс:

– Самолёт задерживается.

– В самом деле? Может, наша Татьяна пудрит носик и обдумывает план захвата Венской оперы? – хихикнул господин Вольфштайн.

Директор смерил его холодным взглядом так, что у дирижера мигом улетучилась вся его игривость. Он понял: соперник настроен серьезно и отступать не намерен.

В этот момент раздвижные двери бесшумно открылись, и навстречу двум набычившимся австрийцам выпорхнула Татьяна Ларионова. Она везла небольшой бежевый чемоданчик и оживленно разговаривала с кем-то по мобильному телефону. Густая, блестящая волна русых волос, морская синева огромных глаз, легкий румянец, точёная фигурка танцовщицы в облаке воздушного платья и пальто кремового цвета. Она прошла мимо ошеломленных мужчин-соперников, даже не заметив их. Татьянин разговор был оживленным, щёки горели пламенем негодования, а глаза грозно метали синие молнии. Не сбавляя темпа, она в один момент оказалась у выхода из аэропорта.

Степенные господа – дирижер и директор оперы – вдруг опомнились и понеслись вслед за упархивающей от них дивой.

– Татиана! Татиана! – кричали они на перебой, пытаясь правильно произнести заморское имя. Толкаясь и отпихивая друг друга, они как мальчишки, силились добежать до искомой цели первыми. Каково же было удивление степенных господ Шнаузе и Вольфштайна, когда на их глазах к Татьяне Ларионовой подкатил сверкающий порш-купе последней модели и оттуда выскочил черноволосый спортивный красавец. Он бережно забрал её багаж, усадил её в машину и быстро стартанул, оставив недоумевающих соперников на тротуаре.

Первым в себя пришел Вольфштайн, чьё самолюбие впервые было задето так сильно. Он привык к вниманию, привилегиям, особым условиям и толпам желающих его женщин. Но сейчас… его даже не заметили! Это просто невозможно!

– Господин Шнаузе, какими бы ни были наши с вами договоренности, я считаю, мы должны восстановить нашу с вами честь и немедленно поехать за ними! Тем более, мы с вами знаем гостиницу, в которой остановится Татьяна! В конце концов, её агент договоривался с Вашим секретарём, что мы… Мы не какие-нибудь там мальчики на побегушках! – разразился он грозной тирадой и гордо направился к своему сверкающему мерседесу.

Шнаузе лишь покачал головой и с достоинством направился к своему кабриолету. Внутри у него всё кипело, но едва ли он был готов обнародовать свой гнев. Директору хотелось всё обдумать и найти возможные приемлемые варианты из сложившейся ситуации. Всё же бегать за оперной дивой для его статуса было как-то странно… Но тут и, в самом деле, задета его честь, и это непонимание… Что ж, посмотрим, решил он и спокойно выехал на трассу в сторону Вены.

Припарковавшись у отеля русской дивы почти одновременно, Шнаузе и Вольфштайн поспешили зайти внутрь. Услужливый клерк на их настойчивые расспросы об интересующей их постоялице лишь пожал плечами, ибо она ещё не объявлялась. Господа-соперники с недовольными минами заняли кожаные кресла в вестибюле отеля.

– Как вы считаете, господин Шнаузе, сколько нам следует ждать её появления? – поинтересовался у своего визави Вольфштайн.

Шнаузе пожал плечами и с лёгким презрением ответил:

– Я попросил метрдотеля известить нас о приходе Татьяны. А вас никто не обязывает ждать здесь.

Вольфштайн понял, что они снова находятся в режиме «каждый за себя, и победит сильнейший», и надел на себя маску светской куртуазности и безразличия, хотя внутри него закипал праведный гнев.

– О, вы прекрасно сделали! Тогда можно никуда не торопиться и изучить местную карту крепких напитков!

Шнаузе сдержанно кивнул, и они заказали какого-то неприлично дорогого коньяка. Затем им захотелось испробовать русской водки, потом повторить. В итоге у них проснулся волчий аппетит, и в ход пошло основное меню. Попросив накрыть им стол прямо в вестибюле, они решили отобедать, не покидая своего наблюдательного пункта. Оба господина были заядлыми охотниками и не желали упустить свою добычу, считая выжидательное наблюдение частью игры. Каждый думал, как, увидев Татьяну, поразит её своими охотничьими историями. Сомлев от сытной еды и крепкого алкоголя, Шнаузе и Вольфштайн так расслабились, что почти забыли, чего или кого они ждут, как вдруг появилась она.

У входа в сию респектабельную гостиницу поднялась какая-то непривычная глазу и уху суета. В холл торопливо вошел услужливый лакей и встал, придерживая тяжелую дверь. Затем в гостиницу вошел черноволосый красавец, теперь уже в элегантном костюме и нагруженный двумя небольшими сумками. Следом за ним гордо шествовал второй лакей, везущий два чемодана.

– Никак Английская королева пожаловала! – иронично усмехнулся Вольфштайн.

В этот момент, замыкая всю процессию, в холл плавно вплыла Татьяна. Она лучезарно улыбалась всем вокруг и благодарила лакеев. Окрылённые её улыбкой, они и сами растянули рты до ушей и радостно побежали к лифту доставлять вещи в номер прекрасной гостьи. Черноволосый красавец тем временем завершил все формальности на стойке и гордо протягивал Татьяне ключ от её комнаты. Затем метрдотель вдруг вспомнил, что его просили известить гостью об ожидающих её господах, и вежливо обратился к Татьяне. Она удивленно оглянулась, чтобы посмотреть на своих гостей.

Шнаузе и Вольфштайн смешались в волнении, но вовремя опомнились и подскочили навстречу оперной диве.

– Здравствуйте, Татиана! Добро пожаловать в Вену! Я господин Вольфштайн, дирижер Венской оперы, а это господин Шнаузе – наш дорогой директор! – нарочито медленно и с выражением продекламировал Вольфштайн на английском.

Татьяна улыбнулась и, пожав им обоим руки, ответила на хорошем немецком, почти без акцента:

– Здравствуйте, господа! Мне очень приятно с вами познакомиться! А это Джузеппе, мой европейский секретарь. Приношу вам свои извинения: он всё напутал и сам приехал меня встречать… Его бабушка очень хотела, чтобы я спела её любимую арию перед важной операцией… Я не смогла отказать и была уверена, что Джузеппе предупредил вас!

– О, не стоит беспокоиться, фройлен Ларионова! Мы с господином Вольфштайном прекрасно провели время и уже успели отобедать! А Вы ведь, должно быть, голодны? – с любезной улыбкой, вкрадчиво предложил Шнаузе.

Татьяна слегка замялась.

– Хорошо, что вы провели время с пользой! Я бы с удовольствием поела, но позже… Дело в том, что в доме у бабушки Джузеппе меня вкусно накормили! – мягко ответила она, трепетно моргая при этом и заливаясь лёгким румянцем.

Дирижер и директор слушали русскую диву и таяли, зачарованные её женственными манерами и обаянием. Они уже и забыли о задетой чести, потраченном впустую времени и обидах. Им казалось, что рядом с Татьяной можно стоять вечно и просто созерцать движения её головы, улыбку и глубину синих глаз. Повисла неловкая пауза. Секретарь певицы с недовольной миной сложил на груди руки, очевидно, ожидая развития событий. Сама Татьяна почувствовала себя не в своей тарелке и, встретившись глазами с новыми знакомыми, с милой улыбкой предложила им:

– Может быть, поужинаем сегодня вместе, если вы не заняты?

– Да! Мы согласны! – выпалили почтенные господа одновременно.

Джузеппе закатил глаза, пробормотав что-то на итальянском, и поспешно отказался от совместного ужина. Он сослался на семейные дела и немедленно ретировался, оставив Татьяну наедине с восхищенными австрийцами. Те застыли с дурашливыми улыбками на лицах, глядя на Татьяну в упор, уже и не думая о приличиях. Русская дива удивилась про себя, но вслух сказала что-то вроде того, что устала и что они могут встретиться в холле её отеля в семь часов вечера. Господа медленно кивнули в знак согласия, продолжая глупо улыбаться. Тогда певица помахала им рукой и поспешила к лифту, готовая разразиться самым несдержанным хохотом.

Оказавшись одна в лифте, она выпустила свой смех наружу. Он вырывался свободной птицей, вызывая у своей хозяйки слёзы и неожиданные гримасы. Утерев лицо тыльной стороной ладони, Татьяна вышла из лифта и грациозно продефилировала к себе в номер. Там она, наконец, сбросила с ног туфли на каблуках и плашмя плюхнулась в пушистое облако кровати. Набрав номер ресторана, она попросила принести ей двойную порцию картошки фри через час и, весело хихикая, отправилась в ванную.

Дирижёр и директор оперы тем временем постепенно выходили из зачарованного состояния и поглядывали друг на друга, часто моргая, словно глупые совята. Вольфштайн вдруг проговорил неуверенно и как-то несуразно:

– Что ж, дорогой Шнаузе, нам нужен королевский ресторан, Вы это поняли, да?

Шнаузе молча кивнул и медленно побрёл к выходу. Дирижёр вздохнул и последовал за ним.

К назначенному времени они прибыли в тот же отель, одетые по-вечернему элегантно и празднично. Поёрзав в уже знакомых им креслах минут пятнадцать, почтенные господа занервничали и принялись озираться по сторонам. Татьяны всё не было. Конечно, можно было позвонить ей в номер и поинтересоваться, собирается ли русская красавица спускаться к ним. Увы, этот вариант отпал сразу же в виду своей невежливости. Но в самом модном ресторане города их ждал столик, и если господа опоздают, они вполне могут остаться без него. И что тогда делать, как развлекать женщину, привыкшую к роскоши и разнообразию во всём?!

Внезапно послышался громкий лай, и из лифта выскочила Татьяна в шелковом кремовом платье с огромным волкодавом на поводке. Пёс рвался вперёд и тащил её вперёд с прытью молодого рысака. Русская певица что-то кричала своему питомцу и смеялась, видя свою беспомощность. Тогда Шнаузе вышел вперёд и резко выкрикнул какие-то команды на немецком. Волкодав мгновенно остановился и сел рядом с видом покорной овечки. Татьяна выронила поводок и облегченно вздохнула.

– Господин Шнаузе, Вы – мой спаситель! О, если бы не Вы… – испуганно проговорила дива, с ужасом разглядывая свои красные, натертые поводком руки.

– Хорошо, что он не успел вытащить Вас на улицу! Он не понимает русского языка: все Ваши крики пёс принял за игру, это только раззадорило его! – сочувственно произнёс директор оперы.

Бледная Татьяна молча кивнула в знак согласия. Вольфштайн подошёл к ней и взволнованно воскликнул:

– Дорогая, как Вы? Откуда у Вас этот пёс?

– Господин Вольфштайн… – срывающимся голосом начала Татьяна.

– Рудольф! – быстро поправил её дирижер.

– Рудольф, я вышла погулять и встретила друга. Ему некуда было девать собаку, и я согласилась побыть с Диком пару часов. Но без своего хозяина он стал совсем неуправляем! – расстроенным голосом проговорила певица.

– Татиана, Вы согласились побыть с этим огромным псом, не зная его!? – ошеломленно воскликнул Шнаузе, большой знаток гончих и других охотничьих собак.

– Господин Шнаузе…

– Арнольд…

– Арнольд, я… мне неловко было отказать… и такая милая собака, эти глаза… а потом она побежала и… – растерянно ответила Татьяна, разводя руками.

– Ваш друг заберет её сам или?.. – спросил Шнаузе.

– Он обещал прийти сюда в семь вечера, но его нет…

– Видите ли, у нас забронирован столик в самом лучшем ресторане города… на семь сорок, и нужно понять, как быть дальше! – серьёзно проговорил Шнаузе, и Вольфштайн энергично закивал, поддерживая своего визави.

– Но я не могу оставить Дика! Альберт рассердится! – возразила русская дива.

– Альберт!? Альберт Дирк? Первая скрипка моего оркестра!? – гневно воскликнул Вольфштайн.

– Ну, да… – скромно ответила Татьяна.

– У Вас много друзей в Вене? – сухо поинтересовался Шнаузе, трезво оценивая свои шансы.

– Да, – удивленно проговорила певица, поглядывая то на дирижера, то на директора оперы.

Шнаузе и Вольфштайн тоже многозначительно переглянулись.

– Что ж, берём Дика с собой в ресторан, – Шнаузе снова взял инициативу в свои руки. – У господина Вольфштайна большой салон, не так ли, Рудольф?

Дирижер судорожно сглотнул и согласно кивнул. Директор оперы мысленно потирал руки. Но тут в отель вошел водитель такси.

– Фройлен Ларионова? Машина прибыла.

Соперники потеряли дар речи и остались стоять с волкодавом на поводке, наблюдая как Татьяна выпархивает из отеля и радостно садится в такси.

В ресторане было людно. Пока Татьяна сидела за самым лучшим столиком и благодарно принимала внимание официантов, повара и мэтра зала, Шнаузе и Вольфштайн бранились с сотрудником ресепшена, который встал в позу и ни в какую не соглашался пускать их в зал с ТАКОЙ собакой. Даже сдержанный Шнаузе покраснел от возмущения. На его массивной шее вздулась вена и пульсировала таким негодованием, что его, пожалуй, хватило бы на весь ресторан. В Вене действовало негласное правило – собакам и их хозяевам всюду зелёный свет. И вдруг – с ТАКОЙ СОБАКОЙ! Вольфштайн эмоционировал, размахивал руками, как на премьере, кричал, что он дирижер Венской оперы и что он будет жаловаться. Сотрудник ресторана чинно кивал головой, ехидно ухмыляясь про себя, и упорно держал оборону зала.

Так бы они и ругались, но неожиданно произошло нечто совершенно невообразимое. Дик громко рявкнул, устав от затянувшегося конфликта. Татьяна подняла голову от меню и заметила своих знакомых у входа в зал. Взволнованно ахнув, она подозвала метрдотеля и попросила пропустить всю честную компанию – ведь это её друзья! Официанты засуетились и почётным кортежем сопроводили пса и двух господ к столику Татьяны. Дика усадили на подстилке у стены, сразу же предложив ему воду и собачье угощенье, будто бы почётным гостем был он, а не все эти склочные люди. Впрочем, и взбудораженных Шнаузе и Вольфштайна также усадили на мягкие кресла и даже принесли им хороший коньяк в качестве извинения за причиненные неудобства. Господа поворчали немного, но приняв благородного напитка, слегка успокоились.

– Татиана, простите, Вы и в этом ресторане всех знаете? – удивленно поинтересовался Шнаузе.

– Ну, не то, чтобы всех, но кого-то знаю, – скромно ответила она.

– Мы ведь тоже здесь не первый раз, но нам не удалось договориться, а Вам это удалось с первого раза! – сухо заметил Шнаузе.

– Мне очень жаль! Просто здешний шеф-повар – двоюродный брат моего секретаря Джузеппе, и среди официантов тоже есть его родственники и друзья, а метрдотель – русский, который работал в российском посольстве в Вене. Поэтому так получилось, что я всех знаю! – извиняющимся тоном произнесла Татьяна.

Шнаузе смотрел на Вольфштайна и думал, вот оно, дежа вю: они снова чужаки на своём же игровом поле, и родной город не даёт им никаких преимуществ. Вольфштайн тоже смотрел на Шнаузе и тоскливо думал о том же самом. А ещё о том, сколько девушек из его же оркестра мечтали бы сейчас оказаться на месте Татьяны. Но он не стал искать лёгких путей. И вот итог… Чужие в своём же ресторане, они ужинают с огромной собакой и абсолютно непредсказуемой русской, которую тут все любят и знают.

Однако пора было возвращаться в игру, ведь дама скучала, и получалось не очень вежливо.

– Татиана, Вы знаете, однажды ночью я ехал на своём кабриолете с охоты и решил ради шутки посадить свой трофей – убитого оленя – на пассажирское место рядом со мной. Но поскольку машина у меня праворульная, олень оказался слева. И вот, рядом с небольшой деревушкой меня останавливает полицейский. Говорит, на всех камерах у меня олень за рулём! Они перепугались там все, а когда увидели, в чём дело, так смеялись, что одному офицеру даже плохо стало! Представляете? – Вольфштайн решил поделиться своей весёлой охотничьей историей.

Шнаузе засмеялся вместе с коллегой-дирижером скорее, чтобы поддержать его. Но русская певица посмотрела на них с ужасом и не нашлась, что ответить. Тогда директор оперы перехватил эстафету историй и решил рассказать ей что-то грустное и ностальгичное, чтобы воззвать к исконной русской тоске по страданию.

– А я однажды ездил к горному озеру пострелять уток. Приехал, а там тишина. Никого! Час сижу, два. Ничего. Манком их приманиваю, угощение кинул. Нет движения. Впервые так. И только решил я с досадой собираться домой, как из прибрежных камышей кто-то вылетел. Я молниеносно достал ружье, взвел и пальнул. Попал прямо в цель! Подбегаю, а это сова… И так мне жалко её стало, что я даже долгое время её фото вместо своей аватарки на фейсбуке держал. Вот так вот, грустно… – вздохнул Шнаузе.

– То есть сову Вам жалко, а уток нет? Она имеет больше прав на жизнь, чем обитатели озера? – холодно спросила Татьяна.

– Эээ, я не знаю… просто все охотятся на уток, на сов нет, и так случайно… – замялся директор оперы.

– А разъезжать с трупами оленей и веселиться – это ваша национальная забава? – ещё холоднее поинтересовалась Татьяна у Вольфштайна.

– Да нет, просто смешно получилось… – пролепетал тот.

– А с трупами местных див вы не ездите, надеюсь? – едко заметила певица.

– Что Вы, дивы у нас на перечёт! Это редкость! – весело ответил Вольфштайн, ещё не уловив суть происходящего за столом.

– Как хорошо, что я редкость! Скажите, а у Вас есть менее кровожадные истории? О музыке, например? – всё ещё холодно проговорила Татьяна.

– О, музыка куда кровожаднее, поверьте! Вот как приедет какой-нибудь выскочка-дирижер, и готовь с ним общее выступление… или капризная дива крови попьёт у всех… ай! – жалобно вскрикнул Вольфштайн, когда Шнаузе пнул его ногой под столом. Ведь он понял, что певица не достанется никому из них, и хотел, чтобы они оба не уронили себя в глазах иностранки, да ещё такой.

– Петро, принесите мне, пожалуйста, вегетарианскую лазанью и зелёный салат! – попросив первого попавшегося официанта, Татьяна сделала заказ. – А господам побольше мяса, – сухо добавила она.

– А в этом ресторане много вкусных мясных блюд! Отчего бы и Вам не попробовать вместе с нами? – продолжал, ничего не понимающий дирижер.

– Спасибо, я вегетарианка. И выступаю в защиту животных. В том числе и против охоты, – гордо ответила русская дива.

– Ой, простите, мы Вас расстроили! Мы не знали! Давайте выпьем чего-то покрепче? Это расслабляет! – заботливо предложил Шнаузе.

– Я не пью, – от Татьяны уже веяло настоящим льдом.

– Правда? А я думал, все русские пьют! – невинно заметил Вольфштайн.

– И водят медведей по улицам вместо собак, – Татьяна уже и не скрывала своего злорадства.

– Для медведей квартиры маловаты, наверно! – попытался пошутить дирижер. Но дурашливая улыбка сползла с его лица, когда на него посмотрели одинаково серьёзные лица Татьяны и Шнаузе. Пожалуй, вечер уже не будет томным.

Впрочем, у этой истории был один плюс. Теперь Шнаузе точно знал, что пари и всякие споры не для него. А ещё он понял, что его австрийская жена – самая лучшая!

Мысли Вольфштайна были примерно такими же. Кроме того, он решил, что русские ему точно не по зубам и стоит обратить внимание на девочек из струнных, таких родных и понятных.

А Татьяна думала о том, когда же эти австрийцы, наконец, оставят её в покое! И тихо радовалась, что на охоту её теперь точно не позовут!

Все мои таксисты

– Со мною вот что происходит, ко мне совсем никто не ходит… – напевал таксист: крепкий как орех, с обветренной, задубелой кожей и смешинками вокруг глаз.

Его потертая джинсовка и выцветшая кепка довершали образ простого работяги. Но песня Таривердиева и мечтательное выражение глаз, пойманное мной в зеркале заднего вида, сбивали с толку и заставляли пристальнее присматриваться к нему.

– Девушка, а Вы знаете, что на этом месте в 1960 году был построен первый высотный дом в этом районе? – вкрадчиво спросил он вдруг.

– Знаю! – улыбнулась я. – В него заселились мои бабушка, дедушка и папа. А Вам откуда известно про дом?

– Вас сложно удивить! Я сам из этого дома! Его историю мне родители рассказывали, – удивился таксист.

– А здесь был маленький скверик с кустами сирени! Мы здесь с девчонками целовались в старших классах! Но потом скверик снесли, сирень срубили, и на этом месте поставили небольшой магазин, работающий круглосуточно… – грустно вздохнул он.

– Жалко… – протянула я.

– Зато у нас есть Сиреневый сад! Там мы тоже гуляли, пели песни и целовались! – оптимистично добавил он.

– А если бы сад закрыли, куда бы вы все отправились? – засмеялась я.

– Мы бы в лес пошли! Нам с районом повезло, правда ведь? Лес-то не закроешь! – с гордостью произнёс он.

– И то верно! – согласилась я.

– Знаете, Вы удивительно похожи на мою первую учительницу! И это одна из причин, почему я заговорил с Вами! – хитро прищурившись, поведал он мне.

– Интересно! А ещё какие причины? – спросила я с любопытством.

– Сам не знаю! Располагаете к беседе, наверное! В Вас нет этого нервного тика всех москвичей: глаза бегают, лицо хмурое и озабоченное, сами в телефоне что-то тыкают непрерывно. А Вы улыбаетесь и в окно смотрите. Хочется взять кусочек Вашего солнечного настроения! – добродушно ответил он.

– Настроением я готова делиться сколько угодно, угощайтесь!

Мы дружно рассмеялись и расстались почти друзьями.

Мой обратный путь пришелся на поздний вечер. Стоя у метро в свете желтых фонарей, я судорожно вызывала такси. На улице было зябко: осенняя прохлада пробирала своим влажным и ветреным дыханием всю меня целиком. Дрожь однако была вызвана не только холодом. На улице было пустынно. Редкий прохожий выбегал из метро и тут же растворялся в темноте. Какова же была моя радость, когда ко мне, наконец, подкатило жёлтое такси с шашечками! Из раскрывшейся дверцы показался улыбчивый киргиз.

– Такси вызывали? Измайловски булвар дом давацать, да? – спросил он, продолжая улыбаться.

Я немедленно улыбнулась в ответ, и вышло это естественно, само собой. Ведь искренняя улыбка всегда рождает много улыбок вокруг.

– Да! Это я! – ответила я, быстро запрыгивая в тёплый салон.

– Ай да молодца! – засмеялся он и вырулил на основную дорогу.

– Девочка, а какой сэгодня празник? Я столько заказов иметь! – поделился таксист.

– День Народного единства! – бодро ответила, предвидя дальнейшие расспросы. Трогательное обращение «девочка» меня умилило до слёз: приятно оставаться девочкой хотя бы для кого-то, когда ты давно взрослая тётя.

– А что ето такой? – удивился он.

– Вы знаете, достоверно этого никто не знает!

– Как же так, празновать и не знать что? – засмеялся он лёгким и заразительным смехом.

– Просто в России любят праздники!

– Скажите, девочка, а что, в России всегда так много празник? Что ни месяц, так празновать! А то и много раз месяц! Как так?

– Сколько себя помню! А у Вас разве мало праздников?

– У нас их всего два! Но какие! Ураза-байрам и Курбан-байрам! Все гуляют, празнуют, баранов режут, всем хорошо! Ух! – воодушевленно воскликнул он.

– Вам повезло как! А у нас много праздников, но маленькие! Ну, кроме Пасхи и Нового года! – восхитилась я.

– Так и вам повезло, однако! И большие, и маленькие празники! Как не путать их! У нас два, и знают все. А в России – никто не знает, почему не работать! – отметил он и снова засмеялся.

– И то правда! – засмеялась я в ответ.

Уезжала из дома с улыбкой и вернулась со смехом. Разве не чудо, эти таксисты?

А в другой раз случилось мне ехать с таксистами-рассказчиками: их удивительные истории из жизни лились на меня, как из рога изобилия. Они будто ждали меня, чтобы поведать мне свои непридуманные сюжеты, сюжеты для ярких романов и повестей. Возможно, моих.

Однажды утром на мой вызов приехал прелюбопытный персонаж. Дедушка-водитель был патлат и морщинист, а в машине его пахло старостью, долго не мытым телом и одиночеством. Я торопилась к метро и, тихо вздохнув, всё же села в его такси. Таксист улыбнулся мне, и в глазах его заплясали озорные огоньки. В его взгляде светились ум и юмор, и стоило ему заговорить, как я немедленно позабыла про запах в салоне и неопрятного водителя. Я просто открыла окно, как всегда, по привычке. Свежий утренний ветерок дохнул на меня осенними ароматами терпкой листвы. Вдруг тишину прорезал резкий голос навигатора: он был женским, но уж больно командным. Я не выдержала и поспешила предупредить водителя:

– Не слушайте женщину! Она не успела перестроиться! Тут лучше прямо до конца, иначе петлять будем!

– Вы как Соловьёв: «Послушайте женщину и сделайте наоборот!» – усмехнулся он, и что-то загорелось в его молодых глазах.

– Так это не про неправильность женского мышления, а про мужскую ответственность! Разве нет? – удивилась я.

– Кто знает! – миролюбиво ответил он. – Вы напомнили мне о моих путешествиях в студенческое время! Один раз я глянул на свой график работы, на расписание лекций, да и махнул в Среднюю Азию на несколько дней. Я так часто делал и посмотрел почти весь Союз, все красоты облазил, налюбовался всласть! Так вот, там, в Средней Азии к женщинам совсем иное отношение! Если женщина жена и мать, то всюду ей почёт и уважение, все помогут-выслушают. Но при этом к самим детям отношение невероятно потребительское! Я так и не понял этого парадокса! Знаете, что я вынес из той поездки? Жалость к детям! Помнится, еду я в середине ноября в грузовике в кабине рядом с водителем. Улыбчивый узбек всё мне что-то рассказывал, распевал весёлые песни и всем своим видом излучал радость жизни. Внезапно на горизонте показались белые поля. Я аж замер. Неужели снег!? Но почему только там? Оказалось, что это были хлопковые поля. На ноябрь пришелся последний заход по сбору коробочек хлопка. Вдруг приглядевшись заметил я среди рядов детишек. Они шли и маленькими своими ручками собирали белые ватки, складывая их в наволочки, привязанные к шее. Наш грузовик притормозил у края поля, и водитель разговорился с кем-то. Вот тут-то я увидел этих детей, по-настоящему увидел. Они все смотрели на меня, так жалостливо, с такой болью, с какой только обиженные кем-то собаки смотрят на людей. Мне стало не по себе, но мы уже тронулись и поехали дальше.

– Как же так? Дети не в школе? – едва придя в чувство, спросил я.

– Дети с радостью помогают стране! А учеба ещё не началась, всё в порядке! – легко ответил улыбающийся шофер в тюбетейке.

А у меня спустя годы стоят перед глазами эти детские взгляды в Бухаре. Взгляды детишек, у которых украли детство.

Таксист замолчал, и взгляд его улетел куда-то вдаль. Я посмотрела на него и увидела пытливый взгляд молодого студента, которому до всего было дело. Стало мне совестно, что судила о нём лишь по внешнему виду неухоженного старца. В самом деле, что мы знаем о внутреннем огне других людей? Всё больше внешними искрами привлекаемся…

– Интересная история! Но причём тут женщины? – решилась я спросить водителя, видя, что мой путь приближается к концу.

– Женщины? Да не причём! Детишек жалко! Вспомнилось вдруг, – загадочно улыбнулся он и пожелал мне хорошего дня.

На обратном пути я поспорила сама с собой, какой же таксист приедет ко мне теперь? Дожидаясь его, я решила не настраиваться на что-то определенное. Гораздо интереснее мне было довериться Вселенной и посмотреть, кого она мне пришлет на этот раз. Наконец, моё смиренное ожидание было вознаграждено. Ко мне приближалось весёлое желтое такси. Моложавый водитель с выдающимися густыми усами напоминал одновременно Атоса из «Трёх мушкетёров» и одного из Песняров.

– Ну, что, красавица, поехали кататься? – задорно предложил он.

– А какая программа? – подыграла я ему.

– Всё, что захочет женщина! – торжественно объявил он.

– Прекрасно! Сейчас мужу напишу, что меня будут катать и развлекать, чтобы не волновался, и я готова! – улыбнувшись проговорила я.

– Опять муж! Как женщина красива и умна, так непременно замужем! Эх, не везёт! – посетовал таксист.

– Потому и замужем, наверно! А Вам пусть повезет!

– Спасибо на добром слове, красавица! Тогда с меня история! У меня, знаете ли, постоянно что-то случается, а уж ежели с Проспектом Мира, так непременно! Вот давеча рано утром вызвали меня парень с девушкой в Измайлово. Расцеловались они, парень девушку посадил, и повёз я её на Проспект Мира. Не прошло и двух минут, а она храпела так, что у меня в ушах закладывало. Прошло 40 минут невероятного храпа, и мы приехали по адресу. Пассажирка спит мертвецким сном. Я ей: «Девушка, приехали!» Никакой реакции. Я уж и так, и сяк, и музыку громкую включил, и окна все открыл! В ответ всё тот же храп. Кое-как припарковался, выхожу и открываю все двери. Я ещё терпелив, но уже маленько подбешиваюсь: остальные-то мои заказы повисли, не могу ж я её на тротуар сгрузить, в самом деле! Распахиваю её дверь, а оттуда спиртным разит как с винзавода! Я аж отпрыгнул! Юное ангельское личико, а пьяна в стельку! Сложил я руки рупором и кричу ей на ухо: «ПРИ-Е-ХА-ЛИ!» Наконец, после долгих моих стараний она еле-еле, с усилием открывает глаза и, глядя в потолок, сипит голосом охрипшей вороны: «Где мы?» В потолке-то не видно, где и что. Я говорю ей, мол, мы на Проспекте Мира, привёз Вас по адресу, всё, конечная, пора вылезать! Она мне: «Зачем Вы меня привезли сюда!? Я хочу в Измайлово, к парню!» Я возмутился: «Ваш парень Вас и посадил и адрес этот ввел в программу! Моё дело везти по адресу!» Она: «Да то не мой парень! Мне ж в Измайлово надо, сегодня ж день Рождения у подруги! Десятое октября, да?» Я чуть дара речи не лишился: «Сегодня двенадцатое октября, барышня. И я Вас привез, заказ закрыт – меня другие ждут! Так что, будьте добры, покиньте моё такси!» Она злобно фыркнула, но всё-таки вылезла наружу. Пошатываясь, она встала и принялась озираться по сторонам, будто впервые. Мне нужно было ехать, парковаться в том месте было нельзя, и я долго наблюдал её одинокую фигуру на тротуаре, пока не уехал совсем далеко. Отсюда вывод: и из юной красотки выпивка может сотворить что-то совершенно невнятное, аж обидно!

Но погодите, на этом перипетии с Проспектом Мира не закончились! Вызвали меня в Люберцы поработать таксистом-курьером: требовалось забрать оттуда какие-то вещи и отвезти их на Проспект Мира. Еду я по этому вызову, и поступает мне звонок от заказчика. Взволнованный женский голос: «Здравствуйте! У меня к Вам важный вопрос: Вы хорошо говорите по-русски?» Я аж опешил, но всё же нашёлся: «До сих пор получалось!» Женщину, по-видимому, удовлетворил этот ответ, но она продолжила строгим голосом: «Тогда слушайте! В Люберцах Вам по адресу передадут декоративную плитку. Ради Бога, довезите её бережно и в целости до Проспекта Мира!» Я ей отвечаю «Хорошо, не волнуйтесь!», а сам думаю, что это за плитка такая, особая. Наверно, не кафельная, а какая-то фарфоровая, не иначе. Забираю я эту плитку нежно, как младенца. Через пакет вижу – круглая, с орнаментами, какая-то необычная. Напугался я, да и завернул её в свою куртку-пуховик на переднем сидении, пристегнул ремнем тихонько. Еду осторожно, едва дыша. Так мы и ехали с ней вдвоём до самого Проспекта Мира, я и плитка. Вдруг снова звонок по телефону, всё тот же взволнованный женский голос: «У Вас всё хорошо?» Я ей отвечаю шутливо: «Конечно, мы прекрасно едем!» Убедившись в моей адекватности, женщина продолжила: «Значит так, Вы довезёте плитку до места, там Вас встретит женщина в шапке и черепаховых очках! Ей отдадите плитку!» Ну, тут я не выдержал: «А можно вопрос?» Женщина растерялась: «Да, конечно…» Я и спрашиваю: «А она хорошо говорит по-русски?» Женщина рассмеялась: «Как Вы, не меньше! Два один в Вашу пользу!» Довожу я плитку, отдаю её в руки, а встречающая женщина не уходит, суёт мне сто рублей и говорит: «Мне велено Вам передать за сообразительность!»

– Вот такой у меня Проспект Мира: что ни поездка, то приключение! Вам не нужно на Проспект Мира? – подытожил он свой рассказ.

– Браво! Вам рассказы писать пора! Я подумаю! – ответила я, и впрямь задумавшись: может, мне тоже нужно на Проспект Мира, для разнообразия?

Но однажды я страшно торопилась, и мне было совсем не до таксистов, настроенных на неспешную беседу или красочные рассказы о жизни. Нервно сжимая сумочку и папку с нотами, я переминалась с ноги на ногу перед подъездом и ощущала свою полную беспомощность. Добежать до метро я никак не успевала, вызвать другое такси уже не могла, а то, которое я сейчас ждала, ползло со скоростью улитки и никак не могло доехать до меня сквозь лабиринт соседних дворов. Когда я почти совсем уж было отчаялась, оно плавно заехало в мой двор. Сверкающий белый форд и улыбающаяся длинноволосая женщина за рулём. На мгновение мне показалось, что это актриса Маргарита Терехова в молодости – миледи из фильма про Д'Артаньяна и трёх мушкетеров. Но таксистка засмеялась серебристым смехом и проговорила:

– Девушка, здравствуйте! Это Вы к метро сильно торопитесь?

– Да, это я! – поспешно ответила и запрыгнула в машину.

– Тогда погнали! – улыбнулась водитель.

И мы начали наше маленькое путешествие. Первой и главной сложностью оказалось выехать из хитрой сети дворов. Двинувшись прямо, по самому простому пути, мы оказались заблокированы двумя мусоровозами. Вывоз мусора в вечернее время – что это: происки судьбы или чья-то нелепая шутка!? Пришлось нам сдать назад, и прилично. Затем мы попробовали поехать налево. Лихо выкручивая руль, моя таксистка рассказывала мне что-то по личностному саморазвитию. Выглядело это крайне экзотично:

– Знаете, я недавно прослушала интересную лекцию про связь нашей речи и программированием нас на определенные события в жизни! – произнесла она, быстро уворачиваясь от велосипедиста. – Например, невинной фразой «Ничего себе!» мы программируем себя на бедность и вечную недостачу чего-то в своей жизни! Или всем известное «Не дай Бог!» наш мозг воспринимает исключительно без частицы «не», ибо он её просто не считывает, и на нас наваливается именно то, чего мы так боялись! Вы только вдумайтесь, как это всё работает! Я сама была в шоке, когда осознала простоту и мощь этого знания! И внутреннее состояние, оно ведь тоже транслирует всё вовне! Вот Вам и подтверждение!

Мы затормозили перед грузовиком с краном, с которого рабочий обпиливал деревья, и огромные куски веток падали прямо на дорогу. Второй вариант нашего выезда из этих бесконечных дворов не увенчался успехом.

– Видите, Вы нервничаете и страшно хотите поскорее выехать из дворов, торопитесь. До тряски в руках! И вуаля: там мусоровозы вечером, тут пилят деревья. Понимаете, да?

Я молча кивнула.

– Как успокоитесь, сразу выезд найдётся! Вот давайте проверим это прямо сейчас! – бодро предложила она.

– Как!? – изумленно спросила я. – Вот так просто взять и успокоиться, когда я ТАК тороплюсь?

– Конечно! Всё важное – просто! Прикройте глазки, дышите и представьте, что Вы уже там, куда так стремитесь, и всё хорошо! Нервное ожидание и нетерпение ещё никому не помогали! Попробуйте! – с энтузиазмом предложила она.

Действительно, что я теряю? Я глубоко вздохнула и закрыла глаза. Перед внутренним взором замелькали радужные картины: я видела, как всё хорошо и складно устраивалось. Когда я открыла глаза, мы уже ехали по дороге, совсем недалеко от метро.

– Вот! Вам удалось! Убедились сами? А знаете почему? Потому что все мы творцы своей реальности! – гордо провозгласила она, изящно подрулив к высадке у метро.

Я поблагодарила её и неспешно покинула необычное такси. Удивительно, но в этот раз героиней рассказа стала я сама. И тут есть, о чём подумать!

Конечно, можно добавить, что в итоге я всюду успела и всё сложилось наилучшим образом. Но я уже и не переживала, когда ехала в метро: в конце концов, ускорить поезд я никак не могу. Поэтому дальнейшее было приятным сюрпризом и вызвало во мне поток благодарностей. С улыбкой победительницы я ехала домой. Был поздний час, и мне подумалось, что лучше вызвать такси до самого дома. В очередной раз гадая, кто же приедет ко мне теперь, я решила закрепить новую технику работы над собой, подаренную мне удивительной женщиной-таксистом. Прикрыв глаза, я представляла себе надежную машину, чистый салон, добросовестного и аккуратного водителя. Да, и, пожалуй, улыбчивого. Так приятно после непростого дня ехать с кем-то и ловить его улыбки, как отблески заходящего солнца!

Вскоре подъехало моё такси. Оно было большим и красивым, и это поначалу смутило меня. Хотя с моим знанием марок и моделей машин, за мной мог приехать и внедорожник, и кабриолет – я бы почти не отличила их. Просто у второго откидывается крыша, вот и все отличия, как мне тогда казалось. Заметив моё смущение, из передней приоткрытой дверцы высунулся таксист с большими чёрными усами и громко спросил меня:

– Дэвушка, добрый вечер! Вы едете на Измайловский бульвар, да?

– Я… – нерешительно ответила.

– Тогда садитесь, чего смущаетесь! – гостеприимно предложил он и улыбнулся улыбкой ярче тысячи солнц. Его золотые зубы сверкали в свете фонарей подлинными драгоценностями.

– Такая машина большая… для меня одной! – выдавила я из себя, но всё же села в такси.

– Какой человек, такое и такси! – гордо произнёс водитель и поправил свои выдающиеся усы. – А ещё Вы, видно, ездите часто, вот Вас фирма и решила порадовать! Так что не бойтесь, я не похититель дэвушек, я обычный таксист! – тепло засмеялся он.

Я улыбнулась.

– Может, Вы ещё и истории для пассажиров знаете?

– Канешно! А как же! Вам грустные или весёлые? – обрадовался таксист.

– Только с хорошим концом, пожалуйста! – попросила я его.

– О, я как раз знаю одну! – воодушевился он. – Рассказал мне эту историю мой брат, Резо, он в области одно время жил и там работал таксистом. В общем, так. В одном небольшом провинциальном городке жил отец Мирон, батюшка в православном храме. И позвали его однажды в деревню в полуразрушенный местный храм освящать воду для крещения. Маршрут был непростой, а ещё зима снежная, всё замело, и ехать километров сорок, вот и вызвал тот батюшка такси до того храма. Таксист, брат мой, долго жил среди местных, но в той деревне всего пару раз бывал. Однако согласился отвезти батюшку: работа есть работа. Да и как священника-то не отвезти? Батюшка после утренней воскресной службы был немного усталым, но дал Резо подробные инструкции, как проехать к церкви, ведь помнил он, как изгибается дорога и переплетается с рекой, но мостик отчего-то всего один. Вот как бывает! Машина ехала ровно, укачивая отца Мирона точно в люльке, и он, утомленный заботами, задремал. Проснулся батюшка, а вокруг заснеженное поле и край той самой деревни виднеется. Через реку на почтительном расстоянии стоит искомый храм. Таксист в ужасе озирается, не понимая, где же он проскочил нужный поворот. Отец Мирон очнулся и просит моего брата отвезти его к церкви, ведь до моста несколько километров, а его давно ждут, мёрзнут в продуваемом всеми ветрами храме! Резо и рад бы, но в бензобаке бензина осталось в обрез, только до заправки доехать. Батюшка повздыхал и полез за телефоном кого-то из прихожан на помощь звать. А связи нет, никакой, мёртвая зона! И у брата моего телефон точно умер! Нет сети в той деревне, хоть ты тресни! Стали они вместе думу думать, что же делать-то!? И решили выехать на деревенскую дорогу: может, проедет кто мимо, подвезет батюшку. Вечернюю службу ж ещё служить в своём храме, успеть надо позарез! Однако воскресенье, зима, уж скоро сумерки, и машин нет. Редкий водитель остановился, но и у него нет бензина, сам до заправки дотягивает! Да что ж ты будешь делать! Тогда батюшка вылез из машины, встал лицом к реке, в сторону храма и начал молиться. Молился он, молился под порывами холодного ветра, и вскоре, после всех этих мытарств и метаний, молитвы его были услышаны. На поднятую руку Резо остановился старенький грузовичок «Газель». Румяный парень, водитель того грузовичка, оказался соседом моего брата. Так вот, он быстро и аккуратно довёз отца Мирона до храма. Замерзшие прихожане, лишь завидев его, возрадовались и шумно приветствовали долгожданного батюшку. А он только выдохнул в ответ: «Бог слышит нас, братья и сестры! И Он вывел меня к вам!» – закончил, наконец, мой таксист.

– Как Вам история? Конец хороший? – бесхитростно поинтересовался он.

– История волшебная, спасибо Вам! И конец её выше всяких похвал! – благодарно откликнулась я. – Давно ли она случилась? – мне представлялись восьмидесятые годы прошлого века, никак не позже.

– Да года два назад, совсем недавно! – небрежно ответил водитель.

– Удивительно! Тогда она возвращает мою веру в человечество! – бодро воскликнула я.

– Очень рад, что она Вам понравилась! Значит, для Вас её и хранил! Держите конфетку – всем хорошим слушателям выдаю! – улыбнулся таксист и протянул мне шоколадную «Белочку».

Как мило! Настроилась на приятного водителя, а он оказался ещё лучше!

И всё же самыми незабываемыми поездками были путешествия на такси с детьми. Именно путешествия, потому что короткая поездка всенепременно превращалась в какой-то балаган, насыщенный хохотом, шутками и шалостями или в увлекательную викторину для водителя, застигнутого врасплох, или в целую сагу, в которой таксисту была отведена роль печального рыцаря без страха и упрёка. Конечно, печального, ибо изменить что-либо он был не в силах, и даже руки его были заняты.

Итак, поездка номер один. На улице глубокая осень, на небо и дома спустился лиловый вечер. За окном льёт безжалостный ливень, пуская крупные пузыри на лужах, а у нас с двумя маленькими дочками стоит задача: добраться до их занятий без опозданий. Судорожно вызывая такси, я надеюсь, что оно не слишком задержится, что происходит обычно из-за двух детских кресел, которые отчего-то в немыслимом дефиците. Параллельно с вызовом такси я нервно поторапливаю девочек. Они испытывают моё терпение снова и снова. Сначала разбойницы делят одежду, потом принимаются играть в кукол прямо на полу прихожей, а затем и вовсе застревают в туалете. Тем временем, такси внезапно приезжает в рекордные сроки. Совершив волевой акт, я кое-как одеваю их и выскакиваю из дома с папками и сменкой на перевес. Но младшая берёт реванш за столь стремительный выход и требует немедленно выдать ей сумку с занятиями и сменку. Ведь это ЕЁ сумка. Прямо здесь, на лестнице, вырывая из моих рук. Спутанные сумки падают на грязные ступени. Я рычу, подхватывая их все, и тащу девочек к выходу из подъезда. Младшая, потерпев неудачу, вся обращается в страшный рёв и плач. Я красная и взъерошенная понимаю, что ещё немного и я взорвусь, как тот шарик у Винни-Пуха. Ситуацию слегка смягчает встреченная в подъезде бабушка-соседка. Она ласково сюсюкает с моими девочками и говорит им, какие они красавицы и умницы, не обращая внимания на страшный рёв. Младшая замолкает и принимает изящную позу, громко шмыгнув носом. Всё-таки красота спасёт мир!

И вот, спасительное крыльцо и жёлтое такси, ожидающее нас под потоками воды, льющейся с неба. Осталась пара шагов до заветной дверцы и… я осознаю, что мы забыли взять с собой зонтики. Младшая ненавидит капюшоны и мокрую голову одинаково сильно – налицо неразрешимое противоречие. Средняя недобро поджимает губы и складывает руки на груди в непримиримом жесте. А у меня нет ни капюшона, ни протеста. Молниеносно что-то сообразив, я хватаю сумку и, держа её над головой младшей, бегом доношу её до такси. Водитель, наблюдая мой манёвр, выскакивает навстречу и закидывает младшую внутрь, попутно пристёгивая её ремни. Изнутри машины доносятся жуткие вопли «Меня пристегнёт ТОЛЬКО МАМА!» Но я бегу за средней и повторяю свой маленький подвиг. Оказавшись в машине, она первым делом спрашивает меня ледяным голосом: «А чьей сумкой с занятиями ты прикрывала нас от дождя?» Я усаживаюсь поудобнее и медленно открываю промокшую сумку. Конечно, это сумка средней дочки. Она плачет и отказывается иметь со мной дело, угрожая уплыть от нас всех на необитаемый остров. Я чувствую, что я тоже готова уплыть на самый-пресамый необитаемый остров: по лицу и за шиворот стекают холодные, мокрые струи, волосы спутались, ноги хлюпают, а в ушах стоит непрекращаемый гул и стенания. Сама не зная зачем, я умоляюще смотрю на водителя. Очевидно, мой жалкий вид подействовал на него как ушат холодной воды. Шумно прочистив горло, он вдруг восклицает зычным басом:

– Таак! Машина отправляется! Кто кричит, покидает её и остаётся под дождём! Это говорю я, Гоги, хозяин этого такси! Бойтесь ослушаться меня!

В машине повисает непривычная, режущая мне слух тишина. Девочки замолкают и смотрят благоговейно на голосистого таксиста. Ровно минуту мы едем тихо и спокойно, как в приторных семейных фильмах, где все послушные и улыбаются. Первой не выдерживает младшая:

– Значит, ты Гоги – хозяин такси? – задаёт она риторический вопрос и, дождавшись его кивка, продолжает. – Давно это у тебя? А жена есть? А кто тебе сушит ботинки? Где твои дети? Они любят мороженое?

Под непрерывным артобстрелом прямых личных вопросов Гоги теряется и бормочет что-то вроде:

– Такая маленькая и такие вопросы задает! Чудеса какие-то!

– А сколько тебе лет, малышка? – громко говорит он.

– Ты не ответил на мои вопросы, дядя! А сколько мне лет, это секрет, и вообще я девочка, неприлично такое у меня спрашивать! Отвечай, сколько тебе лет сначала! – строго выговаривает таксисту младшая.

Огорошенный Гоги пытается что-то ответить, но тут в разговор вступает средняя, и он совсем съеживается перед своим рулём, не зная, куда и деваться.

– Ей три с половиной, а мне шесть с половиной, считайте, почти семь. Поэтому говорите со мной сначала, я совсем взрослая! Знаете загадки? – уверенно вопрошает средняя.

– Большая ты, да… Вроде, знаю… – неуверенно бормочет таксист.

– Сейчас проверим, как Вы знаете! – голосом строгой учительницы заявляет средняя. – Слушайте! – воскликнула она и процитировала загадку из эпической повести «Хоббит» Р.Толкина:

Пожирает всё кругом:

Зверя, птицу, лес и дом.

Сталь сгрызёт, железо сгложет.

Крепкий камень уничтожит.

Власть его всего сильней,

Даже власти королей.

Гоги чуть не выпустил руль. Глаза его лихорадочно забегали. Теперь уже он смотрел на меня умоляюще. Я пыталась ему дать подсказку незаметно от своей шестилетней умницы и тут же услышала её суровый окрик:

– Мамочка, не подсказывай! Он должен справиться сам!

Я вздрогнула, но выразительно постучала по циферблату указательным пальцем, косясь на них глазами. Гоги отчаянно выкрикнул:

– Часы!

– Дядя, Вы что! Кого это часы уничтожают! Это же классика! – чопорно выговорила она ему и демонстративно отвернулась к окну.

Тем временем, обиженно всхлипывающая всё это время младшая, подала свой жалобный, но звонкий голосок:

– Вот почему она меня перебивает всегда! Я хочу говорить! Теперь, дядя, слушай мои загадки! Страшное, но не воет, в земле живет, молчит, и мама на рынке покупает! – выдала она.

Гоги испуганно выкатил глаза и робко посмотрел на меня. Я тихонько почавкала ртом ему в помощь, но он только испугался ещё больше. Младшая, видя его затруднения, сжалилась-таки:

– Что ж ты, дядя Гоги! Это ж редиска! Разве ты не ешь редиску!?

Гоги отрицательно потряс головой, а потом закивал. И мы приехали. Такого вздоха облегчения я не слышала никогда в жизни. Он даже выскочил на дождь с зонтом, чтобы проводить нас до крыльца и убедиться, что мы не залезем обратно в его машину. Однако мои суждения оказались ошибочными.

– Вы удивительная мама! Терпения Вам! И сил побольше! – воскликнул он и помахал нам рукой.

Ощутив на голове венец своей удивительности, я, растроганная и промокшая, вошла внутрь здания. Теперь я и забыла, что переживала о нашем опоздании и нервничала, отражая капризы своих дочек. Спасибо чуткому таксисту, он помог мне снова ощутить, какие у меня чудесные детки и какая я мама! А что ещё важно?

В самом деле, что ещё важно? И в связи с этим мне вспомнилась наша с девочками поездка номер два. Мы возвращались домой вечером после детского праздника в их развивающем центре. На улице метёт то ли снег, то ли дождь. Ветер завывает так, словно вообразил, что он волк. Я торопливо заказываю такси, мысленно задаваясь вопросом: отчего нам так везёт с погодой, когда мы хотим попасть домой или наоборот, на занятия? Может, это знак? Мол, сидите дома, тут темно, холодно и страшно! А вам опять неймётся!? Ещё как неймётся, доложу я вам! Глядя на то, как за пять минут гелевая ручка превращается в тоннель для бумажного червячка, наконечник стрелы, копьё робота и мерзкую, липкую субстанцию, именуемую теперь краской для обоев, я честно признаюсь себе: мир огромен, а ресурсы нашей квартиры весьма ограничены! Стало быть, отсидеться не удастся! Хотя иной раз помогает совместная выпечка хлеба, пирогов и печений или создание безумного коллажа из журнальных вырезок или проведение раскопок в детской, именуемых страшным словом УБОРКА. Помогает, но надолго ли? Сладкие минуты общения с любимыми куколками плавно перетекают в глобальные перестановки и зачистку всего дома. Получается, благодаря этим чудесным созданиям у нас дома всегда чисто, почти всегда, то есть. И порядок, плавающий такой, но он есть. Однако не в силах сдерживать их творческие порывы, я сдаюсь. И тогда помимо рутинных занятий вроде рисования или танцев мы идём на очередной мастер-класс и праздник в наш развивающий центр. Всё это заканчивается всегда одинаково: чаепитие, беготня и дикие вопли после, тысяча и один способ побеситься на ближайшей детской площадке и закономерно позднее возвращение домой. Что ж, я смирилась. Ведь есть же такси! Необязательно тащить на себе ошалевших от радости и веселья чад, можно вызвать таксиста и понадеяться, хотя бы чуточку, на его доброе взаимодействие с нами. В общем, жребий брошен. Он уже едет, а я пытаюсь вытащить двух маленьких девочек на улицу, и понимаю, что, наверно, это эволюция: ведь каждое следующее поколение, по идее, сильнее и лучше предыдущего. И раз в них так много энергии и сил, может, они лучше, здоровее, сильнее меня? Это ли не плюс? Хотя, возможно, я просто сегодня пятьсот раз мыла пол, гладила и весь день готовила разную еду, непрерывно, если быть точной, из-за непогоды за окном. А в непогоду, как известно, дети могут бесконечно делать две вещи: есть и разрушать. И причём весьма талантливо! Поэтому я, наконец, признаюсь, что я просто устала и мне так удобно – иметь возможность вызвать такси и сделать это. Отчего так сложно просто взять и признаться самой себе, что чего-то не можешь, неясно, но это после. А пока я ловлю хохочущую младшую, решившую танцевать под дождём прямо в колготках и платьишке. На её румяной, разгоряченной мордашке светятся радость и какое-то безграничное, бескрайнее веселье. Она хочет найти им выход, но зимняя буря тёмным вечером этому совершенно не способствуют. Я уговариваю, объясняю, я злюсь, угрожаю, что такси уедет. Никакой реакции. Внутри поднимается панический страх: если я не могу справиться с собственными детьми, всего-то тремя, то с чем я могу справиться? Тогда я просто встаю, одеваюсь и спокойно говорю своим шалуньям: «Девочки, я устала и уезжаю на такси. А вы ведь доберетесь, правда?» И начинаю плавно двигаться к выходу. На лицах администраторов и педагогов в костюмах зайчиков и клоунов написан неподдельный ужас. Они словно безмолвно кричат «А мы!? А как же мы!? Не оставляйте нас!!!» Потому что мы в центре последние и самые бодрые из всех присутствующих и всех ушедших. Мы бодры и веселы, прямо ух! Однако мой неожиданный и спокойный маневр замечен. Младшая перестает смеяться и скакать босиком и, едва не плача, умоляет не оставлять её. Средняя перестаёт без умолку болтать со своей учительницей в костюме снежинки и начинает, всё-таки да, одеваться. Я невозмутимо собираю сменку и маленькие рюкзачки и прошу зайчика и снежинку проводить двух детишек до дома. Те и рады бы подыграть, но отчего-то ужасно напуганы. Неужто и впрямь поверили в мою отчаянную и бесхитростную игру? В таком случае, я расту в собственных глазах! И девочки мои, кажется, это тоже понимают, потому что не проходит и трёх минут, как они уже толкутся у входной двери, поторапливая меня, ведь дядя-таксист может уехать. Ещё как может! А может дождаться, но увидит, услышит нас, и точно удерёт. Так что надо торопиться, погода и обстоятельства не на нашей стороне! Бежим навстречу непогоде, попутно махая руками зайцам, снежинкам и клоунам! Они выдыхают с облегчением, мне их жаль.

Последний рывок, и мы добегаем до такси. Вдруг из водительской двери неуклюже выползает что-то большое и мохнатое. Я пугаюсь и интуитивно прикрываю собой детей, они вцепляются в меня и замирают. Так мы и стоим под мокрым снегом, подставленные всем ветрам, и с нескрываемым ужасом, почти как в голливудских фильмах, наблюдаем за появлением водителя. Когда он выпрямляется в полный рост, я начинаю различать у него за спиной длинные, серые уши, понуро свисающие вниз. Медленно повернувшись к нам, это мохнатое существо с ушами раздраженно вопрошает:

– Вы на Измайловский бульвар? Так залезайте, закончим этот бесконечный день уже!

Очнувшись от столбняка и немоты, я понимаю, что ко мне обращается огромный, грустный заяц, он же водитель такси. Не придумав ничего лучше, я робко ляпаю первое попавшееся:

– Простите, а у Вас права есть?

– Что!? Вам прямо тут показать? Или сядете всё-таки в машину уже!? – заяц рычит, не скрывая своего раздражения и досады.

– А вдруг Вы маньяк? – я делаю очередную неудачную попытку оттянуть время или получить возможность ретироваться.

– И мои права на вождение автомобилем Вам прояснят этот вопрос!? Я не сдавал экзамен на маньяка, сразу говорю, таких вопросов там не было, – мрачно шутит он и раскрывает нам двери, проверяя попутно, хорошо ли пристегнуты детские сиденья.

Вздохнув я понимаю, что ретироваться уже не удастся. К тому же, мы все мокрые. Да и вообще, это ещё вопрос, кто из нас маньяк! Пусть сначала выдержит моих девочек и не сбежит из собственной машины на середине пути! Кое-как усевшись, мы начинаем свой путь домой. Я сижу рядом с водителем-зайцем и с опаской разглядываю его. Он свиреп и молчалив. Кажется, скажи я слово, и он рявкнет по-собачьи. Однако я не успеваю ничего сказать, ведь сзади сидят девочки, и, очевидно, тишина необыкновенно тяготит их.

– Дядя заяц, держи конфету! Ты, наверно, устал, а вот съешь её и улыбнёшься, и точно не будешь маньяком! – внезапно младшенькая расчувствовавшись отдает таксисту свою конфету.

Он неловко принимает её, бурча слова благодарности. А потом начинает шмыгать носом. Когда шмыганий становится слишком много, горе-таксист начинает вытирать глаза своими длинными серыми ушами. Я неловко ёрзаю на своём сидении и не знаю, что лучше: вежливо игнорировать или участливо совать платочки. Средняя дочка не мучается выбором и ласково спрашивает зайца, то есть водителя:

– Дядя, тебя выгнали, да? И одежду отняли? Остался только костюм зайца, да?

Я перестаю дышать, наблюдая за реакцией дяди Зайца. Он немного сильнее шмыгает, пытаясь собраться с чувствами, но всё же преодолевает себя и отвечает почти небрежно:

– Я сам ушел! Никогда нельзя оставаться там, где тебя не ждут! Особенно если все волки, а ты почему-то заяц! А костюм, он тёплый, ничего, перебьюсь, и детишкам нравится!

– Нравится, когда заяц не злой и не рыдает, – неслышно пробурчала я, но ошиблась.

– Конечно, всем весёлый заяц нравится! Но заяц он тоже человек! Простите, что я не в форме сегодня! – с вызовом ответил он на моё бурчание, и я густо покраснела.

– Ничего, дядя Заяц, всё наладится! Вот съешь конфету и увидишь, как всё хорошо! Мне помогает! – искренне советует ему младшая.

Заяц благодарно кивает, и уши качаются за его спиной.

– А чтобы уши держались прямо, а не висели, кушай побольше морковки! Конфеты ж заедать надо, а то зубки выпадут! – важно резюмирует младшая.

– Человека из дома выгнали, а ты ему с конфетами своими! И вообще, от конфет диабет бывает. А кому нужен заяц с диабетом, пусть и со стоячими ушами!? – парирует средняя.

Заяц снова шмыгает и вытирает глаза ушами.

– А у меня муж полгода в командировке! И конфеты не помогают! Я бы тоже, может, походила в костюме зайца с несчастным видом, а мне нельзя! – не ожидая от самой себя, выпаливаю я вдруг.

– Если б я мог выбирать! – с надрывом отвечает мне заяц.

– Дядя, выбирай костюм медведя в следующий раз! Их все боятся! – серьёзным голосом посоветовала ему младшая на прощание.

А я благодарно выдохнула. Всё-таки, не самая плохая поездка! И девочки вели себя на удивление примерно: отвлеклись на кого-то сильно интереснее их мамы.

Заяц с достоинством вышел из машины и помог детям вылезти наружу. Мы дружно помахали ему вслед.

– Держи выше нос, заяц! – пожелала ему средняя напоследок.

А на крыльце нас уже ждал старший сын, отдыхавший от нас дома.

– Где вы были!? Знаете, сколько времени? И что за страшный заяц вас привёз? – возмутился он.

– Он не страшный, его из дома выгнали! Наверно, он любил сидеть дома один! – мрачно сообщила брату средняя и гордо зашла в подъезд.

– Да! И ему совсем не давали конфет, потому он сник! – заявила младшая в запачканном грязью платье и со сладким кремом на щеках.

– Мам, что ещё за вечеринки с грустными зайцами и тортами? Почему всё интересное без меня!? – разозлился сын.

– Потому что всё интересное там, где мы вместе, – устало проговорила я и зашла в подъезд.

Где-то там, в этой непроглядной тьме и непогоде непрерывно снуют по дорогам желтые, белые и самые разные такси. В них такие непохожие и такие нужные таксисты, которые всегда приезжают к тем, кто их ждёт, быстро довозят, когда спешишь, помогают принести тяжелое, шутят и развлекают своих пассажиров, рассказывают истории или просто гордо молчат. Главное, они есть! И пока мы согреваемся в своём уютном, тёплом доме, они ездят по слякотной Москве, подстраиваясь под прихоти любых пассажиров. Спасибо, дорогие мои таксисты!

Доктор Солнце

– Скажите, когда Вы в последний раз радовались глупым пустякам?

Лариса изумлённо посмотрела на своего доктора. Что за вопрос такой!?

– Как это, пустякам? – притворно возмутилась она, а сама задумалась: а, правда, когда?

– Как в детстве, Лариса! Без цели и ожиданий, без ограничений и контроля, просто радость ради радости! Помните такое за собой? – мягко пояснил доктор.

Девушка печально посмотрела на него и отрицательно помотала головой.

– Не помню! – прошептала она одними губами.

Доктор покачал головой.

– У Вас ровно месяц на то, чтобы наполнить свою жизнь радостью и вспомнить, чего Вам хочется! Сейчас я Вам нарисую схему, как разрушительные эмоции влияют на определённые зоны мозга, и тот посылает искаженные сигналы в органы, ткани, на клеточном уровне. Он говорит им, теперь сбой – это норма, и они мутируют. Понимаете? Если этот механизм закрепляется на органическом уровне, то помочь консервативным лечением уже очень сложно, почти невозможно, понимаете?

Повисла неловкая пауза.

– Что же мне делать? – тихо спросила Лариса, глядя на доктора с надеждой в глазах.

– Радоваться! И немедленно! Измените этот механизм, и организм со всем справится сам! Это реально! Сейчас всё зависит от вас! Я верю, что Вы справитесь! – уверенно произнёс доктор и встал со стула, обозначая таким образом, что приём окончен.

Лариса улыбнулась ему в ответ. Он же ободряюще подмигнул ей и шепнул: «Вам необходимо пуститься во все тяжкие!»

Лариса вышла в раннюю весну и глубоко вдохнула. «Ладно, в поликлинике от меня отказались, в медцентре тоже, все дружно гонят под нож, а здесь предлагают радоваться. Пожалуй, надо попробовать… что я теряю? Нож не убежит… А я… может, вспомню, чего хочу, наконец?» – мысли её порхали тревожными птицами, но дышалось всё же несравненно легче. Этот доктор заставил её улыбнуться и задуматься о своей жизни. Может, в этом суть аюрведы – науки о жизни?

Весна ответила на мысли Ларисы нежным ветерком и весёлым чириканьем воробьёв. Они сгрудились все вместе, заняв целый куст, нахохленные смешными шариками, и радостно пели свою оду этому дню, солнцу и весне. Девушка засмотрелась на них и только успела подумать, что она так не умеет, как земля вдруг завертелась над ней, и Лариса рухнула в лужу, коварно прикрывавшую весенний ледок. Проехав по луже всей собой, она как в замедленной съёмке наблюдала удивлённых прохожих, замерших в ожидании окончания её пируэта, малышей в сквере, показывающих мамам на странную тётю, а ещё воробьёв смешливо чирикающих на неё теперь уже с высоты соседнего дерева. «Им оттуда лучше видно, вот противные!» – подумала Лариса.

– Девушка, Вы купаетесь? Или просто упали? – послышался вдруг вкрадчивый мужской голос где-то у неё над ухом.

Лариса медленно повернула голову в сторону и увидела начищенные до блеска мужские ботинки и элегантные офисные брюки.

– Просто купаюсь. Разве не видно? – сварливо ответила она ботинкам, удивляясь сама себе, и попыталась было встать.

Не тут-то было. Мокрый лёд немедленно вернул её обратно в лужу. Лариса не выдержала и зарычала от злости, ударив кулаком по луже. А потом вдруг дико расхохоталась. Ботинки молча приблизились, и девушка почувствовала, как невидимая сила решительно поднимает её над лужой и ставит на ноги. Медленно подняв глаза, Лариса увидела своего спасителя. Подтянутый, широкоплечий мужчина как раз отряхивал своё пальто от нежданной мокроты. Когда их взгляды встретились, он ухмыльнулся.

– Рано ещё купаться, – спокойно произнёс он и протянул ей салфетки.

– Спасибо большое! В следующий раз непременно последую Вашему совету, а сегодня вот не выдержала, вода-то как хороша! – вместо благодарности она съязвила и ехидно улыбнулась.

– Да, купания особенно показаны при определенных склонностях характера! – парировал её собеседник и зашагал в противоположном направлении.

Лариса хотела догнать его и наговорить ему кучу всякого. Но с бирюзовой куртки стекала грязная вода, было зябко и неуютно. «Подумаю-ка я лучше о себе! Вытащил из лужи, и спасибо! Чего я взъелась вдруг ни с того ни с сего?» – изумленно подумала она и зашагала в сторону ближайшего кафе. Внутри было тепло и вкусно пахло кофе. Однако интерьер был не из дешевых, и само заведение было явно не для посетителей средней руки. Лариса зашла внутрь слишком быстро и, конечно, не обратила внимания на вывеску. Вышедший ей навстречу менеджер зала, подтвердил самые худшие опасения Ларисы. Он медленно оценивающе оглядел её с головы до ног. Девушка встретилась с ним взглядом и вспыхнула. Не успел менеджер раскрыть рта в вышколенной улыбке, разящей высокомерием, как Ларисы и след простыл. Она бежала по улице и хохотала в голос, точно сумасшедшая. Это ж надо было вломиться в такое пафосное заведение в куртке, вываленной в луже! Они там, наверно, долго ещё нашатырь будут нюхать, в себя приходить от её появления!

Через какое-то время Лариса вынуждена была замедлить свой бег: теперь она явственно ощутила, как продрогла и проголодалась. Решительно распахнув первую попавшуюся дверь, девушка успела подумать, что два пафосных заведения никак не могут попасться ей подряд, друг за другом. Действительно, кафе оказалось очень милым, и первая же официантка предложила Ларисе влажные салфетки для куртки. Кроме того, ей сразу посоветовали какой-то необыкновенно согревающий и полезный чай, поэтому она его заказала и была очень довольна этим. Затем Лариса что-то вспомнила и, порывисто вскочив на ноги, ринулась в туалет. К несчастью, откуда-то возник весьма расторопный официант с горячим кофе. Они столкнулись в лобовую, как два упрямых барана, и каждый со своей скоростью. Поднос полетел в одну сторону, официант – в другую, а кофе… Послышался сдавленный возглас, и через мгновение девушка с ужасом рассматривала своего недавнего знакомого в элегантном костюме и ботинках. Который теперь являл весьма печальное зрелище. Серый твид и голубая рубашка заплыли тёмным кофейным пятном, которое грозило растечься ещё дальше и шире.

– Это вендетта? Можно спросить, за что? – негодующим шепотом произнес Ларисин недавний спаситель.

– Ой! Простите! Я так спешила привести себя в порядок… и тут на моём пути… Ой! – только и смогла произнести девушка.

– Неужели не было других кафе на Вашем пути? – едко поинтересовался её визави, промакивая пятно от кофе салфетками.

– Были, но меня оттуда выгнали… почти… я сама выгналась во избежание… – неловко пробормотала Лариса. – Давайте я Вам помогу? Как-нибудь…

– Нет уж, спасибо! Это я как-нибудь и сам могу! И безопасней выйдет! – парировал мужчина и представился. – Я Алексей, и очень надеюсь, что Вы меня не преследуете, чтобы узнать это!

– Что это я буду Вас преследовать? Обычно наоборот бывает, между прочим! Или Вы полагаете, я пала жертвой Вашего сногсшибательного обаяния и элегантности!? – рявкнула Лариса и гордо удалилась в туалет.

– Вот везение! Только бабы с пустым ведром и чёрной кошки не хватает! Хотя эта девушка стоит десяти таких баб… – пробормотал Алексей, с опаской направляясь в соседний туалет.

Лариса, в свою очередь, также боязливо вышла из туалета. Завидевший её издалека официант предпочёл свернуть в другую сторону. Девушка широко улыбнулась. Теперь все мужчины в радиусе 100 метров её боялись… мда, не слишком весело, на самом-то деле, но зато разнообразие. Робкая и тихая Лариса – гроза мужчин, эге-гей, поберегитесь! С этими мыслями она подозвала бледного официанта (вероятно, он всё ещё переживал этот неловкий момент где-то в глубине души или же просто опасался от неё всяческих фокусов) и заказала неприлично много вредной, сытной, вкусной еды. Для неё это было равносильно шагу в пропасть. Столько лет лечебных диет, ограничений, разумности, и всё к одному: врачи разводят руками в своём бессилии. Что ж, послушаем солнечного доктора, и порадуемся на своём веку-у-у, пропела про себя Лара. Она и думать забыла о своём недавнем знакомом, впрочем, мысль угостить его кофе у неё всё же промелькнула, но тут начались сомнения. Не многовато ли кофе ему за одно утро? Или, что ещё хуже, не воспримет ли он этот жест вежливости как попытку заигрывания?

Алексей сидел через столик от Ларисы и никак не мог сосредоточиться на своей еде. Он провернул с самого утра важную сделку и мог бы почивать на лаврах своей успешности, однако испытывал беспокойство и всё время поглядывал на свою странную новую знакомую. Она заказала самые сытные и калорийные блюда из меню. Много блюд. Он с завистью наблюдал, с каким аппетитом девушка уплетает за обе щеки то, что его невеста даже и рассматривать бы не стала в качестве еды. Он наблюдал и словно ел сам, мысленно. В этой нелепой девушке было столько хаоса и недоразумений! Столько жизни и энергии!

Лариса съела всё, что заказала, до последнего кусочка, и улыбалась довольной улыбкой чеширского кота. Вообще, сегодня она улыбалась много, по поводу и без, просто так! Представив себя круглым и пушистым чеширским котом, с широченной улыбкой от уха до уха, Лара невольно мяукнула тягуче и спокойно. А затем подозвала официанта и заказала самый шоколадный десерт. Кроме того, она успела шепнуть ему кое-что на ухо. Официант выпрямился и ухмыльнувшись направился к Алексею. Загадочно посмотрев на гостя заведения, он произнёс:

– Прошу прощения, дама вон за тем столиком спрашивает Вас, хотите ли Вы кофе? Или чаю? Или десерт? И просит Вас сообщить мне о своём выборе!

– Дама считает, мне мало того кофе? Хотя внутрь мне так ничего и не попало! Что ж, выбираю эспрессо и шоколадный десерт, раз такое дело!

Глаза официанта победно сверкнули, но вслух он ничего не сказал. Алексей же, напротив, счёл своим долгом подойти к своей новой знакомой.

– Благодарю Вас за кофе с десертом! Можно к Вам присоединиться? – галантно спросил он.

– Да, конечно! Меня зовут Лариса, Вы ведь за этим пришли, не так ли? – ехидно произнесла она.

– Конечно, я не смог бы спокойно спать, не зная, как зовут девушку, которая облила меня кофе, устроив мне настоящий кофейный душ! А сама до этого искупалась в луже, распугав молодых мамочек с детишками! Теперь я знаю, кто Вы, и буду спокоен! – парировал он.

– У нас с Вами не разговоры, а теннисные сеты, Вам не кажется? – вкрадчиво спросила Лариса.

– Да, что-то в этом есть, согласен!

– Ваш кофе и десерты! – боязливый официант предусмотрительно поставил печально известный поднос на соседний столик и аккуратно передал своим гостям заказанное.

– О, у нас с Вами одинаковые десерты! – заметила Лариса и принялась с энтузиазмом поглощать своё самое шоколадное лакомство за последние пять лет.

Алексей замер. Вблизи эта девушка ела ещё аппетитнее, чем через столик. Ему стало не по себе. Отчего-то его собственный аппетит сосредоточился совсем на ином: мужчине вдруг остро захотелось схватить Ларису в охапку и утащить отсюда куда-нибудь далеко-далеко, где будут только она и он. С трудом стряхнув с себя странные иллюзии, он решил всё же последовать примеру девушки и тоже стал пробовать десерт. Он был бисквитным, кремовым, с сахарной глазурью, липким соусом и вкусными украшениями – и всё это великолепие было шоколадным. Официант стоял в стороне и с завистью смотрел, как гости поглощают десерты. Соус летел на скатерть, крошки падали на пол, орешки и медальоны ссыпались с тарелки, но эти мужчина и женщина не замечали ничего вокруг. Они ели и смеялись так, словно мир остановился и наслаждался моментом вместе с ними.

Перепачканная шоколадом и счастливая Лариса с энтузиазмом что-то рассказывала своему спутнику. Алексей слушал её милую чепуху про лужи, чопорных официантов, весну и мир во всём мире и удивлялся сам себе. Обычно женская болтовня бесконечно раздражала его и казалась каким-то нелепым шумом, но сейчас радостный словесный поток новой знакомой звучал для его ушей журчанием весеннего ручья. Он слушал звук её голоса, наблюдал за её живой мимикой и горящими жизнью глазами. Её шоколадные губы смеялись, растягивались в ухмылках и изображали сотню забавных гримас. Алексей смотрел завороженно, ожидая, что будет дальше. Однако Лариса задала вопрос и терпеливо ждала ответа. Сделав паузу, она повторила его ещё раз:

– А что Вы думаете об этом?

Алексей будто очнулся от какого-то сна и недоуменно уставился на Ларису, часто моргая. Она посмотрела на него секунд десять и зашлась бесстыдным, радостным смехом.

– Вы смешной! Я про себя, конечно, сильно удивилась, что Вы меня так долго и внимательно слушали, а Вы, оказывается, вовсе не здесь! – улыбнулась Лариса.

– Эээ, наоборот, я был слишком здесь, извините, заслушался!

– И ничего не услышали! Ну, ничего, всё равно так внимательно меня ещё никогда не слушали! Вам можно играть в кино! Я бы поверила в Вашу вовлеченность в беседу, ни на секунду не сомневаясь! – продолжала смеяться девушка.

– Ладно! Уговорили! Когда закончу с бизнесом, пойду в актеры, так и быть! И буду звать Вас на каждую премьеру! Придёте?

– Конечно, приду! Буду самой преданной поклонницей, хранящей тайну Вашего восхождения!

Они смеялись вместе, совершенно позабыв о своих делах. Время словно замерло. За окном светило весеннее солнце, весело чирикали воробьи, и лужи сверкали так ярко, что порой ослепляли прохожих. Но внешний мир сам вспомнил о тех, кто выпал из его игры. Телефон Ларисы громко запиликал, нарушив идиллию момента. Она скривилась, но нехотя взяла трубку.

– Здравствуйте, Юрий Николаевич! Да, уже почти… Да, но… – девушка покорно соглашалась со всем, закатывая при этом глаза.

Алексей посмеялся про себя над её гримасами и тихо оплатил их счёт на кассе. Лариса ничего не заметила, продолжая неприятный телефонный разговор. Тогда её спутник понаблюдал ещё немного за ней и, положив свою визитную карточку под чашку Ларисы, неслышно направился к выходу. Вскоре ей всё-таки удалось отделаться от шефа и его нотаций, и она с зубовным скрежетом повесила трубку. Алексея нигде не было, вместо него под белоснежной кофейной чашкой лежала его визитная карточка и чек за оплаченный обед. На обороте карточки было небрежно выведено от руки: «Рад знакомству! Если захотите ещё упасть в лужу, звоните мне! Или просто так! Например, чтобы съесть вместе вредный-превредный десерт!» Лариса, расстроенная было его ранним уходом, тепло улыбнулась и зажмурила глаза, в красках представляя, как она падает в лужу с огромным шоколадным десертом в руке, но Алексей ловит её и наливает горячего кофе для согрева и настроения.

– Хорошенького понемножку! – прошептала она и стала собираться на работу. Делала она это медленно и неохотно.

А на улице продолжалась весна. Никто не ставил её на паузу, и чужие разочарования и падения её нисколько не трогали. Она наполняла всё вокруг, непрерывно нагревая солнцем землю, почки деревьев и людей. Её лёгкий ветерок разносил вкусные ароматы, пробуждая во всём живом жажду жизни и новые надежды. Пение её птиц услаждало слух и напоминало о прекрасном вокруг. Оно есть, оно в нас. Весна пробуждала сердца, оттаивая их от привычного льда обид и разочарований. Весна давала очередной шанс всему живому возродиться и возрадоваться. Лариса шла и ощущала всем своим существом, что на нелюбимую работу ей идти совсем не хочется. В ней словно что-то переключилось, и все её глубинные желания, подавленные грузом вечного «надо» и «нельзя», вылезли наружу. Она шла и протестовала всем телом. Заныл живот, загудела голова, а затем и вовсе онемела часть ноги, и девушка, неловко наступив на остатки льда, рухнула наземь. Всё потемнело и прояснилось одновременно. Стало как-то легко, тепло, нестрашно. Может, это сон? Или полёт наяву? Или что-то другое необычное и неизведанное?

Что бы то ни было, но когда Лариса открыла глаза, всё вокруг было белым, начиная простынями и заканчивая стенами. «О, я умерла, и это белое чистилище, наверно!» – вообразила она вдруг. Но тут послышался грохот упавшего жестяного ведра, чьи-то ругательства и суета бегущих ног. Вздохнув, девушка с сожалением констатировала, что она в обычной больнице, и нет в этом ничего возвышенного. Попытавшись сесть на кровати, она обнаружила, что сделать ей это весьма непросто, ибо всё тут же начинало плыть и качаться. Тогда она ощупала себя, проверив на всякий случай, на месте ли ноги-руки и всё прочее. Нога ниже колена была плотно перебинтована и загипсована, на голове тоже нащупывался бинт. «Ого, да я легко отделалась!» – улыбнулась она про себя и почему-то начала смеяться. Лариса вспомнила лицо начальника, багровевшее сразу же, как он начинать орать, и бешено бьющуюся на его бычьей шее жилу. Затем перед её глазами встала визитная карточка Алексея с предложением звонить ей, как соберется упасть в лужу. И от всего этого смех её становился всё громче и бесстыднее. Белые равнодушные стены отчего-то не могли терпеть такого откровенно здорового проявления жизни. Из коридора донёсся грубоватый женский голос:

– Мариванна, это ваша там хохочет-очнулась? Хорошо головой приложилась: пять минут уже смеётся! Примите меры!

– Иду-иду, глядишь, не лопнет за пять минут-то!

– Она нет, а я могу! – ответил тот же грубоватый голос.

В стерильно белом дверном проеме показалась миловидная блондинка в белом медицинском костюме и шапочке.

– Ну, что, очнулась? Жизни радуешься? – добродушно спросила она Ларису.

– Да! – захлёбываясь от смеха, ответила та. – Так смешно, вы не представляете! Что я тут делаю и как оказалась?

– Вот не знаю, как. Но вызвали скорую прохожие, которые уверяли, что ты поскользнулась на льду в луже и долго летела, упав на голову и зацепившись за что-то ногой. Перелом лодыжки и сотрясение мозга, милочка. Четыре часа в отключке ты у нас тут, мы думали – кома, но ты просто спала. Редкая удача найти последнюю льдину в конце марта и ТАК упасть! Наверно, не хотела куда-то идти, да? – рассказывала врач, попутно замеряя пульс, давление и рассматривая зрачки своей пациентки.

– Ох, не хотела! На работу! – ответила Лара и снова прыснула от смеха.

– Мда, даже не знаю радоваться за тебя или беспокоиться. В любом случае, отдыхай. С сотрясением лежать надо несколько дней. Понаблюдаем и отпустим на больничный домой. Вот твой телефон и какая-то бумажка из его чехла вылетела. Сумочка в тумбе внизу, тебе пока не нужна, – с этими словами врач направилась к выходу. – Да, и советую не хохотать особо громко! Наш дежурный врач любит всем буйным димедрол колоть, думаю, счастливее от непрерывного сна ты не станешь!

– Спасибо вам! А как вас зовут? – с чувством поблагодарила Лариса.

– Меня зовут Марья Ивановна! Будь здорова!

Лариса улыбнулась и взяла в руки визитку Алексея. Ехидно прищурившись, она потянулась к своему телефону. Непослушные пальцы сами вывели текст шутливого сообщения: «Простите, искупалась в луже без вас! Следующий сеанс купания откладывается по техническим причинам…» Отправив его, девушка бессильно откинулась на подушку и погрузилась в сладкий сон. Ей снилось, как она купается в огромной луже, без краёв, тёплой, как южное море и вкусно пахнущей арбузом. Вместо чаек на волнах качались шоколадные десерты с белыми шапками взбитых сливок. Вдруг на красном матрасе к ней подплыл новый знакомый Алексей и начал зудеть, как пчела: «Жжжж-жжжж, хочешь десерт? Жжжж-жжж! Проси любой! Жжжжж!» От его неистового жужжания у Ларисы загудела голова, и, отчаянно барахтаясь в тёплой луже, переполненной десертами, она резко проснулась. На тумбочке назойливо вибрировал телефон, жужжа надоедливой пчелой. Экран мигал надписью «Алексей лужа», и девушка спросонья еле попала по нужной кнопке.

– Алло, привет вам! – только и успела проговорить она.

– И вам привет! Как же вы так, в лужу без меня!? – с притворным возмущением воскликнул Алексей.

– Вы знаете, она сама! Я и пикнуть не успела! Лужа, потом всё темно, зато сейчас очень светло и, главное, сухо! – загадочно ответила Лариса.

– Я боюсь спрашивать, где вы! Но всё-таки скажите мне, пожалуйста! – посерьёзнел он.

– Я в больнице отдыхаю! – беззаботно ответила она.

– Ох, вас нельзя ни на минуту оставить, как я посмотрю! – шутливо заметил Алексей.

– Можно! Просто я так не хотела идти на работу, что вот… ноги сами не пошли: они в одну сторону, я в другую! – улыбнулась девушка.

– Лариса-Лариса! Что с вами делать? В какой вы больнице?

– Ой! Сейчас на бельевом штампе прочитаю! В пятьдесят седьмой! – бодро ответила она.

– Недалеко вы от своей любимой лужи-то уехали! Ну, что ж, ждите деда Мороза, коли к вам пустят!

Лариса просияла всем лицом и повесила трубку. Вот такой улыбающейся и загадочной и застал её дежурный врач, заступивший на свою смену.

– Так-с, Лариса Евгеньевна, как Вы тут? – бормотал он, водя карандашом перед её носом и светя в глаза противным фонариком.

– Я прекрасно! – радостным колокольчиком ответила она.

– Любопытно! А что ж Вы, в таком случае, делаете в палате интенсивной терапии? – хитро прищурившись, спросил он.

– Отдыхаю! – счастливо ответила она и улыбнулась ещё шире.

– Редкий случай позитивной шоковой реакции! – снова пробормотал врач. – Но не будем обольщаться! Одна ночь глубокого и восстанавливающего сна, и тогда уже примем решение…

– О выписке? – пролепетала улыбчивая Лариса.

– О переводе в общую палату, голубушка! Кто ж с травмой головы выписывает на следующий-то день? Должности меня лишить хотите? – строго спросил дежурный врач.

– Конечно, нет! – возразила Лариса и отчего-то снова улыбнулась.

– В общем, я понял, Вам нужен немедленный отдых! Налицо перегруз нервной системы! Спокойной ночи! – он вынес резолюцию и вышел из палаты.

Вдогонку ему донёсся всплеск радостного хохота: Лариса не выдержала серьёзности в такой концентрации, и теперь ей было весело до слёз. Забыв о предупреждении МариВанны, она смеялась от души. Дежурный врач покачал головой и, жестом подозвав старшую медсестру, велел ей сделать укол с димедролом подозрительно весёлой пациентке. Медсестра коротко кивнула, мысленно потирая от злорадства руки. Наконец, замолчит эта хохочущая, и всё снова пойдёт своим чередом в её отделении, где положено страдать и тихо переносить лишения!

Пока Лариса видела свой очередной удивительный сон, Алексей штурмовал охрану больницы. Нагруженный апельсинами, конфетами и цветами, он упрямо повторял, что ему необходимо видеть Ларису. Да, фамилию он не помнит, но они с ней родственные души, она его ждёт, к чему формальности!? Охранник набычился и никак не уступал назойливому кавалеру. Отчаявшись добиться от него вразумительного ответа, Алексей метнулся в справочную и узнал, что Лариса была в реанимации. В ответ на его вопрос о посещении все очень удивились и снова задали вопрос о степени родства. «Так вот для чего в нашей стране нужно жениться! Чтобы попасть в больницу!» – думал он, яростно скрежеща зубами. Уговорив милую девушку из регистратуры отнести дары Ларисе, он тайком передал ей небольшое вознаграждение. Она улыбнулась и обещала помочь. Алексей вздохнул с облегчением и написал сообщение Ларисе: «Привет! Хотел прорваться к вам, но увы. Передаю небольшие дары! Пишите, как переведут в общую палату, я попытаю удачу снова!»

Ранним утром, чуть только забрезжил свет и послышалось радостное чириканье воробьев, Лариса открыла глаза и улыбнулась. Она чувствовала себя отдохнувшей и наполненной. «Сто лет так не спала!» – удивленно подумала она. Неужели для этого осознания нужно было попасть в больницу? А ведь, оказывается, это так несложно – лечь пораньше и проснуться с солнцем, отбросив всё лишнее! Просто дать себе немного заботы! И благодарное тело откликнется бодростью и хорошим настроением! «Так вот ты какая, радость!» – продолжала размышлять Лариса, прислушиваясь к пению птиц за окном. Радость – это так просто и так необходимо, как воздух, как живительная влага, как тёплое объятие и доброе слово! Девушка зажмурилась, довольная своими великими и простыми открытиями. Именно в этот момент она ощутила, как радость вливается в неё нескончаемым потоком и наполняет до самой макушки. Ей захотелось петь и плясать, так её переполняла жизненная энергия! Но, памятуя вчерашний вечер с успокоительным уколом, последовавшим за невоздержанным её хохотом, Лариса решила не расплескивать свои радостные открытия и просто тихо наслаждалась ими в утренней тишине.

Дежурный врач вошел стремительно и застал свою пациентку умиротворенной и улыбающейся.

– Вот и прекрасно! Правильно говорят, сон – лучшее лекарство! Как там у нас пульс? Зрачки? А давление и температура? Сейчас позову сестру! Так-с, ну что же, теперь можно и в общую палату! Готовы к выходу в люди? – важно декламировал врач.

Лариса кивала ему и со всем соглашалась, думая о своём. «Наверное, и этот урок мне дан неспроста… радость нужно уметь не только почувствовать и поймать, её и задержать в себе – целое искусство! Смаковать, наслаждаться, не расплескивая ни капельки, наполняться всем своим существом и только потом делиться с Миром, если он готов её принять! Иначе будет димедрол и вечный сон!» – улыбаясь про себя, думала девушка. Сейчас она ни с чем не спорила, не боролась и не возмущалась. Всё ей казалось ясным и простым, всё случалось, как должно! «Может, это и есть принятие? То самое, настоящее, о котором говорят просветленные люди?» – пронеслось у неё в голове. И ей вспомнились фотографии индийских гуру из ашрамов, которые ей показывала инструктор по йоге. Лариса ходила к ней всего ничего, забросив через короткое время и практику, и себя. Но только сейчас она поняла, насколько чудесными были эти занятия и какой гармоничной и светлой была её инструктор! «Она жила в радости и принятии, а я не смогла этого увидеть тогда! Я даже не захотела попробовать то новое, что она предлагала, и пройти это до конца! Отвернулась от нового опыта и возможностей! Почему так? Зато теперь это чувствуется так остро! Зачем я суетилась и вечно куда-то бежала? Недовольная, ищущая, вечно ноющая и одинокая? Как же я жила так? Не живя, не дыша? Вот мне и прописал радость мой доктор Солнце! Доктор из далёкой солнечной страны, где все улыбаются и радуются тому, что имеют! Вот оно как, вот ведь что… Надо же! Как приятно просыпаться, однако!» – мысли неслись в голове Ларисы чистым, светлым потоком. Она и не заметила, как её перевезли на каталке в лифт, как вывезли в коридор на другом этаже и закатили в общую палату.

– Доброе утро, дамы! Вот вам новая соседка! Зовут Ларисой. Помогайте ей, если что – ходить ей не очень-то полезно, – важно объявила медсестра и не менее величаво удалилась.

Лариса почувствовала себя актрисой на сцене. Ей показалось, что все от неё чего-то ждут. «А теперь – песня!» – пронеслось у неё в голове.

– Всем привет! Я упала в лужу, а вы? – добродушно улыбаясь, поздоровалась она.

Ответом ей был дружный женский смех.

– Удачно ты упала, Лариса! Теперь только отдыхать и думать о жизни! – воскликнула одна из соседок по палате, весёлая рыжеволосая девушка.

– Вот именно об этом я и мечтала, когда падала! – хихикнула в ответ Лариса.

Утро прошло в разговорах и шутках, и она поймала такую радостную волну, что даже успела позабыть о том, что находится в больнице, забинтованная и частично обездвиженная. Скорее, всё происходящее напоминало приятный девичник. Единственным отличием было меню: гречневая каша на воде и хлеб с маслом, а из напитков – странная смесь то ли кофе, то ли какао с молоком, а, возможно, всё вместе. Но по окончании завтрака в палату вдруг зашла молоденькая, миловидная медсестра с цветами и пакетами.

– Добрый день, здесь есть Лариса, которая упала в лужу и знает Алексея? – со страдальческим выражением лица вопросила она.

– Есть! – дружно ответили все.

– Это я! – скромно отозвалась сама Лариса.

– Слава Богу! Я все палаты обегала, со вчерашнего вечера ищу! В реанимации Вас уже нет, никто ничего не знает! Обещала вот передать от Алексея цветы, апельсины и конфеты! – с явным облегчением проговорила медсестра и вручила адресату все дары.

– Большое спасибо Вам! Как мне Вас отблагодарить? – тепло ответила Лариса.

– Спасибо, меня уже отблагодарили, потому и бегала столько! До свидания!

– До свидания! – хором ответила вся палата.

Лариса улыбнулась, разглядывая охапку разноцветных весёленьких тюльпанов в трёхлитровой банке с водой.

– Ну, что девочки, банкет продолжается? Помоете апельсины? А вот и конфеты! Может, чай тоже где-то найдётся? – предложила она, наливаясь радостью всё больше и больше.

– Конечно, всё найдём! В лучшем виде! Сейчас как раз смена приятная и сговорчивая! А тут конфет много, можно их тоже угостить – тогда всё быстрее получится! – бодро ответила всё та же рыжеволосая девушка, которую, как выяснилось, звали Надя.

– Как здорово, Надя! Спасибо вам всем! У меня словно день рождения какой-то! – снова обрадовалась Лариса.

– Так и есть! Ты ж могла голову разбить, а сама цела! Это и есть день рождения! – ответили ей соседки.

– Точно! И надо Лёшу поблагодарить за праздник! Вот без него бы мы одной гречкой обошлись! – вспомнила Лариса и потянулась за телефоном.

«Алексей, привет! Спасибо большое за прекрасные цветы, апельсины и конфеты! Я теперь в общей палате номер 3! И благодаря Вам у нас тут настоящая вечеринка!» – Лариса волнуясь набила сообщение на телефоне и отправила его.

Чаепитие прошло весело и вкусно и в самом деле напоминало какой-то праздник. Лариса так переполнилась радостью, что заснула с конфетой в руке. Соседки затихли и накрыли её одеялом.

– Не девушка, а фейерверк! С ней стало как-то радостнее, не находите? – улыбнулась Надя.

– Да-да, радостнее, в разы! Смотрите, как маленькая девочка с конфетой в руке заснула! Сейчас растает! Давайте на блюдце её положим! – предложила пожилая Клава.

– Попробуй отними! Держит крепко! Правильно, счастье своё беречь надо! Просто так никому не везёт, а уж повезёт – береги! – изрекла серьёзная Тоня, аккуратно высвобождая конфету из цепких объятий Ларисиных пальчиков.

А Ларисе снова снились удивительные сны, наполненные яркими красками, солнцем и красотой. Теперь в них стало меньше хаоса и прибавилось радости. Она, радость, искрилась розовым и переливалась золотым в воздухе, который был переполнен ею. Был там и песчаный берег, и море, и уютный домик. На берегу в красивом, развевающемся на ветру платье с высоким широкоплечим мужчиной танцевала сама Лариса. Рядом носились их дети – мальчик и девочка, повизгивая от восторга. Лариса чувствовала тепло и защиту крепких, любящих рук на своей талии. Её наполняли нега и блаженство. Но она никак не могла увидеть лицо своего супруга. Вдруг что-то зажужжало у неё над самым ухом, и её мужчина заговорил: «Не бойся, я прогоню её!» И перед тем, как сонная дымка растаяла, Лариса увидела лицо Алексея.

Она открыла глаза. В окно палаты светило солнце. На тумбочке вибрировал её телефон. Экран настойчиво мигал, показывая одно слово «Алексей».

«Счастье есть! – подумала Лариса. – Но всё начинается с радости!» – и, светясь от того и другого, взяла трубку.

Долг платежом красен

Светлана наблюдала за своей подопечной и видела труд, борьбу, любовь, а ещё огромную усталость. По лицу пробегали судороги, и чистый, красивый лоб покрыли бисеринки пота. В глазах её стоял немой, но красноречивый вопрос «когда уже!?» Светлана взяла её за руку и продолжила мягко руководить процессом, продышивая каждую схватку вместе с рожаницей. Свободной рукой акушерка массировала будущей маме низ спины и крестец, приговаривая, что ещё совсем немного, и главная встреча её жизни состоится. Рожаница извивалась, принимала разные позы и крепко стискивала руку Светланы. Та терпела и продолжала дышать вместе с подопечной. «У девочки крепкая хватка, значит, силы ещё есть – это хорошо!» – как бы мимоходом отмечала она про себя. Проходило, отпущенное природой время, и, как казалось, на последних ресурсах являлась миру новая жизнь. Громкий, возмущенный крик возвещал о её приходе. И уставшая, но счастливая родильница, потрудившаяся на славу, обессиленно опускалась на подушки. Принимая на руки своего самого родного и близкого в эти минуты человека, она трогательно прижимала его к груди и гладила по крошечной, гладкой головке. Светлана всегда украдкой плакала, дождавшись этого сокровенного момента, повторяющегося снова и снова, в новых жизнях и судьбах.

Её работа была тяжелой и лёгкой одновременно, потому что была наполнена до самых краёв ответственностью и радостью. Светлана была акушеркой, принимающей домашние роды у тех, кто был здоров, осознан и понимал, на что идёт. Или же у тех, кто просто не успевал доехать до ближайшего роддома. Она узнавала будущих мам за несколько месяцев до радостного события и всегда успевала привязаться к ним, проникнуться их жизнью, ожиданиями и страхами. Впрочем, после родов Светлана не покидала своих подопечных, работая и патронажной сестрой, и маминой помощницей, а чаще просто утешительницей. Домашняя акушерка видела женщину в расцвете её материнства, наблюдая, как та плавно распускалась, подобно бутону цветка, и давала новую жизнь. Это был одним из главных смыслов Светиной жизни.

Но самым главным смыслом её существования, конечно, были её собственные трое детей: двое школьников и дошколёнок. Свете часто приходилось разрываться между своими кровинками и чужими детишками, ждущими её помощи. Но всё же рядом был муж, пусть и со вздохом принимающий эстафету. Он был человеком творческой профессии и очень сокрушался, когда кто-то нарушал его творческий процесс. Однако он никогда не отказывал Светлане, в какое бы время суток она ни пришла к нему с акушерским чемоданчиком. Муж обнимал её, выслушивал ценные указания про детей и принимал командование домом на себя, на время откладывая свои творческие амбиции в верхний ящик стола.

Светлана спешила на помощь, зная, что одно её присутствие успокаивает рожаниц и настраивает их на самый естественный, но такой нелёгкий труд в жизни женщины. И когда всё разрешалось благополучно, акушерке казалось, что она свидетель чуда, свидетель двух рождений: рождения человека на свет и рождения женщины как матери.

Радость обыкновенного, природного волшебства, благодарность подопечных, счастье и любовь, которые они излучали в эти неповторимые моменты, наполняли Светлану и давали ей ощущение такой неизбывной радости и своей значимости, что она невольно начинала вся светиться и охотно делилась своим светом со всеми вокруг. Ради этих моментов она и оставалась в своей профессии, хотя вполне могла бы со своим высшим медицинским образованием и опытом преспокойно сидеть в какой-нибудь частной клинике и получать большую зарплату с меньшими рисками и душевными затратами. На это неоднократно намекал её муж, волнующийся за здоровье и общее благополучие их семьи. Но все его аргументы разбивались появлением Светы дома после принятия очередных родов. Она буквально впархивала в квартиру, с каким-то особым усердием обнимала и целовала всех вокруг и бросалась готовить что-то невероятно вкусное. После семейной трапезы, будь то завтрак или поздний ужин, Светлана снова обнимала всех и уходила спать в обнимку с телефоном: вдруг она снова понадобится и нужно будет срочно лететь на помощь. Дети тихонько мыли посуду и весело переговаривались меж собой. Сытно и вкусно накормленный муж уходил творить, и все его созидательные процессы переживали особый взлёт. Свет его жены согревал и направлял его. Поэтому говорить ей о смене работы он больше не решался. Ведь если все счастливы, зачем что-то менять?

Однако в стране внезапно случился кризис, и начались сложности с оплатой родов. Сначала Света не обращала внимания и позволяла всем платить позже. Но вскоре оказалось, что никто не оплатил её услуги в срок, и ей пришлось пересмотреть свои решения. Это было совсем непросто, ведь мягкое сердце Светы было непривычно к таким материям. Ей казалось неприличным требовать деньги у женщин в таком уязвимом положении. Но когда ей самой перестало хватать на занятия и развлечения её детей, Светлана стала вести себя иначе. Некоторые семьи обиделись, но в целом люди приняли её решение вполне спокойно. Добросердечная акушерка удивилась и обрадовалась одновременно. До тех пор, пока одна клиентка не расплатилась с ней… козой.

Света оказалась в затруднительном положении. Подопечную свою она знала давно и приняла у неё уже четвертого малыша. Отказать ей в такой неожиданной плате было крайне неловко. Но когда она представляла, куда она поселит дойную козу в квартире на девятом этаже в большом городе, при том, что одних детей было целых трое, ей становилось и смешно, и страшно. А ещё был муж… Что он скажет!? Боже-боже, думала Света, и медленно шла домой, как провинившаяся школьница.

Минуты тянулись целую вечность: лестница в подъезде, ожидание лифта, подъём до 9 этажа, поворот ключа в замке… Тихонько пройдя прихожую, Светлана попыталась остаться незамеченной. Однако было субботнее утро, домочадцы недавно встали и незамедлительно обнаружили затаившуюся маму.

– Мам, привет! Кто на этот раз – мальчик или девочка? – поинтересовалась её старшая дочка.

– Мам, а что ты нам приготовишь? – требовательно произнес средний сын.

– Мамочка, ты скучала по мне? – жалобно проговорил младший.

И только подошедший муж поинтересовался:

– Милая, ты чего в коридоре-то, а? Случилось что?

Этого вопроса Света боялась больше всего, потому что патологически не умела врать. То есть до такой степени, что даже самые невинные и лёгкие отклонения от правды сразу проявлялись на её лице, в голосе и жестах. Она начинала дрожать, часто моргать и нести какую-то околесицу. Мужу об этом было давно известно. Он удивлялся, как его жена при таких особенностях могла работать с рожающими женщинами, ведь им совсем не до правды, какой бы она ни была. На это Света всегда отвечала, что роды – это параллельный мир, и там возможно всё, там и правда смягчается сама, каким-то волшебным образом. Муж не понимал, но предпочитал не вдаваться в детали. Сейчас Светлана молчала и то кивала головой, то качала ею в знак отрицания. Супруг, видя её состояние, отправил детей смотреть мультфильмы, а свою жену отвёл на кухню и налил её любимого сладкого чаю.

– Так, Света, говори как есть! Помни, что мне ты можешь сказать всё, что угодно! – решительно, но мягко произнёс он.

Супруга подняла на него свои усталые глаза и вдруг, набрав побольше воздуха в лёгкие, выпалила на одном дыхании:

– Скоро к нам приедет Маня. Она будет жить с нами!

Глаза у мужа расширились, но понимания происходящего не появилось.

– Ты что, на дому теперь роды принимать будешь? Какие-то проблемы или…? Надолго к нам эта Маня?

– До самой своей смерти, – еле слышно произнесла Светлана и зашлась истерическим хохотом.

Муж побледнел и полез за коньяком, чтобы привести свою бедняжку-жену в чувство. Она благодарно опрокинула полстопочки, поморщилась и почему-то стала пробовать соль, прямо из солонки.

– А что, неплохо, наверно, в соли много минеральных веществ… У нас ведь есть соль? Маня её очень любит, понимаешь? – серьёзно проговорила она.

Муж сел рядом с ней, опустошил свою рюмку и требовательно произнес.

– Света, я хочу знать всю правду! Что за Маня такая!?

– Коль, свежее молоко ведь очень полезно детям! Может, и нам перепадёт? Мы же справимся вместе, да? – пролепетала она заплетающимся языком и, рухнув на стол головой и руками, засопела долгожданным сном.

Напрасно муж пытался разбудить её и получить хоть какой-то внятный ответ. Девушка спала мертвецким сном, ни на что не реагируя. Любуясь её спящим лицом, он впервые подумал, какая тяжелая у неё работа и что неплохо бы сократить её нагрузки и взять всё в свои руки. Такой бред несла, бедная! Наверняка, всё напутала, может, роды были тяжелыми или ещё что… Вздохнув, Коля перенёс спящую жену в спальню и заботливо накрыл её одеялом.

Прошло два часа. Муж, наконец, покормил всех детей, убрал всё и отправил отпрысков гулять во двор, намереваясь вскоре присоединиться к ним и вместе поехать в какой-нибудь парк. Они уже стояли в прихожей, у двери, и ему всё труднее было сдерживать их шум, изображая грозного отца, каким он никогда не был. Как вдруг в дверь позвонили. Все замерли и вопросительно посмотрели друг на друга. Отец семейства пожал плечами, затем посмотрел в глазок и строго спросил «Кто там!?» В ответ донеслось:

– Маню привезли, принимайте!

Муж побледнел и вперился в глазок ещё внимательнее. На пороге стояла коричневая коза с чёрными подпалинами и жёлтыми, смеющимися глазами. «Тьфу, чего не привидится только!» – досадливо пробормотал он и открыл дверь, чтобы убедиться в обмане своего зрения. На пороге стояла коза на веревочке, а рядом парень в тренировочных штанах и пуховике.

– Вот я доставил, как мама сказала! Ну, я побежал, меня ждут! – коротко кинул он и побежал к лифту.

Отец семейства окаменел на мгновение, с ужасом рассматривая козу. Та тоже изучающе смотрела на него, склонив голову набок. Вдруг Коля очнулся.

– Стой! Погоди! Что это!? Забери обратно-о-о-о! – вопил он на бегу, торопясь к лифту.

Но было поздно. Парень уже уехал. А коза осталась. Муж подошел к ней и спросил:

– Так, значит, это ты – Маня!?

– Мееее! – бодро ответила коза.

– Понятно, – только и ответил Коля, заводя её внутрь квартиры.

Дети смотрели на папу с восторгом и удивлением. Они гладили свою гостью, не веря собственному счастью.

– Пап, она будет жить у нас?

– Па, а можно я её буду кормить?

– Пап, давай поселим её в нашей комнате, ну, пожа-а-а-алуйста!

– Дети, – сдавленно произнес папа. – Расстелите на балконе газеты и заберите оттуда свои велики, быстро!

Дети бодро побежали выполнять папин наказ. «Вот чтоб так слушались всякий раз…» – грустно подумал отец семейства и обреченно побрел на кухню помогать перетаскивать велики с балкона.

Маня осталась в коридоре одна и принялась обнюхивать и пробовать всё вокруг. Мамин журнал показался ей жестковат, и она досадливо выплюнула глянец на пол. Зато папина соленая вобла, завернутая в газетку, пришлась ей по вкусу – это же необыкновенный деликатес! Зажмурив глаза от удовольствия, она спешно поглощала и воблу, и пропахшую копченостями газетку. Затем коза ощутила знакомый сладкий аромат яблок и потянулась к ящику, привезенному с дачи. В общем, когда папа вернулся за Маней минут через десять, он наблюдал совершенное преображение своей прихожей.

– Ма-а-аня! – завопил он. – Фу-у-у! Брось бяку!

Коза перестала жевать и вопросительно посмотрела на нового хозяина. Не получив должных разъяснений, она продолжила свой поглотительный процесс.

– Не-е-т! Стой, глупая коза! – злобно проревел отец семейства.

Коза остановилась. Желтые глаза её стали ещё больше, и послышался дробный звук падения на пол тёмных шариков величиной с крупный горох.

– Я напугал козу… и теперь… Так, пойдём, Маня! Я тебе капустки дам! – ласково приговаривая, Коля уводил козу в её новое жилище.

Ласковый тон понравился Мане больше. И поначалу она вполне послушно следовала за своим хозяином. Но на беду в этот момент на улице проезжал груженый Камаз и оглушительно грохнул арматурой, словно наткнувшись на какое-то препятствие прямо рядом с раскрытым на балконной лоджии окном. В то же мгновение к пугающему звуку присоединился резкий вой сирены скорой, проезжающей мимо. Коза в ужасе дернулась и понеслась обратно в тихую и безопасную прихожую, напитанную приятными ароматами яблок и воблы. Копыта проскользнули по паркету, и резво бегущую Маню занесло на повороте. Отец семейства, не ожидавший такого маневра, бросился было следом, да сам потерял равновесие и рухнул рядом с козой. Маня барахталась на скользком полу, пытаясь перевернуться и обрести, наконец, почву под ногами. Коля старался удержать её за веревку и одновременно с этим принять вертикальное положение. Цели их были явно несовместимыми, и они возились на полу в своей молчаливой борьбе, попутно задевая стены и мебель.

Вдруг из двери в спальню показалась зевающая Света. Она только проснулась и, сладко потягиваясь, хотела пройти на кухню. Так чудесно выспалась, и настроение было отличное! Но стоило ей переступить порог комнаты, как она узрела странное и пугающее зрелище. Её любимый муж барахтался на полу вместе с козой, пытаясь тащить её за веревку. Бедное животное елозило на спине, дрыгало ногами и всячески сопротивлялось его попыткам. Света протерла глаза, ведь за время сна ей удалось каким-то образом избавиться от нелепой мысли о том, что ей оплатят роды козой. Дойной! Но теперь она убедилась воочию, что та мысль была самой что ни на есть реальной. И муж её явно не был в восторге от происходящего. Светлана вздохнула и бросилась на помощь.

– Маня-Маня, пойдём за морковкой! – ласково проговорила она козе.

Та замерла на секунду и уставилась своими стеклянными глазами на незнакомку. Отчего-то она вызвала в ней больше доверия, чем новый хозяин, и коза проблеяла что-то жалобное, перестав вырываться из Колиных рук. Тогда Света подошла к Мане и, осторожно погладив её по шерстистой голове, медленно перевернула набок. Затем она так же аккуратно помогла ей подняться на ноги. Муж изумленно наблюдал за манипуляциями жены и вынужденно признал, что у неё получается гораздо лучше справляться с нежданной гостьей.

– Коль, что случилось? Ты цел? – участливо спросила Света.

– Всё прекрасно! Я укрощал тут твою козу, как видишь, от строптивости не осталось и следа! – пыхтя произнес он.

Оказавшись на ногах, муж внимательно посмотрел на свою жену.

– Светик, неужели ты добровольно согласилась вот на ЭТО!? – серьёзно спросил он.

– Колечка, так получилось, понимаешь? Ну, не могла я отказаться… – смущенно пролепетала она.

– И что мы будем делать с Маней? – ехидно спросил он.

– Как что? Кормить и доить, а ещё любить! Тогда и молока больше будет! Оно полезное, правда! – пылко ответила Света. Коза проблеяла ей в поддержку и сама гордо повела хозяйку на балкон. Ведь маршрут пролегал через кухню, отчего не заглянуть туда, где вкусно?

– О, женщины! – простонал мягкосердечный Коля и со вздохом направился в прихожую разбирать Манины завалы.

Вскоре совместными усилиями Маня была устроена на балконе. Наконец, все успокоились и сели обедать на кухне. Весело обсуждая козьи казусы, они с аппетитом поглощали Светины блюда. Вдруг откуда-то совсем близко раздалось возмущенное «ме-е-е!» Обедающие машинально повернули головы в сторону неожиданного звука. С кухонного балкона через окно на них смотрела Маня, привставшая на задние ноги. Она блеяла громко и требовательно.

– Постойте, но я же десять минут назад дал ей капусту! – удивился муж.

Света хихикнула и покачала головой:

– Это ж было целых десять минут назад! – и она отправилась за морковкой для Мани.

Однако и этого козе показалось мало. Взрослые развели руками: мол, чего ж тебе ещё надо!?

– Маня хочет есть со всеми, мне кажется… – улыбаясь, предположила дочка.

– Ну уж нет! На козу вы меня уломали, можно сказать, перед фактом поставили! Но чтоб есть с ней вместе!? Увольте! – разразился папа возмущенной тирадой.

Тем временем, коза продолжала блеять и для убедительности стала стучать копытом в окно. Поэтому ещё через пять минут в кухне на пол была поставлена старая кошачья миска и постелена ненужная клеёнка. Маня гордо прошествовала к своему обеденному месту, села на клеёнку, как собака, и принялась с аппетитным хрустом поглощать морковку из миски, радостно поглядывая на своих новых хозяев.

– Свет, это коза или собака? Я запутался… – устало произнёс Коля.

– Это сторожевая коза – лучший друг человека! – рассмеялась Светлана в ответ.

Дети с восторгом наблюдали, как морковка, капуста и яблочные огрызки исчезают в Мане. А коза жевала всё быстрее и быстрее, словно ждала, что вскоре ей подадут основное блюдо.

– Дети, смотрите и учитесь, КАК надо есть овощи! Как будто это последние овощи в вашей жизни! – поучительно отметил папа, слегка воспряв духом. Он как раз думал, как теперь удобно утилизировать органические отходы, реже выносить мусор и не покупать лишнего на корм Мане. И ведь молоко даёт! Одни плюсы!

Дети смотрели на Маню и пытались соревноваться с ней в скорости поедания овощного салата. Коза весело поглядывала на них и жевала всё быстрее. Она словно включилась в игру и теперь, устойчиво наращивая темп, выходила на финишную прямую. Девочка сошла с дистанции, предпочитая более гурманский способ употребления пищи. Но мальчики упорно продолжали. Скоро обнаружилось, что они съели слишком много салата и уже не могли и двинуться с места, даже боясь думать о десерте. Коза, глядя на своих соперников, задорно качнула головой, проблеяла что-то невнятное и невозмутимо продолжила свою трапезу.

– Да она дразнит нас! – обиженно заметил средний сын.

– Она не знает, что значит «дразнить»! Но ваш аппетит, видимо, прибавил ей желания съесть всё, что только можно! – засмеялась мама.

Наконец, обед закончился. Света угостила Маню кусочком соли и проводила её на балкон. Коза сначала не очень этому обрадовалась, но, увидев сено, воспряла духом. Спасибо среднему сыну, который пулей слетал в ближайший зоомагазин и притащил оттуда все имеющиеся там запасы сена для кроликов. Продавцы удивились и обрадовались такой выручке.

– Кроликов подарили, да? – со знанием дела спросили они.

– Нет, лучше и больше! – загадочно ответил мальчик и побежал домой, едва разбирая дорогу из-за объемистых мешков с сеном.

Продавцы надолго задумались, поспорив меж собой, для кого предназначалось это сено. Но вскоре это забылось, потому что к ним влетел расстроенный мужчина в поисках корма для игуаны. В магазине поднялась суета, и мужчина только подогревал её своим истерическим голосом. Тут уж не до загадок с сеном.

Главное, Маня оценила старания семьи и радостно зажевала ароматное угощение. Дети и родители улыбались, глядя на довольную козу. Теперь-то они погуляют в парке, наконец! Быстро собравшись, семейство шумно покинуло квартиру.

В парке было снежно и весело. Все катались с горок и рассекали просторы полей на лыжах. Слышался смех и радостные выкрики детей. Светины дети быстро включились в зимние забавы, потащив за собой и родителей. И всё напряжение последних дней выплеснулось в снег, резвые игры и общий хохот. Вволю накатавшись и навалявшись в снегу, промокшие и довольные они возвращались домой.

Каково же было общее удивление, когда у двери своей квартиры они обнаружили почти всех своих соседей по лестничной клетке. Соседи гудели и шумно что-то обсуждали. Кое-как пробравшись к двери, Коля обратился к самому молчаливому из присутствующих:

– Дядя Вася, что случилось-то?

– Да вот, полицию ждём… верещит кто-то в квартире не своим голосом… может, застрял где, не дай Бог…

– Кто застрял!? – опешил Коля.

– Да пёс, наверно, кто ж ещё? – удивился вопросу дядя Вася. – Вы ж собаку завели? Я в глазок сегодня видел, как вам её привезли!

Не зная, что и ответить, Коля пробрался к своей двери и громко попросил всех разойтись. Однако народ не спешил освобождать площадку. Всем хотелось знать, что же происходит там, за дверью. Поэтому Светино семейство с большим трудом попало в свой дом и еле захлопнуло дверь, ощутив на мгновение все тяготы жизни знаменитостей.

В квартире слышался вой. Света схватилась за сердце. Коля похлопал её по плечу и усадил на лавочку в прихожей, а сам побежал к балкону. Маня стояла на задних ногах, уперев передние в подоконник, и выла, как собака. Протяжно, надрывно и очень печально, отчаянно тряся при этом рогатой головой. На балконе было вдоволь сена, морковки и разных овощных очистков. Но козе явно было не до еды: она была безутешна. Коля почесал затылок и вышел к ней на балкон.

– Маня, ты что это вытворяешь!? – обратился он к козе.

Она прекратила свой траурный вой и открыла глаза, посмотрев на своего хозяина с такой укоризной, на какую только способны козы.

– Ты скучала, что ли? – удивился Коля.

– Ме-е-е-е-е! – возмущенно ответила коза и, спустившись со своей трибуны, подошла к нему поближе.

Коля продолжал что-то говорить, но коза не слушала: она тыкалась головой ему в ладонь, как самая обыкновенная собака, настойчиво требующая, чтобы её погладили.

– Так, понятно. Ты думаешь, мы тебя бросили? Но мы ж тут живём, дурашка! – объяснил он Мане.

Коза отрицательно тряхнула головой, словно бы не веря словам хозяина. Сзади тихо подошла Светлана и тоже принялась наглаживать козу. Маня немедленно откликнулась на её ласку и жалобно заблеяла.

– Мне кажется, она скучала: прежняя хозяйка явно чего-то мне не договорила… Может, они… козу выгуливали с собаками вместе? – предположила Света.

– Свет, так у них коза с собаками жила? – ошарашенно воскликнул Коля.

– Ну да… – робко ответила она.

– Что ж ты не сказала-то… Я уж думал, коза сошла с ума – волком воет! – обиделся муж.

– Я забыла, прости… одного её появления мне хватило… Ой, кажется её пора доить! – отметила Светлана, разглядывая свою подопечную.

– Это без меня! – быстро проговорил Коля и пулей вылетел из лоджии.

Света хихикнула и пошла за большой кастрюлей. Тщательно помыв руки и протерев козу, она приступила к дойке. Сначала ничего не выходило. Маня нервничала и переминалась с ноги на ногу, и сама Света боялась и дергала за вымя совсем невпопад. Но вдруг перед глазами у неё встали картины детства. Бабушкины натруженные руки, Светины маленькие ручки в бабушкиных, шерстистый и горячий бок коровы, запах сена, молоко, тонкой струйкой льющееся в ведро. Чувство покоя, мира и неги. Нет ни суеты, ни переживаний – есть только ритмичный звук льющегося молока, фырканье коровы и бабушкины слаженные движения.

Света вдохнула поглубже и, нежно погладив Маню по бокам, принялась сосредоточенно доить козочку. Та успокоилась, почувствовав на себе уверенные и тёплые руки. Надоив большую кастрюлю, гордая и довольная собой Светлана угостила козу яблоком и унесла надой на кухню. В духовке допекался пирог с вареньем, и вкусно пахло детством. Значит, быть пирогу с парным молоком на ужин! Света улыбалась, и радость в ней распускалась подобно цветку. Ведь для счастья нужно, оказывается, совсем немного!

Прошло два месяца, и жизнь в семье вошла в свою колею. Все уже привыкли к Маниным странностям и необычному блеянию. Да и свои молоко и творог стали уже почти традицией. Прогулки с козой по вечерам превратились в семейный выход в свет. Она радостно носилась по соседнему с домом скверу и приносила хозяевам брошенные ей палки. Собаки, поначалу настороженно обходившие её стороной, признали козу за свою и весело возились с ней в снегу. Вволю нарезвившись, Маня гордо подняв голову, возвращалась со своим семейством домой. Они дожидались громоздкого грузового лифта, и коза первой заходила в него с видом самой бывалой пассажирки. Часто у неё в зубах была зажата палка, добытая на прогулке. И сосед по лестничной клетке, встретив Маню из лифта, продолжал называть её хорошей собакой и просить подать лапу. Все дружно смеялись, а коза трясла головой, словно отказываясь верить в такую нелепую шутку. Последующий ужин всегда проходил весело и уютно.

Но однажды всё изменилось. Маня стала вредной и нелюдимой и семейным посиделкам предпочитала одиночество на балконе. Она подолгу смотрела на московское небо сквозь стекла лоджии и как-то странно вздыхала. Ей особенно полюбилась соль и зелёный лук, а ещё сливочное масло и… мыло. Если Мане что-то не нравилось, она бодалась и блеяла с каким-то затаённым, грудным рычанием. Света с Колей забеспокоились и вызвали знакомого ветеринара на дом. Он прежде лечил их старых кошек и хорошо знал всё семейство, поэтому откликнулся довольно быстро и приехал к ним вечером в будни.

– Ну-с, где наша киска? – вкрадчиво произнес ветеринар Иваныч, раздеваясь в прихожей.

– На балконе! – весело ответила старшая девочка и, хихикнув, скрылась в своей комнате.

– Хм, на балконе и я бы заболел! – укоризненно заметил Иваныч, поглядывая на Свету с Колей.

Света покраснела, Коля посмотрел в пол. Наступил момент, когда нужно было признаться ветеринару, что его вызвали для козы, а не кошки. Но взрослые мялись и не знали, как сказать Иванычу правду и сделать это так, чтобы он не сбежал сразу же.

– Иван Иваныч, пройдёмте на кухню, – дипломатично предложил Коля.

– Кухня – это всегда хорошо! – обрадовался Иваныч.

– Чаю? – вежливо предложила Света.

Ветеринар почаёвничал с пирогами и конфетами и совсем размяк от такого тёплого и вкусного приёма, благо вызов был последним на сегодня и можно было не торопиться. И в этот момент раздался стук копыт по кухонному окну, а Маня угрожающе заблеяла, являя свою рассерженную козью морду всем, кто присутствовал на кухне. Иваныч сидел спиной к окну и сначала не поверил своим ушам. Но, повернувшись лицом к балконной двери, он столкнулся взглядом с самой настоящей козой. Добродушное, округлое лицо его вытянулось, а в глазах застыл ужас.

– Что это, дорогие мои? – изрек он, наконец.

– Это наша коза Маня, – невозмутимо ответил Коля. – И она заболела, ждёт вашей помощи.

– Моей!? – изумился Иваныч. – Я ж кошек и собак… а это… как это!?

– Иван Иваныч, пожалуйста, дорогой наш! Только вы можете помочь! У неё изменилось поведение и вкусы странные, осмотрите хотя бы – мы даже не знаем, куда податься, хоть направление понять… – ласково попросила Света.

Ветеринар подумал немного, вздохнул и проговорил устало:

– Ну, давайте свою козу, попробую понять, что да как…

Маню впустили на кухню, и первым делом она тщательно по-собачьи обнюхала нового гостя. Он сидел неподвижно, удивляясь всё больше и больше. Окончив изучение незнакомца, коза тыкнулась мордой в его ладонь и незамедлительно потребовала ласки. Иваныч улыбнулся и погладил её по шее и бокам. Затем он взял фонендоскоп и внимательно послушал козье дыхание и биение сердца. Отчего-то нахмурившись, он аккуратно пощупал живот и послушал и его. Мане это не понравилось, и она уже хотела начать бодаться, но Света сунула ей капустный лист и погрозила пальчиком. Ветеринар закончил свой осмотр и ухмыльнулся:

– Ну, что ж, поздравляю вас! Совершенно здоровая коза! С сюрпризами внутри!

– С какими сюрпризами? – пролепетал Коля, получивший свой опыт с сюрпризами и боявшийся его продолжения.

– У Мани козлятки будут, дорогие мои! Месяца через полтора-два. Наверно, и молока мало, да? Ну, вот, все признаки! Весело у вас тут, ничего не скажешь!

Света побледнела и зашаталась. Коля посадил её, налил воды и выпил сам.

– Что ж делать-то, Иваныч? – пробормотал он, забыв о приличиях.

– Как что? Любить и беречь. Самое лучшее, конечно, отвезти её в деревню – там ей и воздух, и раздолье, и корм всегда свежий. Подумайте об этом!

Супруги одновременно кивнули и отправились провожать ветеринара до двери. Маня пошла следом, ведь про неё все забыли. Проблеяв на прощанье, она потерлась головой о гостя и зашла в детскую комнату пообщаться с молодежью.

Вечером Света с Колей сидели на кухне и пили чай, решая, как жить дальше.

– Коль, мы так привязались к ней…

– Да, член семьи… но в деревне-то лучше ей будет, ты же знаешь!

– Да… тёте Клаве подарим?

– Больше ведь и некому! Я поговорю с ней, почву подготовлю!

На выходные вся семья, включая Маню, отправилась в путешествие в далекую деревеньку в область. Ехали медленно и осторожно, избегая ям и ухабов. Козу разместили в багажнике на одеялах и подушках, точно персидскую царевну, и сняли крышку в салоне так, чтобы Маня всех видела из своего укрытия и не переживала.

Тётя Клава встретила семейство в слезах благодарности. Ей было одиноко и грустно одной: деда не стало, пёс и тот околел от старости. А тут козочка, да ещё с приплодом!

– Благодетели вы мои! – причитала она обнимая козу.

Маня почуяла волю и встрепенулась. Обнаружив под снежной прогалиной травку, она набросилась на неё с таким остервенением, словно не ела неделю.

– Вот умничка, витаминки себе нашла! – порадовалась тётя Клава.

В сарае Маню ждал просторный, тёплый загон с сеном. Да и капусты с морковкой у бабушки было вдоволь. Коза воспряла духом и носилась вокруг дома, словно собака, жадно вбирая ноздрями свежий воздух. Намаявшись, она поела снега и снова начала пощипывать прошлогоднюю зелень.

– Прощай, Маня! Мы будем навещать тебя, ладно? – тихо сказала Света и протянула козе яблоко.

Дети плакали, муж смотрел в сторону. И коза что-то поняла. Она подбежала к каждому и потыкалась мордой о куртки и штаны, будто говоря всем «не кисните, я же тут на воле! Я ваша Маня и всегда вас жду!» Все сели в машину и долго махали ей вслед, всё удаляясь и удаляясь от небольшого деревянного домика на краю деревни. Маня стояла рядом с тётей Клавой, словно так и надо было.

– Ну, что, детки! Долг платежом красен! Тётя Клава помогала маме со мной сидеть, растила меня, пора и нам о ней подумать! Теперь ей и радость, и молоко, и мы навещать чаще станем! – бодро произнес Коля, утирая свободной рукой набежавшую слезу.

Света молча погладила его по плечу и нежно поцеловала его в щёку. Пусть и Мане с тётей Клавой будет счастье, как у неё!

Еффро-ссси-нья

«Мир такой огромный, такой вкусный и духовитый! Гул-то какой, радостный! Мой гул! Во всю Вселенную! А какие хлебные крошки нынче! Боги прислали, заботливые! И ведь дали мне имя! Теперь я Еффро-ссси-нья! Как самое ласкающее слух жужжание! Невероятно! А этот сладчайший пруд варенья на том, что Боги называют столом! Пир моего брюшка! Я здесь – как же чудесно!» – комнатная муха звонко зудела в пустой квартире и ликовала от счастья. Её маленького, мухиного счастья, заполняющего её целиком, до самого хоботка.

Вчера отец семейства хотел прибить её. Но муха с упоением вкушала дынный сок с огрызков после трапезы и не слышала о том, что её жизнь повисла на волоске. Не знала она и о том, что дети заступились за неё и попросили не убивать последнюю октябрьскую муху. Ведь у них давно не было домашнего питомца: старая кошка умерла, но заводить кого-то нового хозяева пока не решались. И тут она, муха, скрашивающая своим жизнерадостным зудением гулкую тишину их жилища. Так сказали дети. «Пап, она радостно зудит, она скрашивает нам жизнь!» – серьёзно заявил старший сын-школьник. «И она слушает всё, о чём я ей говорю! Летает за мной по всему дому! И даже иногда отвечает согласным жужжанием!» – трепетно добавила младшая дочка-сказочница. Отец усмехнулся, мол, вы ещё имя ей дайте! Дети задумались всерьёз. И через пять минут сказали, что муху зовут Ефросинья! Папа нахмурился и пошёл выносить мусор.

Теперь по любому поводу к мухе нежно обращались «Ефросинья, привет!», «Ефросинья, как дела?», «Ефросинья, послушай…» Муха слушала, и улыбалась про себя. Теперь она знала, как её зовут! И Боги говорят с ней, что-то сообщают, просят, делятся. Это ли не счастье?

Когда дома оставалась только мама, она ворчала на муху, сгоняя с еды в кастрюльках, или репетировала с ней серьёзные разговоры. Муха покорно перелетала с места на место и терпеливо выслушивала все мамины излияния. Мама выплескивала все свои переживания, шумно вдыхала воздух и делилась с мухой свежеприготовленным рагу или супом. Ефросинья радостно зудела и лакомилась предложенными кушаньями. После она непременно тщательно протирала лапки и умывалась. Мама довольно кивала – еда удалась! Все возвращались домой, и она с тёплой улыбкой подавала им обед.

Если же дома был один папа, он поначалу норовил пристукнуть их муху, но затем вспоминал о своих домашних и, сердито морщась, оставлял её в покое. Он работал за компьютером, и Ефросинья мирно летала рядом, нисколько не обижаясь на папины агрессивные нападки. Она наслаждалась светом монитора и норовила поползать по экрану. Папа нетерпеливо отгонял её, муха соглашалась и летала в комфортном для всех радиусе. Папа фыркал и принимался выговаривать Ефросинье всё, что хотел сказать своим сотрудникам и партнерам. Муха тяжко вздыхала, но принимала и этот груз. К её невесомым крылышкам не липли никакие земные тяготы. Она взлетала, и всё забывалось.

Веселей всего было с детьми. Они играли с ней, желали хорошего дня и даже звали с собой! Ефросинья слышала своё имя, произносимое много-много раз с ласковой и радостной интонацией, и летала с задорным, праздничным жужжанием. Дома сразу становилось как-то теплей. Заразительное веселье передавалось и маме с папой. Что за чудо, эта Ефросинья!

Вскоре наступили холода. Окна снаружи стали такими ледяными, что покрылись инеем и внутри, между оконных рам. Ефросинья стала грустной и вялой и подолгу смотрела сквозь ледяные стекла на улицу. Она вздыхала и вспоминала жаркое лето, вкусные огрызки, солнце и своих друзей. Когда дома никого не было, муха грустила и почти не летала. Однако стоило входной двери хлопнуть, как она оживала и принималась накручивать в воздухе круги и спирали. Ефросинья ликовала: с ней снова поговорят, возможно, угостят чем-то вкусным и, главное, назовут её по имени. Значит, она существует и для кого-то важна.

Члены семьи возвращались домой в разных настроениях, но муха была рада любому общению, это наполняло её дни даже тогда, когда аппетита почему-то совсем не было. Даже бурные реакции неприятия не смущали Ефросинью, ведь свои же! Мама с папой закатывали глаза, стоило ей оживиться и начать шумно зудеть в полёте. Однако они говорили с мухой и шутливо спрашивали, как прошел её день. Дети хлопали в ладоши и приветствовали её по имени, а ещё наперебой делились своими школьными и прочими новостями. Ефросинья слушала и представляла себе, какой же огромный мир там, снаружи, за стёклами и за входной дверью. Целая Вселенная радости, впечатлений, вкусных вещей! А она здесь, одна, сидит и ждёт, когда кто-то расскажет ей об этом веселье! Ждёт, а на дворе парят и кружатся волшебные белые мухи со сверкающими тельцами и крылышками. Всё белое и такое великолепное! Сказочный свет жёлтых фонарей отбрасывает синие тени на голубые сугробы, которые кажутся мухе огромными холмами и горами, за которыми её ждёт волшебная страна и море липкого, духовитого варенья. И какая-то неясная тоска пробирается в самое мухино нутро и приковывает её взгляд к окну. Она подлетает к подоконнику и сидит там, не чувствуя холода. Всё же, ведь как мечтательно и прекрасно там, где её нет!

Казалось, что теперь ничто не может оторвать Ефросинью от созерцания зимнего городского пейзажа сквозь оконные стёкла. Становилось всё холоднее, и ей уже не хотелось летать, как прежде. И даже на хлопок входной двери она реагировала всё реже. Дети заметили это первыми и расстроились. С криками «Ефросинья заболела!» они бежали на кухню и приносили своей мухе оттуда что-то вкусное. Ефросинья немного оживлялась, благодарно вкушая угощения, зудела пару раз для приличия и продолжала смотреть в окно. Родители, заметив перемены в поведении знакомой мухи, пытались деликатно поговорить детям о цикличности всего сущего на Земле, об уходе и расставании. Дети злились и убегали к себе в комнату.

Однако впереди были дни рождения детей, в двадцатых числах ноября, и все засуетились, готовясь к грядущим праздникам. Подарки, гости, угощения, игры и забавы – вот о чём теперь думало всё семейство. В день первого торжества мама доставала хрустальные бокалы из шкафа, слегка задевая их друг о друга, и они звонко и жизнерадостно дзынькали на всю квартиру. Дзынь услышала и Ефросинья. Что-то радостное и давно забытое встрепенулось в её груди. Собрав последние силы, она полетела на манящий её звук. Бокалы переливались в свете огней люстры, поблескивало столовое серебро, и в комнате пахло праздником и предвкушением чудес. Муха бодро пролетела несколько кругов вокруг стола, жужжа от удовольствия. Мама заметила её и в шутку дзынькнула ещё раз, пожелав Ефросинье здоровья. Муха заметно оживилась и подлетела поближе к магическому источнику этого звука. Дети вошли в комнату и заметили её пируэты с ликованием и гигиканьем. Ефросинья зажужжала так же бодро, как в прежние времена.

– Ефросинья, у нас праздник! Ты рада? И мы рады-рады! – девочка раскинула руки и принялась танцевать вокруг стола.

Муха задорно полетела за ней. Мальчик не отставал и побежал следом. Мама засмеялась и стала снимать всех на видео, таким заразительным было общее веселье. Вскоре домой пришел папа и перенял царившее дома праздничное настроение, забыв о своих проблемных партнерах. Ефросинья ликовала. Давно ей не было так весело! В ней словно заново проснулись и жажда жизни, и волчий аппетит!

Вскоре пришли гости. Стало шумно, запахло чужими духами и шампанским с закусками. Дети ушли в свою комнату рассматривать подарки. Взрослые говорили бесконечные тосты, непрерывно перетекающие один в другой, и чокались хрустальными бокалами. Обилие дзынькающих звуков, сверкающие грани хрусталя и новые, невероятно вкусные запахи опьянили Ефросинью. Она выписывала в воздухе кренделя под самым потолком, не замечая ничего вокруг. Вдруг один из гостей оторвался от тарелки и удивленно посмотрел наверх.

– Да у вас муха! Зимняя! И какая бодрая! А попаду ли я в неё пробкой отсюда? – усмехнулся он.

– Не попадешь, – холодно ответила мама.

– Почему это? – раззадорился гость.

– Потому что это наша муха и я тебе не разрешаю её трогать. И никому не разрешаю, слышите? – серьёзно заявила мама, посмотрев вокруг себя.

Повисла неловкая пауза. Однако нашелся другой гость-балагур, сумевший разрядить обстановку какой-то нелепой шуткой про мух. Все дружно засмеялись и забыли о недавнем инциденте.

Вечером счастливая и уставшая Ефросинья уселась у окна и принялась умываться перед сном, довольно потирая свои мохнатые лапки. Ей вспоминались радостные дзыньки, блеск бокалов, общее настроение и необыкновенные запахи. И всё же её по-прежнему манили голубые сугробы и жёлтый свет фонарей за окном. Прошло несколько дней, и она погрузилась в привычную ей холодную апатию.

Но пришло время второго торжества, и всё повторилось. Ефросинья снова ожила и радовала всех домашних своими пируэтами и бодрым зудением. А потом она куда-то делась. Исчезла, словно её и не было. Расстроенные дети носились по квартире, звали её по имени и просматривали все укромные уголки. Мама с папой переглядывались и качали головами.

Теперь в доме было тихо и как-то пусто. Словно дом впал в спячку или же лишился чего-то важного. Все грустили без радостного зудения мухи Ефросиньи и всякий раз по приходу домой ждали, что она вылетит им навстречу из своего укрытия и поприветствует своим самым бодрым жужжанием. Но, увы, чего нет – того нет.

Тем временем, декабрь перевалил за середину, и началась предновогодняя суета. Семья, лишившаяся своей мухи, будто очнулась и включилась в общий забег за подарками, украшениями, охоту за елкой и разными зимними забавами. Долгожданный праздник подкрался незаметно и огорошил всех обилием ярких впечатлений. И вот, вся семья собралась за новогодним столом. Стол был красивым и вкусным, ель пахла детством и сюрпризами. Все подняли хрустальные бокалы, переливающиеся всеми цветами радуги на свету, и чокнулись ими, провожая старый год. Вдруг раздался звонкий дзынь! в котором каждому отчётливо услышалось знакомое жужжание. Оно звучало как «Еффро-ссси-нья!». Родители вздрогнули и оглянулись по сторонам. Дети оживились и засмеялись, надеясь на чудо. Но вскоре всё затихло, мухи не было. Они приуныли было, но, подняв поникшие головы, принялись звенеть бокалами, стукая их меж собой. И снова зазвучало чуть слышное «Еффро-ссси-нья!» Все дружно улыбнулись.

– Ефросинья с нами! Теперь она живёт в праздничном дзыньканье бокалов! Слышите? «Дзынь-Еффро-ссси-ньяяя!» – воскликнула мама.

– Точно! И каждый праздник был бы веселее с ней! А теперь она сама часть праздника! – согласился папа.

– Спасибо тебе, Ефросинья, что ты с нами! – тихо проговорила девочка и посмотрела в любимое окно мухи, увидев те же голубые сугробы и волшебный зимний отсвет фонарей на снегу, машинах и заледенелых рамах.

Мальчик едва заметно кивнул и тоже посмотрел в окно. В воздухе парили белые, сверкающие снежинки – подруги Ефросиньи, снежные мухи. Теперь весь мир казался этой семье, сотканным из мириады волшебных моментов, единственных и неповторимых, неуловимо покидающих всех в мгновенье их появления на свет.

– Так вот он какой, новогодний подарок Ефросиньи – видеть всё вокруг и ценить это так, словно этого никогда не случится! – прошептала мама, и все молча согласились с ней, любуясь вальсом снежинок за окном.

Лучший день

– Расскажите, чего бы Вам хотелось! Яркие моменты радости, экстрим, любовные приключения, воспоминания детства?

Мужчина в коричневом костюме в кресле напротив был совершенно серьёзен и, вместе с тем, удивительно буднично перечислял различные незабываемые впечатления, как ассортимент салатов или десертов.

Мне стало неловко, что я пришла за последними, самыми главными радостями своей жизни и растерялась. В самом деле, отчего мне так не по себе? Словно я что-то упустила? Но мужчина серьёзного вида был настроен решительно и, очевидно, был готов и к таким вялым клиентам, как я.

– Мне кажется, нам следует обсудить всю процедуру от начала до конца, тогда Вам проще будет принять решение. Что ж, насколько Вам известно, наша фирма помогает сформировать наиболее яркий, позитивный образ Вашей жизни через наполнение одного дня самыми незабываемыми и трогательными впечатлениями. Поскольку Вы приняли решение о самоликвидации, то по условиям контракта все услуги предоставляются Вам бесплатно и оплачиваются Вами посредством безвозмездного предоставления значимых внутренних органов, посмертно. Вы знаете процедуру? – мужчина сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня.

Его взгляд словно пронзал насквозь. Как будто он смотрел и оценивал мою рыночную стоимость на донорском рынке. Бррр. С другой стороны, меня никто не принуждал сюда приходить. Это было целиком моё решение – свобода воли, свобода выбора…

– Да, я знаю… Но, пожалуй, послушаю ещё раз! – я оттягивала время, как могла, хватаясь за слова, как за соломинку. Зачем мне это?

Мужчина усмехнулся, и звук этот мне показался зловещим. Он будто ликовал и внутренне потирал руки, что ловушка захлопнулась. Впрочем, какая мне разница? Ведь меня могло здесь и не быть! Я хотела прекратить весь этот балаган под названием «моя жизнь», но что-то пошло не так. Зачем-то я осталась жива.

А раз осталась, почему бы не сделать последним и самым ярким впечатлением моей жизни именно то, что хочу я? Почему бы не вспомнить, что я хочу сама? А потом… что будет потом, уже не так и важно. Мне нужен позитивный след моего пребывания на этой Земле! Я не знаю, для чего мне это, но, кажется, именно по этой причине мне не удался мой уход. Не самый достойный, конечно. Но что мне было терять? Кто бы плакал обо мне? Кто бы вспоминал наши общие моменты радости, печали, трудности и достижения? Никто. Так что, если я создам себе фейерверк впечатлений напоследок, возможно, я поверю, что я жила и что я была хоть сколько-нибудь значима для этого Мира. Пусть прежде я думала не так. Я хочу дать своей жизни крохотный шанс. А ещё смысл, мой смысл.

Тем временем, мужчина монотонно и торжественно перечислял нудные условия контракта с его фирмой «День икс». Все они были мне давно известны: я прочитала всю доступную документацию сего предприятия десятки раз, прежде чем решиться придти сюда. Но я слушала и важно кивала головой, а сама думала о своём. В этот момент меня пронзила такая очевидная, но необыкновенно ценная мысль: ведь мне есть, о чём думать, значит, я не пустышка, значит, для чего-то я жила? Я по-прежнему существую, хотя и пытаюсь всеми силами отрицать это… Я есть! Я здесь! Слышите, я существую!

– И последний пункт, связанный с условиями разрыва договора. Вы можете разорвать договор, если ни один из пяти предложенных Вам вариантов «Дня икс» Вас не устроил. Если наш детектор не зарегистрирует Вашей абсолютной и всеобъемлющей радости, Вы свободны от обязательств перед нами. Но такого случая за весь мой опыт работы ещё ни разу не наблюдалось. Поэтому формально он существует, и я обязан озвучить его Вам, – чинно завершил свой монолог мужчина в коричневом костюме.

– Можно вопрос?

– Конечно! – удивился он.

– Как Вас зовут? Всё же я пока не покойница и хотела бы знать, с кем имею дело! – с вызовом в голосе спросила я.

Мужчина, казалось, опешил. Но быстро нашёлся. Ведь собранность и солидность были его визитной карточкой, и, похоже, больше всего на свете он боялся потерять лицо перед кем-то. Лишь на долю секунды он потерял контроль и явил мне своё истинное лицо, демонстрирующее всю гамму чувств обычного, живого человека: растерянность, удивление, страх, подозрение, лёгкий след раздражения и злорадства и, наконец, радость и ликование от того, что управление собой и ситуацией снова вернулось к нему. Гордо вздёрнув подбородок, он сверкнул своей дорогой, белозубой улыбкой и ответил ровным, поставленным голосом, почти лишенным эмоций:

– Прошу прощения, что не представился! Меня зовут Ипполит. А как можно обращаться к Вам?

– Меня зовут Ася, просто Ася, – бесхитростно ответила я.

Странное дело, такой простой до банальности вопрос вызвал в мужчине неожиданное смятение. Это подняло во мне азарт исследователя, и мне захотелось посмотреть, какие ещё тайные эмоции хранит в себе идеальный Ипполит.

– Скажите, пожалуйста, Ипполит, а Вы сами собирали для себя свой собственный идеальный День Икс? Вы сами когда-либо испытывали эту безудержную радость, о которой так много написано в Ваших рекламных проспектах?

Мужчина в коричневом костюме замер и почти перестал дышать. Потянувшись в инстинктивном жесте к воротничку рубашки, он безотчетно принялся ослаблять узел галстука. Его глаза мелькали по сторонам, периодически возвращаясь к входной двери.

Похоже, мои простые вопросы удивительным образом застали его врасплох. Спрашивается, отчего я должна доверять его фирме, обещающей мне абсолютное и незабываемое счастье, если он сам толком его никогда не испытывал? Откуда он вообще знает, что это такое?

– Видите ли, Ася, мы создаем уникальный продукт, и в каждом случае он индивидуален…

– Да-да, я читала об этом. Но сами-то Вы знаете, что должен ощущать человек, ставший Вашим клиентом? – нетерпеливо перебила я его, услышав заученные фразы из рекламного проспекта.

– У нас есть детектор счастья и радости… – снова было начал он, и на лбу его выступила испарина.

– Но детектор может быть неточным, он может сломаться! Да и откуда машине знать про моё, самое уникальное счастье? От которого мурашки на коже и слёзы на глазах? Детектор ведь не человек! – отчего-то я завелась и не желала сдавать позиций. – Получается, солидность Вашей фирмы зависит от работы механического детектора!?

На гладко выбритой шее Ипполита вздулась и запульсировала крупная жила. Его глаза на покрасневшем лице приняли жестокое выражение. Похоже, он был готов помочь мне самоликвидироваться немедленно, здесь же и своими руками. Однако и в этот раз ему удалось вернуть контроль над ситуацией в свои руки.

– Я понимаю Ваши опасения. Но детектор ни разу не подводил нас, мы уверены в его работе. Что касается моего собственного идеального дня, прежде у меня не возникало такой потребности… Однако Вы правы, мне стоит подумать об этом… Хотя бы для того, чтобы лучше рекламировать свой продукт! – невозмутимо произнёс Ипполит, почти в совершенстве войдя в образ мистера Дарси.

Поистине, Шарлотта Бронте гордилась бы им! И её роман «Гордость и предубеждение» определенно бы заиграл новыми красками, добавь она палитру эмоций Ипполита своему любимцу Дарси.

Я наблюдала за метаморфозами мужчины в коричневом костюме и поражалась, какая мощь таится в этом безжизненном менеджере! Какой ураган глубинных эмоций душит он в себе, стремясь сохранить лицо! А сколько жизни во мне? Достаточно ли для того, чтобы жить свою жизнь и не прятаться всякое мгновение в очередную социальную маску, как Ипполит? На что я способна? Впервые я задумалась о том, что на самом деле ничего не знаю о себе и своих возможностях.

И всё же хочу прервать эту жизнь, предварительно взбудоражив её одним днём ошеломляюще-радостных впечатлений… Пожалуй, я здесь не для этого! Кажется, я и сама не слишком-то честна с собой. Мне хочется испытать неведомые доселе эмоции, узнать, что я хочу на самом деле, увидеть жизнь в одном сгустке радужных, собранных кем-то для меня впечатлений! Но вдруг после этого я не захочу самоликвидироваться? Как мне жить дальше? И какую цену заплачу я за всплеск эйфории, собранный в одном единственном дне?

– Всё же мне кажется странным и вызывает недоверие, что Вы создали такой продукт и всем говорите о его уникальности и удивительности, но сами ни разу не опробовали его на себе! Я хочу пробный вариант контракта! С возможностью расторжения на моих условиях! И пусть попыток будет две или три, этого достаточно, но я бы хотела сама решить, подходит мне это или нет. Без детектора, – я упрямо гнула свою линию, что-то доказывая себе и этому мужчине.

Ипполит нахмурился, изучающе разглядывая меня. Кажется, он решил, что я не в себе и опасается проявлений какого-нибудь буйного психоза. Что ж, я и не обязана быть нормальной. Он видит во мне дорогостоящие органы и отличную возможность обогатиться, я в нём – шанс познать неизведанное и найти в себе искру жизни. Так что мы квиты, и я вовсе не обязана соответствовать его ожиданиям.

– Ася, я понимаю Ваши чувства, но у нас нет таких опций, – он всё ещё держался за свой невидимый контроль.

– Так создайте их, – хладнокровно ответила я, продолжая свою невидимую схватку с самой собой. – Ведь я уйду, а со мной уйдут возможности для Вас, а также весьма нелестные отзывы о негибкости Вашей фирмы и нежелании идти навстречу клиенту. Где он, Ваш индивидуальный подход и уникальный продукт, если Вы не в состоянии развеять мои сомнения и избавиться хотя бы от части моего недоверия к Вам как к профессионалу? – я оживала с каждой фразой.

В эту минуту я была оратором, адвокатом в суде, защитником обездоленных и несчастных, Фемидой, разящей без жалости всякого, нарушившего закон, гарпией, нимфой, музой и орлеанской девой одновременно. Как удивительно начать ощущать в себе жизнь и её ростки всего за день до встречи со смертью! Впрочем, кто сказал мне про этот день? Разве несвободна я в своём выборе? Разве не могу я сейчас встать и выйти из этой комнаты?

Выйти в свою жизнь и иметь смелость встретиться с самой собой лицом к лицу?

Я могу, теперь я знаю это, знаю, что могу! Но отчего-то мне безумно интересно попробовать и увидеть в своей жизни то, чего я всегда была лишена. Испытать всё разом. Ощутить себя целостной и наполненной здесь и сейчас, испробовав, что мне может предложить этот мужчина – создатель концентратов впечатлений для людей, поддавшихся унынию. Коварный искуситель, делец, бизнесмен – какие ещё личины скрывает он в себе? Отчего мне так важно испытать всё и разоблачить его?

– Что ж, Вы правы! – медленно проговорил он, растягивая слова. – Я думаю, мы можем заключить с Вами пробный контракт на три попытки с возможностью расторжения в любой момент. Но если Вы не будете разочарованы, то первоначальный вариант с посмертным донорством остается в силе! – зловеще добавил он.

Я встретила его тяжелый, алчный взгляд и не отвела глаз. Не ожидал, Ипполит? Погоди, я ещё не сдалась, и моя песня не спета!

– Мы не оговорили с Вами вариант, если попытка окажется успешной, но я отменю своё решение о самоликвидации. Ведь мы обязаны обсудить с Вами все варианты, не так ли? – я не сдавалась.

– Да, безусловно. В таком случае вместо Вас в контракт вписывается поручитель, который в случае Вашего отказа от самоликвидации добровольно завещает свои органы нашей фирме. Нам ведь также нужны гарантии, как Вы понимаете! – Ипполит буравил меня своим взглядом.

– В таком случае мне придётся попросить Вас быть моим поручителем, поскольку я абсолютно одинока в этом мире. Вы ведь уверены в своём продукте? Значит, Вы ничем не рискуете! – я повышала ставки, наблюдая за реакцией своего визави.

– У Вас нет родных и друзей? – брови Ипполита изогнулись в непроизвольном удивлении.

– Никого, – спокойно ответила я.

– Как это возможно? – с раздражением спросил он.

– Очень просто. Я выросла в приюте для клонов, – наши взгляды встретились в противоборстве.

Воздух наэлектризовался до предела. Кажется, Ипполит осознал несовершенство своего контракта. Похоже, до моего прихода в его фирме всё было гладко да складно.

Жаль рушить бастионы совершенства этой безупречной фирмы, но что поделаешь, я имею право распоряжаться своей жизнью, как хочу, и мне нет нужды идти на заклание, как я собиралась прежде. Я свободна в своём выборе! Я могу спорить, могу соглашаться или передумать, а могу сделать так, как считаю нужным. Значит, я есть, я существую, и для чего-то это нужно!

– Вы клон!? И пришли сюда самостоятельно? Невероятно! Вы так уверенно и аргументированно спорите, в Вас столько достоинства, что я никогда бы не подумал… – Ипполит осёкся.

– Если я клон, значит, у меня не может быть чувства собственного достоинства? Значит, я не могу принимать решения? Так, по-Вашему? – мои глаза метали молнии.

– Что Вы, нет… Но по моим данным, клоны социально дезориентированы, отделены, не обладают своей волей, ограничены внушенными шаблонами…

– Простите, прерву Ваши диагнозы. Это устаревшие данные. Прежде всего, я человек. А поскольку Ваш контракт имеет пробелы, Вы не можете отказать мне лишь по причине того, что я клон. Рискнете? Будете первым, кто заключит контракт с клоном? Чем не реклама Вашей фирме!? Сделать счастливым даже клона, как звучит! – я была неподражаема, и вся сила и мощь Мира была со мной в эти минуты. Я, безвестная душа, ощущала покровительство Бога. Я нужна, я есть.

Ипполит пристально посмотрел мне в глаза.

– Вы определенно клон великого человека, никак не меньше. И я думаю, за свою смелость Вы заслужили шанс получить свой лучший день. За рекламу. Почему бы нет? – вдруг выдал он.

Теперь я была застигнута врасплох. Я, непобедимая, злая, сильная, целеустремленная. Мои бастионы пали под действием доверия и неожиданной доброты. Доброты ли? Не знаю, я так устала не доверять жизни. Непрошенные слёзы брызнули из моих глаз. Изумленная, я утирала их и разглядывала каждую на своих пальцах. Ипполит улыбнулся, и в его улыбке не было ни тени злорадства. Кажется, в его кабинете такое происходило впервые.

– Спасибо, – тихо проговорила я. – Пожалуй, это и есть лучший день в моей жизни. День, когда я осознала, что я есть и я значима…

– Вы удивительная! Давайте наполним хотя бы один день Вашей жизни неожиданной радостью? И Вы будете нашей лучшей рекламой, обещаю! – Ипполит улыбнулся, и в его улыбке было тепло и обещание счастья. Без ловушек и коварных уловок. Я чувствовала это. – А пока выбирайте, с чего начнём: встреча с родителями, полёт над Амазонкой, день рождения в саду волшебных фонарей, гонки на катамаранах, купание в фонтане Тревиль, священное омовение в реке Ганг, поцелуй любви…

Я засмеялась серебристым колокольчиком. Теперь я могу выбирать. Теперь я живу!

– Я бы начала с поцелуя любви, а дальше – как пойдёт! – застенчиво улыбнулась я и подмигнула покрасневшему Ипполиту.

Сказка рядом

1

– Вот он мир! Весь-весь наш! Смотрите, золотые деревья! Волшебная стрекоза! Последняя ромашка! А это кто? Правильно, наша знакомая жаба! Вчера виделись! Здравствуй, Агафья, как дела, не мёрзнешь? – я бежала по осеннему полю и радостно выкрикивала приветствия всем знакомым. Дети не отставали и так же приветствовали всех на своём пути.

Осенние каникулы на воле, разве это не подарок судьбы? Ласковое, ещё тёплое солнце щедро делилось своими последними лучами, безмятежный, синий в паутинку небосвод тревожили только пролетающие самолеты и редкие утки, подтягивающиеся к общей стае на озере. А вокруг стояли леса: золотые, багряные, зеленовато-рыжие… Поля дополняли их своей пустотой и умиротворением. Сухоцветы светились на них каким-то особым, спокойным светом, а редкий, запоздалый цветок удивлял и радовал глаз. Воздух был свеж и звенел от тишины – дачников было мало, почти все разъехались.

Тишина эта была необычайно вкусной и многозначительной, потому что после суеты большого города её можно было наполнить чем угодно. Дети резвились от души и заполняли собой всё это величественное, нарядное пространство и всю тишину. Это было праздником жизни и нисколько не раздражало. Напротив, хотелось присоединиться к ним и дурачиться так, словно наступил последний день моей жизни, самый, самый важный день. И я запела. Поле молча внимало мне, захватывая каждый звук и разнося его над усталыми травами. Лес возвращал мне слова, будто подпевая и подхватывая незамысловатый мотив. Воля, жизнь, природа – что может быть прекраснее!?

И я принялась танцевать. Берёзки слегка покачивались на ветру, будто вторя моим движениям. Всё радовалось нам и принимало нас так, будто только и ждало нашего появления. Вдруг я увидела её, едва не забывшись в своём спонтанном танце и чуть не растоптав.

– Девочки, смотрите! Кто это? – указала я на большую, чёрную гусеницу, покрытую длинным, густым мехом, красиво блестевшим на солнце.

– Гусеница! В октябре? Мама, да она подготовилась к зиме! Какая шубка! – воскликнула средняя дочка.

– Да! Именно так! А знаете, как её зовут? Это меховая Агнесса! Хотите услышать её историю? – хитро сощурилась я.

– Да-да! Хотим! Расскажи нам про меховую Агнессу! – закричали девочки хором.

– Тогда слушайте! Жил-был кузнечик, обычный, зелёный такой, стрекочущий на лугу летом. Во всём он был как все кузнечики. Кроме его любви к спорам. Спорил он по любому поводу и со всеми подряд. С утра до вечера Антон стрекотал и в перерывах между своими трелями спорил с жуками-навозниками, бабочками-однодневками, пауками-сенокосцами, пробегающими мимо муравьями и даже с медоносными пчелами. Он так привык спорить и упрямиться, что по-другому уже разговаривать попросту не умел. И вот однажды он встретил Её. Она летела, грациозно порхая от цветка к цветку, лёгкая и прекрасная. Ба-бо-чка. Лимонница редкого зелёного оттенка. Антон замер и забыл, о чём он стрекотал прежде. Он почти лишился дара речи, когда услышал Её нежный, хрустальный голосок:

– Простите, можно присесть на Ваш листок? Я очень устала!

– К-к-конечно! Садитесь и отдыхайте на здоровье! – заикаясь ответил Антон.

– Благодарю Вас! Вы очень любезны! Меня зовут Агнесса, а Вас? – вежливо проговорила бабочка и устроилась неподалеку от кузнечика.

– А меня… меня зовут Антон… У Вас красивые крылышки! – протараторил он и покраснел, если такое вообще возможно у кузнечиков.

– Спасибо! Моя мама очень любила цветы огородных растений и загадала, чтобы я была похожа на лист капусты, – просто ответила Агнесса и принялась осторожно чистить свой хоботок.

– Как это? Ей нравились зелёные овощи и оттого Вы зелёного цвета, вместо палитры жёлтого, как у всех лимонниц? – удивился Антон и закусил привычные удила.

– Да, так и было! – ни о чём не подозревая, подтвердила Агнесса.

– Но этого не может быть! Видовое разнообразие, конечно, да, но такие быстрые мутации внутри вида, да ещё силой мысли – этого быть не может! – авторитетно заявил кузнечик.

– Как это не может? А я как же? Я вот, живой пример! И мама мне рассказывала… – начала было бабочка.

– Чепуха! Это Ваше воображение, не более того! В науке всё строго и рационально! Вам просто хочется верить в это, вот и всё! – отрезал Антон с видом знатока.

– Может, я тогда просто плод воображения? Вашего, например? – усмехнувшись ответила Агнесса.

– Нет, тут я могу подтвердить всё своими органами чувств, а это объективная информация! – напыщенно ответил кузнечик.

– Что ж, раз Ваши чувства дают объективную информацию, а мои нет, я, пожалуй, полечу дальше! И найду того, кто поверит, что мои детки будут одеты в роскошные меха и не будут бояться холодов! К тому времени, как они появятся, Вы будете дряхлым, засыпающим старичком. Но это неважно, прощайте! – с достоинством ответила бабочка и улетела. Антон хотел было сказать что-то остроумное и злое, как обычно, но слова застряли у него в горле. Так и пиликал он на своей ноге-скрипочке до самого вечера, ни с кем не обмолвившись и словечком. А в голове его крутилась одна и та же мысль: «Дурень, ты, дурень, и кому ты нужен со своей объективностью?»

Так прошло лето. Больше Антон ни с кем не спорил, а лишь задумчиво стрекотал дни напролет. Он не встретил своей пары, не создал семью, но и не спорил. Он просто пиликал и думал. Вот и наступил конец августа. Ночи стали ощутимо холоднее, часть букашек куда-то попряталась, часть и вовсе сгинула. Кузнечиков почти не стало, и лишь один Антон сидел и пиликал на опустевшем поле. Вдруг его взгляд зацепил нечто необычное, явно не вписывающееся в привычный пейзаж. Как это было однажды, с той нежно-зелёной, изысканной бабочкой. По соседней травинке ползла чёрная как смоль гусеница, одетая в густой, блестящий мех.

Он был длинным и тёплым, да и птицам, очевидно, не пришелся по вкусу. Поэтому гусеница ползла и распевала весёлые песни, беззаботно и легко. Антон, едва завидев её, сначала вовсе остолбенел, но потом собрался и всё-таки спросил:

– Простите, кто Вы?

– Я? Я – меховая Агнесса, дочка прекрасной лимонницы. Кстати, она передавала Вам привет! Так и сказала, что на этом самом месте будет сидеть старый кузнечик, который любит спорить и ни во что не верит. Мама сказала, Вы утверждали, что ни её, ни меня быть не может. Я долго смеялась, но обещала проползти мимо Вас, а то скоро холода, лету конец. А мне и не холодно!

– Вы – дочка Агнессы? – дрожащим голосом произнёс Антон.

– Да, это я! И я думаю, что весной я буду самой первой и самой яркой бабочкой! Жаль только, что Вы этого уже не увидите! Благодаря мамочке, я переживу холода! Кстати, она просила передать, что решила быть счастливой, а не правой, и никогда в своей жизни ни с кем не спорила, наверно, поэтому у неё был такой счастливый брак! У меня очень много сестрёнок и братишек, и все меховые! Всего хорошего! – весело ответила меховая Агнесса и, напевая ту же задорную песенку, поползла дальше.

Антон перестал стрекотать и долго смотрел вслед меховой, весёлой Агнессе. А был ли он счастлив? Особенно от того, что спорил с красивыми бабочками? Трудно сказать, но, наверное, он знал ответы, да только никому не сказал. Потому что все его друзья давно разбежались от его бесконечной любви к спорам и правоте. А меховая Агнесса перезимовала и весной превратилась в яркую, счастливую бабочку. И все её детки, и детки её деток с тех пор носят меховые, лоснящиеся на солнце шубки. Потому что им так нравилось, просто, без объективных на то причин.

– О, да меховая Агнесса модница и счастливица! – проговорила средняя дочка.

– Мне жаль Антона… – со слезами в голосе произнесла её младшая сестра.

– Да, меховая Агнесса и впрямь как решила жить, так и стала! Счастливый выбор! Я тоже думаю, что Антон был несчастен, но ведь он сам выбрал споры, разве нет? Что ж тут поделаешь, вот так он распорядился своей жизнью. Но, главное, что бы мы так не делали, как считаете? – ответила я обеим сразу.

– Да! Мы будем красивыми и счастливыми, как меховая Агнесса! Побежали к озеру! – закричали девочки и понеслись во весь опор, свободные и радостные.

– Спасибо, меховая Агнесса, твоя история бесценна! – тихо произнесла я опешившей от шума и топота гусенице и убежала следом за дочерьми.

«Странно, из-за чего весь сыр-бор? Чем всем так привлекателен мой мех!? Я ж такая не одна! И чего они там себе напридумывали?» – подумала Агнесса и весело поползла своей дорогой. Знакомый жук обещал ей последние одуванчики на этом поле, разве это не счастье?

2

На озере нас встретила зеркально-гладкая вода цвета кобальта. Желтые листья вокруг и чистая лазурь неба только подчёркивали этот удивительный цвет озера. Словно опрокинутое небо смотрело на нас. Девочки замерли и уставились на круги, расходящиеся по воде. Последние водомерки резвились по верху, рисуя искусные узоры на поверхности озера. Они то сбегались все вместе, то разбегались врозь. Откуда ж они тут в октябре? Должно быть, остались самые стойкие.

– Мама, они о чём-то переговариваются, слышишь? – девочки повернулись и вопросительно посмотрели на меня.

– Конечно, у них же полно дел, успеть до холодов! А ещё они дружные ребята! Они подбадривают друг друга и кричат: «Пантелей, беги веселей!» И рисуют круги и восьмёрки набегу, смеясь и играя, – весело ответила я, забавляясь вознёй смешных водомерок.

– Так, значит, каждого из них зовут Пантелей? – девочки сразу услышали именно то, что интересно им.

– Мне кажется, да! Именно это имя я расслышала за их улюлюканьем и хихиканьем! – я усмехнулась и бросила в воду листик. Водомерки сразу же окружили его и принялись бегать с любопытством маленьких щенят.

– Какие весёлые! А у них есть своя история? – завороженно разглядывая маленьких бегунов, спросила младшая дочка.

– А как же! У каждого есть своя история! Хотите её услышать? – вкрадчиво спросила я, зная ответ заранее.

– Конечно! Рассказывай скорей! – девочки только и ждали новую историю.

– Так вот, жил да был весёлый, длинноногий жучок Пантелей. Жил он у самой воды со своей семьей. И всегда его тянуло в само озеро: в друзьях был у него жук-плавунец, водная улитка и лягушонок. Они все резвятся, а Пантелею-то как хочется с ними! Но был он хрупок и слаб здоровьем и родители, беспокоясь о нём, не пускали его в воду. Грустил он целыми днями да тосковал по весёлым, шумным играм.

Однажды озёрная старая черепаха увидела, как Пантелей с травинки над водой нависает, тянется изо всех сил, да и говорит ему, добрая старушка:

– Дружок, садись ко мне на спину, прокачу, а друзья твои нас и не догонят!

Пантелей взял да прыгнул на панцирь и катался полдня по озеру. Приехал он домой окрылённый озерной прогулкой и уже про себя всё решил, что от воды его никто не отвадит теперь. Стал он дружить с черепахой.

Катала его черепаха Алтея, катала, но однажды её пригласили пожить у знакомой на даче, и она согласилась. И снова Пантелей один остался. Только теперь он знал, что непременно что-то придумает и будет плавать. Так и случилось. Гулял однажды наш друг у берега и нашел старый, засохший ус. Может, рак его обронил, может, кто ещё, но ус был отменным: прочным, скользким, и по размеру то, что надо! Схватил его жучок Пантелей и скорей-веселей к знакомому раку. Так да эдак, кое-как объяснил он ему, что нужно отрезать шесть одинаковых кусочков.

Рак и рад стараться: клешни работали исправно! Пантелей возликовал и отправился клей искать, самый лучший. Нашел он его у озерных лягушек, меж икринок с головастиками. Тогда смазал Пантелей кусочки усов клеем и приделал их к своим ножкам. Получились великолепные коньки! Сначала ножки его разъезжались и путались, с непривычки, но он не сдался! И вскоре он уже скользил по озёрной глади, как самый искусный конькобежец! Увидев его успехи, близкие тоже захотели так кататься, и тоже сделали себе коньки!

Теперь уже друзья Пантелея не могли за ним угнаться – ни жук-плавунец, ни лягушонок, ни улитка не поспевали за ним. А он, хохоча и резвясь, проносился мимо них и выписывал на воде круги, восьмерки, всё, что хотел! А все детки Пантелея появлялись уже с такими коньками, потому что их папа очень, ну очень любил кататься по воде! Отныне Пантелеи все такие – бегущие, быстрые, стремительные, и всё им ни почем! Попробуй, догони его!

3

Вскоре на озеро мы насмотрелись вдоволь, и захотелось нам с девочками увидеть что-то ещё. Неподалёку как раз проходила просёлочная дорога, извилистая и манящая. Вот по ней-то мы и двинулись в путь. Вдоль колеи стояли сухоцветы, время их былого величия и расцвета прошло. Зато они светились на солнце каждой шерстинкой, каждым пушком и метёлочкой! Редко попадались живые, яркие цветы. Они словно нарядные гости на маскараде, перещеголявшие хозяев, затмевали собой всех вокруг.

Одиночный одуванчик, кустик полевого василька, соцветие тысячелистника или скромный букетик лиловых колокольчиков в пожухлой траве смотрелись удивительно и волшебно. Теперь, когда они попадались по одному, можно было в полной мере оценить красоту и уникальность каждого цветка. Ведь разве станет кто-то восхищаться одуванчиком в пору цветения, когда их тысячи, сотни тысяч простирается по всему полю?

Но вот проселочная дорога закончилась, и начался лес. Влажный, вкусно пахнущий хвоей и терпким осенним листом.

– Мама, а у деревьев бывают свои истории? – задумчиво спросила средняя дочка.

– Само собой, милая! У них больше всего историй, ведь на их веку происходит много жизней, а они всё растут и растут, наблюдая смену времен года, эпох, разные события!

– Расскажи, мам, историю вот этой огромной ели! Пожа-а-а-луйста! – протянула младшая девочка и умоляюще посмотрела мне в глаза.

– Что ж, тогда слушайте! Эта ель много лет избегала печальной участи – за все триста лет своей долгой и насыщенной жизни она могла стать и лодкой, и заготовками для скрипок, и много раз едва не оказалась в залах на новогодних балах и маскарадах. Но обо всём по порядку.

Пока она была совсем крошкой её прикрывал древний трухлявый пень, росший совсем рядом. Так она осталась цела и невредима и слушала сказки дедушки-пня дни напролёт. Из них она узнала много необычного и удивительного, поэтому ей страшно хотелось поскорей вырасти высокой-превысокой елью и всё увидеть самой. Ёлочка росла быстро и набиралась сил, тянулась к солнышку каждой иголочкой. И вскоре она так переросла дедушку-пня, что его почти не было видно за ней. Он улыбнулся подросшей внучке и через какое-то время рассыпался на лучины, век его подошёл к концу.

И если летом вокруг ёлочки ходили барсуки, прятались зайчата и оленята, пробегали лисы и деревенские ребятишки с лукошками, полными грибов и ягод, то теперь пришли девушки и собирали лучины для своих изб: светить ими вечером да печку растапливать. Так ёлочка узнала, что даже когда твоя жизнь иссякла, она всё ещё может приносить кому-то пользу. Осенью ёлочка наблюдала движение перелётных птиц. Она видела стаи диких гусей, горланящих на весь лес, косяки журавлей, замечала отдельных уток, спешащих к месту сбора стаи на озере. Все они грациозно рассекали воздух над верхушками деревьев, переговаривались, кричали, и это было удивительно и непонятно той, чья участь была неподвижно стоять посреди леса, крепко держась за влажную землю во мхе и листьях. Вскоре на ёлочке выросли первые шишки, и к ней тут же прилетели в гости пташки, замерзающие зимой без еды. Ели было щекотно и смешно, когда её ветвей касались маленькие, цепкие лапки клестов, снегирей и зябликов. Синички же хозяйничали весной и осенью, собирая с еловой красавицы жучков и червячков.

Ель выросла и стала значимым членом большой семьи – леса. Она кормила птиц, укрывала зайцев и глухарей, делилась семенами с белками и давала прохладу и защиту всем, кто рос ниже неё. Маленькие деревца, грибы и цветы – все они благодарно принимали её покровительство, как она когда-то принимала то же самое от дедушки-пня. Но однажды в лес пришли деревенские мужики с топорами. Были они серьёзны и немногословны, и отчего-то ель вся покрылась мурашками, когда они проходили вблизи неё. Слушая их нехитрый разговор, она похолодела от ужаса. Мужики искали ель для своей лодки, непременно чтоб большую и крепкую, но не старую. И уж было нацелились срубить нашу ель, но один из них, пожилой рыбак, вступился за неё и не дал в обиду. Её, дескать, внучка старшая очень любит, а ещё зайчат да оленят прячет, нельзя рубить, тут она нужнее! У мужиков у самих были дети, и как-то они прислушались к старшему товарищу и не стали губить нашу ель.

Ель вздохнула с облегчением и стряхнула с себя старые иголки, решив, что раз ей дали второй шанс на жизнь, надо быть красивой и свежей.

Так проходили года в привычном чередовании сезонов и их примет: то весна, и почва напитывалась талым снегом, отчего рослось ели хорошо и привольно, то лето, и лес пел трелями многих птиц, звери резвились вокруг, а люди собирали ягоды да грибы, то вдруг осень, и соседи-деревья роняли разноцветные листья, а птицы улетали на юг, а то и зима – всё покрывалось пушистым снегом, и весь лес стоял в сладкой дрёме до следующей весны, когда всё повторялось вновь. Как-то поздней весной приезжал из большого города этой губернии скрипичных дел мастер. Искал он подходящие ели для изготовления скрипок и размечал их для лесорубов. Мастер был грустен и рассеян: дела его не клеились, еловые заготовки попадались или слишком сырыми, или сучковатыми, а ещё от него сбежала невеста. Поэтому он помечал всё подряд, и даже сверх того, совсем не заботясь о том, что будет с лесом. Перед глазами его висела тёмная пелена злости на весь мир и жалости к себе, вот и не мог он ни о ком позаботиться или хотя бы увидеть что-то доброе вокруг. Пометил он и нашу ёлочку-ель.

Это увидел старый лесной ёж, друг ели, и побежал за лосём советоваться, как быть теперь, ежели все их любимые деревья срубят. Лось покачал ветвистой головой и упрямо сказал «Не бывать этому!» И ускакал за подмогой. К следующему утру помеченные деревья были заклеены кусочками коры от старых деревьев, и пришедшие лесорубы долго чесали головы, тщетно пытаясь определить деревья на сруб. Не найдя выхода, они пожали плечами и отправились купаться. А вечером пожаловались своему главному на того самого несчастного скрипичного мастера.

Главный и глазом не моргнул, а только подтвердил все странности их заказчика и предложил больше с ним не работать. На том и порешили и принесли из погреба ещё медовухи. Ёлочка-ель осталась цела и на этот раз. Но вот незадача, наступила зима, а с ней и близилось празднование Нового года. А по недавнему указу следовало его отмечать со срубленной в лесу елью. Больше всего негодовали деревенские жители, знающие у себя каждое дерево и бережливо относившиеся к дарам леса. Верили они, что если брать от леса слишком много, так лес и оскудеет, и разгневается лесной царь, и никто из пришедших по грибы да ягоды да ещё за чем живым из леса не выйдет. Вот и устроили мужики игру, вроде как, распространить слух, что ели в их лесу поражены какой-то редкой болезнью и при срубке разваливаются на части и могут зашибить человека. Так мужики надеялись и лес свой сберечь, и баринам всяким заезжим нос утереть. Мол, жизни их не знают, оброки берут, всё отнимают, так ещё и лес их, кормилец, хотят потрепать! Ну, уж дудки! А барин их местный был мнительным. Как услышал он про больные ели, так и вовсе отказался в своё имение загородное ехать: а вдруг и ему болезнь ельная опасна? Мужики хохотали до слёз и устроили праздник, пышнее Нового года. Когда удастся ещё так весело и легко правду свою отстоять перед власть имущим? И ель наша снова уцелела. Так прошло много лет. Сменились эпохи, уж не стало в России царей, появились автомобили и железные дороги, а ели для праздников стали в специальных питомниках выращивать.

Хотели как-то ель нашу в большой музей привезти да поставить, но не вышло. Лес тот объявили охотничьими угодьями, а растения в нём оказались под охраной, редкие там какие-то цветы были найдены или что-то ещё. И ель опять устояла. Теперь она была выше всех деревьев вокруг и видела всё, что так хотела увидеть, когда была совсем крошкой и слушала сказки дедушки-пня. Мечты её сбылись, а жизнь была длинной и захватывающей, хотя наша ель как стояла на одном месте, так и осталась там стоять. Но вокруг постоянно что-то происходило, и она радостно вливалась в этот поток жизни и щедро делилась всем, что имела с друзьями, оттого было ей так славно жить. Теперь же она уже не росла, набрав всю свою высоту, и лишь крепче держалась за землю и наращивала ствол, да вспоминала всю свою длинную и прекрасную жизнь.

Маленький мир

Ночная, вязкая тьма постепенно отступала под натиском ласковых, но настойчивых лучей восходящего солнца. Первыми проснулись неугомонные кузнечики, им бы всё трещать да прыгать! За ними подтянулись бронзовки и другая мелкотня. Наконец, стоило солнцу подняться чуть выше, и зашевелились бабочки и мотыльки. Неженки, они ждали, когда слегка подсохнет утренняя роса и нагреется воздух. Однако про первенство я всё-таки наврал: конечно, первыми всегда пробуждаются и начинают свою бесконечную работу трудяги-муравьи. Топот их слаженно двигающихся ножек сотрясает землю задолго до моего пробуждения, а у меня возраст, знаете ли, хочется покоя и тишины, а не шума и возни с самого утра! Затем начинают свою работу их коллеги пчёлы. Они раскатисто жужжат, облетая цветущий луг, и наперегонки с тяжёлыми басистыми шмелями ищут раскрывшиеся цветки без влаги внутри.

И вот солнце поднялось высоко! Оно безжалостно слепит летящих на его лучи, но согревает даже толстенные панцири и надкрылки. Жизнь кипит! Я внутри этой жизни, но, скорее, наблюдатель и философ. Мои темпы и устремления заметно замедлились и сократились, многое кажется мне лишним и затратным, и даже обыкновенная добыча пищи превращается в настоящий подвиг. Оттого есть мне хочется всё реже, а отдыхать побольше и любоваться молодостью, энергией, борьбой, понимая, что я уже вне этой гонки. Ибо я великий созерцатель, я – старый жук.

Теперь я наслаждаюсь плавным катанием земляных шариков, почти бесцельно и безрезультатно, но сам процесс! Я стар, а лапки мои всё ещё цепки и аккуратны! Точность, захват и наслаждение от того, что я могу это делать сам! О, боги, какое это чудо! Я могу, могу! Отчего прежде я не ценил и не радовался этому!? Зачем я так торопился, суетно и бесчувственно перекатывая эти шарики в гонке за первенство среди других самцов? К чему это? Ведь самок оказалось предостаточно, да и считать они совершенно не умеют, как выяснилось! Им, оказывается, совершенно всё равно, сколько я прикачу этих дурацких шариков! Мне никто этого не объяснил, к сожалению, иначе я бы не пыхтел и не надрывался так сильно и так бесцельно! Самкам важен твой бравый вид, уверенность, широко расставленные лапки и натиск! Кто бы мог подумать! А мы зачем-то бежим и катаем эти бесконечные земляные шарики в угоду их прихотям, в которых они сами абсолютно ничегошеньки не понимают! Что ж, теперь я знаю эту великую тайну, этот маленький смысл бытия больших и сильных жуков. Теперь, когда я стар и дряхл! Но мне некому даже передать это знание, не с кем поделиться! Я всё время катал шарики, всю жизнь мыслил только ими. Оттого я не знаю своих детей: ни как они появились, ни как росли, ни как они разлетелись и расползлись кто куда – это мне неведомо. Мои многочисленные жёны нашли себе лучших самцов, помоложе, и вряд ли узнают меня теперь, такого медлительного и пыхтящего. Что до соседей, то разве есть дело глупым кузнечикам и прожорливым божьим коровкам до смысла бытия и до дурацких земляных шариков!? Бедняжки не знают таких категорий: они либо непрерывно что-то грызут, либо распевают на всю округу. Других состояний у них я не наблюдал. Как донести ценную мысль до того, кто непрерывно жуёт!?

Что ж, пойду-ка покатаю каких-нибудь особенно плотных и ароматных земляных шариков, искусства ради. Это всегда помогает мне отвлечься. К тому же, возможно, мне встретится молодой и мечтательный жук, не успевающий за общей гонкой, и я подарю ему несколько своих шариков. Просто так. Тогда ему повезет и он обретет ту самую уверенность, о которой тайно мечтают все самки. Ведь мечтательного всё равно не переделать, и естественный отбор однажды сделает своё дело. Однако с моей помощью он, хотя бы ненадолго, ощутит триумф своей силы и осчастливит какую-нибудь милую жучиху. Может, в этом и есть смысл моего знания? Ощутить прелесть момента и лететь по жизни, широко расправив крылья? Вполне возможно. И, если вечно спешащей молодежи некогда послушать меня, старика, и перенять от меня опыт и знания, то, может, хотя бы мои любовно вылепленные шарики сделают кого-то счастливее. Тогда они, возможно, слегка замедлятся, почувствуют сладковатый запах земляных комков и захотят дарить счастье другим. Возможно, таким вот простым и бесхитростным способом я смогу передать своё знание всем, кто нуждается в нём. Кто знает? Ведь я немного зануда и идеалист! Вы же помните, что я просто старый жук!

Всё-таки жизнь вокруг меня вращается слишком быстро. Стоило мне начать скатывать землю, подцепив премилый кусочек навоза, как на моих глазах откуда-то сверху на соседние травы упала нежно-желтая бабочка с потрепанным крылышком. Подрагивая она крепко вцепилась в упругий, зелёный стебелек всеми своими нежными лапками. Бедняжка часто дышала, испуганно вжавшись в травинки. Я продолжал делать своё дело, но невольно поглядывал на неё. Что-то трогательное и невероятно беззащитное было во всём её облике. В молодости это бы вызвало у меня презрение и разожгло бы мой аппетит. Сейчас я задумался, каково это быть таким созданием и оказаться без крыла? Что бы я делал на её месте? Неожиданно мои размышления были прерваны появлением отряда муравьев. Они патрулировали наш квартал и попутно забирали с собой в муравейник всё, что казалось им интересным. Трудяги тащили еловые иголки, крошки хлеба, палочки, дохлых жучков. Но вот один из них почуял вибрацию ближайшей травинки и вопросительно поднял усики, стараясь понять источник непорядка. В его поле зрения попалась и бедняжка-бабочка. Отчего-то я весь напрягся. Через секунду уже весь отряд знал о подбитой бабочке, и старшина решал, кого командировать на её захват. Шарик выпал из моих лапок: жребий брошен – и я поспешил на помощь лёгкому созданию.

Тяжело пыхтя, я добежал до травинки с бабочкой так быстро, как мог. Однако несколько муравьев, направленных за очередной добычей, уже построились у подножия зелёного стебля. Ещё мгновение, и они ринутся прямо на бабочку! Приняв свою боевую стойку, я угрожающе застучал задними лапками по земле и оглушительно запищал, прищёлкивая пока ещё мощными челюстями. Что ж, певец из меня и в самом деле неважный, но в громкости и производимом эффекте мне нет равных, это точно! Муравьи вздрогнули и хаотично зашевелили своими усиками. «Переговариваются, гады! Запаниковали!» – злорадно подумал я и решительно пошёл на них, продолжая щёлкать челюстями. Муравьи засуетились и, быстро переговариваясь на ходу, ретировались к своему отряду. Победа!

Вот только что мне делать теперь? Караулить бабочку круглые сутки? При таком положении дел она лёгкая добыча для всех и каждого! Эх, увлёкся я бравадой! Но теперь, как отступить? И будет мне сниться эта бедняжка с потрёпанным крылом, разрываемая на части каким-нибудь голодным хищным жуком! Ну, уж нет! И я решительно принялся карабкаться по искомой травинке вверх, попутно уверяя бабочку в моих самых мирных намерениях. Но она дрожала всё больше, а стебелек травинки раскачивался всё сильнее. Отчего же я не пушинка?

Когда до бедняжки оставалось всего каких-то два усика в длину, я почуял, что ситуация может принять критический поворот, ибо травинка выгнулась слишком крутой дугой. Я замер. А затем сделал то, что мне всегда давалось сложнее всего. Точнее, не давалось вовсе. Я попросил её, самыми добрыми словами, какие мне были известны. Попросил перелезть ко мне на спину и крепко держаться. Видно было, что бабочка очень боится, но всё же колеблется в сторону моих решений. Наконец, она решилась и робко двинулась в мою сторону. Боже, какие тонкие лапки! И сама бабочка, невесомое, хрупкое создание, дитя ветра: когда она вскарабкалась на мою спину, я почти ничего не почувствовал. Теперь самое главное осторожно спуститься на землю. Да, воздушные стихии – это определенно не моё! Уверенно себя я чувствую, лишь крепко опираясь на землю всеми своими лапками. Что ж, качающаяся, тонкая травинка и сама мечтала избавиться от меня, поэтому я просто продолжал плавно двигаться, стараясь не смотреть вниз. Вскоре терпение моё было вознаграждено, и мои лапки коснулись долгожданной земли! Как же славно быть жуком и ползать по земле! Прежде я не ощущал этого так остро, как теперь!

Земля, она такая плотная и мягкая одновременно, она принимает и держит нас всех, больших и малых! Она ароматная и хранит все запахи этого дня и всех предшествующих ему. Земля всё помнит, но любит всех одинаково. Поэтому в земляных шариках заключены удивительное счастье и смысл жизни: из них можно построить свой дом, ими можно добиться расположения прекрасной жучихи и, наконец, благодаря им каждый жук ощущает себя сильным и достойным. Хотя тело моё дряхлеет, лапки по-прежнему крепки: в них вся мощь скатанных мною тысячи тысяч земляных шариков. Земля помогает мне оставаться собой! Но что делать с бабочкой!? Земля не её стихия, здесь ей не рады, а самой ей тоскливо, темно и боязно. Как же так вышло, что задача «спасти нельзя оставить» не имеет решения, и правильной запятой никак не вставить?

– Дорогая… эээ… бабочка, теперь я думаю, что делать с Вами дальше… Крылышко, оно может вырасти само? – я обратился к своей пассажирке, тем не менее, понимая всю абсурдность моего вопроса.

Бабочка вздохнула, и до меня будто донесся едва ощутимый порыв лёгкого ветерка:

– Я не знаю… но мне кажется, что ничего нового у меня уже не вырастет… Надменная стрекоза, которая хотела съесть меня, смеялась, что век мой всё равно не долог, а таких как я тысячи… Поэтому… скорее всего, крыла не вернуть… – робко пробормотала она и затрепетала всем тельцем.

– Что ж, значит, не вырастет… Я подумаю, как помочь Вам! А пока хочу подчеркнуть, что таких, как я, тоже тысячи, и всё же для чего-то мы нужны! Нас ровно столько, сколько необходимо Миру, и мы именно таковы, какими нас создала сама природа! Ваше тельце особенно уязвимо, но зато Вы можете летать! – сам от себя не ожидая, я выдал такую страстную тираду.

– Спасибо Вам… – тихо поблагодарила меня бабочка и умолкла.

А я полз и размышлял, как мне быть со спасённой феей ветра. Но пока я наматывал круги по своему кварталу в поисках самого лучшего решения, жизнь сама принялась давать мне подсказки. Сначала на моём пути оказался сломленный кем-то куст каких-то невероятно ароматных цветов. Они благоухали сладко и вкусно и обещали блаженство. Бабочка на моей спине забеспокоилась. Ох, до чего я недогадлив! Должно быть, бедняжка голодна! Следуя своей мысли, я подполз к этому кусту поближе.

– Хотите позавтракать, дорогая бабочка? – учтиво произнес я, гордый собой, словно эти цветы были добыты лично мною.

– Ой, благодарю Вас, очень хочу… – застенчиво отозвалась она с моей спины.

– В таком случае, осторожно перелезайте на вон тот стебель и извольте откушать, а я подожду рядом! – я галантно подсадил её прямо на цветок и почувствовал себя ещё сильнее, чем прежде. Словно я снова стал молодым и мощным жуком!

– Вы очень добры! Если бы не Вы, я бы… меня бы…

– Не беспокойтесь! Расстроенные чувства портят аппетит, а Вам сейчас необходимо подкрепиться и восстановить свои силы! Просто позавтракайте, и я буду рад! – перебил я её полную переживаний речь.

Бабочка молча согласилась со мной и медленно перелезла на сочный стебель. Грациозно вытянув свой неземной хоботок, она принялась жадно пить нектар из ближайшего цветка. Отчего-то я замер и залюбовался её завтраком. Странно, меня никогда не интересовали бабочки… Скажу больше, меня вообще не интересовали другие существа, в особенности столь отличные от меня… Осознание это пронзило меня своей остротой и ясностью. Но тогда получается, я жил лишь для себя, для шариков, для демонстрации своей силы перед другими жуками… Теперь у меня остались лишь шарики, и главная радость от их катания заключалась для меня в самом процессе и в возможности поделиться с теми, кому они нужнее. Сейчас же я нужен этой подбитой бабочке, и мне снова необыкновенно тепло от этой мысли. Значит, я могу не только катать земляные шарики? Как удивительно, воистину старость – время самых неожиданных открытий! Вместо конкуренции и пустого пыхтения в вечной гонке я познал мудрость, вместо одиночества я почувствовал… А что я почувствовал?

Тем временем, бабочка насытилась и радостно замахала уцелевшими крылышками. Они расправились и предстали передо мной во всей красе. Солнечные блики делали их похожими на волшебные паруса. Однажды я видел, как эти огромные существа, люди, запускали такие паруса по нашей речке. Но куда им до крыльев бабочки! Это нежное совершенство, это полёт и свобода, это живое воплощение мечты! Хм, ну меня и занесло… Но, пожалуй, это всё-таки близко к истине!

Вернувшись в своих мыслях на землю, я ласково позвал бабочку к себе. Я пообещал, что мы ещё вернёмся к этим цветам, пока они не завяли и не утратили своей свежести. Бабочка доверчиво перелезла ко мне на спину, и мы продолжили наше путешествие без цели и конца. Сколько я ещё буду так ползти?

Тем временем, приближался знойный полдень. Воздух звенел от движения, света и бесконечных бабочек, пчёл и жуков, и лишь на земле, в тени трав и стеблей было спокойно и тихо. Бабочка грустно вздохнула где-то там, на моей спине. Ведь ей хотелось туда, где жизнь кипит, где ветер резв, а крылышки переливаются на солнце. Здесь всё ей напоминало тлен и безысходность, здесь её крылышки повисали ненужными тряпочками, а хоботок оставался плотно свёрнутым. Наконец, я задумался, как и чем лучше всего помочь моей новой знакомой, а не просто самому красиво выпутаться из этой странной ситуации. Вдруг мне на глаза попалась паутина, и я сразу же вспомнил о своём знакомом пауке Жорике. Забавно, что и у меня есть имя, но меня так давно никто не звал, что я и позабыл о нём… Наверное, бабочку тоже как-то зовут, а я и не подумал узнать, вот невежа! Но, главное, теперь разыскать Жорика. Он поможет, я уверен! Однако хорошо бы он не съел мою бабочку, нужно ему сразу как-то обозначить. Мою бабочку. Вот именно так я и подумал. Отчего же она моя? И что это значит «моя»? Задумавшись я резко сменил направление движения, и, кажется, бабочку начало раскачивать, оттого она забеспокоилась и запищала своим тонюсеньким голоском. От этого звука я моментально очнулся и замер.

– Простите, бабочка, я задумался, как Вам помочь и вспомнил вдруг о своём знакомом! Он паук, он Вам поможет! – извинился я сбивчиво.

– Паук!? Он же меня съест! Так вот для чего Вы меня спасали и возились со мной! Для своего друга паука! – бабочка возмутилась так громко, что я едва узнал её голос. Пытаясь слезть с моей спины, она неловко скатилась на землю.

– Что Вы, нет! Он поможет Вам обвязать потерянное крыло! Почему Вы так подумали обо мне? – теперь пришла моя очередь возмущаться.

– С чего Вы взяли, что он согласится, а не съест меня без лишних рассуждений!? И почему я должна Вам верить!? – возмущенная бабочка словно обрела второе дыхание. Крылышки её восстали, лапки решительно выгнулись, а хоботок трепетно подрагивал от всякого её слова. Она была необыкновенно хороша в эти мгновения! Странно, прежде мне нравились жучихи, ладно скроенные и плотно сбитые, с твёрдым, блестящим панцирем.

– Я не дам Вас в обиду! Я так решил! Почему это моего слова Вам недостаточно? – недоумевал я.

– Потому что я Вас совсем не знаю! Может, Вы – коварный похититель слабых бабочек!? – резко ответила она и поплелась куда-то, спотыкаясь о песчинки.

– Стойте! Вам тут нельзя так ходить! Вас съедят! И хотел бы я это сделать, давно бы сделал! Сразу после муравьёв! Подождите же! – запыхавшись кричал я ей вслед.

Вот ведь жизнь, непредсказуемая штука! Я, почтенный жук, бегу на всех парах за эфемерной обиженной бабочкой с порванным крылышком! Навстречу мне попалась парочка соседей, которые недоуменно покрутили усиками, глядя на мою погоню. Смешливая божья коровка захихикала с земляничного листа. Но мне было всё равно. Я бежал и бежал, без оглядки. Вскоре я догнал беглянку и принялся уговаривать её пойти, то есть поехать на мне. Она понуро свесила крылышки и нехотя слушала меня.

– Вот увидите! Жорик сделает всё аккуратно и хорошо, ему можно доверять! Я буду рядом! Ведь как Вы, без крылышек!? – взволнованно вещал я.

– Вы даже не знаете моего имени, а я не знаю Вашего! Для меня Вы просто жук, который зачем-то спас меня и который хочет, чтобы я ему доверяла, вот так вдруг! – её голосок звенел серебряным колокольчиком.

– Всё так, Вы правы… Я сегодня сам силился вспомнить своё имя, никто давно не звал меня по имени, знаете, и я с трудом вспомнил его… А затем подумал, что Вас тоже как-то зовут! Я – Кондратий, а Вы? – отчего-то я разволновался.

– Меня зовут Мелисса, – скромно ответила бабочка.

– Какое красивое имя! Жаль, я не спросил Вас раньше! – восхитился я.

– Благодарю… мама отложила нашу кладку под листьями мелиссы лимонной, и из неё осталась только я… Но вот, я стала бабочкой, а пролетала совсем недолго… Теперь уж полёты мои кончились… – печально поведала она мне.

– Подождите, рано сдаваться! Мы же ещё ничего не попробовали! – бодро возразил я и присел пониже, чтобы моя спутница смогла поудобнее устроиться на моей спине. Она колебалась мгновение, а затем облегченно вздохнула и всё-таки вскарабкалась по моим надкрылкам.

Довольный я весело зашагал по песчаной аллее под сенью ромашек. Меня переполняло доселе неизвестное мне чувство собственной значимости и нужности. Силы мои только прибывали, и я снова ощутил в себе энергию молодости. Это было так волнительно, что я даже слегка подпрыгнул. Бабочка охнула, и оттого я снова перешел на плавный шаг. Ради неё мне хотелось стараться снова и снова! Что со мной?

А вот и Жорик. Сидит себе под листом, потирая лапки, а в паутине, растянутой между стеблями, трепыхается пара мелких мушек.

– Привет, Жорик! Я к тебе за помощью! – решил я сразу перейти к делу, но каждый, как известно, видит всё со своей колокольни.

– О, Кондратий, дружище! Я смотрю, ты с угощением пожаловал! – обрадовался Жорик.

– Нет-нет, это не угощение! Это моя… эээ… подруга, и ей нужна твоя помощь! – поспешил я разубедить его.

– Как это!? Друг мой, с каких это пор ты дружишь с бабочками? – возмутился Жорик.

– Вот с этих самых, дорогой мой. Так ты поможешь? – настаивал я.

Паук Жорик тяжело вздохнул:

– Это испытание нашей дружбы, да? Или силы воли? Я постараюсь сделать всё, что могу… Ну, хорошо, бабочку не обижу! А вообще, что стряслось-то?

– Я знал, что могу рассчитывать на тебя, друг! – с гордостью ответил я. – На бабочку напали и потрепали одно крылышко, и теперь она не может летать. Я подумал, может, ты придумаешь, как помочь ей? У тебя ведь паутина и опыт, а, Жорик?

– Что ж поделаешь с тобой, Кондратий, помогу, чем смогу… Веди сюда свою бабочку! – грустно проговорил Жорик.

– Кондратий, я боюсь… Вы ведь не оставите меня одну с…? – пролепетала испуганная бабочка.

– Конечно, не оставлю, не бойтесь! – пообещал я ей.

Остаток светового дня прошёл в работе. Я держал Мелиссу за лапку и беззаботно болтал с Жориком. Паук был немногословен и очень сосредоточен. Он оплетал, скреплял, соединял. Откуда-то нашелся обрывок крыла другой бабочки, и Жорик трудился искусно и кропотливо, вживляя его в крылышки Мелиссы. Я же поддерживал дружелюбную и непринужденную атмосферу: моя болтовня успокаивала бабочку и напоминала пауку о том, что сейчас он друг и лекарь, а не кровожадный хищник. Вскоре операция была завершена. Жорик отполз и критически осмотрел своё творение.

– Ну, что же, бабочка, Мелисса, взмахни-ка крылышками! Нужно оценить прочность и целостность! – попросил он бабочку.

– Давайте, Мелисса, смелее! Я рядом! – подбодрил я её, а про себя подумал, до чего же комично смотримся мы все: волосатый суровый паук, массивный жук и хрупкая, пестрокрылая бабочка. Разве есть что-то общее между нами? Едва ли. Но всё-таки мы вместе, мы нужны друг другу, и сейчас мы все словно стали больше, чем просто паук, жук и бабочка. Что-то большое и тёплое собрало нас вместе. Я чувствую!

Мелисса неуверенно поднялась на лапки и плавно расправила крылышки. На месте оборванного красовалось нежно-голубое крылышко мотылька-однодневки, оплетенное ажурным кружевом тончайшей паутины. Бабочка легко взмахнула крылышками и поднялась в воздух. Мы с Жориком смотрели на неё, не отрываясь. От зрелища легко и счастливо парящей бабочки у нас захватило дух. Она порхала меж стеблей, поднимаясь всё выше и выше. Вскоре бабочка почти пропала из поля нашего зрения, мерцая светлым пятнышком над травами и цветами, а на её крылышках играло заходящее солнце.

– Отличная работа, друг, спасибо тебе! – я поблагодарил Жорика и тепло похлопал его лапкой по мохнатой спине.

– Да, работёнка была непростая! Умеешь ты озадачить, Кондратий! Как ты теперь? – кряхтя произнёс Жорик.

– Как я? Да как прежде! Ведь жил же как-то? А сейчас мне гораздо приятней! Я кому-то нужен, я помог такой красивой бабочке, и как-то всё не зря, правда ведь?

– Наверно… Раньше я не думал о том, нужен ли я кому-то… Оказывается, мои лапки могут не только ловко оплетать добычу и разрывать её на части… Я могу что-то создавать! Возрождать из небытия! – задумчиво произнес мой паук.

Мы долго ещё рассуждали с Жориком о всевозможных смыслах жизни и о значимости различных явлений. Наверно, мы могли бы философствовать так бесконечно. Но нежный, хрустальный голосок не дал нам кануть в пучины демагогии.

– Кондратий, Жорик, смотрите! Я лечу! Крылышки работают! Я могу! – наша бабочка смеялась и плакала от радости.

Она грациозно помахала крылышками, зависнув в воздухе, неподалёку от нас, а затем приземлилась совсем рядом.

– Вот видите, Мелисса! А Вы говорили, что никогда уже не полетите! Жорик – просто волшебник, правда же? – торжествующе подметил я.

– У меня нет слов, Кондратий, Жорик! Спасибо! – ликовала она, и её изящный хоботок дрожал от волнения.

– Скажите на милость, как мне теперь есть бабочек после этого? – мрачно спросил Жорик. Теперь, когда я знаю, как они прекрасны, как трепетна их душа? Теперь, когда я увидел, как они хотят жить и летать!?

Мы с Мелиссой недоуменно переглянулись. В самом деле, как? Однако решать, слава Богу, не нам.

– Ладно, чего врать самому себе! Значит, теперь я не ем бабочек! Пора, что ли, ремонтную мастерскую открывать, за дохлых мушек в качестве платы… – резюмировал Жорик, будто споря сам с собой.

– Жорик, ты растёшь в моих глазах! – проговорил я и с уважением посмотрел на друга.

– Да я сам в своих расту! – гордо ответил он и накинул свою кожаную косуху.

– Тебя подбросить до дома? – предложил я, заводя свой байк.

– Нет, друг, я, пожалуй, пройдусь, обмозгую кое-чего! Спасибо за идею! – небрежно бросил он, запер операционную и вышел с нами на улицу.

Светлые волосы Мелиссы светились в блеске уличных фонарей, а новая кисть сверкала драгоценностью. Она была прекрасна! Молодая, нежная, счастливая!

– Вас подвезти, девушка? Или Вам тоже нужно подумать? – вкрадчиво предложил я.

– Подвезите, пожалуйста! Мне понравилось кататься на Вашей спине! И, может, я угощу Вас двоих чем-нибудь? Хотите? – просто сказала она, всё ещё светясь от радости.

– Я пас, ребята! Мне нужен воздух и одиночество! Меня ты и так угостила новой идеей, которая, возможно, изменит мою жизнь! Счастливо! – махнул нам Жорик и растворился в летнем вечере.

– А Ваш друг-патологоанатом не так и страшен! Он удивительный! Если бы не он, прощай художественный конкурс! – задумчиво проговорила Мелисса.

– Да, Жорик – огромной души человек! Повезло нам! А конкурс, Вы бы и левой научились рисовать, вот я уверен! Как Вы расписали ту стену протезом! Да я бы обычными руками ТАК никогда б не смог!

– Вы так верите в меня и так заботитесь… Мне… не хватало этого… но я должна привыкнуть… Знаете, мне совсем не хочется с Вами расставаться, а Вам? – тихо сказала она.

– И мне не хочется! Но на кой Вам сдался седовласый рокер, ума не приложу! – страстно ответил я.

– Просто Вы рядом, по-настоящему… и такой… мой… Хотите смузи? – трогательно предложила Мелисса.

– Эх, эдак я и вовсе стану веганом, как ты, крошка! Но в бар мы с тобой точно не поедем, так что, пожалуй, хочу! С тобой я готов рискнуть и выпить то, что ты называешь смузи! – засмеялся я и надел на неё мотоциклетный шлем.

В самом деле, жизнь – удивительная штука, и подарки её зачастую во много раз превышают наши ожидания! Так что теперь только смузи вместо виски!

Мама, это побег

– Так, Маруся, ты взяла с собой платочек? А платье какое? Давай-ка, переодень что-то немаркое, вдруг испачкается! – мама деловито собирала дочку к стоматологу.

Маруся смотрела в пол и ковыряла тапком плинтус. Она делала всё нарочито медленно и неправильно. Ведь ей так не хотелось идти к зубному врачу! Однако саботаж не удался: Маруся оказалась бессильна перед энергией и опытом своей матери. Когда тебе всего девять лет, шансов что-то изменить не так и много. Особенно если ты живёшь одна с мамой, которая по своей мощи и напору сравнима с локомотивом, тянущим тяжёлый состав. Можно измениться самой – уйти в себя, тихо соглашаться, но делать по-своему, пытаться не обращать внимания и прочее. Но всё это меркнет, когда тебя насильно ведут к зубному. И ты, наперёд зная, что тебя ждёт, всё же идёшь на заклание, ведь мама рассердится, но при этом умные доводы вроде «нужно беречь зубы и лечить их как следует» совершенно не работают. Поэтому Маруся, тяжело вздыхая, шла за мамой, которая то и дело оглядывалась и нервно подгоняла её.

В стоматологической поликлинике было много народу. Люди бегали, суетились между регистратурой и кабинетами, тащили за руки упирающихся детей и успокаивали уже вылеченных чад. Маруся с ужасом уставилась на всё это столпотворение и хаос, густо замешанные с шумом работающих бормашин и детского плача. Ей стало жутко и немедленно захотелось сбежать оттуда. Но мама Маруси не теряла бдительности и крепко держала её за руку.

Чуть позже ей всё-таки пришлось отпустить дочку, потому что маршрут гардероб-регистратура-кабинет в такой плотной сцепке было не пройти. Маруся избавилась от своего ненавистного шерстяного пальтишка, в котором ей было запрещено бегать и лазить по горкам и турникам. Теперь она вздохнув внимательно осмотрелась вокруг и хотела было разочарованно уткнуться в книжку, но вдруг в неприметном углу, рядом с пальмой в кадке она заметила небольшой аквариум с водой. Маруся робко направилась к нему сквозь шум, гам и суету. Аквариум светился и булькал, а в центре его на старом глиняном горшке, перевёрнутом вверх дном, сидела черепаха.

Её тёмный панцирь загадочно поблёскивал в свете небольшой аквариумной лампы. На морде тортиллы виднелись цветные полоски ярких красок: щедрые мазки желтого, синего и красного украшали её щёки, верхушку головы и даже мощные, когтистые лапы. Нарядная черепаха задумчиво глядела куда-то вдаль, словно на самом деле она находилась не в тесном аквариуме посреди детской поликлиники, а сидела на влажном морском камне в далёкой прекрасной стране. В ней было какое-то особое достоинство и затаённая сила, словно она могла и уйти из аквариума, но снисходительно оставалась в нём, не желая никого расстраивать. Но вот черепаха пришла в движение и попыталась проплыть хоть сколько-то, однако почти сразу упёрлась лапами в стекло. Тогда она неторопливо развернулась и принялась штурмовать другую сторону своего убежища. И здесь она потерпела неудачу. Тортилла встала на задние лапы и упёрлась в стекло, будто пытаясь вылезти наружу. Маруся подошла поближе и присела рядом с аквариумом на корточки. Черепаха степенно повернула голову в её сторону и уставилась прямо в глаза. Затем тортилла несколько раз приоткрыла рот и моргнула одним глазом. Марусе показалось, что черепаха что-то пытается ей сообщить. И девочка заговорила с ней. Она поведала своей новой приятельнице о своих делах, посетовала, что её опять повели к зубному и никто не объяснил ей, для чего. Черепаха внимательно слушала Марусю, склонив голову набок и подмигивая глазами.

«Она меня понимает!» – радостно подумала девочка. «Забери меня отсюда!» – послышалось ей, когда черепаха в очередной раз приоткрыла свой рот. «Но я не могу прямо сейчас!» – в отчаянии подумала Маруся. «У меня есть только сейчас, иначе просто никогда…» – мысленно ответила ей тортилла. Девочка нахмурила брови, быстро оглянулась и, оценив очередь в регистратуру, вдруг порывисто схватила черепаху. Подумав всего мгновенье, Маруся замотала свою новую подругу в шарф, который зачем-то остался у неё в руках. Девочка увидела, как её мама что-то оживленно обсуждает с соседками по очереди, и быстро направилась к выходу.

На улице было зябко, но дышалось легко и свободно. Поёжившись от осенней прохлады, Маруся побежала в сторону виднеющегося издалека парка. Бережно прижимая к себе черепаху, она грела её своим телом. Запыхавшаяся беглянка вошла в парк и лишь тогда сбавила темп. Деревья высокой стеной замкнулись за её спиной, и Маруся ощутила себя под их незримой защитой. Черепаха тоже притихла и успокоилась. Всё-таки бег и тряска были не её стихией. Девочка же, напротив, согрелась от быстрого движения, и на её порозовевшем личике играла улыбка. Бодро шагая по аллеям парка, она прижимала к себе свою подругу тортиллу и рассказывала ей свою жизнь. Черепаха робко выглядывала из-под шерстяного шарфа и смотрела на странную девочку с пониманием. Она слушала свою спасительницу и грелась об её горячее сердце.

Черепаха изучающе разглядывала окружающие её пейзажи и удивлялась новизне и необычности форм, цветов и линий. Всё было незнакомым и до дрожи манящим. Это была воля, прежде ей неведомая. Лишь пруд показался ей смутно знакомым, и тортилла инстинктивно задвигала лапами, мысленно рассекая его сталистые прохладные воды. Но Маруся принялась объяснять ей, что вода сейчас холодная и ей, южной морской черепахе, может стать весьма не по себе от такого купания. Черепаха послушала и согласилась с доводами своей подруги. Начиная ощущать осенний холод, она инстинктивно поджала лапы и спрятала их внутрь панциря. В своём домике оно всегда теплее и уютнее. Маруся почувствовала шевеление тортиллы и впервые подумала о том, как же быть дальше.

В своём добром порыве девочка совсем не представляла, куда она уносит черепашку. Одно Маруся знала твёрдо: ей срочно нужно было спасать свою новую знакомую из тесного аквариума, из суеты поликлиники, из забвения тёмного угла, в котором жила свободолюбивая, живая черепаха родом из тёплых морей. Теперь девочка испугалась, как бы не причинить зла замерзающей тортилле. Уже не так радостно смотрела она на свою свободу. В её испуганных глазах стояли слёзы, и прекрасные виды зеркальной глади прудов, золотых и багряных клёнов и бесконечных березовых аллей, уходящих желтым клином вдаль, стали Марусе едва приметны. Теперь ругала она себя и корила за то, что похитила черепаху, рискуя застудить бедняжку до смерти. Крепко прижав её к своей груди, девочка неожиданно для себя самой громко разрыдалась.

– Что плачешь, деточка? – вдруг услышала она негромкий, приятный голос позади себя.

Маруся медленно обернулась, прекратив плакать, и увидела пожилого сторожа парка в форменной фуражке и плаще. «Сейчас мне достанется!» – отчего-то подумала она и привычно вжала голову в плечи, ожидая наказания. Но сторож только покачал головой, снял с себя плащ и накинул ей на плечи.

– Пойдём-ка в мою сторожку! Согреешься и расскажешь всё! В ногах правды ж нет! – ласково проговорил он и, полуобняв Марусю за плечи, бережно повёл к своему домику.

В сторожке было тепло и пахло дубовыми вениками. Этот аромат напомнил девочке о деревне, бабушке, бревенчатой ветхой баньке и доброте. Маруся вздохнула и слегка успокоилась, глядя, как пожилой сторож осторожно вешает плащ, ставит кипятиться чайник и подбрасывает полено в маленькую печку. В его жестах и движениях было столько умиротворения и покоя, что девочка немедленно поверила, что всё будет хорошо. Словно слыша её мысли, старик усадил её вблизи печки и накрыл тёплым пледом. Горячий чай с вареньем окончательно убедил Марусю: мир не так страшен. И тут она увидела аквариум, стоящий на тумбочке перед окном. Все мысли Маруси словно остановились и сконцентрировались на одном – помочь её новой подруге, которую она сама же втянула в историю.

В девочке боролись её природная застенчивость, усвоенный страх любой инициативы, отчего-то пробудившийся вновь, и сочувствие к черепахе, которая привыкла к аквариумной жизни. На детском личике пробежала вся гамма возможных чувств, а ручки судорожно сжимали свёрток в шерстяном шарфе. Вдруг сторож начнет ругаться, узнав о похищении черепахи, позвонит куда-то или просто выгонит? Сердце Маруси учащенно забилось. Как решиться на разговор со старым сторожем? Что сказать ему? Тысяча вопросов кружились у девочки в голове. Тогда ей помогла сама черепаха. Она неожиданно высунула свою красивую головку из панциря и шарфа и принялась отчаянно грести лапами. Когти её были острыми и крепкими. Маруся вскрикнула от неожиданности и чуть не выронила свою подругу на пол.

Сторож обернулся к Марусе и увидел её экзотическую приятельницу, активно стремящуюся сбежать куда-нибудь. Черепаха отогрелась и теперь была готова покорять новые горизонты и вершины. Похоже, она гребла лапами в поисках воды. Хозяин сторожки в недоумении почесал затылок. Сначала плачущая девочка в одном платьице, а теперь ещё и черепаха, раскрашенная как клоун. Морская черепаха у него в доме, ну и дела!

– Деточка, тебя как звать-то?

– Я Маруся, а это южная морская черепашка… – робко ответила девочка.

– А я Иван Кузьмич, будем знакомы! Раз черепашка морская, может, в аквариум её посадим? У меня рыбы крупные, наверно, их она не тронет, а ей крилю подкинем! – миролюбиво предложил сторож, разглядывая своих гостей.

Маруся прослезилась и вздохнула с облегчением. Впервые за день на её лице заиграла застенчивая улыбка.

– Вот и славно! – обрадовался Иван Кузьмич, ни в каком виде не переносивший женских слёз. – А тебе, Маруся, я налью ещё горячего, сладкого чаю, отогревайся скорей!

Девочка благодарно приняла обжигающий ладони стакан из рук старика. Она понемногу согревалась, и жизнь ей казалась теперь как-то веселей и радужней. Она наблюдала, как Иван Кузьмич бережно погружал её тортиллу в свой аквариум, попутно придумывая для неё мостик или какое-то место для принятия солнечных ванн под греющей лампой. Наконец, устроив черепаху со всеми удобствами, он довольно крякнул и отошел чуть подальше полюбоваться плодами своих трудов. Черепаха чувствовала себя королевой этого аквариума, возведенной на трон. Теперь ей было тепло, влажно и вкусно. Она грелась под лампой, обозревая свои просторные владения с достоинством высокородной особы.

– Черепашка будто бы как дома тут! Вот чудеса! – довольный собой произнес сторож.

– Спасибо Вам, Иван Кузьмич! – с чувством проговорила благодарная Маруся.

Её щечки радостно порозовели, рукам и всему телу было тепло и приятно, и всё прежнее казалось страшным сном. Но всё же что-то не давало девочке покоя. Пожалуй, странным было добродушное молчание старика: он совсем не задавал вопросов, не указывал и не третировал свою юную гостью. Иван Кузьмич просто наблюдал, слушал и принимал всё, что происходило, без какого-либо осуждения или ожиданий. Маленькая девочка замерзла, и он согрел её. Морская черепаха нуждалась в тепле и в воде – сторож и тут выручил.

Для Ивана Кузьмича его отстраненная и одинокая жизнь была вовсе не в тягость, но и не стала побегом от людей и обязательств. Поэтому помощь кому-то он даже не рассматривал как нечто особое, для него это было в порядке вещей, чем-то самим собой разумеющимся, простым и незаметным. Маруся, напротив, привыкла к совсем иному образу мышления. Её мама растила дочку одна и всем своим видом, всем своим существом молчаливо скандировала в мир: «Я ни в ком не нуждаюсь, я сильная и независимая, я всё могу, и то, как я делаю, заведомо правильно!» Это был вызов, железная дисциплина, твёрдая воля. Она так выживала и просто не могла иначе. Такого было её устройство от природы, усугубленное суровым послевоенным воспитанием. Взрослые строили страну и им было не до детей.

Свою дочку мама тоже всеми силами старалась закалить и сделать такой же непотопляемой, как она сама. Но никак не получалось. Девочка уродилась робкой, чувствительной, застенчивой. Она не понимала приказов и шарахалась от грубых слов. Ей чуждо было высмеивание чьих-то слабостей, а чужая боль была как своя. Марусе отчаянно не моглось делать, как все, если это не находило отклик в её душе. И никакие угрозы и страшные слова вроде «надо», «делай, а не то…» не могли заставить её поступить иначе. Если же девочка шла против своей глубинной природы, в ней что-то ломалось, и она заболевала. Мама качала головой, угрожала, требовала и презрительно называла дочку «неженкой». Маруся плакала от боли и обиды и уходила в себя.

В болезни она отдыхала от нападок на её слабости и жестких требований внешнего мира. Её опекали, жалели, о ней заботились. А девочке так хотелось, чтобы её просто обняли и сказали, какая она любимая и чудесная, вот такая ранимая и нескладная, слабая и витающая в облаках, такая как есть! Маруся вздохнула. Ей было приятно отдохнуть от сложностей жизни и тихо принимать чью-то добрую заботу. Это было поистине подарком судьбы. Завернутая в мягкий плед, девочка жмурилась от удовольствия и от тепла, разливающегося внутри и снаружи. Она и была этим теплом в те мгновения. Она была собой: нежным цветком, окруженным вниманием и любовью. Сторож смотрел на девчушку и радовался её довольному личику. Он принялся готовить нехитрый ужин, и в маленькой сторожке поплыли аппетитные ароматы.

Кузьмич старался, как мог – нечасто у него гостил кто-то. Он был сыном лесника, и переезд в город застал его врасплох. Привычная тишина сменилась шумом, вкусный воздух – выхлопными газами, редкие знакомые – огромной толпой пьянствующих студентов, преподавателей, соседей и случайных прохожих. Иван Кузьмич отчаянно тосковал по воле, но не смел нарушить отцовский наказ учиться хорошо и с отличием закончить институт. Выполнив всё обещанное, он уехал с распределением в тайгу. Одинокое счастье его длилось недолго: молодой лесничий встретил свою суженую, и захотелось ей однажды веселой жизни в городе, походов в театры и музеи, больших шумных компаний и всего, что так претило свободолюбивому Кузьмичу.

Но и на этот раз, как в случае с отцом и данным ему обещанием, молодой лесничий переступил через свои желания и поехал с молодой женой обратно в город. Жили они хорошо да ладно. В городе их захватил бешеный ритм работы, интересных встреч, впечатлений, новых выставок и театральных постановок. Но Кузьмич в городе грустил, и любящая жена устраивала походы на природу, а не только в театр, выезды в деревню, сплавы по рекам, путешествия. Ближе к пенсии и вовсе согласилась она на тихую загородную жизнь. Однако её не стало, и пожилой лесничий, бывший чиновник земельного кадастрового общества, стал тяготиться одинокой жизнью на природе. Ему хотелось чаще видеть детей и внуков и, вместе с тем, наблюдать ту динамичную жизнь, к которой они привыкли с женой, как бы со стороны.

Тогда он устроился сторожем в городской парк на юге большого города, неподалеку от своих родных. Если же его захлестывало одиночество, он бродил по парку и вспоминал свою насыщенную молодость, иногда останавливаясь и доставая из кармана фотокарточку жены. Оттого появление Маруси в его парке было скорее радостью, чем заботой для него. Он знал, что следует разыскать её родителей и позвонить им, но хотел прежде просто дать девчушке отогреться, как мелкой, замерзшей птичке зимой, оживающей от тепла и заботы. Девочке это было нужно, отчего-то Иван Кузьмич чуял это своим звериным чутьём, взрощенным в нём сибирскими лесами и жизнью среди безответных, беззащитных зверей и птиц.

Чтобы девочка не скучала, сторож принёс ей свои фотоальбомы со снимками природы. Они были тяжелыми, и слой пыли уже покрыл их, но фотографии совсем не поблекли, а всё так же живо хранили память прекрасных мгновений с любимыми Кузьмичом животными, лесами, реками и горами. Маруся залюбовалась и отвлеклась от своих мыслей, которые начинали досаждать ей. Что скажет мама? А спасение черепахи – это воровство? И как её, Марусю, накажут после всего? А если не вернуться домой, что будет? Какой он, этот сторож, Иван Кузьмич? Что прячется за его молчаливой сдержанностью? Самые разные мысли пестрым вихрем носились в девичьей головке. Однако стоило Марусе увидеть памятные снимки Ивана Кузьмича, с которых на её смотрели его молодые глаза, как она немедленно забыла обо всех своих заботах.

Девочка словно погрузилась в совершенно новый, неизведанный для неё мир живой природы, в котором жил молодой, а затем стареющий Иван Кузьмич со своей семьёй и питомцами. Его добрый взгляд одинаково тепло смотрел на жену и детей, знакомую кабаниху, робкого олененка и матёрую волчицу. Иван Кузьмич наблюдал за стихией, за беспечной гладью озера, за убегающими вдаль тёмными зубцами леса, и в глазах его горели восторг, восхищение и радость. Он жил этим, и даже старые фотографии не растеряли, не развеяли этой энергии и страсти, в которой ясно читалось: человек нашёл своё место на Земле и рад делиться своей любовью со всеми.

Маруся жадно разглядывала снимок за снимком, затаив дыхание. Она забыла, кто она и зачем здесь. Сейчас ей виделось только то, что показывали фотографии. Она была на берегу горной реки, в дремучем лесу, она кормила с рук лося и гладила медвежонка. Её обнимали добрые, сильные руки близких людей. Маруся словно ненадолго оказалась под защитой природы, близких сторожа и его знакомых животных. Девочка смеялась забавным гримасам детенышей разных зверей и птиц. Она была с ними и для них. Кузьмич украдкой поглядывал на спасённую им девчушку и улыбался её румяным щёчкам и довольному виду. Затем он перевел взгляд на Марусину черепаху: та грелась под лучами лампы с прикрытыми от неги глазами, и лапы её покоились в тёплых водах аквариума.

Иван Кузьмич легко и счастливо вздохнул, ведь день прошел не зря: девочка и черепашка обрели приют в его скромном жилище. Они согреты, накормлены, улыбаются, а что ещё нужно для счастья? Пожилому сторожу больше ничего не требовалось. Он был кому-то нужен, и оттого был счастлив. Сторож накрыл на стол и разложил нехитрый ужин по тарелкам. Марусе он поставил тарелку и чашечку своей внучки, которая иногда заходила к деду в сторожку после школы. Тарелка была с нежно-розовыми цветами и веточками, а чашечка напоминала крошечный глиняный горшочек малинового цвета. Иван Кузьмич в своё время долго искал красивую посуду для любимой внучки. Когда же он, наконец, нашел, что искал, ему пришлось воевать за неё с какой-то боевой тёткой, кричавшей, что она заметила этот набор первой.

Шумный спор разрешила кассир, которая видела, что первым набор посуды в руки взял Иван Кузьмич. Он сердечно поблагодарил честную сотрудницу магазина и гордо пробил добытое в кассе. Времена были такие, что нужное искали долго, а найдя – боролись и отвоёвывали друг у друга. Даже наборчик детской посуды. Зато теперь он радовал внучку сторожа и его самого. Повернувшись к Марусе, увлеченно разглядывавшей старые фотоснимки, Иван Кузьмич будто увидел себя в детстве. Тот же горящий взгляд, та же увлеченность природой и животными, та же погруженность в созерцание прекрасного. Залюбовавшись девочкой, он не хотел отрывать её от интересного занятия, но ужин уже начал остывать, и сторож всё же тихонько позвал Марусю за стол.

Она растерянно подняла глаза на Ивана Кузьмича, будто бы не понимая, где находится и что от неё хотят. Старик улыбнулся и ласково повторил своё предложение, и девочка вернулась обратно в сторожку из своих мечтательных странствий по природным красотам. Она расслабленно улыбнулась сторожу в ответ и послушно села за стол. «Какая милая девчушка! И кто её ж выгнал на холод без пальто, да ещё с морской черепахой в руках!?» – подумал вдруг Иван Кузьмич и внимательно посмотрел на неё. Маруся не заметила его интереса и безмятежно уплетала за обе щёки всё предложенное ей. Поэтому, когда сторож неожиданно задал ей вопрос, она очень удивилась, но жевать не перестала. Вкусно-то как, приготовлено с любовью!

– Маруся, а ты как на улице-то оказалась, без пальтишка? И с черепахой? Расскажешь? – не выдержал Иван Кузьмич.

Девочка густо покраснела, но, немного помедлив, всё же ответила. Сторож смотрел на неё ласково, и это расположило её к искренности.

– Я убежала из поликлиники, а черепаху забрала из тесного, мутного аквариума. Ей там плохо было. Она меня попросила… – просто ответила девочка.

Кузьмич понимающе кивнул.

– И тебе, видно, было несладко? – снова спросил он.

– Не очень… – тихо проговорила Маруся.

* * *

Тем временем, мама Маруси, вдоволь наговорившаяся в очереди в регистратуру, получила талончик и решительно направилась в гардероб. Там она тоже оказалась в очереди таких же собранных и решительных мам и бабушек, как она. С кем-то Марусина мама успела и повоевать за место, с кем-то разговорилась про колготки в магазине Детский мир, которые нужно было успеть ухватить до обеда, а с кем-то с серьёзным видом обсудить, как быстро портятся детские зубы и сколько на них нервов надо. Про свою дочку Марусю она вспомнила лишь тогда, когда на руках оказались и номерки от верхней одежды, и талончик. Ведь нужно было занимать ещё одну очередь у кабинета врача. Где эта непослушная девчонка!? Мама с негодованием поворачивала голову в поисках своей дочки, но её нигде не было.

Красная от злости она металась между очередями и спрашивала всех подряд, вдруг кто видел девочку в клетчатом тёмном платье, с двумя светлыми косичками. Однако Марусю никто не видел. Она вела себя застенчиво и тихо и никому не успела запомниться. Только черепаха могла бы раскрыть секрет её исчезновения, но она пропала вместе с Марусей, и этого пока никто не заметил. Мамина злость сменилась растерянностью и ужасом. Теперь она ещё беспокойнее вертела головой, бегая по узким коридорам поликлиники. Она осмотрела все туалеты, заглянула и за конторку регистратуры, заподозрив злую шутку своей дочери. Вспомнив, что на Марусю это совершенно не похоже, мама и вовсе отчаялась и принялась заглядывать подо все банкетки и скамейки.

Теперь мама перепугалась по-настоящему: как это, с её тихой и послушной Марусей, и ТАКОЕ!? Забыв всякие приличия, бедная женщина ползала на коленях, проверяя труднодоступные скамейки, и громко выкрикивая имя дочки. Из кабинетов повыскакивали медсестры с недовольными лицами, требуя тишины и порядка в коридоре. Но Марусина мама их не слышала и не видела. Страх сжал её сердце и затмил разум. Одна мысль пульсировала в её взбудораженном мозгу: Маруся пропала, тихо и бесследно, посреди дня, на глазах толпы. Как же это? Где, где она? Похитили? Обидели? Себе забрали? Увезли в рабство? Бедная мама, не помня себя от горя, выскочила на улицу, в чём была, и побежала по улице. Её странные метания сопровождали крики и зов дочери по имени.

Она летела на негнущихся ногах вдоль дороги и вспоминала обиженные, слезящиеся глаза Маруси, её полный молчаливого упрека взгляд и сжатые губы. Мама бежала и корила себя за каждое недоброе слово, неосторожный жест или угрозу, которые вырывались из неё и ранили её маленькую девочку. Мама неслась всё быстрее, и слёзы раскаяния, резко брызнувшие из глаз, обжигали её холодные щёки, словно огонь, и разлетались прочь, во все стороны. Теперь она бежала почти вслепую, и всё расплывалось перед глазами. Но строгие стволы лип у входа в парк темнели так явно, что плачущая мама всё же сбавила темп и, задыхаясь от быстрого бега, обняла первое попавшееся дерево.

Оно было шершавым и пахло сырой зёмлей и несбывшимися надеждами. Когда-то давно, в детстве мама много обнималась с деревьями, говорила с ними и поверяла им свои мечты и чаяния. Они слушали её, даруя приют и умиротворение, и маленькая мама верила, что всё сбудется, ведь деревья такие большие и волшебные. Но взрослая жизнь ворвалась к ней без стука, стремительно разбросав все её надежды, и рано повзрослевшая мама забыла дорогу в лес. Она отодвинула свои детские мечты и стала прилежной, послушной девочкой, как от неё и ожидали. Шло время, и маленькая Лизонька выросла в Елизавету Петровну. Она была серьёзной, целеустремленной и трудолюбивой. Вскоре у неё появилась дочка Маруся, и строгая Лиза стала ещё собраннее и ответственней, ведь так сложилось, что опереться ей было совсем не на кого.

В парке было прохладно, но мама ничего не чувствовала. Она высматривала Марусино тёмное клетчатое платье среди стволов невидящими глазами. Всё тщетно: парк был пустынен, а стволы деревьев темнели и сливались единой стеной. Кругом стены и никого, снова она, Лиза, одна. Слёзы отчаяния сменились слезами жалости к себе. Они словно очистились от взрослых невзгод, очищая заодно и свою хозяйку. Теперь они были чистыми слезами маленькой, недолюбленной девочки, пробудившейся в Елизавете Петровне. Ей вспоминались её детские страхи, горе её первых потерь, чувство незащищенности и уязвимости перед взрослым, безжалостным миром. Как же неправа она была с Марусей, нуждавшейся более всего в мамином тепле и защите!

«Если она только найдётся, если только найдётся… Клянусь, Господи, всё будет иначе! Я буду ей Мамой! Настоящей, любящей, взрослой и принимающей! Господи, только бы жива и здорова! Приведи меня к ней, молю Тебя!» – шептала она про себя слова молитвы, отчасти услышанной от своей бабушки. Бабушки, которая верила в Бога и молилась ему, как бы ни повернулась жизнь. Даже когда разрушили соседнюю с ней церковь, а священника увезли, бабушка продолжала молиться. За семью, за страну, за священника, за тех людей… Бабушка на всякое недоброе слово отвечала улыбкой и ни с кем не спорила, всем желая счастья. Светлая, заботливая старушка с тёплыми, натруженными руками. Но стоило родителям Лизы увидеть её молящейся с бабушкой у образков, припрятанных за настенным ковром, как они увезли дочку в город. Навсегда.

Тогда девочка Лиза будто лишилась тайной опоры. Она перестала есть и ничем не интересовалась. Её отвели ко врачу, угрожали больницей, её трясли, ругали, снова угрожали. И что-то всё же удержало её среди людей, какое-то внутреннее решение. Но с тех пор она словно закрылась в себе, чему все были несказанно рады. Тихая, послушная девочка – разве это не награда? Но по ночам Лизочке снилась бабушка. Она обнимала внучку своими любящими объятиями, гладила нежно по голове и приговаривала: «Лизочек, всё образуется, всё наладится! Я с тобой!» Девочка верила ей и спала крепко, а наутро карусель жизни удобной девочки, совсем чужой в большом городе, чужой и своим родителям, продолжалась вновь. Теперь заплаканная Елизавета Петровна шла по парку и молилась, истово и искренне. Молилась и просила бабушку помочь.

Вдруг совсем рядом раздался звонкий, приветливый голосок.

– Тётя, а почему вы совсем без пальто?

Мама Маруси вздрогнула и обернулась. На неё смотрела милая девчушка лет семи в красном беретике. Тёмные кудряшки озорливо выглядывали из-под головного убора, а весёлые глазки девочки смотрели открыто и дружелюбно.

– Я дочку потеряла… – едва слышно прохрипела мама.

– Ой, вот почему вы плачете! Пойдёмте со мной! Мой дед сторож! Он точно поможет! Скорей-скорей! – девочка схватила своей маленькой ручкой обледеневшую руку Лизы и потащила за собой вглубь парка.

Мама Маруси бежала за девчушкой послушно и безропотно, продолжая про себя молиться.

– Как вас зовут? Меня Алёнка! – вдруг обернулась малышка, не прекращая своего динамичного движения вперёд.

– А меня Лиза. Красивое у тебя имя и берет! – ответила мама Маруси и впервые за день слабо улыбнулась.

– Да, имя мне папа выбрал, а берет мама связала! – гордо отозвалась та на бегу.

Вскоре показался неприметный дощатый домик, окруженный яблоневыми деревьями. Открыв аккуратную резную калитку, Алёнка смело вошла внутрь и завела с собой Лизу.

– Деда! Это я! С тётей! Она дочку потеряла и замёрзла! – звонко прокричала она с порога.

Иван Кузьмич услышал знакомый голосок и улыбнулся.

– Это моя младшая внучка со школы пришла! Сейчас познакомитесь, поиграете вместе! – радостно сообщил он Марусе.

Та согласно кивнула в ответ и вышла вместе с ним встречать звонкоголосую девочку. В прихожую забежала румяная внучка в красном беретике, на пару лет младше самой Маруси, а за ней, словно тень, в дом вошла Марусина мама. Она была в одной юбке и кофточке, лицо её было белым от холода, а глаза покраснели от слёз. В нервных, тонких руках она по-прежнему сжимала номерки от гардеробной поликлиники и талончик Маруси к зубному. Радостная улыбка Маруси в предвкушении знакомства с внучкой сторожа сменилась ужасом и тревогой, залившей всё её личико. Теперь она сделалась бледной, как мать, и Иван Кузьмич увидел, как они похожи.

– О, мама нашлась! И тоже без пальто! Что за день такой! Проходите, сударыня, дочка ваша в безопасности, согрета и накормлена! Грейтесь и вы! Ей нужна здоровая, добрая мать, разве нет? – засуетился сторож, стремясь сгладить неловкость нежданной встречи.

Лиза прошептала что-то и неожиданно для себя самой вдруг упала на колени.

– Маруся, доченька, нашлась! – только и смогла проговорить она.

Дочка, обомлевшая от такой встречи и ожидавшая привычной ругани и угроз, остолбенела и уставилась на маму. В глазах её она увидела боль, грусть, радость, раскаяние и что-то непривычно тёплое. Как будто слезами омыло неприступный лёд, и под ним проступила любовь. Чистая, без примесей и условий.

– Мама… прости… мам… я не хотела, – бормотала Маруся, растирая набежавшие слёзы.

Лиза посмотрела своей дочке в глаза и заплакала ещё горше.

– Это ты прости меня, дочка! Прости меня! Ты ж моя самая любимая, самая чудесная, а я так с тобой, так…

– Мамочка…

Теперь обе они плакали, обнявшись, а Иван Кузьмич и Алёнка смотрели на них и качали головами.

– Что ж, пора ставить чайник и жарить новую порцию дранников! – деловито заметил сторож, а внучка его кивнула и бросилась ему помогать.

Через полчаса все сидели за нарядным столом, пили душистый чай и уплетали дранники Ивана Кузьмича. На коленях Лизы лежал один из альбомов сторожа, с которым она не смогла расстаться даже за столом, а глаза её счастливо сияли. Маруся сидела рядом, румяная и весёлая, и не могла налюбоваться на свою такую тёплую, вновь обретенную, любящую маму. А черепаха наблюдала из аквариума за людскими страстями и умильно улыбалась своей тайной черепашьей улыбкой: вот люди, вот чудаки, всё же так просто!

Мой сосед Бог

Он удивительный. Стоит мне захотеть сладостей, и они передо мною. Когда я испытываю жажду, Он посылает мне так много влаги, что в ней можно купаться. Если же мне скучно, Он знает об этом и заботливо организует для меня бег с препятствиями, круговые арены, променад вдоль озера. С Ним мне никогда не одиноко!

Моя семья столь многочисленна, что если бы не Он, мы бы давно погибли с голоду. Он никогда не насылает на нас таких кар, как иные Боги, от гнева которых спасаются мои сородичи, объятые ужасом и паникой. Он одинок, сдержан, великодушен. Иногда он беседует со мной, и я стараюсь уловить суть его напутствий каждым усиком, каждой шерстинкой на лапке. И эти высокие вибрации вызывают во мне такой возвышенный трепет, что я рискую быть обнаруженным. А это всегда влечет за собой гнев Богов. Посему моя участь нижайше внимать Его гласу, благодарно принимать его дары и радоваться, покуда мне дарована эта жизнь. Ведь она скоротечна и хрупка. Потому что я – таракан.

Меня зовут Василий, и мне так много дней, что тельце моё уже самое длинное в племени, а усы красивы и блестящи. Но я не дряхлый и не зеваю по сторонам, а, значит, всё ещё молод и полон сил. Что подтверждает и моя супруга Виолетта. Она у меня из древней, родовитой домОвой династии, оттого и имя у неё такое возвышенное. Вио-ле-т-та. Когда я его услышал, это имя, прочее просто отошло куда-то на второй план, мимо моих усов и внимания. Бог наделил её ТАКИМ именем, значит, Он её особенно любит. Как же я могу не любить её, в таком случае? Правда, я не сразу оценил всю прелесть своей драгоценной жены. Были у меня и Дуняша, и Настя, и Марфа, и Сонька… эх, молод был, неразборчив! Но с Виолеттой всё иначе: прочие тараканихи просто перестали для меня существовать!

А познакомились мы так. Она вышла на ночную пробежку по круговым снарядам в шкафу и как раз заканчивала последний круг на глянцевой фарфоровой поверхности, как лапка её вдруг соскользнула с края, и девушка полетела было вниз. Но тут подскочил я и подставил ей свои раскрытые надкрылья. Она мягко спружинила на них и приземлилась на все свои лапки так грациозно, как это могут делать только самые изысканные девушки. Я подмигнул ей и покрутил усиками три раза вправо, что означало «Премного рад встрече!» Она помедлила, как и подобало настоящей даме, и скромно опустила усики книзу влево. И это означало «Вы так милы!» А потом… всё так закрутилось! Посудные шкафы и прогулки, мусорное ведро и гурманские угощения, таинственный ночной свет из окна и любование им вдвоём. И это всё великолепие дал нам Он. Мой Бог и сосед! Я всегда тайком наблюдал за ним и тихонько благодарил его в своих ночных молитвах. Кто, как не он подарил мне всё это счастье, всю мою жизнь?

Ночь всегда начиналась загадочно. Мой Бог заходил на кухню и зажигал мягкий свет. Потом Он пропадал в недрах своего царства, разговаривая с кем-то и издавая странные шумы. Мне всегда было интересно, с кем Он говорит. Ведь если бы Он жил не один, этот иной Бог проявился бы на кухне. Не могу представить жизни без кормушки, без щекочущих усики запахов и сочных кусочков еды! Мой Бог – настоящий гурман. Он всегда ест, неторопливо пережёвывая еду и задумчиво глядя вдаль. И про меня никогда не забывает! Откушав, Он милостиво стряхивает вкуснейшие крошки на пол и в раковину. Эти дары способны накормить всю мою семью, численность которой мне давно не известна. Я попросту сбился со счёта! Мы почтительно дожидаемся Его отбытия с кухни и по одному выходим в открытое пространство за едой. Это всегда волнительно, это наш макрокосмос, точка нашей беспомощности. Мы заметны и совершенно беззащитны, когда забираем вкусные кусочки в свои норки. И я, и все мои сородичи прекрасно понимаем, что даже нашей суперскорости и раскрытых надкрылок недостаточно, чтобы избежать гнева нашего Бога. Он велик, быстр и всемогущ. Но мы не можем без еды, и поэтому с благодарностью и трепетом крадёмся по бескрайнему дощатому полу, скользким кафельным стенам, на которых царит вечная мерзлота, гладким поверхностям кухонных шкафов… Это наша участь – вечно красться, юлить, затаиваться, трепетать.

Своих бесчисленных детей я учу почтительности и осторожности. Ведь всем известно: неблагодарное, медлительное существо обречено в этом стремительном мире, устроенном какими-то удивительными и мощными силами, сути которых нам не дано познать. Мы с детьми учимся зигзагообразному, скоростному бегу, с подростками отрабатываем блиц-прыжки с надкрылками, а с любимой женой Виолеттой осваиваем бег с препятствиями и по кухонным снарядам. В этом она настоящий асс, и я спокоен за неё. Но вот дети, дети временами крайне непослушны и активны. Это часто вынуждает меня рассказывать им страшные истории из жизни, чтобы неповадно было. Однако, увы, это работает до поры до времени: их лёгкие маленькие головы быстро забывают плохое, и они снова лезут, куда не надо. Оттого большую часть времени я тренирую их и учу быстро слушать мои команды, словно это такая игра. Они охотно включаются в неё, ведь нужно много двигаться, а они это любят.

Но однажды самый младший, кажется, Савва, ослушался меня и был на волосок от гибели. Страшно вспомнить. Огромный, пустой пол кухни и он, совершенно один, жадно тянет за собой слишком большой для него кусок. Вдруг пол начинает дрожать. Я слышу знакомый шум приближения моего Бога. В ужасе зову сына, но он не слушает, продолжая тащить свою непосильную ношу. Тогда я бегу к нему, продолжая кричать. И вот, когда Он уже оказывается на пороге, вспыхивает яркий, ослепительный свет, и я каким-то чудом ухитряюсь утащить Савву под ближайший плинтус. Сколько я ни ругал его потом, пугая всякими ужасами, он лишь смеялся и шевелил своими полупрозрачными усиками. Ясное дело, малец просто не в состоянии был оценить всех последствий такого легкомысленного поведения. У него просто ещё не было такого опыта. Поэтому моя миссия оберегать его и прочий молодняк от фатальных ошибок. А молодняка много… Зачастую я даже не уверен, мои ли это дети или соседские или из другой квартиры? Впрочем, какая разница… Чужих детей не бывает. Может, и моим кто-то поможет в беде, кто знает. Утомительно получается, не скрою, ловить вёртких, непокорных, многочисленных детишек и прогонять их с опасного участка. Они резвятся, дразнятся, бегут в другую от меня сторону, потешаясь над моими паникой и отчаянием! Я почти не сплю, непрерывно оберегая кого-то. Виолетта тревожится о моём здоровье и очень поддерживает меня. Говорит, надо подключить других взрослых, негоже мне надрываться одному. Но другие, они спокойнее, наглее, они не видели того, что видел я… Посему, что поделаешь, значит, таково моё предназначение! И я иду своим путём, покуда Бог даст мне сил!

Но всё-таки жизнь непредсказуема. Вот мы ноем, тащим свою ношу, жалуемся, однако стоит произойти чему-то из ряда вон, и наш мир рушится. С тоской и ностальгией вспоминаем мы свою прошлую, как нам теперь кажется, лёгкую и устроенную жизнь и в отчаянии заламываем лапки: как же это так мы не видели, не ощущали, не ценили своего счастья! Так же случилось и с нами. Виолетта стала иногда сердиться на меня, чего прежде я не замечал за ней. Она бегала кругами вокруг меня, яростно шевеля усами и пища, что таракан-философ ещё никого не уберёг от беды. Теперь-то я понимаю, что это было женское чутьё, предчувствие, а ещё страх. Она хотела услышать от меня слова ободрения, ощутить нежность моих объятий, а я лишь беспомощно развёл лапками, ибо был совершенно неготов к таким переменам. Жена разозлилась ещё больше и убежала на своих изящных лапках в кухонный шкаф. Там-то она и стала свидетельницей и невольной участницей метаморфоз, коснувшихся впоследствии всех нас.

Стоило Виолетте затаиться среди её любимой фарфоровой посуды, как на кухне зажегся яркий свет. Послышался шум сотрясаемого пола, гул голосов, и вот, на пороге показались двое. Мой Бог и его подруга. Виолетта потеряла дар речи. Столько лет одиночества, тишины и гармоничного сосуществования, и вдруг Она… Подруга Бога смеялась легко и полнозвучно. И это не предвещало ничего хорошего, уж поверьте моему тараканьему чутью. А Бог сиял. Он улыбался, предлагал ей что-то, суетился, старался угодить. Он был сам не свой. Она же снисходительно принимала его усилия, но явно хотела большего. Мы с Виолеттой сидели в посудном шкафу, боясь пошевелиться, так нас заворожило это зрелище. И вдруг, смешливо глядя на предложенный Богом чай, его подруга отрицательно затрясла головой и не захотела принимать его в большой дымящейся кружке с отколотой ручкой. На наших глазах простота столкнулась с изысканностью. И вторая победила. Бог замер, побледнел и метнулся к нашему посудному шкафу. Он искал фарфоровый сервиз, легкую, аристократическую чашечку и невесомое, полупрозрачное блюдце розового цвета с золотистой каймой по краю, а нашел нас с женой. Мы обмерли от страха и неожиданности и едва могли дышать. Бог заметил нас и тоже весь как будто сжался. Она подошла, выглядывая из-за его спины, и вынесла свой вердикт. Или Она, или мы. Она требовала травить нас нещадно, всем подъездом, самым страшным в мире дихлофосом, и немедленно избавляться от нищеты. Ибо так жить Она не станет. С этими словами подруга Бога победоносно покинула кухню. Пару секунд он смотрел изумленно ей вслед, будто не веря происходящему, затем посмотрел на нас. Взгляд его сделался грозным и невидящим. О, сколько раз я видел этот взгляд! Он не предвещал ничего хорошего. И только я крикнул «Виолетта, беги в угол, я задержу!», как мой Бог схватил тапок и принялся лупить по фарфору, по шкафу, без разбора, яростно и неистово. Мы с женой едва увернулись от кары Божьей, осколки уже почти придавили нас. Однако регулярные тренировки и инстинкт выживания пробудили в нас невиданную юркость. Мы спаслись и уцелели. Но как же страшно это было!

Уже дома, в норке мы сидели унылые и понурые. Недавнее происшествие показало, что Богу была очень дорога его подруга и вряд ли он выберет нас, свою прежнюю спокойную жизнь и ту самую творческую небрежность, которая кормила целый клан тараканов. Та самая небрежность, которая так возмутила подругу Бога. Мы чуяли: Он выберет Её. Значит, будет газ, отрава и полная зачистка наших семей. Пора было менять наше место жительства. Подумать только! Столько поколений выросло тут, в этой норке, в этом жилище Бога! Мы питались, радовались, бегали, растили детей, а теперь нам надлежит бросить всё это, обрезать свою память и корни и броситься в неизвестность! Начать заново! Полюбить других Богов! А вдруг Они не полюбят нас и сделают то же самое? Что мне сказать детям? Как уберечь их? Чему научить? Я был раздавлен, спасибо, что не физически, но от того не легче. Я был раздавлен внутри. Стать эмигрантом! Впервые в жизни! Как же это так? Почему это случилось именно с нами? Я хотел обсудить это с женой, но она молчала. И это женское упрямое молчание пугало меня во сто крат сильнее, чем злобный писк и хаотичная беготня истерящей тараканихи. Она что-то решила про себя, твёрдо и непоколебимо. И не хотела обсуждать это со мной. Где, когда наше единение дало трещину? Что я пропустил?

От грустных мыслей меня отвлекли дети. Они всегда возвращают меня в настоящий момент, хочу я этого или нет. Возможно, в этом моё спасение. Иначе бы я захандрил, и жизнь моя замкнулась бы в одном-единственном тёмном углу нашей норки. Тут уж выбора бы у меня и вовсе не стало! Какой я таракан после этого?! И вот дети. Они будто бы и не замечали гнетущей тишины и наших поникших усиков. Дети носились по стенам, выбегали из норки, резвясь и играя, словно никаких драм и трагедий не существовало. Я вдруг словно окунулся в их радость и ощутил всем своим брюшком это сладостное чувство. Чувство, которое не знает условий. Оно чистое и тёплое, как солнечный луч, который так не любят мои сородичи. В солнечном луче прекрасно всё! И только самое безобразное начинает раздражать всех, когда его освещает солнце. В свете солнечного луча даже обычные пылинки похожи на светлых фей, танцующих свой волшебный танец. Так стоит ли грустить о грядущем, когда вокруг столько радостей? Прямо здесь и сейчас?

И я решил. В конце концов, конечно, мы отдадимся на волю судьбы и подчинимся настроениям нашего Бога. Но ведь убиваться при этом совсем необязательно! Можно превратить наш отъезд из бегства в приключение, путешествие длиною в жизнь! Некоторые так и живут, кочуя из квартиры в квартиру. Что-то я не слышал от них жалоб. Они просто так живут, и всё. Другое дело, что мне бы так жить не очень хотелось. Да и Виолетта жила в этой квартире с самого появления на свет, а ещё здесь жил её отец, дед, прадед и так далее. Для неё дом начинался и заканчивался здесь. Ей тяжело, наверно. Женщины вообще цепляются за места, всякие уютные привычки и предметы. Но, возможно, нас ждёт нечто восхитительное, волнующее, необычное, а мы сидим и трепещем каждым усиком! Ведь в каждой нашей шерстинке и чешуйке заложена жажда странствий, исследований и открытий, поиск новых, вкусных мест, выбор самого безопасного жилья. Мы можем это, значит, пора открыть в себе все эти возможности! Чем дальше я думал в этом направлении, тем яснее становился мне наш дальнейший путь, тем спокойнее становилось мне на душе. Конечно, в гневе нашего Бога было много пугающего, но он же дал нам возможность поменять нашу жизнь! Я так обрадовался от собственных мыслей, что усики мои победно поднялись вверх, а лапки уже сами несли моё тело к Виолетте, чтобы утешить и успокоить её. И вдруг я услышал её крик.

– Савва! Назад! Вернись! – кричала она так отчаянно, что я побежал ещё быстрее.

Перед моими глазами разворачивалась страшная картина. Виолетта бегала вдоль плинтуса и звала младшего, непокорного сына. Он же беззаботно собирал крошки на гладкой как зеркало столешнице светлого цвета и ничего не слышал. Он был так заметен посредине этой безмятежной глади, что я на мгновение ощутил весь ужас моей дражайшей супруги. Ободрительно похлопав её по спине, я побежал к Савве. Но стоило мне добежать до сына, как на кухне зажегся свет. Мы оказались на самом виду. Бог был хмур. Это заставило меня напрячь каждое сухожилие, каждую ворсинку на лапке. Я весь пришел в полную готовность, настроенный на любой рывок. Тем временем, Он неспеша прошелся по кухне, посмотрел в окно, заглянул в холодильник. Время тянулось так, что каждое мгновение отпечатывалось во мне печатью страха и ужаса. Но рядом был маленький Савва, и я не мог позволить себе поддаться своей слабости. Неожиданно Бог развернулся и быстро направился к мойке. Эх, мы бы давно убежали! Но страх парализовал нас, хотя Савва продолжал грызть найденные крошки. Воистину, некоторым вещам может научить только жизнь! Но как же хочется уберечь, предупредить… Бог налил воды и тут заметил нас. Теперь уже выбора не оставалось. Я крикнул сыну «Савва, беги домой, быстро!» А сам решил отвлечь Бога собой. Он выругался и потянулся за тапком. Я бежал, виляя и выбирая самые изощренные пути, в надежде привлечь всё внимание к себе. Но по какой-то причине Он стал преследовать именно Савву. Тогда я побежал за сыном и резко остановился, развернувшись лицом к Богу. В конце концов, если мне суждено погибнуть так, то тут ничего не попишешь, судьбу не обмануть. Зато у меня есть шанс спасти сына. Ему ещё жить и жить. Я остановился и посмотрел на Бога. Он тоже остановился. И тогда, в полной тишине, я сделал то, что всегда хотел сделать. С трудом поднявшись на задние лапки, я раскинул прочие в стороны, поднял усы и запел. Когда мне ещё бы представилась такая возможность!? Бог замер и сел на корточки, ко мне поближе. Он слушал меня. Слушал! Понимаете!? И я бы пел вечно, честное слово, вот так, для себя и Бога, в блаженной тишине и бесстрашии. Но человек захлопал в ладоши и сказал: «Иди, Василий, твоя взяла! Не могу я такого смельчака прибить! Да, твой писк меня пробрал… Чашки ей не нравятся… Чашки будут, но своих не сдам! Пусть знает!»

Я замолчал и плавно опустился на все лапки. Меня трясло, и я едва справлялся с крупной, вибрирующей дрожью во всём теле. Бог услышал меня! Он, такой огромный и непостижимый, услышал мой глас! Будучи на волосок от гибели, я сделал то, о чём мечтал, и был спасён! Что ж, пусть после этого кто-то ещё назовёт меня философом! Но радость жизни сменилась беспокойством о моих близких: как там Виолетта, Савва, все? И я побежал в норку. Внутри толпились все наши родичи и соседи и что-то возбужденно обсуждали. Когда я вполз в норку, все замолчали, даже мальцы, грызущие крошки, словно попкорн в кино, перестали и посмотрели на меня. Из толпы медленно и грациозно выползла Виолетта и приблизилась ко мне.

– Знаете, кому вы все обязаны своими жизнями? Кто оберегает ваших детей в ущерб сну? Кто спас нас сегодня? Мой муж Василий! И для меня он – Бог! Если не согласны, ищите себе другое жильё, потому что тут главный он, и мы все будем слушать только его!

Воцарилась тишина. Затем послышалось общее ликующее пение. Мы все любим петь, чтоб вы знали! Где-то на кухне Бог допивал свой чай и улыбался в свою надтреснутую чашку «ишь как пищат, радуются!»

Мой цветок

– Знаешь, как меня папа в детстве звал? – мягко произнесла моя мастер маникюра, старая-добрая знакомая, и выдержала тягучую, звенящую паузу.

– Как же он тебя звал? – нетерпеливо вопросила я, чуть не дёрнув рукой, но она спокойно и твёрдо зафиксировала мою ладонь.

− Мой цветок… Я из-за имени переживала, сменить хотела, а он мне говорил: «Ты мой цветок! Знаешь, как ты дорога мне? Разве не это главное?» И я соглашалась, а потом опять хотела сменить… Однажды наступил день моего восемнадцатилетия, и я в порыве эдакой взрослости собралась уже идти менять своё имя. Но отец подошел ко мне и сказал: «Вот всю жизнь ты с этим именем, чего теперь менять? Ты же мой цветок, и в имени твоём – цветок, чем же ты недовольна?»

− И я не пошла…, – тяжко вздохнув, поведала моя мастер.

– Такое красивое имя! Не может быть, чтобы ты от него решила избавиться! Почему? – почти в ужасе я чуть не всплеснула руками, но меня снова удержали.

– Как почему!? Я ж чеченка! – сверкнула она мне бездонной темноты глазами. – А имя-то узбекское!

– Погоди, как так вышло? И что же оно на узбекском означает? – заинтересовалась я и придвинулась чуть ближе, чем следовало.

Мастер легким движением отодвинула от меня лаки и инструменты, спасая свой инвентарь от моего неуемного, наступающего любопытства.

– На узбекском имя Айгуль означает «лунный цветок», чтоб ты знала! – терпеливо начала она.

– О, как красиво, как романтично! Сменить такое имя! Да ты что!? Но почему узбекское, всё-таки? – не выдержала я.

– Тоже мне романтично! Вокруг чеченцы с чеченскими именами, а я одна такая, одна среди всех, чего ты там не понимаешь!? – горячилась она. – А узбекское вот почему! Когда мой отец был молодым, он был душой компании. Песни пел – заслушаешься! Ездил по конкурсам с филармонией, и в одной из поездок познакомился с моей мамой. А в другой поездке познакомился со своим лучшим другом. И звали его Азиз. Он был из Узбекистана. Однажды он вдруг приехал к нам в Грозный и устроился там работать. Дружили папа с Азизом крепко. На свадьбе родителей он главным гостем был. А потом они на охоту вместе пошли и пропали на три дня. Мама, говорят, всю родню и полгорода на ноги подняла на их поиски. Искали все, но всё зря – лес-то в горах какой, пока куда дойдёшь… И вдруг на чётвертый день выходят они с гор, шатаясь от слабости. Причём Азиз поддерживал моего отца и почти что тащил его на себе. Ахали все да охали, хотели расспрашивать, окружили со всех сторон, а мама не дала. Привела их домой, чтобы в себя пришли да поели. И вот вечером, во дворе накрыли столы в честь чудесного возвращения, народ собрался – всем ведь интересно узнать, что было!

– А мне-то как интересно! Что было-то? – воскликнула я, надвинувшись на маникюрный столик и опрокинув в неожиданном порыве пенную ванночку для рук.

– Ой, прости, Айгуль, я сегодня что-то неловкая… – застыдилась я своей неуклюжести.

– О-хо-хо, ну что ж теперь, погоди, дорогая, тут у нас море в Гаграх! – добродушно запричитала моя мастер.

Вот теперь-то уж точно придётся мне потренировать своё терпение! Жаль только, что история прервалась на самом интересном месте… Наблюдая за тем, как невозмутимо Айгуль убирала пенный разлив у себя на столе, я подумала о внутренней стойкости. Она была такой хрупкой и нежной с виду, но внутри, внутри она была как кремень: целостной, уверенной и твёрдой, когда этого требовали обстоятельства. Как цветок верблюжей колючки, упорно пробивающий корнями метры песка в поисках устойчивой почвы и питания. Но когда он цветёт, пустыня похожа на праздник жизни: одна неказистая колючка преобразует всё вокруг, в одно мгновение меняя то, что, казалось бы, поменять никак нельзя.

Но что я знаю о цветах? О той цене, которую они платят за свою красоту? И вот, дожидаясь Айгуль, я принялась искать в сети, какой же он, этот Лунный цветок. С фотографий на меня смотрел высокий, прочный стебель, раскидистые листья и ярко-красные соцветия. Он был сильным и гордым, ведь солнцу предпочитал тень, и в Киргизии вырастал на суровых горных склонах. Отчего же он лунный? Такой яркий и несгибаемый, он никак не напоминал мне луну и её мягкий, рассеянный свет. Тогда я стала искать легенду об этом цветке. Оказывается, назвали его в честь девушки Айгуль, редкой красавицы, трудолюбивой и скромной. Её верное, любящее сердце не смогло пережить гибели возлюбленного, и девушка бросилась со скалы. На месте капель её крови и вырос удивительный лунный цветок.

Наверное, все думали, что Айгуль – лунная, мягкая и податливая внутри, думали, лунный цветок – это про нежность. Но внутри она оказалась сильной и преданной, крепкой в своих обетах и привязанностях. Я снова посмотрела на своего мастера маникюра. Напевая лёгкую песенку, она спокойно и быстро наводила чистоту и порядок, словно ничего и не произошло, обычная уборка в обычный день.

– Айгуль, ты знаешь, тебе очень подходит твоё имя, не вздумай его менять! Слышишь? – серьёзно проговорила я.

– С чего ты взяла, милая? – её удивление выдала лишь одна слегка изогнутая бровь.

– Я прочитала легенду… это так по-настоящему… И снова про горы. В них ведь многое проверяется, они не терпят слабости сердца и предательства, разве нет? – тихо ответила я.

– Пожалуй, да… У нас тоже горы в Чечне… люблю их строгие силуэты, их твёрдость и чистоту. Хорошо, что отец тогда живым вернулся, а то меня бы на свете не было! – легко усмехнулась она.

– Да, расскажи, расскажи, что было! Обещаю больше не дёргаться! – кротко попросила я.

– Что ж с тобой поделаешь, придётся рассказать! – засмеялась Айгуль и продолжила заниматься моими руками.

– Отправились они с Азизом вдвоём на охоту в горы, а никому не сказали, куда путь держат. Вроде как, мужской секрет. Поэтому три дня искали их и не смогли даже следов никаких обнаружить. И то, что они смогли вернуться сами, чудо. Ведь отец нашел в горах бурого медвежонка, принялся с ним играть да угощать. Азиз костром занимался, близились сумерки. Уговаривал он друга своего отнести медвежонка подальше от лагеря и не трогать больше. Отец лишь отшучивался, а ведь сам был из этих мест. Внезапно горы огласил грозный рёв, и на поляну выскочила разъяренная медведица. Азиз что-то кричал отцу, а тот лишь успел отскочить от медвежонка подальше и принялся отступать назад. Медведица встала на задние лапы и пошла на него.

Перед Азизом стоял сложный выбор: оставить малыша без мамы и сохранить жизнь друга или же наблюдать за событиями. Он колебался всего секунду, затем выстрелил в воздух, и произошло это именно в тот момент, когда медведица ударила отца лапой наотмашь. Он инстинктивно прикрылся рукой и упал назад. Медведица испугалась выстрела, но всё ещё колебалась. Для неё человек нёс опасность медвежонку, и это ослепляло её и приглушало все её инстинкты. Тогда Азиз выстрелил повторно и, взяв огромную ветку, пошел на медведицу, оглушительно улюлюкая. Так загоняют баранов, так отгоняют волка-одиночку от стада, и в этот раз метод сработал. Медведица поворчала и убежала с детенышем в чащу. Старейшины говорили, что Азизу повезло. Обычно медведицы не останавливаются, они матери, и страх им неведом.

И вот, наскоро перевязав рану у моего отца, Азиз разжег вокруг палатки огни и дежурил до рассвета. Запах крови мог привлечь и волков, и других медведей, поэтому он бдил, не смыкая глаз. Лишь солнце позолотило верхушки деревьев, как Азиз собрал лагерь, взяв с собой только самое необходимое, и повёл отца домой. Забрались они далеко. Через перевал перелезли, поэтому дорога домой была долгой и непростой. Отдыхали, пили из горного ручья и перекусывали, и снова в путь. Так и шли весь день. Но раненый отец здорово ослаб, поэтому до вечера они не добрались до дома. Снова преданный Азиз дежурил всю ночь, охраняя дремлющего друга. С рассветом он с трудом поднялся и, собрав скромные пожитки, водрузил отца себе на спину и начал опасный спуск.

Шел он медленно, под прикрытием деревьев, цепляясь за них то веревками, то крюками, и, наконец, достиг подножия горы. Изможденный Азиз продолжал упорно тащить бредящего отца до края селения. А там уже их соседи встретили, довезли до мамы, которая только вернулась с ближайшего склона горы. И вот, уже у нас дома, отмытые, накормленные и отдохнувшие, Азиз и отец затеяли серьёзный разговор. Отец поклялся, что долг свой другу вернет, а пока назовет своего первенца в честь друга или его невесты. Азиз смеялся, отговаривал, но отец был непреклонен и объявил об этом за вечерним столом во дворе во всеуслышанье. Поэтому, когда спустя девять месяцев родилась я, меня и назвали в честь невесты Азиза, Айгуль. Вот такая вот история, дорогая, ничего особенного, – скромно завершила свой рассказ моя мастер.

Мышата

«Боже мой, боже-боже! Не может быть! Не может! Как же поверить в это!?» – Рита сидела в самолёте и, светясь от счастья, смотрела в иллюминатор.

Ей казалось, что она сейчас излучает какие-то особые, лучистые флюиды, которые заметны абсолютно для всех. Рита была так счастлива, что ей было даже неловко перед своими хмурыми и молчаливыми соседями. В её голове дикими птицами пролетали разные мысли про мужа, детей и как они справятся без неё. Но всё же, даже стаю мыслей перекрывал внутренний радостный клич «Я еду в отпуск для мам! Одна! Ура!!!» Рита улыбалась во весь рот всем подряд: стюардессам, соседям, солнцу, мягкому креслу и накрахмаленным рубашкам пилотов. Никто не лазил по ней, не кричал «Мам! Ну, мам! Хочу есть-пить-домой! Не хочу!!! Дай!!!», не отнимал еду, не заливал соком и не хныкал. Это было так непривычно, что даже не верилось. Ведь Рита впервые уехала одна из дома, оставив детей на мужа. Пусть на три дня, но всё же. Это было ей в новинку, и все чувства были максимально обострены. Внутри расцветало что-то тёплое и волшебное, словно Рита вновь стала маленькой девочкой, открытой всему новому, и сейчас отправлялась в сказочное путешествие. Она замерла в предвкушении, всё ещё не веря, что это происходит с ней. Ну, что ж, вперёд так вперёд, и будь что будет! Только другие мамы поняли бы её чувства в этот момент, когда она уже уехала, но мысленно ещё спрашивала себя, правильно ли она поступила. Однако самолет выкатился на взлётную полосу, и Рита отбросила тени сомнений, угрызения совести и избавилась от противного червячка чувства вины, намеревавшегося испортить её праздник. Оторвавшись от земли, она окончательно поверила: её путешествие началось!

Самолёт набрал высоту и плавно скользил над облаками. Светило яркое, радостное солнце. Оттого, и синева неба казалась невероятно красивой. Это была самая глубокая и насыщенная синь, какую Рита только встречала в жизни. Казалось, что смотреть в это бездонное, обволакивающее небо можно вечно. Оно было явлением бесконечной щедрости Земли к своим детям: его воздух поддерживал жизнь всех живых существ, его цвет радовал и поднимал настроение, его переменчивость и глубина завораживали. Говорят, на три вещи можно смотреть вечно: на воду, огонь и труд человека. Но как же небо? Или это такая вода? Небесная, лёгкая, воздушная? Мириадами капелек растворившаяся над Землёй, защищающая нашу планету от сурового и холодного космоса? Кто знает! Но отчего-то сам факт того, что Рита может смотреть в небо сколько ей вздумается, обрадовал её до слёз. Просто смотреть и не отвлекаться ни на что: просьбы, крики, требования. Смотреть и тихонько думать о своём. Бесценно.

Правда, вскоре Ритино уединение было нарушено появлением услужливой стюардессы, предлагавшей всем пассажирам напитки. Грузный сосед справа попросил целых два томатных сока. Рита ехидно подумала, что размеры определяют объемы выпитого и съеденного. И в этот момент сосед неловко задел один из стаканов. Как в замедленной съемке, Рита с ужасом наблюдала стакан в полёте, неумолимо приближающийся к её светлой юбке. Очнувшись от оцепенения, она обнаружила, что по ней медленно стекает красное месиво, пахнущее помидорами. «Ну, вот, даже в мыслях съехидничать нельзя!» – грустно подумала она. Вокруг поднялась суета. Сосед так расстроился, что рисковал пролить на Риту и второй стакан. Стюардессы совали ей салфетки. Соседки спереди наперебой рекомендовали какие-то волшебные средства от ярких пятен на одежде. Одна Рита сидела и смотрела на свою юбку в немом изумлении. Кап-кап, капал сок на пол. Общими усилиями было решено пересадить Риту на свободное место впереди, потому что под ней хлюпала зловеще-красная масса, и сухого места попросту не оставалось. Девушка покорно встала и пошла за бортпроводницей. Та что-то быстро говорила про аварийный выход и что его нужно уметь открывать. Рита послушно кивала, совершенно не вникая в то, что слышит. Следом пыхтел грузный сосед и нёс её дорожную сумку, попутно извиняясь и оправдываясь. Рита всем улыбнулась, поблагодарила и снова принялась смотреть на небо. Теперь она сидела одна в ряду и к тому же могла вытянуть ноги вперёд, как ей того хотелось. Про юбку она вспомнила лишь тогда, когда от мокрого пятна ей сделалось холодно и неуютно. Тогда, вздохнув, она встала и неспеша направилась в туалет. Навстречу ей шла стюардесса с феном. Удивительно! Стоило расслабиться и погрузиться в себя, как всё происходило само собой! Правда, и сок пролился сам собой, но ведь благодаря ему Рита теперь сидела вольготно и комфортно, лучше, чем в бизнес-классе! В туалете она неспеша застирала юбку и принялась сушить её предложенным феном. Порадовавшись чистоте и сухости, она вернулась на место. Как в анекдоте «Заведите козу!», Рита заново ощутила прелесть того, что она имела до купания в холодном томатном соке.

Вскоре подали обед, и девушка с удовольствием, томно и неторопливо посмаковала то, что прежде ей казалось безвкусным. Прикрыв глаза, она медленно жевала булку с маслом и заедала её гречкой с салатом. Выглядело это так, словно она обедала во французском ресторане и распробовала тонкие вкусовые нюансы самых изысканных блюд. Съев всё до последней крошки, она улыбнулась и попросила кофе. «Неужели я попью горячего кофе и никто не отнимет его у меня и не потребует, чтобы я всё бросила и помогла с чем-то?» – пронеслось у неё в голове. Улыбнувшись, она попросила вторую порцию горячего напитка. Вот так неторопливо и приятно можно было лететь бесконечно! И Рита была готова к самому продолжительному полёту! Однако неожиданно объявили посадку, и самолёт приготовился к снижению.

Облака окружили стальную птицу своими невесовыми объятиями, и в иллюминаторе всё стало белым-бело, на время закрыв от Риты небесную синеву. Она прикрыла глаза и представила себе, будто плывёт на огромном судне по бурным волнам. Волны раскачивали её туда-сюда, и казалось, что огромная колыбель никогда не остановится. Но вот волнение за бортом стихло, и Рита рискнула открыть глаза. Внизу виднелось то самое море, которое привиделось ей только что то ли во сне, то ли наяву. Оно бежало волнами вдоль длинного песчаного пляжа. Холмы и дюны сопровождали его на всём пути. Зелёные равнины тянулись праздничным ковром, вмещая редкие аккуратные домики. «Так вот ты какой, Калининград!» – подумалось Рите, и сердце её замерло от восторга.

На выходе Ритины локоны закружил стремительный прибалтийский ветерок, и она сразу же ощутила: это к переменам! Здание аэропорта сияло новизной, потому что как раз за полгода до прилёта Риты его отстроили заново. Она любовалась сияющими полами и витринами, как маленькая. Но несмотря на восторги её рука непроизвольно потянулась к телефону и сама собой набила сообщение «Я села! Всё хорошо! Как дети?» Отложив телефон, девушка отправилась за своим скромным багажом. Вот и знакомая пузатая сумка в красный горох чинно выехала на ленту. Рита метнулась было, чтобы поскорее забрать свою походную подружку. Но не тут-то было. Яркая сумка плотно сцепилась со своей соседкой в синюю полоску и никак не хотела разлучаться. Рита пыталась разделить их прямо на ленте, но тщетно. Она даже начала было уговаривать упрямицу, но та и слушать не желала: держалась за новую знакомую, обвив её ручками, словно осьминог. Рита, покраснев от усилий, приготовилась к захвату обеих сумок с тем, чтобы расцепить их уже на полу. Но к своему удивлению столкнулась с неожиданным противодействием. Хозяйка полосатой упрямицы подбежала и тоже принялась тащить её в свою сторону, как репку в известной сказке. Подняв глаза от сумок, девушки изучающе посмотрели друг на друга. Не сговариваясь, они плавно подняли своих дорожных подружек и сняли с ленты на пол.

– Привет, я Рита! Может, липучки расцепить? У Вас тоже липучки!? Вот это да! – Ритины светлые кудряшки торчали дыбом, а округлые щёчки покрылись ярким румянцем от усилий.

– Привет! А я Саша! И у меня липучки, вот почему их так сцепило! Ничего, сейчас решим эту головоломку! – бодро ответила миниатюрная брюнетка со смешливым лицом.

Минут через десять совместных усилий они всё-таки победили свои сумки. Довольные своими успехами они весело разговорились, и вдруг выяснилось, что они едут в один и тот же отпуск для мам. Маленький такой отпуск, всего-то три дня, но такой живительный, как глоток свежего воздуха, такой желанный, как и долгожданная, целительная тишина. Тишина внутри себя – возможность прислушаться к своим истинным желаниям, к голосу своей души. Так сказала Саша. Рита замерла, повторяя про себя слова про внутреннюю тишину. Она чувствовала так же, как её новая знакомая, но не знала, как это назвать. Теперь у Риты появилось много новых слов, дополняющих нехватку важных кусочков в пазле её жизни.

Рита и Саша направились к выходу из аэропорта, дружно смеясь, словно давние подруги.

– А вот ещё наши девушки! Я почти уверена в этом! – Саша указала Рите на двух девушек с небольшими сумками, растерянно оглядывающихся по сторонам. Они выглядели так, будто их выпустили на свободу, но они теперь не знали, что с ней делать.

Саша и Рита приблизились к ним.

– Привет! Простите, а вы не в отпуск для мам случайно? – бойко спросила их Саша.

– Да! В отпуск! – одновременно ответили девушки.

– Тогда поехали все вместе! – предложила Рита.

Девушки ожили и радостно закивали в знак согласия. Вскоре было найдено подходящее такси, и они уже ехали навстречу морю, воздуху, важным разговорам по душам, рукоделию, прогулкам и танцам. Они ехали и не верили, что они вот так свободно, с ветерком мчатся сейчас к домикам на берегу моря, беззаботно болтая обо всяких пустяках и не боясь опоздать куда-то. Даже Рита, наконец, поверила, что она одна, в кругу единомышленниц, что она творческая и озорная, любопытная и удивительная, а не только мать большого семейства. Она есть. Здесь и сейчас. Безо всяких условий, ей просто хо-ро-шо!

Водитель такси оказался приветливым. Он рассказал курьёзные случаи про местных птиц и зверей, про незадачливых рыбаков и рыбную инспекцию, про янтарь и море зимой. Девушки заслушались и очень весело проводили время, перестав следить за дорогой. Благополучно проехав нужный поворот к морю, они плутали просёлочными дорогами в ярких кустарниках и диких яблонях. Маленькие пташки сновали на всём пути, провожая их задорным чириканьем. Было немного страшно и загадочно, ведь дорога тянулась и тянулась сквозь низко нависающие ветви деревьев, и не было ей конца. И вдруг, в тот момент, когда девушки перестали уже верить, что они выедут к искомой деревеньке у моря, между кустами наметился просвет, и путешественники плавно выкатились прямо к песочному пляжу. Море было повсюду. Оно гудело и волновалось, будто живое существо. Оно боролось с ветром, бесстрашно выставляя навстречу ему свои руки-волны. Море усыпало всё своим чистым, мелким песком светло-кремового цвета. Так оно сообщало всем: здесь начинаются мои владения, мои правила и настроения, подчинитесь или сгиньте в пучине моих вод!

Девушки вышли из машины и слегка увязли в мягком песке. Это было забавно: осенние ботинки и модельные сапожки на каблуках в морском пейзаже смотрелись как валенки летом. Пройдя кое-как небольшую дистанцию до ближайшего домика, девушки скинули сумки и зашли узнать, куда им идти дальше. Их встретила радушная хозяйка кафе и предложила им свои яблоки, покрытые тонким ледком. Небольшие, насыщенно-бордовые плоды источали тонкий, сладковатый аромат. «Это сладость от первых заморозков ночью!» – пояснила хозяйка и улыбнулась удивлению своих гостей. Когда-то она тоже приехала в Калининградскую область впервые и много удивлялась. Первое удивление было таким радостным, что Марья осталась у Балтийского моря навсегда. Оно заворожило её своей мощью и энергией, переменчивостью настроения, плавными песчаными дюнами, свежим ветром. Это было чудесное приключение молодости – поселиться у моря и начать новую жизнь. Здесь же она вышла замуж, завела детей и состарилась. А теперь она сама принимала таких же молодых и удивленных, как она когда-то, и открывала им новый мир, угощая их морем и яблоками из своего сада.

Девушки разговорились с хозяйкой и совсем перестали замечать время. Они грызли яблоки, улыбались, слушали, говорили и смотрели на море. И каждый момент казался совершенной морской жемчужиной: большего попросту невозможно было представить, да и не хотелось. Вдруг стеклянная дверь кафе отворилась и внутрь втёк пестрый поток хохочущих девушек. У замыкающей из-за спины будто расходились солнечные лучи. Она мягко и дружелюбно всем улыбалась. Ничего не предпринимая и не совершая лишних движений, она притягивала общие взгляды. С ней хотелось говорить, обниматься, смеяться вместе. Рита узнала эту солнечную девушку по фотографии в интернете. Это была ведущая их лагеря, Света Тепличная. Фамилия была у неё смешная и запоминающаяся, но неизменно ассоциировалась с теплом. Сама себя не осознавая, Рита встала и подошла к Свете. Та лучезарно улыбнулась ей, словно они были знакомы сто лет, и нежно обняла её. Так они и узнали друг друга, и этот момент всегда вспоминался потом Рите вспышкой света и тепла, излучаемых внутренним солнцем Светы. Затем всё ускорилось вновь и пошло, как обычно: все знакомились, обнимались и шутили. А потом делили меж собой крошечные домики бунгало. Что было довольно забавно: ведь они все были одинаковыми и располагались примерно на одном расстоянии от главного домика с кафе и залом для занятий. Девушки словно заново стали детьми и делили свои и чужие игрушки. Но это было не всерьёз, просто игрой: ведь если ты можешь выбирать и что-то делать, значит, ты есть! И каждой активно хотелось показать себе и другим: я есть, у меня есть мнение, есть выбор! А, возможно, я немножко капризуля, ведь и это значит, что я есть! Вот такая, большая капризная девочка! Но вскоре игра под названием «поделим как хотим» всем надоела, и мамы устремились по лесной тропинке, поросшей диким шиповником и жимолостью, к своим жилищам. Довольные и радостные, они отпирали свои домики, кидали вещи и плюхались на кровати. Как в детстве, не задумываясь и не ожидая. Просто радуясь!

Вдоволь напрыгавшись на кровати, Рита осмотрелась в своём новом доме. Крошечный деревянный бунгало синего цвета был неожиданно уютным. Как маленькая, любовно обустроенная норка. Тёплая и безопасная. Льняные занавески на окнах, букетик засушенной лаванды на столе, сколоченная из деревянных ящиков кровать и тёплое, домотканное покрывало. Всё в спокойных синих тонах, почти сливающихся с морем за окном. Под самой крышей домика была ещё одна кровать, для самых смелых. Она разместилась над небольшой душевой с туалетом и напоминала скорее убежище, чем спальное место. Столик у окна был совсем камерным, как в купейном вагоне поезда. Занавески на половину окна ещё больше закрепляли это ощущение: будто пьёшь чай и едешь в поезде, а за окном вечно меняющееся, бурлящее море. Рита глубоко вдохнула и впустила в себя запахи дерева и лаванды и наполнилась гулом своего постоянного соседа моря. Ей казалось, что море теперь живёт в ней, а она в нём. Никак не надышаться им, никак не наполниться этим волшебным воздухом доверху!

Вдруг послышался застенчивый стук в окно. Саша заглядывала из-за шторки и корчила смешные рожицы. Рита рассмеялась и впустила свою новую знакомую внутрь.

– Ну, что, русалка? Надышалась-насмотрелась? Красота, правда? Впервые вижу такое! – Саша восхищалась шумно, нисколько этого не стесняясь.

Рита рассмеялась, любуясь румяным восторгом на лице своей соседки.

– Да это мой дом родной! Как им можно надышаться!? – озорно ответила она.

– Хочешь чаю или пойдём искать всех? В кафе, наверно, есть какао и вредные сладкие булочки! – мечтательно добавила Рита.

– Пойдём искать! Перед такими заманчивыми перспективами в виде вредных булочек и какао устоять просто невозможно! – улыбнулась Саша.

Они вышли на маленькое крылечко и одновременно уставились на море. Оно завораживало, гипнотизировало, звало к себе. Оно жило свою нескончаемую, бурную жизнь, но, даже пребывая в себе, море всегда щедро делилось своими дарами со своими гостями и принимало тех, кто уважал его правила, с распростёртыми объятиями. Воздух на берегу был словно наэлектризован морским рёвом и мириадами солёных капель, зависших в воздухе. Нескончаемый песчаный пляж давал глазу отдых. Узоры волн мощно накатывали к берегу, меняя силу и направление. Вот так море тихо совершало свою магию изо дня в день, незаметно похищая сердца всех приезжающих к нему в гости. Очнувшись от морского дурмана, Саша и Рита вздохнули было, но, вспомнив куда идут, в радостном предвкушении бодро зашагали к главному дому с кафе на первом этаже.

Весь первый этаж гудел от женских голосов, перемежающихся переливами лёгкого смеха. Ведущая лагеря Света Тепличная переходила от одной группы к другой, дружески похлопывая девушек по плечам. Она плавно двигалась, стараясь всем уделить внимание.

– Мне кажется, я влюбилась… – завороженно произнесла Саша.

– Я тоже… – вторила ей Рита.

– Срочно какао, пока мы не улетели на розовых облаках! – засмеялась Саша и потянула подругу за собой.

Какао было почти шоколадом, булочки – жирными и сладкими. Устоять было невозможно! Именно такой вредности хотелось всем, ведь на море не шуточно разгулялся аппетит. Возможно, от одного его созерцания. А, может, от волшебного солёного воздуха. Как бы то ни было, вскоре вся компания девушек вслед за Ритой и Сашей с особым рвением поглощали булочки и кексы с кофе и какао. Хозяйка кафе смеялась и предупреждала про сытный ужин, но голодных девушек было не остановить. Они клялись и уверяли, что ужин они тоже весь сметут и попросят ещё. Хозяйка с ужасом проверила запасы выпечки и муки и поняла, что не рассчитала своих сил. В панике она позвонила мужу и попросила привезти и то, и другое. Он удивился, но успокоил её, что всё купит, не на Северном ведь полюсе! Его жена тревожно принялась заверять его в обратном: вокруг море, песок и толпа голодных девушек!

– Марьюшка, не паникуй! Поедят и насытятся! Что они из голодного края, что ль? Всё сделаю, рыбка моя! – безмятежно ответил её муж Герман, но сразу же поехал исполнять поручения. Кафе и бунгало были их общим детищем, а жену, всё-таки, поберечь надо, одна такая, румяная и смешливая, родная…

Девушки, приехавшие в отпуск, тем временем от задушевных разговоров перешли к делу и занялись в зале всякими женскими практиками и танцами. Они плясали и двигались так, словно вышли из заключения на долгожданную свободу. И многим было немного стыдно, и где-то даже прокралась вина – так веселиться без детей и семьи! А муж там погибает в борьбе с бытом и детскими капризами! Но танцы были не обычными, а круговыми. Ведущая тоже являла собой нечто особое. Посему вина, страхи и стыд вытряслись из мам так же легко, как и появились. Это могла бы подтвердить хозяйка кафе, которая убиралась на кухне и вздрагивала от каждой следующей вибрации и криков. В тишине морского побережья, в отдалении от основных поселений, она принимала у себя, в основном, художников на пленэрах и семинарах. Такая шумная, живая, жадная до еды и впечатлений компания попалась ей впервые. Марьюшка подошла к темнеющему закатному окну, за которым неустанно вздымалось и шумело море, и подумала, что никогда не ездила в отпуск для мам и даже не знает своих желаний. И, возможно, не смогла бы вот так задорно и неприлично громко танцевать и пропевать свою грусть, страхи и обиды, злость и разочарования. Ведь у неё всё хорошо, на что жаловаться? Но отчего же так тоскливо на душе?

Однако грустным мыслям не суждено было задержаться в голове Марьюшки. Ведь вскоре послышался дружный смех и последующий топот быстрых ног на лестнице. Очнувшись от погружения в своё внутреннее море, хозяйка бросилась накрывать столы к ужину. Подспудно она боялась, как бы всем хватило еды: вдруг гости голодными останутся!? Порции были вполне щедрыми, но, возможно, не такими большими, как ожидалось. Прежние постояльцы Марьи были сдержанны на проявление эмоций, спокойны к еде и к морю. Это было удобно. Но Марьюшка всё время боялась упасть лицом в грязь перед своими европейскими гостями: чуть больше смеяться, чуть душевнее рассказывать, чуть менее изысканно подать обед – она страшно боялась этого «чуть». Поэтому с приездом гостей она обычно запирала свои чувства на замок и просто работала, старательно и механически выполняя свои обязанности. Но в этот раз она не успела этого сделать. Они свалились, как снег на голову – раньше времени, смеющиеся и занесенные песком. Она думала, это просто туристы, сбившиеся с пути. А они пришли к ней, ели её яблоки, нахваливая их, будто впервые пробовали такие вкусные плоды, слушали её истории, вздыхали и смотрели ей в рот, ожидая продолжения. Её гости были живее всех живых. И они все были мамами, как и она. Мамами, празднующими свою самость, свой отпуск от всего. Мамами, позволившими себе просто быть. Они ели вредные булочки, кексы, пили кофе и какао, уничтожали шоколадки с такой жадностью, что Марьюшке самой всего этого захотелось впервые за много лет. Они так вкусно ели и смеялись, что в ней, пожившей изрядно и видавшей виды, женщине тоже проснулась какая-то неясная жажда, какая-то неизведанная тоска по тому, чего не было. Молодые женщины танцевали, пели, общались, и в гостевом доме было так наполненно и солнечно, что хотелось непременно делать что-то, куда-то двигаться внутри и снаружи. Просто сидеть или делать то, что прежде было привычным, было уже невмоготу.

Едва успев накрыть столы, Марьюшка принялась в спешке готовить травяной чай. Девушки, румяные и с горящими глазами, бросились к своим тарелкам, словно последний раз ели только в завтрак. Хозяйка запереживала, что делать, если еды окажется мало. В этот момент дверь чёрного хода резко распахнулась, и на кухню размашистыми шагами вошел Герман, её муж, нагруженный коробками и пакетами. Увидев взволнованное лицо жены, он открыл верхнюю коробку и показал ей большой таз с винегретом. Марьюшка расплылась в улыбке и кинулась мужу на шею. «Спаситель ты мой!» – жарко шептала она. Герман молча улыбался в усы и нежно поглаживал по плечам свою супругу. Наскоро разобравшись со всем добытым, Марьюшка подала девушкам винегрет. Они с радостью приняли его и благодарно съели всё до последнего кусочка. Герман наблюдал за ними с кухни и посмеивался про себя: «Хорошо, когда у женщины есть аппетит и блеск в глазах, значит, здорова по всем фронтам!»

Рита, удивившись сама себе, съела всё предложенное, а затем присоединилась к общим разговорам у камина. Даже порядком уставшие и переполненные впечатлениями, девушки продолжали говорить и общаться с не меньшим запалом, чем днём. Они словно усваивали таким образом всё приобретенное, узнанное, услышанное, увиденное, прочувствованное. Лишь к полуночи они, зевая и потягиваясь, разошлись по своим домикам и номерам.

Ночь была и короткой, и длинной одновременно. Шум волн убаюкал всех, а усталость подарила глубокий сон и отдохновение. Утром Рита проснулась, когда было уже светло, и, поднявшись на кровати, увидела из окна живое, шумящее море. Весёлый ветерок разогнал облака, и небо было нежно-голубым, будто умытым дождём. Синие волны радостно ловили солнечные лучики и играли с ними, перекатывая их взад-вперёд. Рита улыбнулась и бодро направилась в ванну: ровно два шага, и на месте! По дороге в большой дом она не выдержала и свернула к морю. Ноги увязали в мягком, нежном песке, а воздух, солёный и пронзительно чистый, казалось, заполнял её всю, целиком. Переполняясь этой солёной радостью, Рита вдруг побежала вдоль самой кромки воды с раскинутыми в стороны руками. Она бежала и бежала, не помня себя, пока не начала задыхаться. Остановившись и присев на какую-то корягу у линии прибоя, она восстанавливала дыхание и смотрела на море. Вдруг послышался знакомый голос:

– Привет, спортсменка! Хорошо бегаешь! – улыбнулась Саша, новая знакомая, и присела с ней рядом. – А я ищу и собираю маленькие солнышки! – и, раскрыв ладонь, гордо продемонстрировала свои находки – кусочки рыжевато-коричневатого янтаря.

– О, привет, кладоискательница! Я так бежала, что и не заметила всей этой красоты!

– Зато ты заметила себя! А красоту я тебе сейчас покажу, сама найдёшь, сколько хочешь!

Увлеченные собирательством, девушки неспешно прогуливались и разговаривали. В этой неспешности было много удивительного и нового. Это было особым наслаждением – никуда не торопиться и не опаздывать, с головой отдавшись любимому занятию.

Время пролетело незаметно, и девушки, случайно посмотрев на часы, испуганно заохали и изо всех сил побежали к главному домику. Взъерошенные и румяные, они влетели было на веранду, но с них градом посыпался песок, прямо на дощатый, намытый пол. Они тут же выскочили наружу и принялись отряхивать друг друга и заметать свои следы веником, виновато озираясь по сторонам, как бы не увидела хозяйка. Со стороны они так были похожи на двух нашкодивших школьниц и смотрелись так умилительно, что остальные девушки, наблюдавшие за ними через окна-двери террасы, дружно рассмеялись и никак не могли остановиться. Они смеялись, узнавая себя. Смеялись ясному дню. Смеялись просто потому, что смешно. Рита и Саша, наконец, очистились от морских даров и вошли внутрь, в самую гущу смеха. Он был настолько заразительным, что даже не зная, в чём было дело, они подхватили весёлую волну и тоже засмеялись. Остальные девушки, видя, что виновницы их смеха засмеялись просто от общего веселья, засмеялись ещё уморительнее. Смехотерапия продолжалась бы бесконечно, но Рита увидела на тарелках у других творожную запеканку со сгущенкой и, смахнув радостные слезинки, побежала за своей порцией. А ещё она попросила большую чашку какао со сливками и корицей. Наблюдая общее веселье и даже не подозревая, что его причиной была она сама, Рита с волчьим аппетитом вгрызлась в запеканку, запивая её щедрыми глотками сливочного какао. Жестом показав Саше на свои кушанья, Рита продолжила трапезу. Вскоре все отсмеялись и принялись обсуждать Ритины и Сашины находки и их забавное появление на террасе. Хозяйка принесла ещё булочек, сливочного масла и яблок. Все заахали, поблагодарили и немедленно расхватали предложенное. Марьюшка улыбнулась и шепнула Герману на кухне:

– Смотри, милый, они или смеются до слёз, или болтают без умолку, или едят всё подряд! Видел такое когда-нибудь?

– Да, более живых женщин в жизни не видел! Погоди, они ещё рыдать будут, да так, что решишь, будто умер кто! – предрёк её супруг.

Тем временем, подошло время очередных женских практик, рукоделия и какого-то сюрприза, который Света загадочно анонсировала всем после весёлого, смеятельного завтрака. Девушки оживленно направились в зал, попутно обсуждая всё на свете. Они снова танцевали, потом делали куколок, потом мастерили что-то из узелков, а потом… Света предложила написать море маслом на небольших холстах, что влезут в любую сумку. Написать море прямо на террасе их зала. Увидеть его и запечатлеть на холсте вместе со своими эмоциями и мыслями. Остановить своё собственное мгновение в море и запомнить его. Молодые мамы смутились: кто-то охал, что не умеет рисовать, кто-то сомневался, что краска успеет высохнуть, кто-то боялся неудачи, опасаясь, что просто переведёт краски. Света с тёплой улыбкой на лице спокойно выслушала их всех, а потом сказала:

– Я знаю, вам страшно! Потому что все вы подсознательно хотите оставаться хорошими девочками, которых в вас хотели видеть родители, воспитатели, учителя и все прочие. Для кого-то испачкаться краской – это ещё страшнее, чем показать себе и всем, что рисуете вы не очень-то. У каждой тут своё. И всё же, мы здесь, чтобы разбудить себя настоящих, стряхнуть всё наносное, увидеть и отпустить свои страхи и обиды, позлиться, поплакать и вернуться домой радостными, отдохнувшими мамами и жёнами. Разве нет? Неужели мы не преодолеем такой малости, как собственные ожидания своего совершенства? Кого оно сделало счастливым? Я таких людей не знаю. Зато я знаю тех, кто осмелился жить и дышать полной грудью, кто встретил свои страхи и теперь счастлив быть собой. Мы не художники! Мы просто рисуем море! Без ожиданий! Мы вырисовываем в этом своём море себя настоящую! И ароматные, тягучие масляные краски помогут нам в этом! Надевайте фартуки и вперед к себе, к своим мечтам!

Девушки молча слушали Свету. Их лица были разными: кто-то переживал тревогу, кто-то вспоминал свои детские неудачи, кто-то боялся, что ничего не выйдет. Но стоило Свете закончить свой монолог, как все девушки дружно взялись за кисти и холсты.

– Я рада, что вы сделали выбор в пользу жизни, радости и творчества, дорогие мои! – подбодрила их ведущая.

Два часа пролетели как один миг. Среди множества картин не было ни одной похожей, хотя исходный морской вид у всех был одинаковым. У каждой было своё море: бирюзу чистой тропической воды сменяла суровая сталистая вода северных морей; летние, солнечные блики, играющие на волнах, перемежались с мрачными морскими настроениями. На одной картине даже был запечатлён шторм с его чернотой и беспросветностью. Усталые, но довольные, девушки разглядывали свои и чужие работы и отмывали кисти и руки от краски.

Рита смотрела на своё зимнее море и хмурилась. Света Тепличная подошла к ней и встала рядом.

– Оцениваешь себя и картину? – спокойно спросила она.

– Да! Ведь могла нарисовать лучше! А так – что? Небо весеннее, розоватые облака и вдруг осеннее море! – расстроенно ответила Рита.

– Всегда можно лучше. Но ты нарисовала так, значит, это отчего-то важно для тебя! Иногда достаточно лишь принять своё право на что-то не как у всех, и жизнь меняется! А море ты можешь менять уже дома по приезду – как душа подскажет! Это же не навсегда! И картина твоя, что хочешь, то и делаешь! – легко произнесла Света, погладив Риту по плечу, и пошла к следующей участнице.

– И то правда! Картина-то моя! Буду перекрашивать по настроению! – взбодрилась Рита.

– А если захочешь сделать весеннее море, просто отрази небо в море, и всё! Это я тебе как художник говорю! – подмигнула Рите её соседка Олеся, с чьей картиной она постоянно сравнивала свою и переживала. А Олеся, оказывается, художник! Зачем сравнивала, спрашивается?

Отмытые от красок, усталые, но довольные, девушки дружной гурьбой отправились обедать. И снова они с большим аппетитом поглотили всё предложенное. А потом ещё пошутили, что сейчас погуляют и придут поедать Марьюшкины булочки и кексы. Хозяйка слегка побледнела, услышав их шутки, но вовремя вспомнила, сколько её муж привёз выпечки и муки, и выдохнула спокойно. Отлегло. Гостьи же не теряли времени и вышли на морскую прогулку. Марьюшка дала указания помощницам, а сама пошла проветривать зал. Её вело любопытство. Так хотелось хотя бы одним глазком взглянуть на то, чем девушки занимались почти сутки!

Она вошла и вдруг вместо привычного безликого пространства увидела уютный зал, уставленный картинами с изображениями моря, вязаные шали и кофты её гостей, обережных куколок, выстроенных в дружный рядок у окна, смешных тряпичных медвежат, соломенные солнышки… В зале пахло масляными красками, духами и корицей. Кто-то из сладкоежек всё же пронёс сюда какао с пончиком. А вон и стыдливо прикрытая салфеткой кружка с его остатками. Эти милые детали, эти живые свидетельства позволения себе просто быть и делать что-то для себя, эта красота ради удовольствия и настроения отчего-то так взволновали Марьюшку, что она вдруг почувствовала, что плачет. Стоит и плачет посреди огромного зала, который сдавала в аренду бесчисленное число раз. И никогда не ощущала ничего, кроме своего долга и спешки. Ей просто нужно было успевать проветривать между семинарами и выносить мусор из зала. Сейчас она ничего этого не могла. Словно разучилась или потерялась. Вместо своих прямых обязанностей хозяйка рассеянно рассматривала куколок, вдыхала аромат соломенных солнышек и тряпичных мишек, любовалась картинами. Она погрузилась в себя настолько, что даже не услышала, как к ней подошёл муж Герман и спрашивал её о чём-то. Не получив ответа, он посмотрел на свою жену поближе и увидел следы слёз.

– Я так и не съездила никуда! А так хотела увидеть Венецию, Рим, Париж! Брать уроки живописи! Научиться вязать! Покупать себе украшения без повода – у всех есть местный янтарь, а у меня нет, сама говорила, что это пустая трата денег, а ты мне верил! Ходить в красивых платьях! Использовать яркую помаду! Есть булочки и никуда не торопиться! Мечтать! – страстно воскликнула Марьюшка и зарыдала так печально, как не рыдала никогда в жизни.

«Ну, вот сам накаркал, что кто-то рыдать будет!» – пронеслось в голове у Германа.

– Марьюшка, ну что ты? Я ж всё для тебя всегда стараюсь! Ты только скажи, придумаем тебе и Венецию, и платья, и помады! Откуда ж мне было знать, что тебе это нужно, если ты сама мне тратиться на такое не давала? – утешал жену озадаченный Герман.

– В том-то и дело! Сама не знала! Или не хотела знать! А теперь хочу! А, может, поздно и смешно теперь? Они ж молодые, а я… – горько ответила Марьюшка.

– Как это поздно? Ты моя красавица-жена, ничего не поздно! Придумаем! Не самовольничай только больше, хорошо? Муж решит! – спокойно ответил он, нежно поглаживая жену по голове и плечам.

Так и стояли бы они обнявшись, но снаружи послышались весёлые женские голоса.

– Герман, ты знаешь, как я тебя люблю? – поспешно проговорила Марьюшка. – Так, что и сказать невозможно! Спасибо, мой дорогой!

Хозяйка наскоро вытерла слёзы и раскрыла все окна в зале, подставив своё лицо свежему морскому ветру. Супруг поцеловал её в макушку и, нежно приобняв, тихонько вышел. Марьюшка вдыхала вечерний воздух и ощущала его иначе. То ли воздух был уже не тот, то ли она изменилась в одно мгновение. Но ей вдруг показалось, что морской ветерок принёс запах цветов и надежды. Поздней осенью причудится же такое!

Гостьи, конечно, набросились на булочки и кофе. А затем снова принялись что-то мастерить и обсуждать. После чего дружно встали и ушли в зал петь и танцевать. Там же они устроили и свои задушевные беседы после ужина. Мирный перекат голосов нарушили чьи-то всхлипы, потом ещё чьи-то, и вскоре ползала сотрясались в рыданиях. Герман заполнял что-то по бухгалтерии в соседнем помещении и с удивлением отметил, что его прогнозы снова сбылись. «Или, может, это день такой? Бабо-рыдательный какой? Луна там или что совпало? Ну, пусть поплачут, полегчает!» – добродушно подумал он и погрузился в работу, одев наушники с музыкой. Марьюшка услышала всхлипы с кухни и, взяв с собой запас салфеток и графин с водой, бесстрашно направилась в зал, чего прежде никогда не делала. Увидев её, польщённые заботой девушки, зарыдали ещё сильнее, а с ними и хладнокровная прежде Марьюшка. Потом снова были беседы, глинтвейн на кухне, танцы при луне и полночное музицирование на раздолбанном пианино в холле. После все как-то разбрелись в полубеспамятстве и рухнули в кровати.

Рита ушла одной из первых. Она плакала меньше всех и ощущала, что, как ни старалась, но не позволила себе просто быть. «Даже порыдать от души не могу!» – досадливо хмыкнула она и легла в кровать. Но сон не шёл. За окном гудело рассерженное море. А в домике слышались непонятные шорохи. Рита вертелась с боку на бок всю ночь. И вдруг увидела на одеяле мышат. Они резвились и радостно прыгали тёмными комочками прямо у неё под носом!

– Брысь, негодники! Мне спать надо! – в полусне гаркнула она и повернулась на другой бок.

Тогда мышата зашуршали на столе пакетами и остатками печенья.

– Ночью есть вредно! – заявила им сонная Рита, не вполне отдавая себе отчёт, что и кому говорит.

Но мышат это нисколько не смутило. Они каким-то внутренним звериным чутьём поняли: это усталая мама, она не опасна. И на рассвете они вскарабкались на шторы, принявшись раскачиваться на них, как на качелях, из стороны в сторону. Острые коготки скользили по ткани, и от этого скребущего звука Рита проснулась окончательно.

– А ну-ка быстро слезли! Вы упадёте и разобьётесь! Дети, срочно спать, всем спать! – строго произнесла она, грозя им пальцем.

Протерев глаза, Рита увидела, как мышата шустро удирают куда-то под плинтус. «Ну, хоть дети не разбились, уже хорошо…» – полусонная подумала она. Внезапно девушка проснулась окончательно. «Боже, я всю ночь строила чужих детей! Они даже не люди! Мне пора домой, к своим! Так спокойно спать каждую ночь, это просто невозможно! Слишком тревожно!» – ужаснулась она и принялась собирать вещи.

Проведя ещё один чудесный день, Рита уехала сразу после обеда, раньше всех. К своим мышатам.

Платьице

– Так, девочки! Сейчас мы будем переводить лекала выкройки на ткань! Для этого нам нужна изнанка будущего изделия. Складываем пополам всю ткань, изнанкой наружу, и прикладываем выкройки вдоль кромки! Кузнецова! Вдоль кромки, а не поперёк! Теперь фиксируем на ткани булавками и очерчиваем контур каждой детали с прибавкой два сантиметра! Кандинская! Два сантиметра, не пять! – учительница труда вещала свои инструкции девочкам седьмого класса.

На дворе были девяностые, и подрастающие девочки уже привыкли, что чего-то может не быть, а что-то появляется неожиданно и не всегда приятно. Привыкли они и к тому, что взрослые вокруг были вечно заняты, неразговорчивы и двигались, будто сжатые пружины. Взрослые добывали деньги и продукты. Им было не до расслабления. Оттого и дети девяностых взрослели раньше и выясняли волнующие вопросы всё больше сами.

Однако случалось всякое. Например, сейчас Наташа Кандинская с ужасом посмотрела на свою нежно-розовую ткань в мелкий цветочек и поняла, что перепутала изнанку с лицевой частью. А ткань достала бабушка из своих закромов, и другой такой больше нет… Тяжёлые, горькие слезинки скатились из её глаз и расползлись маленькими пятнышками на будущей ночной рубашке. Девочка всхлипнула и низко склонилась над тканью. Восковой карандаш, которым она обводила выкройки на ткани, был чёрного цвета. Учительница труда, как назло, как раз ходила по рядам и проверяла, как ученицы усвоили её инструкции. Увидев Наташину ткань, она нахмурилась и громко воскликнула на весь класс:

– Кандинская меня снова плохо слушала и испортила ткань! Вот для кого я тут уже двадцать минут повторяю одно и то же!?

Наташины плечи затряслись от беззвучных рыданий. Не выдержав учительского гнева и общих насмешек, она выскочила за дверь и убежала в туалет. Там она просидела до самого конца урока.

Грустно склонив голову, Наташа шла домой. Больше всего на свете ей сейчас хотелось, что бы кто-то её обнял и сказал, что всё это пустяки. Вот Карлсон, он бы сказал ей сейчас: «Да я тебе достану десять тысяч таких тканей! А хочешь, сошью тебе, сколько угодно ночных рубашек!» Девочка улыбнулась, словно Карлсон уже прилетал и всё исполнил. Дома она пообедала и сделала уроки. Сказать бабушке о своей промашке она не решилась. Та ворча выгнала её погулять во двор. Там Наташа немного отвлеклась от грустных мыслей и поиграла с соседскими мальчишками в снежки.

Ближе к вечеру девочка вспомнила о своей ткани и тихонько достала её. Чёрные следы на розовом фоне сразу бросались в глаза. Наташа вздохнула и принялась стирать ластиком свою досадную ошибку. Но чем больше она тёрла, тем заметнее становилось. Полчаса усилий, и на ткани образовались тёмные разводы. Наташа заплакала горькими-прегорькими слезами. В таком настроении и застал её пришедший с работы папа.

– Что случилось, девочка моя? Кто тебя обидел?

Наташа только замотала головой и молча указала на розовую ткань.

– Мда, неприятно. Восковые мелки на лицевой стороне, да? Ну, так это поправимо, у тебя ж папка есть. Сейчас растворителем обработаем, постираем, и будет как новенькое всё! – бодро предложил папа.

Наташа вытерла слёзы и робко спросила:

– Правда?

– Конечно! Разве ЭТО стоит твоих слёз!?

Наташа улыбнулась. И её папа, простой инженер, работающий на трёх работах, чтобы прокормить семью, взялся за дело с таким рвением, словно от его усилий зависело благополучие всех близких или тринадцатая зарплата. Он осторожно подобрал нужный растворитель, нанёс его на ткань, затем хорошенько потёр её руками, и, словно по волшебству, противные чёрные разводы отступили, ушли в небытие. Наташа, молча наблюдавшая за происходящими метаморфозами, восхищенно воскликнула:

– Папа, они растворились! Папа, ты меня спас! Ура!!!

– Погоди, Натка, нужно постирать с мылом хорошенько, а то запах будет, как в автомастерской! – улыбнулся отец.

Вскоре ткань была отстирана и теперь уже выглядела как новенькая. В этот вечер Наташа засыпала со счастливой улыбкой на лице. Забылись слёзы и недобрые слова учительницы труда, и то, что мама была на дежурстве в больнице, и ворчащая бабушка. Помощь пришла! Она, Наташа, была не одинока, её любили и оберегали! И все неурядицы казались мелкими и незначительными.

Назавтра после школы Наташа первым делом как следует нагладила и отпарила ткань, а затем взялась за выкройки. На этот раз она выбрала изнанку и старательно обвела лекала. Довольная от проделанных трудов, Наташа взялась за остальные уроки, потом помогла бабушке с ужином и отправилась гулять. Поэтому когда, наконец, наступил день с уроками труда, она была спокойна.

– Сегодня у нас будет раскройка деталей и черновая намётка изделия. Здесь нужна точность и внимательность! Слышала, Кандинская?

Наташино спокойствие тут же куда-то делось, и она вся сжалась внутри. Всё её тело вспомнило, что она невнимательная, неаккуратная, что она не может. Напрасно Наташа пыталась унять трясущиеся руки, они всё равно дрожали мелким листом. Оттого раскройка длилась почти вечно: спина и голова горели огнём, ладони вспотели, и всё казалось странно нечётким от напряжения. Когда общее действо закончилось, другие девочки весело пересмеивались меж собой и хвалились получившимися деталями будущей ночной рубашки. Наташа одна молчала. И в своём одиноком молчании с ужасом рассматривала то, что у неё получилось. В волнении она перепутала линии разреза, и спинка получилась шире, чем должна была, один бок был длиннее, а горловина имела странную форму. Наташа закрыла глаза, представляя, что провалилась в глубокую и тёмную нору и никто-никто её не видит.

– Кандинская! Что это!? – раздался строгий голос учительницы.

Наташа съёжилась ещё больше. Кто теперь ей поможет, кто спасёт!?

– Надеюсь, никто не будет это носить. Переделаешь к следующему уроку и покажешь мне! А сейчас можешь идти домой, намётывать тебе всё равно нечего, – сухо отрезала учительница и пошла дальше по проходу между партами.

С одной стороны, Наташе ничего не сделали – даже двойку не поставили. Но это публичное унижение и признание того, что она ничего не может, прочно впечаталось в неё тяжким приговором. Минуты, когда она собирала портфель длились и длились. В полной тишине Наташа пробиралась к выходу из класса. Но стоило ей выйти и затворить за собой дверь, как раздался общий смех и оживленные разговоры. Наташа вздрогнула, как от удара, и медленно пошла в раздевалку.

На улице шёл пушистый, ласковый словно бабушкина перина, снег. Каждая снежинка плавно кружилась, ненадолго замирая в воздухе, будто показывая всем свои белые кружева. Наташа шла и не видела всей зимней красоты, что так старательно разворачивалась перед ней. Она чувствовала холод внутри и снаружи. Ей так хотелось сейчас опереться на кого-то или что-то, но опора никак не находилась. Её душили слёзы и собственное одиночество. Но плакать в голос она не могла, её так воспитали: на улице было людно, да и она была уже не маленькая. Скупые слезинки беззвучно скатывались по щекам. Так она и шла бы траурным шагом до самого дома, но одна нога ступила на лёд, спрятанный под снегом. Наташа ничего не успела понять, как оказалась на снегу, упав плашмя на спину. Словно невидимая рука повалила её наземь и заставила смотреть на волшебные снежинки, летящие прямо в лицо, вдыхать зимний свежий отдых и остановиться в своём самобичевании.

Наташа лежала и плакала, вспоминая все свои обиды и боль и не в силах подняться на ноги. Снежинки деликатно прикрывали её слёзы и омывали их небесной влагой. Мимо шёл старшеклассник из Наташиной школы, знатный драчун и хулиган, которого боялся даже директор и не знал уже, что с ним делать. Не говоря ни слова, он остановился рядом с Наташей и, склонив своё серьёзное лицо над ней, мягко, но решительно поднял её на ноги. На мгновение глаза девочки встретились с его глазами, и она увидела в них не ожидаемую злобу и агрессию. Она увидела боль, нежность, участие и доброту. Что-то перевернулось в Наташе. Она и позабыла из-за чего так убивалась пару минут назад.

– Чего валяешься? Застудишься, потом по больничкам бегать будешь! Ударилась чем? – нарочито небрежно произнёс парень.

Но Наташа не слушала, что он говорит. Она смотрела в его глаза и видела тревогу за неё и человеческое участие. Видела теплоту и свет. И тонула в них, отогревалась изнутри. Кому-то есть до неё дело! И самый грозный хулиган оказался человеком, наполненным теплом и добротой… Осмеянная и покинутая всеми девочка смотрела на хулигана с благодарностью и радостным удивлением. Слёзы продолжали литься из её глаз. Но то были слёзы радости, несущие с собой лёд её сердца, разочарования и обиды.

– Так, ты головой что ли ударилась? Ничего не говоришь! Пойдём присядем-посмотрим! – хулиган по-мужски взял инициативу в свои руки и осторожно повёл её к ближайшей скамейке. Сняв с девочки шапку, он осмотрел её голову, но ничего не увидел.

– Тебя тошнит? Голова кружится? – требовательно спросил он, разглядывая Наташины зрачки.

Наташа отрицательно помотала головой.

– Как тебя зовут? – вдруг спросила она.

– О, заговорила! Вова меня зовут. А тебя?

– Я Наташа… и меня выгнали…

– Откуда? Из дома?

– Нет, с уроков…

– И ты поэтому плачешь?

– Наверно…

– Меня каждый день выгоняют, если б я так убивался, что бы со мной стало, даже не знаю! Тебя обидели?

Наташа молча кивнула.

– Сильно?

Она снова кивнула.

– Училка? И весь класс смеялся небось?

– Да… – едва слышно пролепетала Наташа.

Неожиданно её как прорвало. Она с жаром рассказала Вове про ткань, про учительницу труда, как папа помогал пятна сводить, как она испортила выкройку и ей наказали переделать к следующему уроку, а ткани больше нет, и какой её выставили неумёхой, невнимательной, хуже всех, и как все, и всё это, и… Вова слушал внимательно, сам поражаясь, что сидит сейчас на заснеженной скамейке и слушает эту тринадцатилетнюю девочку, распухшую от слёз и внутренней боли. Он слушал её боль, и ей становилось легче. Он слышал её боль и видел свою. И она больше не металась в нём яростным зверем.

– Знаешь что? Пойдём к моей матери в ателье, попросим обрезков ткани и всяких там кружев!

– Зачем? – растерялась Наташа.

– Как зачем? Ночнушку твою спасать! – засмеялся Вова.

Они шли по заснеженным улицам и говорили о школе, о летних каникулах, о животных. Оказалось, что они одинаково сильно любили собак, но им обоим категорически не разрешали их заводить. В остальном их диалог был пёстрым и хаотичным: впервые они были так откровенны с кем-то едва знакомым, впервые каждый из них слушал другого и радовался, что с ним делятся кусочками своей жизни. Наташа почти забыла, куда и зачем они идут. Она просто шла, говорила, слушала, и это её невероятно радовало. Теперь она заметила белые, пушистые снежинки, так красиво кружащиеся в воздухе. Увидела она и белые от снега улицу, деревья, дома, и ей стало очень уютно от этой чистоты и тишины. Даже машины ехали медленнее и меньше шумели из-за снегопада. Снег смягчал и замедлял всё вокруг! Наташа смотрела на Вову, на то, с каким жаром он рассказывал ей про собак в деревне, про свою жизнь, и любовалась им настоящим. Ей так редко удавалось вот так искренне и запросто с кем-то поговорить! Просто ни о чём, просто поговорить!

– Мы пришли! – вдруг сообщил он и отчего-то замялся.

– Может, это неудобно и мы помешаем твоей маме? – робко спросила Наташа, по-своему растолковавшая секундную неловкость.

– Нет, всё норм! Просто я никогда и никого не приводил к маме на работу… Непривычно! – честно ответил Вова.

Наташа кивнула, показав ему, что всё понимает.

– Но мы туда идём, могу ж я задуматься чуток? – пошутил Вова и потащил Наташу внутрь ателье.

В ателье было тихо. Лишь звуки швейной машинки и раскрывающихся ножниц нарушали тишину пространства. Тяжелые бархатные портьеры с золотыми кистями предваряли вход во внутренние помещения и гасили все шумы и разговоры. Вова решительным движением отодвинул тяжёлую ткань и жестом позвал Наташу за собой. Она немного помедлила, но вошла за ним, пугливо озираясь по сторонам. В комнатах швей слышался смех, разговоры и лёгкий стук ложки о стеклянный стакан. Всё это звучало вперемешку с шумом швейной машинки, звуком разрезаемой ткани и шуршанием готовых юбок и платьев. Наташа будто попала в какой-то совершенно новый, волшебный мир. Она чувствовала себя Гулливером, заброшенным волей судьбы в страну Великанов. Женщины в форменной одежде были строги на вид и напоминали ей великанов и учительницу труда одновременно. На первый взгляд так. Однако стоило одной из них засмеяться, как её веселье подхватили и её коллеги. Они смеялись легко и беззаботно, всем телом. А одна из них, особо смешливая, даже отложила раскрой ткани, воскликнув: «Галечка, прекрати, у меня руки смеются! Не могу так работать!»

Вова улыбнулся и подошел к этой самой смешливой портнихе.

– Мам, привет! Я пришел не один. Человеку помощь нужна, – тихо проговорил он.

– Вовчик, привет! Как ты? Никого не побил? Молодец! Кому помочь нужно?

Наташа робко выглянула из-за спины своего спасителя.

– Вот этой девочке, её зовут Наташа!

– Здравствуйте! – дрожащим голосом произнесла девочка.

– Вова, расскажи, что нужно! Здравствуй, Наташа! – приветливо улыбнулась женщина, и мягкие ямочки проступили на её щеках.

– Обрезки и кружева хотим попросить! Беда с выкройкой случилась, ругать её будут! – по-деловому сообщил Вова.

Вовина мама посмотрела на него и увидела в нём своего погибшего мужа. Он тоже всем помогал, был добрым и весёлым. Гордость за сына расцвела в её сердце. «Настоящим мужчиной растет, жаль, Вася не увидит уже!» – подумала она, и маленькая слезинка скатилась по её щеке.

– Мам, ты что? – встревожился её мальчик.

Мама легко смахнула слезинку и, улыбнувшись, вдруг подошла и чмокнула сына в макушку, несмотря на его протесты.

– Всё хорошо! Просто ты такой взрослый! И такой помощник! Папка бы порадовался! – искренне произнесла она и, повернувшись к Наташе, ласково попросила показать её ткань.

Девочка покраснела и медленно вытащила своё творение. Вовина мама внимательно рассмотрела и поцокала языком.

– Понимаю, как ты расстроена! Сейчас подберем что-нибудь! Дома сможешь наметать? А машинка есть?

– Смогу, есть… – пролепетала Наташа.

– Не стесняйся! Я знаешь, как по молодости ошибалась? А на швею училась, по профессии уже! Ты-то школьница, как же тебе не ошибаться? – участливо проговорила мама Вовы и отправилась искать подходящие ткани, оборки и кружева.

Наташины глаза загорелись. Она может ошибаться… Но в школе говорили совсем другое! А здесь ей так запросто разрешили делать ошибки! Профессиональная швея не стала ругать её или смеяться над испорченной выкройкой, а просто посочувствовала девочке и бросилась ей помогать! Как же это! Совсем чужая женщина, но такая тёплая и приветливая… Вова попросил маму о помощи для полузнакомой девочки, и она сразу же откликнулась, старается помочь! Просто помочь, без назиданий и упреков или попытки выгнать детей, мешающих её основной работе! Всё это никак не укладывалось в Наташиной голове. Она густо покраснела и повернулась к Вове:

– Спасибо тебе! Твоя мама такая добрая! Без вас я бы… я бы так и лежала в снегу… – тихонько прошептала девочка.

– Да брось! Что тут такого! Ты бы поступила также! – уверенно ответил Вова и тряхнул головой, улыбаясь. Улыбка его была тёплой, точь-в-точь как у его мамы. Наташа заметила это и порадовалась: что-то подсказывало ей, что людям с такой улыбкой можно доверять.

– Вова, а как зовут твою маму?

– Для тебя я тётя Люся! – раздался весёлый голос вернувшейся Вовиной мамы.

Она несла целый ворох обрезков, лоскутов, лент и прочих швейных сокровищ. Наташа заахала от восторга.

– Вот это да! Это всё ваше? Как здорово, тётя Люся! Спасибо вам большое! – девочка захлопала в ладони от радости.

Тётя Люся засмеялась и погладила её по голове.

– Да это ж пустяки! Давай, подбирай по цвету и по вкусу! Я могу тебе подсказать, как тут исправить можно, дать лоскутов и лент, а ты уже дома сама приметаешь и прострочишь, хорошо? А то у меня завал – море юбок и одно большемерное пальто!

Наташа принялась азартно подбирать подходящие кусочки и тесьму. Глаза её засветились радостью и красотой, она немедленно преобразилась из серой мышки, пугливо прячущейся от малейшего шороха, в маленькую принцессу, притягивающую взгляды. Вова залюбовался ею. В принципе, он мог и уйти, его миссия была закончена. Но ему не хотелось. Вова хотел увидеть, что же придумает Наташа. Он словно впитывал её радость, азарт, интерес, и не мог не восхищаться ею, её естественностью, её пробуждающейся женственностью. Когда Наташа закончила своё творческое занятие, Вова разочарованно вздохнул: он бы смотрел ещё и ещё.

Девочка вопросительно посмотрела на него, и он невольно улыбнулся.

– Готова? Позвать маму?

Наташа привычно кивнула и улыбнулась в ответ, широко и искренне. Воодушевленный её улыбкой, Вова побежал за мамой. Тётя Люся подошла и, приветливо полуобняв девочку за плечи, внимательно посмотрела на её труды:

– Неплохо придумала, Наташ! У тебя талант! Вот здесь бы я добавила ещё вот этого, а эту полоску убрала бы! И очень даже! Держи булавочки, чтобы легче намётывать было! Счастливо тебе! Помни: ты умница, а не ошибается лишь тот, кто ничего не делает!

– Правда? – робко переспросила Наташа.

– Конечно! – хором ответили мама и сын, и все дружно рассмеялись.

Сердечно поблагодарив добрую женщину, Наташа попрощалась и вышла вслед за Вовой на снежную улицу. Спускались сумерки, и желтые фонари неспеша открывали свои светящиеся глаза. На улице было необыкновенно уютно. Как, впрочем, и на душе у Наташи.

– Вова, ты и твоя мама, вы мои спасители! Я этого никогда не забуду! – серьёзно проговорила она.

– Приятно быть спасителем! Но я ничего такого не сделал, честно! И я рад, что так вышло… не в смысле, что тебя отругали и ты упала… а что я смог тебе помочь! Правда! – горячо воскликнул он.

Наташа посмотрела в его глаза и, смутившись, опустила взгляд. Её улыбка вышла застенчивой, но очень тёплой.

– А вообще ты классная девчонка, и всё у тебя получится! Не слушай толпу! Толпой быть проще, понимаешь? А собой трудно. Но это того стоит! Пусть ругаются себе! Ты просто знай, какая ты, и всё! – искренне проговорил он.

Затем произошло нечто совершенно волшебное и неожиданное. Вова вдруг, сам того не ожидая, поцеловал Наташу в щёчку и убежал в снег, в туннель между фонарями. Когда он пропал из виду, Наташа часто заморгала и глубоко вдохнула свежий, снежный воздух. Она словно впитала в себя Вовины слова. Восторг и сердечное тепло разлились по её телу солнечным светом. Постояв с минуту, она пошла в сторону своего дома, бодрым, пружинящим шагом. Разве может у неё что-то не получиться теперь!?

Дома было тихо. Встревоженная бабушка открыла дверь и со слезами на глазах обняла Наташу так, словно уже и не чаяла её увидеть.

– Голубушка моя, где ж ты была? Я так волновалась, темно уже, а тебя всё нет! Отец вон всех обзванивает, беспокоится! Случилось что?

– Бабуля, прости меня! Я на труде наошибалась, выгнали, потом упала, потом мальчик мне помог: и поднял, и отряхнул, и к маме своей в ателье отвёл. Она мне обрезки дала – ночнушку исправлять! Я так расстроена была, что даже и не предупредила вас, вышло не очень… – затараторила девочка и вдруг заплакала.

В коридор вышел папа. Его лицо было напряженным и усталым. Он посмотрел на свою всхлипывающую дочку и молча погладил её по голове. Наташа прижалась к отцу и почувствовала тепло и поддержку. Сегодня её все обнимали и сочувствовали, всё же не самый плохой день! Постепенно напряжение её отступило и, наконец, успокоившись, она подняла на папу свою заплаканную мордашку и произнесла:

– Папа, ты ведь не сердишься? Я, правда, не нарочно! Всё так получилось!

– Нет, что ты, Натик, я просто очень волновался! Ты предупреждай в следующий раз, хорошо? – спокойно произнес он и добавил: – Опять что-то с трудом? Я бы поговорил с вашей учительницей, что-то слишком много слёз она приносит! Покажешь, что там?

Наташа сначала отрицательно затрясла головой, потом закивала в знак согласия. Ей не хотелось, чтобы родители говорили с неприятной учительницей труда, что-то подсказывало ей, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но показать результат совместного творчества с Вовиной мамой ей, напротив, очень хотелось! Наташа бережно достала всю заколотую булавками выкройку и принялась объяснять, как всё будет. Бабушка тоже заинтересовалась её трудами.

– Ты ж моя птичка! Какие вы молодцы, из положения-то вышли! Это ж не ночнушка, это платье получается! Только с такими-то украшениями, я бы длину по низу добавила – волан из такой же ткани! Сейчас пороюсь в шкафу!

И бабушка пыхтя бросилась искать оставшиеся обрезки ткани для своей внучки. Папа улыбнулся и взялся расчехлять швейную машинку. В этот момент из своей комнаты не вышла, выскочила бабушка с победоносным кличем «Я нашла!» и вручила Наташе красивый ровный прямоугольник ткани.

– Специально для тебя, наверное! Последний! – с улыбкой произнесла она.

Наташа захлопала в ладоши и горячо обняла бабушку. Папа мягко похлопал дочку по плечу и предложил:

– Давай-ка ты, Натка, кушай сначала, а потом разберемся!

– Да, голубушка, сейчас вот погреется! А я могу наметать пока, хочешь?

– Бабушка! Спасибо, хочу! – ответила растроганная Наташа.

После ужина на семейном совете решили, что доделать ночнушку – дело принципа. Тем более, что в этой четверти труд почему-то поставили два раза в неделю, и нужно было успеть к послезавтрему. Работа закипела. Бабушка наметала нижний волан, и внучка аккуратно пришила его к основной ткани. Затем бабушка приметала все детали – боковины, контрастные обрезки, ленты и кружево. Папа тоже не остался в стороне от процесса: сел за машинку и мужественно прострочил готовую ночнушку. И в завершение Наташа обрезала все лишние нити, торчащие из строчек, а бабушка хорошенько отгладила и отпарила готовое творение. Все замерли и посмотрели на плоды своих трудов. Наконец, папа произнёс:

– Дорогие мои, это же платье! Причём нарядное! Какая ещё там ночнушка! Ай да Наташка, как подобрала обрезки и ленты с кружевом!

Наташа покраснела от похвал и радостно улыбнулась в ответ:

– Это общее платье, тут столько трудов! Как для Золушки! Спасибо-спасибо! Папа! Бабушка!

Теперь она торжествующе ждала заветного дня, чтобы показать учительнице и всем девочкам, что у неё получилось. И этот день настал. Учительница ходила по рядам и внимательно рассматривала работы девочек. Кого-то журила, кому-то делала замечания, а кому-то раздавала редкие, скупые похвалы. Дошла очередь и до Наташи. Она сидела тихая и гордая от всей проделанной работы и всей той поддержки, которую она получила. Учительница уставилась на Наташино творение, насупив брови. Её ночную рубашку она рассматривала дольше всех. Наконец, через бесконечную минуту учительница труда произнесла с каменным лицом:

– Неужели, Кандинская, ты думаешь, что я поверю, что ты это сделала сама? Это не ночная рубашка, а нарядное платье! Со сложными деталями! А ты выкройку не могла нормально сделать!

Наташина радость куда-то делась, а гордость спряталась, испуганно поджав хвост. Девочка вся сжалась. Ей снова хотелось провалиться сквозь пол. Девочки вокруг перешептывались и хихикали. Это совсем не прибавляло уверенности Наташе. Да и что она могла ответить, когда исправлять ночнушку ей помогало столько человек! Только про свою роль в общем деле Наташа почему-то забыла, исключив себя из списка исполнителей совсем недетской задачи.

Неожиданно дверь резко распахнулась и в кабинет вошел Вова, новый знакомый Наташи. Быстро оценив ситуацию, он посмотрел на съёжившуюся девочку и учительницу, грозно нависающую над красивым платьицем. Вова подошел к учительнице и бесстрашно посмотрел ей прямо в глаза:

– Опять ругаете маленькую, беззащитную девочку? Вы, взрослая женщина, учитель, выбрали кого послабее и бьёте, да? Вам не говорили, что маленьких нельзя обижать? Да это платье она на моих глазах спасала, у моей матери обрезки в ателье сама подобрала и подколола! И дома сама сшила, потому что в ателье некогда было с ней возиться! Может, ей кто-то и помог дома, я не знаю! Но я знаю точно, что она сделала сильно больше того, что могла сделать маленькая девочка, которую постоянно унижают на уроках! А Вы? Чему её научили Вы? Бояться? Дрожать? Чувствовать себя никчёмной? Да по сравнению со всеми этими бледными тряпками её платье самое красивое! И я свидетель её стараний! Так что признайте, наконец, что она тоже что-то может!

Сказав своё слово, Вова подмигнул Наташе и вышел из класса. Прошло несколько секунд, и Наташа вдруг словно очнулась ото сна. Она встала со своего места, распрямив плечи и гордо произнесла:

– Всё, что сказал Вова, правда! Можете мне ставить двойку. Я не хочу больше стараться на Ваших уроках.

Быстро собрав вещи и, бережно завернув своё бесценное платьице, она весело и свободно выбежала из класса. За её спиной стояла тишина. Никто не смеялся и не говорил. Но Наташе это было уже неважно. Пусть бы и смеялись, и обсуждали, ей-то что. Она бежала по коридору и искала одного, очень важного для неё человека. Она искала друга. Друга, который защитил её и открыл ей глаза на правду о себе самой. Он подарил ей её собственную свободу и заставил вспомнить о её силе, дремавшей в ней под гнётом «надо» и «нельзя». Наташа бежала, и коридор казался ей бесконечным. Не выдержав, она закричала, позабыв о приличиях и о том, что где-то сейчас шли уроки:

– Вовааа! Где тыыы? – вопила она что было мочи.

Ответом ей была тишина. В отчаянии она закричала было снова, но вдруг совсем рядом раздался знакомый, спокойный голос:

– Ну, что ты разоралась? Нас сейчас обоих заметут!

Наташа повернулась на звук, и на её залитом слезами личике проступила такая радость, что Вова даже смутился, опустив свой прямой и бесстрашный взгляд куда-то в пол. Девочка бросилась к нему и обняла его со всей нежностью и теплом, какие в ней были. Вова, поколебавшись секунду, обнял её в ответ и погладил по спине:

– Что сырость-то развела, Наташ? Пойдём гулять?

Наташа, смеясь, прошептала «да-да-да!» И они, тихо переговариваясь, направились к раздевалке, а потом и к выходу. Уже на улице, внимательно посмотрев на Наташу со снежинками на ресницах, Вова спросил её:

– А ты платьице-то своё оденешь на новогоднюю дискотеку?

– А ты меня пригласишь на танец? – кокетливо спросила Наташа, сама не ожидавшая от себя таких интонаций и вопросов.

– Конечно, иначе зачем мне спрашивать!? Платьице-то волшебное! Будем танцевать весь вечер!

И Наташа зажмурилась от удовольствия.

Последняя апельсинка

Октябрь, ты пришел таким теплым и ласковым, таким задумчивым, но ярким! Ты сохранил для нас все оттенки оранжевой палитры, все запахи влажной земли, ты уберег поздние розы, и они продолжают цвести и дарить свой аромат прохожим! Как это возможно, октябрь? Откуда ты? Из Италии? А, может, с берега Средиземного моря или даже с юга Испании? Ты подарок или аванс? Ты добровольно к нам или по принуждению незнакомых шальных ветров? Ты прикрываешь суровый ноябрь или просто шалишь?

Скажи, надолго ты к нам такой нежный? Мы уже полюбили тебя, мы привыкли, не уходи, дорогой! Останься! Принеси ещё тёплого, влажного ветра! Ещё солнечных дней! Ещё ярких, сочных, горящих осенним пожаром листьев! Ну, пожалуйста! Пусть и декабрь будет злющим, только ты побудь ещё, побудь, не торопись пропускать своих серьёзных, холодных братьев!

Я шла по мостовой, усыпанной оранжевыми ладошками клёнов и мысленно говорила с октябрем. Просила его, умоляла, сулила наше хорошее поведение.

Смешно! Но мне так хотелось! И я почти договорилась с ним: мы решили, что когда в доме останется последняя апельсинка, октябрь тихо попрощается с нами, уступив место ноябрю. Словно в подтверждение нашего договора на мой пушистый, лёгкий берет спланировал карминный лист клёна. Улыбнувшись загадочной улыбкой, я приняла сей дар и отправилась в магазин за апельсинами. Ведь они могут испортиться? Могут! Значит, нужно каждый день готовить что-то апельсиновое, что-то новое и радостное! Эдакое оранжевое настроение дома!

Девочки обрадуются моему договору с октябрем: больше прогулок, больше апельсинов, больше весёлых дней! Все в выигрыше, определенно! Что ж, теперь осталось выбрать: мелкие египетские апельсинчики с тонкой кожурой или их крупные, толстошкурые коллеги из Испании? Первые вкусны и сочны, но не лежат, эдак они испортятся, и октябрю конец! А вторые лежат долго, однако сколько ж их нужно набрать! Увесистые. Но октябрь… Ладно, понесу в двух сумках, раз уж решила – октябрь в моих руках, тут нельзя размениваться!

Навязчивая идея? Может быть. Тогда скажите, а носить короткие, тесные штаны осенью – не навязчивая идея? Или купировать хвостики бульдожкам, потому что экстерьер? Или сидеть в душных классах в хорошую, солнечную погоду? Или курить невкусные, обжигаюшие сигареты? Или заедать грусть пирожными? Мир состоит из навязчивых идей, так пусть моя идея будет маленьким волшебством, тайной, от которой все выиграют! Разве это не прелесть, такая навязчивость?

Так что, хотите верьте – хотите нет, а я потащила своё оранжевое счастье, свои маленькие солнышки, пахнущие летом и радостью. Как же их много! Девушка на кассе испуганно смотрит на мои баулы. Я успокаиваю её улыбкой: я ж мама, мне таскать – не привыкать, а своя ноша не тянет! Точно вам говорю! Ну, почти не тянет. Ещё чуть-чуть, каких-то два светофора, что я, не донесу, что ли? Это ж апельсины, не камни, хотя местами похоже.

Но в отличие от камней, они полны вкусного сока, солнца и витаминов, каждый апельсин – маленькая вселенная, целый мир! Поэтому ещё самую малость. Давай, дорогая, последний светофор, ну, смоги, прошу! Октябрь в твоих руках!

И вдруг… вот всегда это вдруг, когда всё неожиданно меняется за какие-нибудь три секунды. Так вот, в эти судьбоносные секунды прямо перед моим носом пробежала смешная, маленькая собачка – чуть больше котенка, но до размеров взрослой кошки она явно недотягивала. Я улыбнулась ей и сделала шаг вперед. А потом улица закружилась перед глазами, а земля как-то резко приблизилась ко мне или я к ней. Вслед за мной к земле устремились и маленькие оранжевые солнышки.

Я ахнула и принялась судорожно собирать их, ползая на четвереньках прямо по асфальтовой дорожке. Откуда-то появилась хозяйка собачки, сделавшая мне подсечку едва видимым, тончайшим поводком. Она бежала суматошно, всех расталкивая, и кричала «Мавр! Ко мне!». Похоже, хозяйка Мавра совсем не собиралась извиняться или помогать мне со сборами моего драгоценного груза. Вместо этого она неловко перемахнула через меня, как в чехарде, слегка зацепив мою куртку своей ногой.

Я снова рухнула, теперь уже плашмя, но интуитивно загребая руками убегающие апельсины. Поэтому мой подбородок мужественно встретился с асфальтом. «Ой!» – жалобно произнесла я. Тем временем, на проезжей части притормозила массивная, белая иномарка. Она была похожа на огромное сливочное мороженое, красиво и устремленно тающее на изящном блюдце. Из неё вышел восточный мужчина в дорогом пальто. Его густые, чёрные брови были нахмурены и направлялся он… в мою сторону!

«Ой!» – снова нечаянно произнесла я, всё ещё лежа на асфальте и защищая своим телом заветные апельсины. Кажется, это уже слишком! Собачка ещё ладно, пустяки, и даже её хозяйка, хоть и неприятно, но как-то терпимо. Но рассерженный мужчина по мою душу – это совершенно непонятно и даже страшно! Я даже зажмурилась от столь ужасной перспективы! И вот, ощутив рядом с собой аромат дорогого мужского парфюма, я с закрытыми глазами вдруг слышу:

– Дэвушка, вы живы? Ушиблись? – низкий, тёплый баритон деликатно прозвучал совсем рядом.

Плавно открыв глаза, я подняла голову и посмотрела на хозяина баритона. Всё тот же восточный мужчина, но уже не рассерженный, а, скорее, обеспокоенный.

– Я? – из-за напряжения из меня вырвался какой-то невнятный писк.

– Может, травма головы или что там ещё? Вы говорить-то, можете, а? – продолжал интересоваться заботливый баритон.

– Я могу! Я даже, наверно, идти могу, но пока не пробовала! Голова как голова, а вот подбородок получил от асфальта! – бодренько ответила я.

– Давайте я Вас в больницу отвезу, дэвушка?

– Ой, нет, спасибо, ничего ж страшного! Упала немножко! – быстро возразила я.

– Ещё как страшно! Падали Вы страшно! Просто летели! А тётка эта, которая поводком Вас подсекла, даже не остановилась! Я всё видел! Сам бы поймал её, да унеслась уже куда-то! – жарко воскликнул восточный мужчина.

Я мысленно порадовалась, что хозяйка собаки уже исчезла из поля зрения, а то, кто знает…

– Ну, это со стороны страшно! А так, неприятно просто! Спасибо Вам за заботу и внимание! Мне, главное, апельсины собрать, я-то ничего, а они… поштучно теперь опять пересчитывать… А вдруг закатился кто-то, в смысле, апельсин? Это ж искать, под машины заглядывать… – грустно поведала я.

Мужчина изменился в лице.

– Надо бы Вам в больницу, дэвушка! Головой Вы ударились, наверно! Какие ещё апельсины поштучно, как это!? – не поверил мужчина и помог мне аккуратно подняться.

Я тут же принялась собирать свои оранжевые солнышки и громко считать вслух. Мужчина покачал головой, вздохнул и присоединился ко мне. Но я, как гарпия, выхватывала у него собранные плоды, не переставая считать. Тогда он выставил руку вперед в останавливающем жесте.

– Постойте! Я соберу всё, а Вы считайте! Зачем Вам после падения нагибаться? – внес он рациональное предложение.

– Как здорово Вы придумали, спасибо! – обрадовалась я.

Так мы и стояли посреди улицы: мужчина в дорогом пальто и костюме, собирающий мои апельсины, и я, громко считающая вслух и с важным видом складывающая их в сумки.

– Тридцать! – звучно произнесла я в очередной раз.

Мужчина остановился.

– Это был последний! – с явным облегчением произнёс он.

– Как последний!? В октябре же 31 день! – взвилась я вдруг. – Не может быть! Где же он, последний апельсин!?

– Дэвушка! Больше нэт! Причём тут октябрь! Меня вот Гоги зовут, например… А Вас как? – взмолился мужчина.

– Очень приятно, Гоги, а я Марго… но апельсин… Без него никак! – пробормотала я и присела на корточки, заглядывая под машины, стоящие неподалёку.

Гоги вздохнул, но отчего-то не уходил:

– Марго, скажите, ну, зачем он Вам? Я Вам куплю сколько хотите, не ползайте там, прошу!

– Спасибо, Вы очень добры! Но, понимаете, Гоги, у меня договор… сложно объяснить… но лучше бы найти именно его, тот самый, последний апельсин! – тихо настаивала я.

И вдруг на опустевшей проезжей части, прямо посередине, на двойной сплошной, мне привиделось что-то оранжевое. Как в замедленной съемке кино, я наблюдала за сменой сигнала светофора и плавным движением машин. Пронзительная мысль молниеносно пронеслась в моей голове: «Это же мой апельсин! Последний!»

Поэтому я побежала к краю дороги и с прикрытым ладошками ртом, запрыгала на одном месте от ужаса и нетерпения. Апельсин, тем временем, словно мечтая стать футбольным мячом, ловко отлетал от одного колеса машины к другому. Но вскоре пасы ему надоели, и он отлетел куда-то вне зоны видимости. Ничего не понимающий Гоги, запыхавшись, прибежал и встал рядом, прямо с огромными баулами моих апельсинов.

– Марго, пожалуйста! Я ведь могу Вам купить любых апельсинов, правда! Зачем он Вам?

– Видите ли, Гоги, это ж будут другие апельсины! А этот, он один…

– Тогда сторожите сумки, я постараюсь спасти его… Впервые играю в такую игру! Даже не знаю, почему я это делаю! – воскликнул Гоги на ходу и побежал через дорогу.

Я почувствовала себя футбольным болельщиком. «Давай, Гоги, давай!» – беспокойно шептала я. Однако Гоги отчего-то задержался на той стороне дороги, оживленно обсуждая что-то с кем-то невидимым. «Ну, вот, был нормальный человек, а пообщался со мной, и туда же, с апельсинами спорит…», – удрученно подумала я.

Но неожиданно рядом с моим героем оказался крупный мужчина весьма серьёзного вида. Теперь уже Гоги спорил с ним. И выглядело это пугающе. «Боже, и всё из-за моего апельсина!» – испуганно подумала я и, дождавшись очередного зелёного света, побежала предотвратить апельсиновый конфликт. Мои огромные сумки сиротливо дожидались меня на тротуаре. По крайней мере, я так думала. Всё-таки, между человеком и апельсином я выберу человека, прости, октябрь.

– Гоги, что случилось? – как можно ласковей спросила я его и кокетливо взяла его под руку.

Он изумленно посмотрел на меня, но руку не убрал. И в этот момент я увидела всю сцену целиком, наконец. На тротуаре стояла маленькая девочка в шапочке с помпончиком и крепко сжимала в своих ручках грязный, видавший виды апельсин. Рядом с ней возвышался тот самый массивный мужчина. Он смотрел грозно и, очевидно, был готов перейти к наступательным действиям.

Гоги что-то объяснял девочке, но она упорно трясла головой, явно не соглашаясь с его доводами.

– Гоги, послушайте, я тут подумала, Бог с ним, с этим апельсином! Главное, чтобы все живы были! – мягко проговорила я, похлопывая его по плечу.

– Марго, Вы тут? Почему? – удивился он, обернувшись ко мне всем телом.

– Я увидела, что тут конфликт… из-за меня… и решила, что Вы важнее этого апельсина, гораздо важнее, оно того не стоит! Октябрь сам решит, каким ему быть, правда же? – затараторила я, часто мигая.

– Я важнее… ты – удивительная дэвушка, Марго! А я почему-то подумал, что ты не веришь, что я тут справлюсь! – тихо ответил Гоги.

– Нет, и мысли такой не было, что ты! Именно важнее! – воскликнула я и присела рядом с насупившейся девочкой.

– Привет! Прости, мой друг хотел вернуть этот апельсин, потому что он мой. Но я тебе его дарю, не расстраивайся! Хочешь, у меня ещё есть? – обратилась я к ней.

Она улыбнулась и покачала головой.

– Пап, пойдём? – девочка доверчиво взяла массивного гиганта за руку и повела по тротуару, обнимая мой последний апельсин, радостно подмигивающий чистым, оранжевым бочком.

– Ну, вот, всё хорошо! Прости, что втянула тебя в свои апельсиновые игры, я честно хотела как лучше! – смущаясь и краснея, проговорила я Гоги.

– Что ты, мне приятно дэвушке милой помочь! Теперь мы знакомы зато! Ой, Марго, а где сумки с твоими апельсинами? – Гоги улыбнулся было своей доброй и солнечной улыбкой, но вдруг обеспокоенно нахмурился.

Я ахнула и повернулась лицом к переходу. Там, на другом конце оживленной дороги, неопрятно одетые люди в тёплых шапках и старых пальто не по размеру бурно радовались и разбирали мои апельсины.

В них, этих людях, лишенных улыбок и самых простых вещей, сейчас было столько веселья, столько радости и благополучия, что я засмеялась в голос. Засмеялась свободно и легко, да так, что по лицу потекли слёзы. Гоги растерялся и не знал, что ему делать и куда бежать. Заметив краем глаза его замешательство, я положила руку на его плечо:

– Гоги, пусть люди радуются! Им нужнее, правда! Смотри, скольких обездоленных я сделала счастливыми, ничего не предпринимая для этого! Разве не чудо? – улыбнулась я сквозь слёзы.

– Марго, ты сумасшедшая, прости! Но ты самая необыкновенная из всех, кого я встречал! Если бы мы были в Грузии или на Кавказе, я бы тебя похитил и никогда бы не отпускал! А мы тут, в Москве, так что можно я для начала приглашу тебя на свидание? – засмеялся он со мной вместе.

– Не боишься, что я с апельсинами приду?

– Не боюсь: я сам их тебе принесу! – весело произнес он и поцеловал кончики моих пальцев.

Поторопись-ка!

Пухлая, маленькая ручка неторопливо выводила что-то на бумаге. Вокруг стоял привычный шум и гам. Большая перемена была в самом разгаре. И вдруг прозвонил звонок – резко и пронзительно, да так, что маленькая ручка чуть не выронила карандаш. Орущая толпа мальчишек и девчонок хлынула из коридоров в классы. Владелец маленькой ручки облегченно вздохнул и продолжил чертить и выписывать. Внезапно раздался резкий окрик:

– Иванов! Ипполит Иванов!

Маленькая ручка во второй раз выронила карандаш и обреченно повисла вдоль тела. Кажется, мечты снова придётся отложить на потом. Ипполит вздохнул и последовал за строгой учительницей.

И вдруг Ипполит проснулся. Вокруг было тихо и дремотно. Ночная влага мягко обволакивала каждый листок. Где-то неподалёку без умолку трещал сверчок. Как же хорошо, что всё на месте! И любимые стебли одуванчика, и влажные камни, поросшие мхом, и эти загадочные огни где-то высоко-высоко. Пожалуй, это всё, что он видел: его глаза-стебельки неважно работали в темноте. Ведь Ипполит был садовым слизнем. Но иногда ему снились странные, пугающие сны. Прямо как сейчас. В этих снах, граничащих в своей правдоподобности с явью, Ипполит был неторопливым, мечтательным мальчиком. Он был человеком! И чувствовал как человек! И мечтал тоже совершенно человеческими мечтами: пока все бегали и суетились, он плавно скользил по жизни, придумывая новые миры и увлекательные приключения.

Ипполит в своих снах был самым медленным – его вечно все поторапливали и подгоняли. Это было поистине странное и незнакомое ощущение, потому что в своей настоящей жизни он был величавым, быстрым, порой, даже стремительным и всюду успевал. Ему совсем не хотелось прыгать с нелепой торопливостью кузнечика или взмывать в небо с пугающим ускорением стрекозы. Ипполиту было хорошо быть просто слизнем: он гордился своим статным карамельным телом, своими шоколадными глазами-стебельками, своими мышцами, непрестанно работающими, чтобы двигать его вперёд по любой, даже самой неуютной для других существ поверхности. Он одинаково любил и шершавые листья, и гладкие стёкла потерянных в саду очков, и пористые кирпичи. По жизни он обтекал всё плавно и легко, улыбаясь каждому сочному листу.

Не заметив в предрассветных размышлениях наступления нового дня, Ипполит удивился первому солнечному лучу. Он всегда оказывался застигнут врасплох ярким светом. Каждый раз это было откровением и настоящим счастьем. Ведь солнце щедро освещало любимые сочные листья добродушного слизня, и теперь можно было с аппетитом позавтракать и повнимательнее изучить окрестности. Каждый новый день приносил новые возможности, и то, что ещё вчера было невнятным ростком, сегодня раскрывалось во всей своей красе. Ипполит ликовал: он обожал сюрпризы природы. Однако слизень знал, что нельзя брать больше, чем даётся. Откуда-то была в нём эта удивительная мудрость…

Возможно, это была обыкновенная осторожность и чувство опасности, присущие в той или иной мере всякому живому существу. Но в Ипполите они неожиданно реализовались в виде совершенно удивительной интуиции. Например, поутру его соседи по грядкам часто направлялись в капустные ряды. Они делали это дружно, нисколько не задумываясь о последствиях. Вскоре большинство из них оказывались в ведре недовольной хозяйки огородных наделов. Ипполит же неторопливо огибал дом и оказывался у живой изгороди. Там он лакомился изысканно-острыми листьями хрена, салатом романо и латуком. Нисколько не злоупотребляя гостеприимством, он благодарно покидал вкусные грядки и отправлялся исследовать мир.

Любознательный слизень точно не знал, зачем ему это нужно, но ему нравилось бесцельно ползти и наблюдать, созерцая окрестности. Кусты, заросли, листья, а также их обитатели – всё, решительно всё влекло его и захватывало. Но не только пейзажи, а и всякая поверхность вызывала в Ипполите живой отклик. Впрочем сколько бы он ни исследовал, а всё так же возвращался к своему любимому гладкому камню у пруда. Он был всегда рад ему. Камень ждал своего слизня, а слизень стремился к нему. Влажная прохлада манила и обволакивала его. Ипполит располагался на камне, слегка свешиваясь к воде, и любовался на своё отражение. Всё было наполнено волшебным умиротворением, пока рядом со слизнем не плюхнулось что-то тяжелое и чрезвычайно громкое.

– Аааа! – возбужденно кричало оно. – Вот это удача!!!! Жаль, только камень, такой холодный и скользкий!

Пришелец оказался зеленой толстой гусеницей с огромными глазами. Ипполит онемел от такой наглости. Впервые его трепетное уединение было так грубо и непочтительно нарушено! Что нужно этому невоспитанному существу на его, Ипполита, камне!?

– Добрый день! Мой камень прекрасен, сударь, а ежели он Вам не по душе, всегда можно найти более комфортные места! – отстраненно произнес слизень, с высокомерием местного жителя рассматривая нежданного гостя.

– Добрый день! А я сударыня! – кокетливо ответила гусеница. – Если б могла выбирать, поверьте, я б себе подготовила для падения место помягче! Но что делать, обстоятельства-с!

– Какие же, позвольте, обстоятельства принудили Вас так неудачно приземлиться? – съязвил Ипполит.

– Что Вы, сударь! Я приземлилась, и это уже удача, в моём-то случае! Меня унесла какая-то голодная птица, но я вдруг решила, что хочу жить, извернулась и как-то выпала из клюва! Я могла стать чьим-то обедом, а осталась гусеницей, это же чудо, правда? – простодушно ответила гусеница и зевнула.

– Да уж, – буркнул в ответ Ипполит, но тут же устыдился своего недовольства. В самом деле, разве можно что-то предугадать в жизни? Тем более, возможно, любимый камень лежал здесь задолго до его прихода. Как знать, возможно, этот камень облюбовала лягушка или стрекоза или кто-то пострашнее. А это, ну что же, всего-то навсего обыкновенная гусеница! Тем временем, она продолжала легкомысленно болтать:

– Кстати, пока я летела вниз, я много думала, вспоминала свою жизнь, прямо целиком! И решила, что ничего интересного со мной никогда не происходило! А тут – раз, и похищение! Страшно, конечно, не спорю! Но я летала! Я видела мир сверху! И упала так удачно: отпружинила от листа и прямо к Вам, сударь! Ведь повезло же как, видели такое когда-нибудь!? А меня зовут Олеся! Вас как звать-величать?

Ипполит даже открыл рот от изумления. В его размеренной, неторопливой жизни такое было впервые. Ну и гусеница свалилась ему на голову! И ведь как-то невежливо прервать разговор и просто уползти. Всё же нужно что-то ответить: сударыня пережила такой шок и совсем не виновата в том, что так болтлива!

– Меня зовут Ипполит, я садовый слизень, – чинно представился он и, не удержавшись, добавил: – Я как раз отдыхал на своём любимом камне, когда Вы упали сверху.

– О, как приятно! Такое знатное имя: Ип-по-лит! Аж дух захватывает! И такой славный камень! Холодноват, правда, но вполне! А не хотите ли подкрепиться? – восторженно щебетала гусеница Олеся.

Через мгновение Ипполит с удивлением обнаружил себя ползущим за болтливой гусеницей в совершенно неизвестном ему направлении. Она ползла впереди и жизнерадостно рассуждала о превратностях судьбы. Заметив, что знакомый слизень несколько отстает, Олеся хихикнула и ободряюще воскликнула «Поторопись-ка, Ипполит!» Слизень замер: прежде никто ему такого не говорил, он был самым быстрым для себя и всюду успевал, а тут какая-то гусеница! Не успели познакомиться, а она ему уже указывает, как ему ползти! Ипполит внутренне вознегодовал и даже прекратил своё движение вперёд. Олеся заметила реакцию слизня и вернулась назад:

– Ипполит, что же ты остановился? Что случилось?

Садовый слизень упорно молчал. А затем всё-таки решился и ответил расстроенным голосом:

– Никто ещё никогда не торопил меня! Да ещё так небрежно! Я всегда всюду успевал! И вдруг это «Поторопись-ка»!

– О, Ипполит, прости, пожалуйста! Я не хотела тебя обидеть! Просто ведь… листья все сочные съедят! А мне так не терпится показать тебе эту поляну, прямо во всём её великолепии! Ты был так добр ко мне, позволил отдохнуть на своём камне, выслушал, вот и мне хочется что-то сделать для тебя! Честно-честно! – гусеница говорила искренним, почти срывающимся голосом, нервно шевеля двадцатью передними ножками.

Ипполит насупился. Он думал, как ему теперь быть. Олеся говорила так искренне! Но торопиться, вот так, вдруг! Однако гусеница всё настаивала, для выразительности крутясь то влево, то вправо. Слизень посмотрел на её артистические прыжки и, коротко вздохнув, всё же согласился ползти дальше на искомую полянку. Молча проследовав сквозь земляничные заросли и кусты чертополоха, они неожиданно оказались на огромной одуванчиковой поляне. Ипполит в изумлении раскрыл свой огромный рот и зашевелил глазами-стебельками в разные стороны. Такого великолепия он не видел давно! Всё вокруг дышало сочностью и свежестью, и ароматные листья манили всякого пришедшего. А их было всего двое, на эту огромную поляну!

Ипполит виновато посмотрел на Олесю.

– Ты привела меня сюда специально? Ты сделала это для меня?

– Конечно! Почему нет? Ты был так мил со мной, и мне тоже захотелось сделать что-то для тебя! Ипполит задумался, никак не вспомнив, когда он был милым. Надо же, оказывается, он не такой быстрый, каким он себе казался прежде, да ещё впридачу милый! Удивительная штука, жизнь! Густо покраснев, он скомканно поблагодарил Олесю за поляну угощений и отправился пробовать их. Листья были необыкновенно вкусны! Они словно ждали его, Ипполита!

Вместе с Олесей они провели на этой поляне много-много часов. Тем временем, солнце двигалось по небу и освещало всю поляну, как огромный прожектор, с разных сторон. Ипполит, наконец, пресытился и уже более не мог смотреть на листья, как бы хороши они ни были. Олеся ещё что-то дожёвывала, непринужденно болтая то с проползающей мимо божьей коровкой, то с бурящим землю дождевым червем. Со всеми она была одинаково мила и приятна и ухитрялась при этом жевать большие, хрусткие листья всюду, куда дотягивалась. Ипполит наблюдал за ней и снова удивлялся. Разве так можно? Разве так успеть всё и насладиться вкусом свежей еды? Разве можно быть одинаково любезным и с червем, и с жуками, и со всеми подряд?

Олесин опыт наглядно показывал, что можно. «Должно быть, она и птицу ту заболтала так, что она сама её отпустила, не иначе!» – вскользь подумал он. «А ещё меня торопит! Самого быстрого и успешного слизня!» – невинная фраза «поторопись-ка!» отчего-то не давала Ипполиту покоя. Он теперь много думал о своей жизни и о том, как жить дальше. Поэтому вопреки обыкновению Ипполит заполз на огромный лопух и принялся смотреть на поле, лес и плавно садящееся солнце. Где-то внизу копошились его собратья, бегали муравьи и жуки, а здесь наверху был свет, бабочки и благодать. Слизень прикрыл глаза и задремал. И приснился ему сон.

Во сне он снова был мальчиком. Добродушным и мечтательным толстячком лет девяти. Он вечно витал в облаках, всюду опаздывал и мог часами смотреть в окно, особенно на скучных уроках. За окном была жизнь: летящий лист, пушистое облако, тренькающие на лету синицы… Ипполит любовался ими и мысленно парил в небесах, радостно и легко. Там не нужно было торопиться или делать то, что не нравится, или слушать чьи-то упреки и окрики. В этой иллюзорной, свободной жизни было больше реальности, чем в просиживании штанов на нелюбимых уроках. Ипполит вздыхал и тайком рисовал на последней странице своей школьной тетради новые миры, волшебных животных и птиц.

Звенел звонок, и урок прекращался. Мальчик улыбался внутри себя самой лучезарной улыбкой и неспеша выходил в коридор. Но не для того, чтобы слиться с толпой кричащих детей. Ипполит тихонько подкрадывался к своему любимому окну в углу вестибюля и замирал там, наблюдая за птицами на улице. Затем он брал блокнот и зарисовывал их свободный полёт, любовно выводя каждую линию. Однако сегодня Ипполит не успел и начать, как внезапно откуда-то из центра вестибюля на него отлетело нечто брыкающееся и орущее. От неожиданности мальчик выронил блокнот и карандаш. Его привычное убежище и весь распорядок были так грубо нарушены, что он лишился дара речи.

Между тем, орущее и брыкающееся существо, которое нарушило его покой, оказалось рыжеволосой девочкой, такой миниатюрной, что первой мыслью, прилетевшей к Ипполиту после столкновения, было восклицание «Дюймовочка!» Немного помедлив от растерянности, мальчик наклонился к ней и подал малышке руку. Та лучезарно улыбнулась и благодарно приняла его руку. Хотя на личике её виднелись следы слёз, она сияла. Отряхнув школьное платье и важно расправив фартучек, она посмотрела на своего спасителя и защебетала:

– Привет, добрый мальчик! Спасибо тебе! А меня мальчики толкнули… не заметили, наверно. Я в классе самая маленькая, так получилось, и меня не всегда замечают… Но зато ты меня спас! Это так мило! А я Олеся! А ты?

Мальчик покраснел от смущения и ничего не ответил. Крошечная девочка улыбнулась и решила заполнить возникшую паузу сама:

– А почему ты один? Все бегают, кричат, играют все вместе, но ты не с ними! Я вот тоже не люблю возиться в большой куче, а то ведь задавят и не заметят, правда же?

– Меня Ипполит зовут, – выдавил из себя мальчик. – Я люблю рисовать и мечтать, а ещё все быстрые… но не я. Поэтому одному мне спокойней!

– Ясно! А покажи-ка свои рисунки, мне очень интересно! – с пониманием кивнула Олеся.

Ипполит насупился и принялся медленно перебирать свои рисунки. Олеся засуетилась вокруг, нетерпеливо заглядывая то сбоку, то из-под его руки. Ей так хотелось поскорей увидеть то, что этот добрый, медлительный мальчик рисовал целыми днями, сидя на окне! Ипполит явно тянул время, не желая никому демонстрировать свои творения. Олеся заметила смущение Ипполита и тихо проговорила:

– Я тоже никому свои рисунки не показываю! А ещё я из пластилина дракончиков леплю! Но тебе покажу, ты милый! Сейчас! – крикнула она и убежала куда-то.

Мальчик часто заморгал, не успев ничего ответить необычной девочке. Она была такой быстрой и непредсказуемой, что он едва успевал за ней. Однако в отличие от других девчонок, Олеся не заставляла его чувствовать себя толстым или неуклюжим или слишком медленным. Она была как маленькая, быстрая птичка вроде синички или малиновки. Всё ей было интересно, всё её радовало, и происходило с ней всё быстро и неожиданно. Наверно, поэтому живые глазки Олеси смотрели с таким доверием и интересом к Миру. Вдруг текучие мысли Ипполита прервал звонок. В отчаянии он принялся крутить головой во все стороны в поисках своей новой знакомой. Но пёстрая толпа вся состояла сплошь из рослых ребят, и миниатюрной девочки среди них не было видно. Ипполит не знал, как быть, ведь сегодня он уже собрал все возможные замечания…

Он потоптался пару минут и, грустно вздохнув, направился было в класс. Когда до злосчастной двери оставалось всего пару шагов, со стороны коридора вдруг послышался резкий окрик. Ипполит замер. Так кричит сигнализация или сирена или… Олеся. Красная от быстрого бега, она неслась на предельной скорости и вопила на невероятно высоких частотах: «Ипполиииит! Не торопись! Я тут!» Он повернулся и побежал к ней навстречу. Из кабинетов повыскакивали растерянные учителя и зеваки из ребят. Все думали – пожар или ещё что-то интересное. Олесе и Ипполиту было всё равно, что и кто думал. Девочка протянула Ипполиту на ладошке своих крошечных динозавров и черепах из пластилина. «Держи, это тебе!» – проговорила она и побежала обратно, бесстрашно встречая выговор от учительницы всей своей маленькой фигуркой.

Ипполит распрямил плечи и закрыл в своей ладони дары новой знакомой, словно защищая их от всех невзгод этого мира. Смело глядя вперёд, он вошел в свой класс. Повисла тишина, но он не прятал привычно глаз, а посмотрел в лицо каждому однокласснику и своей учительнице. Какое-то время он пристально смотрел ей в глаза, а затем неторопливо и уверенно произнес:

– Простите, я опоздал! Могу я занять своё место?

Хмурая гримаса учительницы сменилась беспомощным изумлением. Устраивать разнос перед классом и отчитывать было некого: перед ней стоял повзрослевший ученик, без страха и упрека. Что она могла?

– Садись, Иванов, – тихо ответила учительница, продолжая рассматривать нового Ипполита.

Ипполит спокойно и не торопясь проследовал на своё место. Теперь никто не делал ему замечаний и не указывал на медлительность и другие его слабые стороны. Странно! Мальчик сел и машинально включился в урок, но мысли его были далеко. В горячем кулачке по-прежнему были зажаты подаренные Олесей динозаврики и черепашка. Он бережно переложил их в портфель, разместив в футляре для циркуля, но пухлая рука Ипполита всё равно хранила в себе тепло и запах пластилиновых фигурок. Это была какая-то неведомая сила. Ипполит чувствовал, что он такой, какой надо, и более не переживал о своих разительных различиях с остальными. Напротив, теперь ему хотелось делиться радостью того, что он есть, с другими. И первой в этом списке, конечно, была маленькая, неугомонная девочка с огромным сердцем. Олеся.

Слизень Ипполит проснулся и увидел лучи заходящего солнца. Оно мягко освещало листья и травы на лугу, раскрашивало цветы в тёплые, красноватые тона. Ипполит ощущал внутри какое-то неведомое прежде тепло. «Одуванчиков объелся что ли? Да, вроде, нет, они ж горьковатые, много не съешь, а вот манжетка… Хотя нет,» – спорил он сам с собой. Он подумал и вдруг вспомнил, как оказался на этой благодатной поляне. Так пронзительно вспомнил, кому он должен быть благодарен за тепло и заботу. Олеся. Смешная, болтливая гусеница, добрая и бескорыстная. «Чем бы её порадовать?» – подумалось вдруг Ипполиту, который в жизни не делился совершенно ни с кем. И тут он понял, что источник тепла внутри его желейного тела, это мысли о доброй Олесе. А он, дурень, обиделся на невинную фразу «Поторопись-ка!» Ведь это же забавно!

Забавно и вовсе не обидно! Она хотела, чтобы всё великолепие её любимой поляны досталось ему, Ипполиту, а он надулся из-за невинной фразы! Смех, да и только! И слизень поторопился, по-настоящему поторопился сказать Олесе всё, что он думает, поблагодарить и сделать что-то для неё, наконец. Он вернулся на ту самую полянку, но там никого не было. В отчаянии Ипполит заметался между сочными листьями. Навстречу ползла яркая божья коровка с двумя точками. Необщительный слизень бросился к ней, как к спасительнице. Божья коровка напугалась столь решительного маневра и хотела было ретироваться, начав раскрывать крылышки.

– Милая божья коровка, подождите, пожалуйста! Я ищу гусеницу! Олесю! Зеленую такую, болтливую! Не встречали ли Вы её где-то поблизости, недавно? – взмолился Ипполит.

– Олеся? Конечно, видела! Она мне про тлю всегда рассказывает. А Вы кто и что от неё хотите? – с подозрением отозвалась божья коровка.

– Я друг, слизень Ипполит. И мне очень нужно повидать её. Пожалуйста! – попросил он со всей искренностью, на какую был способен.

– Ладно, я скажу Вам. Но не вздумайте обидеть Олесю! Потому что тогда мы найдём Вас и… В общем, я видела её за тем лопухом, а потом воон в тех зарослях мышиного горошка, – деловито ответила божья коровка и поспешила откланяться.

Ипполит пополз в указанном направлении во весь опор. Ему столько нужно было сказать ей! Он полз и полз, не жалея себя и не сбавляя темп. Впервые в жизни он так торопился и чувствовал, что так и нужно. Вдруг в зарослях означенного мышиного горошка послышались какие-то крики и возня.

– Отстаньте, говорю! Я совершенно здорова! Берите палки, щепки и дохлых жуков! Мне ещё жить и жить! – послышался Олесин голос.

– А эта рана на боку, дорогуша? Долго ты не протянешь, ведь знаешь сама! Сдавайся без боя, сэкономишь силы! Сопротивление бесполезно! – отвечал ей лишенных каких-либо эмоций голос.

«Муравьиный патруль! Полицейские!» – пронеслось в голове у Ипполита. Не мешкая, он храбро двинулся в сторону голосов. «Вот для чего я ей нужен, вот чем я могу помочь! Только бы успеть! Поторопись-ка, Ипполит, давай!» – говорил он себе и полз всё быстрее. Наконец, он дополз до места, откуда открывался вид на батальную сцену с муравьями. Олеся сидела на стебле цветка, согнувшись пополам и доблестно отбивалась от стаи муравьев всеми своими передними ножками. Ипполит не выдержал.

– Стойте! С вами говорит Ипполит! Я самый быстрый и самый сильный слизень в округе! И я поручаюсь за эту гусеницу и беру её под своё покровительство! Оставьте её! – властно и уверенно произнёс он, хотя внутри его желейного тела всё дрожало.

Муравьиный капитан повернулся в его сторону и быстро зашевелил усами-локаторами, словно проверяя, правду ли говорит Ипполит. Слизень же решил не терять время и продолжил своё скоростное наступление, величаво наползая на муравьёв. На ходу он прокричал гусенице:

– Олеся, ты идёшь со мной! Садись мне на спину, и быстрее!

Гусеница колебалась всего мгновение, затем ахнула и, отпустив лапки, плюхнулась прямо на спину другу-слизню. Тот, не замедляясь, продолжил своё уверенное движение вперёд. Как величавый, большой корабль, он плыл, рассекая землю, камни, травы. Муравьи замерли, ошеломленные столь величественным зрелищем. Их капитан впервые столкнулся с таким слизнем и с таким отпором при зачистке местности и совершенно не знал, как действовать дальше. Солдаты его также не шевелились, ориентируясь на капитана. Так и стояли они, раскрыв от удивления свои рты-челюсти, пока странный дуэт гусеница-слизень не скрылся из виду.

Ипполит продолжал ползти на своей крейсерской скорости, опасаясь погони. Вот показался и дачный участок знакомой бабули. Она была подслеповата и думала, что Ипполит – это опавший лист, потому никогда не трогала его. Вот Ипполит дополз до её ограды и оказался в палисаднике под сенью малиновых зарослей. Уф! Оторвались, кажется!

– Олеся, как ты там? – спросил он с тревогой в голосе.

– Я в полном порядке! Дорогой Ипполит, ты снова спас меня! Я в неоплатном долгу перед тобой! – весело прощебетала Олеся.

– Чепуха, это я тебе должен! О! Да у тебя и впрямь ранен бок! Это падение с высоты, да, то самое?

Олеся тихо кивнула.

– Ничего, приложу подорожник и буду как новенькая! – бодро ответила она.

– Сейчас сделаю тебе повязку! Знаешь ли ты, что моя слизь – целебная? Сиди тут и никуда не уходи! – воскликнул он и отправился за подорожником.

Заботиться о ком-то было совсем вновинку для слизня. И его приятно грела мысль, что кому-то он так нужен!

Наконец, он нашел подходящий лист, отгрыз щедрый кусок и вернулся к гусенице. Лечение началось. Олеся ругалась и брыкалась, пыталась даже уползти. Но Ипполит был непреклонен, и повязка удалась на славу.

– Ну, вот, готово! Скоро всё пройдёт! Хочешь листик клёна на ужин? – заботливо произнёс он.

– Спасибо тебе, Ипполит! Сейчас я была бы ужином для муравьев! А ты спас и вылечил меня! Ты такой быстрый и сильный! Я прежде не знала, какими могут быть слизни, а теперь знаю! Ты самый лучший слизень! – торжественно прошептала Олеся и заснула.

Ипполит онемел от неожиданных похвал. Тронутый добрыми словами, он сползал ненадолго за сладким кленовым листом для Олеси и устроился рядом с ней, прикрывая своим могучим телом от всевозможных невзгод.

Оказывается, он достаточно быстрый и сильный для Олеси, а, значит, и для этой жизни тоже! Он такой, какой есть, и ему не нужно быть другим, и от этого простого осознания слизню захотелось быть ещё лучше и быстрее. Ведь Олеся обрадуется!

Правильно!

В жизни Верочки царил порядок и определенность. Она совершенно точно знала, что будет завтра и что правильно, а что нет. Любые отклонения от тщательно продуманного и расписанного воспринимались ею как досадные девиации и немедленно устранялись. Поэтому кофе она пила строго одну чашку в день и только с 10 % сливками. Если же таковых в магазине не оказывалось, Верочка молча выгружала всю корзину и шла в другой магазин, пока не находила искомых, правильных сливок. Или же обеденный перерыв – он просто не мог длиться больше или меньше строго регламентированного. Верочка знала заранее, где и что она будет есть и сколько это займёт времени. Каблуки её были всегда не выше 5 см вовсе не потому, что она жаловалась на спину или ей так сказал хирург, недовольный состоянием её ног, а просто потому, что так надо. Источник «надо» никогда не уточнялся. Гулять в парке также следовало в отведенные для этого дни – в субботу и воскресенье утром. Ведь в субботу днём всегда была уборка, а в воскресенье днём – покупка продуктов на неделю. Строго два раза в неделю вечером Верочка занималась фитнесом. И, наконец, раз в месяц она выходила в свет: в программе были театр и музей. Жизнь была налаженной, предсказуемой и защищённой.

Слаженность Верочкиной жизни нарушал только один человек – её подруга Маруся. Они дружили со школы, но двух более разных людей, чем они, найти было просто невозможно. Марусина жизнь напоминала балаган с клоунами и дрессированными медведями. Она постоянно влипала в какие-то истории, ездила в новые места, много общалась, влюблялась, разочаровывалась, рыдала, кричала, что жизнь её кончилась, и всё у неё крутилось в таком непредсказуемом вихре без пауз и выходных. Её вкусы постоянно менялись. Она могла захотеть шпроты и пойти за ними в круглосуточный магазин, но вместо заветной консервы познакомиться с очередным мужчиной мечты и тут же поехать с ним гулять вдоль набережной и встречать рассвет. Её платья были верхом непрактичности, а обувь – последним писком моды и кошмаром ортопеда. Если Верочка плыла по жизни плавно, вместе с течением реки, то Маруся летела на вертолете над самой водой, периодически совершая удивительные и опасные трюки. Но что бы ни натворила сумасбродная подруга, она всегда приходила к Верочке поговорить по душам и поплакаться на мужчин и превратности судьбы. Верочка закатывала глаза, вздыхала, но слушала подругу. Даже самой себе она боялась признаться, что в глубине души она завидовала Марусе и, слушая её очередные невероятные приключения, она будто проживала их вместе с нею. Кроме того, с Марусей Верочка чувствовала себя нужной. Ведь бежали именно к ней, а не к кому-то! И слова, произнесенные сквозь рыдания «только ты мне можешь помочь, у тебя так всё правильно в жизни!», ласкали Верочкин слух сладким-сладким мёдом.

Так они и жили, каждая свою, отличную от другой жизнь, гармонично дополняя друг друга. Как вдруг в Верочкиной жизни начались сбои. Начнем с того, что изо всех районных магазинов пропали сливки 10 %. Верочка выходила из себя, ездила в центр за искомыми сливками и возвращалась поздно. Утром она не всегда могла встать, поэтому стала прибегать на работу совсем впритык, а то и опаздывать. В один из таких забегов с опозданием она застряла в лифте в бизнес-центре, когда до её этажа оставалось всего ничего. И застряла не одна, а вместе с мужчиной. Телефон почему-то не работал ни у одного из них, мужчина оказался приятным собеседником, поэтому ни Верочка, ни он не вспомнили о кнопке вызова диспетчера и проговорили все два часа заседания в лифте. Но этого им показалось мало, и в обеденный перерыв они пошли в какое-то неприметное и тихое кафе и заболтались так, что снова опоздали на работу. Оба получили выговоры, но почему-то совершенно не расстроились.

Неожиданно для себя Верочка увидела всё вокруг совсем другими, удивлённо-радостными глазами. Забыв про правила и распорядок своей размеренной жизни, она порхала в какой-то неизведанной невесомости легко и воздушно. Верочка перестала пить кофе по утрам и пила то травяной чай, то морсик, то вовсе ничего, и нисколько от этого не страдала. Она иногда опаздывала на работу, но делала это с таким кайфом, светящимся на её радостном личике, что начальство перестало ругать девушку за нарушение дисциплины и даже поинтересовалось, каких бы улучшений в условиях труда ей хотелось. Верочка, легкомысленно хихикнув, попросила цветок в горшке (чтоб непременно розовом) и кулер с родниковой водой. Начальник удивился, но принял забавные пожелания подчиненной к сведению. Ещё больше он удивился, когда сам выполнил все просьбы Верочки всего за два дня. Девушка радовалась, как ребенок, прыгала и хлопала в ладоши, и начальник остался чрезвычайно горд собой, не помня, впрочем, причины этого.

Но одним утром в Верочкиной жизни снова что-то поменялось. Её новый знакомый с работы, тот самый мужчина из лифта, с другого этажа, не написал ей привычного утреннего приветствия. Сколько ни ждала Верочка привычного сигнала о входящем сообщении, телефон был тих и предательски молчал. Месяц счастья, и вдруг – тишина. Почему? Зачем? Мысли роились в голове девушки со страшной скоростью. Ей представлялось самое ужасное: Толик идёт по улице, радостно пишет ей нежное утреннее сообщение, и его, такого радостного и уязвимого, сбивает машина. Потому что он отвлёкся и думал о ней больше, чем о себе. Конечно же, сбивает совсем, но Верочке никто не сообщает, ведь о ней никому неизвестно. Брр, кошмар. Верочку саму передёрнуло от неприятных образов. Отогнав их прочь, она была настигнута новыми, не менее яркими картинами. Толик решает прыгнуть с парашютом. Чтобы доказать самому себе, что он плюёт в лицо опасности! И чтобы доказать ей, Верочке, что он настоящий мужчина! Поэтому он ничего не сообщает заранее – о подвиге лучше говорить после, таким небрежно-спокойным тоном, с лёгкой улыбкой на губах. Что-то вроде: «Верунчик, здравствуй, дорогая! Я не написал тебе утром, знаешь, почему? Потому что! Я совершал во имя нашей любви подвиг! Я прыгал с парашютом, и твой светлый образ был со мной в небе! Я преодолел свои страхи только благодаря тебе! Теперь я могу всё, детка!» И подмигивает Верочке обаятельной улыбкой крепкого, уверенного в себе мужчины.

Хотя всё ведь могло быть иначе. Возможно, Толик вовсе не тот, за кого себя выдаёт и больше не мог этого скрывать, поэтому его двойная работа под прикрытием попала под угрозу разоблачения, и его попросту перевели в другой филиал, город и так далее. И, само собой, не дали ничего написать интересующей его девушке, ведь она явно что-то значила для него и могла узнать что-то лишнее. Ох, уж эти секретные агенты, предупреждать надо было, ещё тогда, в лифте! Или нет… Самый страшный вариант. Ой, нет, боже! Как она не догадалась сразу! Он ведь женат! И его супруга узнала об их тайной переписке и утопила его телефон в унитазе… А, может, и Толика… того. Нет-нет, не так. Его пощадили, но пригрозили разводом и лишением его родительских прав! Да, наверняка, у такого чуткого и отзывчивого мужчины много детей! Он сам так и сказал уже на второй их встрече – мол, люблю детей, у меня их будет много! Может, имел в виду, что ещё больше!? Куда ж ему ещё-то! Вот жена и разъярилась: у самих семеро по лавкам, а он интрижки крутит, и неровен час появится у него ещё ребёночек где-то на стороне. Но Толик мужчина ответственный и добрый и, конечно, не бросит свою кровиночку. Ещё одна статья расходов в семье! И жена решила взять ситуацию в свои руки: эх, всё-то приходится делать самим, женщинам… Вот глупость! Ну, уж нет! Просто у Толика заболела бабушка, и он уехал ранним поездом в Пензу проведать её! Может, помирает старушка!? Какие ещё сообщения? Вот уж точно не до них!

Перед Верочкиными глазами вставали картины всяких ужасов, одни страшнее других. Ведь в её, хоть и временно легкомысленном, но всё же глубоко рациональном мозгу никак не укладывалось, почему всё было так хорошо, что даже волшебно, и теперь молчание! Да что ж случилось-то!? Нервная Верочка дрожащими пальцами набрала телефонный номер Маруси, своей лучшей подруги, такой взбалмошной и непредсказуемой, в надежде услышать слова утешения и какие-то подсказки опытной жизнепрожигательницы. На том конце провода послышались всхлипы. Верочка растерялась: сейчас она совершенно не готова была служить чьей-то жилеткой, ей самой хотелось ныть и жаловаться! Поэтому она послушала немного Маруську и спустя некоторое время закричала не своим голосом. Повисла неловкая пауза.

– Верусь, что случилось-то? Толик чего вытворил? – заплаканным голосом прохрипела Маруся.

– Да он… да я… да не знаю! Да вот, я сейчас расскажу!.. – выпалила Верочка.

В итоге подруги выплакались друг другу, сделали общие выводы и кое-как успокоились. На работу обе безнадежно опоздали, и без зазрения совести каждая сказала своему шефу, что у неё умерла бабушка. Ведь опухшее от слёз лицо и красные глаза скрыть было невозможно. Особенно после игривой лёгкости и радостных улыбок предшествующего месяца. Начальники поохали и разрешили девицам уйти в тот день пораньше. Поэтому встретившись после работы, Верочка с Марусей долго истерически хохотали прямо в оживленном центре Москвы, забыв обо всяких там условностях и приличиях. Затем Маруся спохватилась и, боясь забыть, вдруг сделала своей подруге любопытное предложение:

– Верунь! Завтра на треннинг иду, двухдневный, на оба выходных. Что-то там про принятие женской природы, силу и прочее. Славянские ритуалы, практики, ну ты понимаешь. Вот прежде я бы тебе не обмолвилась. Но ты такая новая… Пойдём со мной, а?

– А пойдём! – выдала совершенно неожиданно для себя новая Верочка, чем немало удивила и подругу.

Дружно похохотав на тему женской изменчивой природы, подруги обнялись и распрощались до завтрашнего утра. Заинтригованная Верочка шла и радовалась вечерней Москве, напрочь забыв о причинах своих утренних расстроенных чувств. Она вдыхала ночной, ароматный воздух, любовалась огоньками на набережной и думала о том, как здорово быть женщиной. Что ж, посмотрим, что за треннинг, размышляла она. Впервые в жизни, такой опыт, новый, как она сама! Маруся шла в противоположном направлении и тоже думала о том, как хорошо быть женщиной и всё это вокруг, такое красивое и радостное, как же хорошо, господи! И отдельное хорошо – чудесная подруга Верочка, которая теперь не просто терпеливо и снисходительно выслушивает её, Маруськины передряги и слёзы, но и ПОНИМАЕТ её! Как никто другой! Это просто космос, это ж две Вселенные, ставшие одной! Ну почти. Но очень близкие ощущения! А теперь Маруся ещё и дока в глазах Верочки, впервые в жизни! Она ведёт свою правильную, умную и уравновешенную подругу, ну в прошлом такую, на треннинг! Она, Маруся, знает что-то такое, что умнице Верочке неизвестно, чего она никогда не пробовала! Волшебство, не иначе! Разве много нужно девушке поводов для чистой, лучащейся счастьем, радости? Вовсе нет! Просто рядом есть кто-то, кто её понимает и принимает, кто смотрит в одном направлении и слушает её, просто слушает, и всё! Понимаете?

Наутро подруги дружно проспали и вместе неслись по закоулкам хитрых изгибов московских улиц. Обнаружив искомый дом, обе облегченно вздохнули и резво вбежали внутрь. Старинный особняк ответил скрипучими половицами и несговорчивыми дверями. В заветном зале было так тихо, что Верочка невольно содрогнулась: двадцать живых женщин в принципе не могут сидеть в ТАКОЙ тишине. Бывалая Маруся невозмутимо ухмыльнулась и втащила подругу внутрь. Оказалось, они опоздали на начало всеобщей медитации, поэтому каждая девушка пребывала в себе, с закрытыми глазами, и разговаривать было попросту не с кем. Внутренние диалоги состоялись, некоторые из них проистекали особенно бурно – судя по лицам участниц. Но всё же интересней всего было наблюдать за ведущей: она сидела в передней части зала, в ярко-вишнёвом платье и, расправив плечи, запрокинула голову с закрытыми глазами так, что предполагаемый её взгляд мог бы упереться прямо в потолок. Верочка хихикнула было, в этой своей новой, отрешенной от условностей манере. Но неожиданно прозвучал грудной, сочный голос ведущей, которая, не открывая ни на минуту своих глаз, обратилась к новоприбывшим:

– Девицы, располагайтесь на свободных местах! Будьте тихи и спокойны! Пребывайте в себе! Увидьте свой свет, свою душу, свой источник! И останьтесь в этом! Гоните прочь ненужные мысли, наблюдайте за ними и снова возвращайтесь к себе!

Голос ведущей прозвучал властно и требовательно, и Маруся потащила Верочку на свободные коврики. Верочка воспротивилась непокорной лошадкой, мол, а вдруг секта какая!? Но подруга поднесла палец ко рту и, отрицательно помотав головой, усадила её на коврик. Верочка вздохнула и решила подчиниться. В конце концов, она сама хотела чего-то нового, придётся довериться Вселенной и любимой подруге. Поэтому девушка неохотно, но всё же прикрыла глаза и попыталась сосредоточиться на себе. В её внутреннее пространство немедленно ворвались посторонние беспокойные мысли. А вдруг Толика похитили? Но, может, всё-таки нет? Наверно, он банально женат и просто испугался последствий таких сложных отношений. Хотя… на работе он тоже не появлялся. Ведь Верочка попросила Свету из ИТ-отдела незаметно проверить, на месте ли он… Боже, он ведь заболел! Лежит сейчас, в бреду, один, и никто не подаст ему не то, что чаю, но и… Хотя стоп… Жил ведь как-то до этого, и неизвестно, с кем жил, возможно, не один… И можно ж было просто сообщить ей, Верочке, что случилось-то! Значит, она ему совсем чужая… Или… постойте-ка. А что, если Толик нетрадиционной ориентации? Он так чуток, что понял: девушка в него того гляди влюбится, а он просто с ней дружит и ценит это особенное тёплое, ни к чему не обязывающее общение. И добрый Толик осознал, что Верочка будет страдать, из-за него! Вот и решил уехать, увеличить дистанцию, чтобы не усугублять ситуацию. Вот вам и объяснение! Так не стоит и переживать в таком случае, надменно решила девушка.

В этот момент она ощутила на своих плечах чьи-то сильные, горячие руки. Едва не вскрикнув от страха и неожиданности, Верочка услышала знакомый властный голос:

– Спокойно, дорогая! Твои беспокойные мысли слышно через весь зал. Дыши глубже! Дыши животом! Дыши самой своей сутью! Провожай свои мысли, не погружаясь в них! Сейчас важна ты сама, а не они! Они не могут управлять тобой! Ты – Вселенная, ты – душа, ты – любовь, и больше ничего не имеет значения!

Верочка, наконец, вдохнула глубоко и захватила так много воздуха, что слегка закачалась от головокружения. Но это было приятное чувство какой-то неизведанной прежде пустоты. Будто сейчас всё прочее, кроме неё самой, и, правда, совсем неважно. Верочка ощутила, как ком, стоящий в груди, понемногу отступил, и ей стало легче и приятней дышать. Она могла просто быть и не соответствовать чьим-то ожиданиям и надеждам. Быть, а не казаться правильной, хорошей девочкой. Быть и проживать свои состояния сполна. Быть в них, быть в себе. Вдохнув ещё глубже, она вдруг ощутила, что её щёки покрылись тёплыми, как весенний дождь, слезами. Они были солёными, горькими и освобождающими. Они забирали с собой её страхи и запреты, забирали её прежние маски и принципы, омывали её настоящую и являли миру то, что ей так хотелось увидеть самой. Её настоящую, истинную Верочку, как она есть, как она была задумана Богом изначально. Верочка тихо плакала, и ей было хорошо. Ведущая обняла её и мягко покачивала из стороны в сторону, как младенца.

– Ты прощаешься с прежней собой, со старыми и отжившими шаблонами, с ненужными установками! Ты открываешь новую себя и радуешься жизни! – еле шептала ведущая и, погладив её по голове, оставила Верочку наедине с собой.

Через некоторое время она открыла глаза и увидела красивый зал, наполненный прекрасными девушками. Большинство искали бумажные платочки и шмыгали носами. Но у всех было какое-то необыкновенное умиротворение на лицах. Пока Верочка решала, куда же она попала, а в ней боролись рациональное, привычное и чувственное, новое, ведущая широко улыбнулась:

– С добрым утром, девочки! Добро пожаловать в новых себя! Приходите к себе в гости почаще: когда вы настоящие, вы такие красивые!

Все девушки дружно заулыбались. Ведь оказывается быть собой не так уж сложно, но удивительно приятно! Верочка и сама улыбнулась своей самой открытой улыбкой, поддавшись общему настроению. Вспомнив про подругу Марусю, она поискала её глазами и увидела её заплаканное, но счастливое лицо. Маруся размазала тушь и обрела чёрные круги вокруг глаз.

– Привет, панда! – засмеялась Верочка, помахав ей рукой.

– И тебе, панда, привет! – хохотнула в ответ Маруся.

Вскоре зал охватило всеобщее веселье, ведь панд оказалось сильно больше двух. Ведущая смеялась вместе со всеми. А потом были круговые славянские танцы, танец обавниц, ритуал прощения и праздничное чаепитие. Потом они мастерили обрядовых куколок и загадывали желания. День был таким ярким и насыщенным, что Верочка ни разу не вернулась к своим беспокойным мыслям. И когда они вышли с Марусей на улицу, их лица сияли, но говорить совершенно не хотелось. Поэтому они долго бродили по вечерней Москве, любуясь её огнями, старыми зданиями, рекой и парками. Воздух был на удивление свежим и чистым: словно какой-то нежданный, новый ветер подул и вычистил всю пыль и грязь с улиц и крыш, пока девушки занимались очищением себя от ненужного и наносного. Дышать было вкусно и радостно. Видеть было по-детски ярко и волшебно до мурашек. И даже неестественный гул города не раздражал, как прежде, но создавал какой-то особый фон и звучал почти морем. День удался! Столько открытий, столько осознаний… Девушки вдруг одновременно повернулись друг к другу и произнесли почти одни и те же слова, мысленно, беззвучно, с благодарным блеском в глазах.

– Спасибо тебе, подруга, что ты есть, что ты рядом! Спасибо за этот опыт! Спасибо-спасибо!

На следующий день подруги проснулись пораньше и пришли в зал к самому началу очередного действа. Ведущая зажигала свечи и благовония и напевала загадочную восточную песню. Несколько участниц рассматривали какие-то украшения и бурно восторгались ими. Другие девушки раскладывали цветные карты с необычными картинками. Верочка, для которой всё было вновинку, и прежде она, надменно фыркнув, покинула бы странное место, но сейчас стояла и умиротворенно наблюдала за непривычными для неё вещами. В зале было по-женски уютно, словно бы эта приятная возня и милые вещицы создавали свой собственный живой фон. Так гудят пчёлы и шелестят травы на ветру, так переговариваются птицы в лесу. Затем ведущая села в торце зала в позу лотоса и замерла с блаженной улыбкой на лице. Через минуту суета среди девушек прекратилась, и все молча сели на свои коврики. Утренняя медитация началась.

На этот раз Верочка с удовольствием погрузилась в себя, и мысли обтекали её, как большие речные рыбы, плывя себе дальше и почти не затрагивая её саму. Откуда-то из глубины сознания всплыл червячок сомнения про Толика, но Верочка спокойно отправила его вслед за рыбами-мыслями. Сейчас ей хотелось побыть с собой, побыть в хорошем расположении духа и своём собственном тепле. Тепле своей души. Верочка возликовала внутри себя: вот она какая, со второго раза одолела свои навязчивые мысли и страхи! Стоило ей так подумать, как на неё навалились яркие, обрывочные образы из детства. Вот мама стыдит за тройку по русскому и отказывается замечать её, маленькую Верочку, не хочет её обнимать и не даёт конфет. А вот папа кричит на неё и требует, чтобы она соблюдала режим, а не лежала на диване с книгой, когда ей должно заниматься игрой на фортепиано. И бабушка, твердящая, что Верочка будет толстой и никому ненужной, если будет есть булки, а сама поедающая тайком плюшки и печенья… И всё это было так резко, неожиданно и жестоко, что Верочка разрыдалась, как маленькая. Размазывая слёзы по лицу, она оплакивала своё детство, себя правильную и хорошую девочку, мечтавшую заслужить любовь родителей… Ощутив на своих плечах знакомые горячие руки, Верочка не испугалась, как прежде, но глубоко вздохнула и, поплакав ещё немного, потихоньку успокоилась.

– Доверяй своим чувствам! Не загоняй их внутрь! И не возвращайся к привычным правильным шаблонам! Гордость за то, как здорово ты всё одолела, тоже гордыня! Зачем тебе себя оценивать? Ты прекрасна как есть, когда ты просто живешь без оглядки на чьи-то суждения! Ты выросла, ты больше не маленькая девочка и можешь справиться с этим сама! – жарко прошептала ей ведущая и, погладив Верочку по голове, подошла к другой девушке.

Верочка вдохнула ещё и ещё, в самую глубину, и почувствовала освобождение. Дышать стало легко, и тяжесть в груди отступила. Когда она открыла глаза, мир слегка покачнулся, но быстро вернулся к своему прежнему виду. Маруся смотрела по сторонам так же растерянно, как и Верочка. Встретившись взглядами, подруги улыбнулись друг другу.

– С добрым утром, дорогие девицы! Сегодня вы столкнулись лицом к лицу со своими глубинными страхами, многие увидели себя маленькими девочками и заново прожили свою боль. Вы молодчины, ибо самое трудное встретиться с собой и побороть свои страхи! Помните, сейчас вы – сила, любовь и мудрость! И в вас есть все ресурсы, чтобы помочь своим маленьким девочкам! Ваше счастье в ваших руках! Не в руках ваших мужчин или родителей, а в ваших! И вы справитесь, я в вас верю! А ещё я разыгрываю сегодня приз! Для самой смелой из вас!

Тишину прорезали аплодисменты всех девушек. Они смеялись, плакали, благодарили, хлопали. И заключительный день треннинга прошел под знаком благодарности и наполненности. Ритуалы, действа, танцы и медитации пронеслись пёстрой лентой, вот и Верочке показалось, что она прожила их на одном дыхании. Она плакала, кричала, смеялась, злилась и приходила в ярость. Она позволяла себе быть. Быть как есть, не думая о том, как это выглядит со стороны и что подумают другие. Под конец дня Верочке стало казаться, что она – пустой сосуд, ибо она уже всё отчувствовала и всё отпустила. Внутри приятно звучала она сама, тихо и тепло. Раздался звучный голос ведущей:

– Дорогие мои девушки! Все слова сказаны, все чувства прожиты! Вы потрудились на славу! И я хочу наградить самую смелую из вас! Не для того, чтобы выделить её или указать вам, что вы хуже! Нет! Вы все прекрасны! Я хочу поощрить эту девушку на пути, который она избрала! Чтобы она продолжала по нему идти всем невзгодам назло! И мы будем смелыми и не станем пугаться своей сути! Вот она, самая смелая в нашем кругу! – с этими словами ведущая указала на Верочку.

Все взгляды обратились на неё. Верочка смутилась и опустила глаза.

– Ура победительнице! Давайте поддержим её, а то она стесняется! – задорно предложила Маруся.

Раздался смех и дружные аплодисменты. Все радовались за неё, за Верочку, просто так! Она прослезилась и попыталась поблагодарить всех в ответ, но из горла вырывались только какие-то булькающие звуки. Тогда ведущая сама подошла к ней и, ласково приобняв за плечи, вывела её в центр зала.

– Я вручаю Верочке вкусный сыроедный торт! Пусть её жизнь станет сладкой по-настоящему, без искусственных добавок и подсластителей!

Верочка молча обняла ведущую. Повернувшись лицом к участницам, она тихо поблагодарила их:

– Спасибо вам! Благодаря вам всем я теперь совсем другая! И теперь знаю, какой могу быть! И пойду по своему пути, не сворачивая! Давайте вместе… просто быть самими собой!

Уже на улице Маруся и Верочка с тортом и пакетами вдруг побежали, резво и весело, как две школьницы. В ближайшем сквере они остановились у лавочки и, отдышавшись, плюхнулись на неё безо всяких мыслей. Затем Верочка вдруг бросилась судорожно открывать свой приз. Он был прекрасен! Изобилие ягод, фруктов и миндальных лепестков перемежалось с кремовыми розочками и цукатами. Верочка робко протянула пальчик и зацепила крем с малиной сверху. Вкус ей понравился, и на глазах изумленной Маруси она продолжила есть торт руками.

– Присоединяйся! Очень вкусно! – с набитым ртом предложила подруге Верочка.

Та подумала и тоже принялась уплетать его. На половине торта девушки почувствовали, что давно пора остановиться.

– Знаешь, мне неловко, что я не разделила его на всех! Но я так смутилась, а всех так много… Хотя, по-моему, и так неплохо получилось! – пробормотала сытая Верочка.

– Да, ужин теперь нам не нужен! – рассмеялась Маруся.

Весёлые и свободные они пошли к реке, зашли в парк и направились к освещенной фонариками и лампочками набережной. Звучала приятная музыка, и девушки, заслушавшись, решили подойти поближе к краю парапета. Каково же было их удивление, когда они увидели на дощатом настиле у самой воды танцующие парочки. Вдруг ритм музыки изменился, и заиграла заводная и энергичная сальса. Верочка не выдержала и побежала вниз по ступенькам, прямо на танцпол. Маруся, не ожидавшая такой прыти и решимости от своей сдержанной подруги, ойкнула и поскакала следом. Побросав пакеты и коробку с тортом прямо на каменные, холодные плиты, девушки принялись бодро двигаться в ритме сальсы на самом краю танцевальной площадки. Их искренняя радость и ребячество немедленно привлекли внимание кавалеров, и вскоре и та, и другая уже кружились в танце с незнакомыми молодыми людьми. Музыка играла в воздухе, отражалась на воде пляшущими бликами фонариков, кружила головы танцующим и стучала в их сердцах. Время ушло куда-то, забылось. Существовал только ритм, руки партнеров и общие движения. Танцы длились почти до полуночи. Верочка зевнула в перерыве между двумя партнерами и посмотрела на свою подругу. Та тоже засыпала на ходу. Понимающе улыбнувшись друг другу, они помахали руками новым знакомым и двинулись к выходу. Их первые партнеры, продираясь сквозь толпу, двинулись за ними вслед.

– Девушки, можно вас проводить? – вызвался самый смелый из них.

Верочка отчего-то покраснела, но согласно кивнула. Ребята подхватили их пакеты, и вместе они неспеша двинулись в сторону метро. Уже потом разделившись на полпути по парам, они поехали каждый в свою сторону. Маруся на север под руку с новым знакомым Виталием. Верочка на восток с партнером по танцам по имени Герман. Все они шутили и смеялись. «Вот этой лёгкости мне-то и не хватало!» – ликующе думала про себя Верочка и улыбалась вслух.

Герман оказался интересным собеседником. Он был химиком, работающим в крупном научном центре и с жаром рассказывал о своих последних исследованиях и трудностях, с которыми приходилось сталкиваться. Танцы были его отдушиной и единственным способом общения с девушками, потому что на что-то иное не было времени, да и достойную девушку он пока не нашел.

– Часто вы там танцуете, на набережной? – поинтересовалась Верочка безо всякой задней мысли.

– В выходные, в другие дни совсем некогда!

– Это от того, что вы так увлечены работой или работа просто заменяет вам что-то другое? – прямо спросила Верочка и сама себе удивилась.

Герман смутился и запнулся.

– Знаете, вы первый человек, который вот так прямо и без предисловий задает мне этот вопрос! Наверно, я сам должен был его задать прежде, потому что ответа, вот так сходу, не знаю… Но это хороший вопрос! Я подумаю и скажу вам как-нибудь! Обязательно! А вы, как вы оказались на танцах? Я вас раньше не видел!

– А я первый раз! Услышала музыку и мне захотелось! – легко ответила Верочка и снова себе удивилась.

– Как это чудесно! Захотеть и пойти! – восхитился Герман.

– Я и сама радуюсь! Быть женщиной чудесно! – обворожительно улыбнулась Верочка.

Разговаривая о том и сём, они дошли до Верочкиного двора и хотели уже прощаться, как вдруг от дома отделилась тень и направилась прямо к ним. Верочка заметила его первым и вскрикнула:

– Толик? Это ты? Живой?

Толик внимательно посмотрел на Верочку, потом на Германа и, молча сунув ей цветы, гордо удалился.

– Жених? – после минутной паузы тихо спросил Герман.

Верочка отрицательно помотала головой и, едва слышно пробормотав слова прощания, скрылась в своём подъезде. Партнер по танцам так и остался стоять во дворе. В голове его проносились разные мысли: например, «что бы это всё значило!?» или «Что-то есть в этой Вере такое притягательное, и противостоять этому крайне сложно, мда…» или же «Вот бы пришла на танцы через неделю!» Постояв ещё с минуту, он вздохнул и пошёл в сторону метро. А Верочка в это время с туманом на глазах пыталась открыть дверь своей квартиры. Лишь только попав внутрь и затворив дверь, она заплакала в голос, забыв обо всём на свете. Ей было ничего непонятно и очень обидно, поэтому она даже не знала, что именно её так расстроило. Поплакав всласть и размазав всю тушь, что оставалась на её лице, Верочка вытерла слёзы и посмотрела на букет от Толика. Это была большая охапка нежно-розовых пионов, напоминающих воздушные облачка розовой пудры или нежнейшее сливочно-ягодное суфле или что-то поистине волшебное, но не имеющее названия. Они источали тонкий сладковато-фруктовый аромат и окутывали им всё вокруг. Такие букеты дарят феям или возлюбленным или невестам… Наверно, всем подряд не дарят таких цветов. Как же так получается, пропал на три дня, а потом с цветами, и ничего не объяснил. Но смотрел на неё, на Верочку с такой укоризной, словно бы она должна перед ним отчитываться… А ведь она ему, по сути, никто. И в то же время… Она тоже ждала объяснений. Может, не нужно было? В её жизни сейчас столько интересного и прекрасного, зачем ей чего-то ждать от кого-то?

Мягко улыбнувшись самой себе, Верочка мысленно отпустила все свои контроли и упряжки и принялась с удовольствием расправлять цветы в вазе. Затем она устроила себе пенную феерию в ванной, совместив её с поздним, неприлично калорийным ужином. И все заботы на время отступили прочь. Ведь сейчас Верочке ничего не решить, а если и решить, то зачем?

Наутро она почувствовала прилив сил и даже сделала зарядку. В офисе ей все делали комплименты и даже начальник, который вдруг пригласил её на обед. Верочка подумала и согласилась. В лифте, куда они вошли вместе с шефом, стоял Толик. Его лицо отражало целую гамму чувств, которую он, правда, быстро спрятал под маской безразличия. Однако изумление держалось на его лице дольше всего. Вчера с одним, сегодня с другим! Откуда только взялись все эти поклонники, когда целый месяц он был один-единственный, кто общался с Верочкой всё это время! Значит, стоит отвернуться, как они появляются! Но в таком случае, где же они все были до него!? Может, он просто их не замечал, а тут совпало, проявились все разом? Озадаченный он наблюдал, как Верочка смеётся со своим спутником и выходит с ним из лифта, делая вид, что не замечает его, Толика. Нахмурив брови, он задумался.

Вечером того же дня, когда Верочка спускалась на лифте с коллегами, воодушевленно обсуждая что-то, на проходной её ждал Толик. Взгляды их на мгновение встретились. Его лицо выражало такую решимость, что она вежливо простилась со всеми и неспеша подошла к нему.

– Привет, Толик! Спасибо за прекрасный букет!

– Привет, Верочка! Тебя трудно застать одну…

– Ну, не сидеть же мне у окна, гадая, куда ты пропал на три дня! Жизнь вокруг гораздо интересней! – бодро ответила она.

– Прости… Не получилось предупредить тебя… Рано утром, почти ночью поехали, а потом закрутилось всё… Но я приехал к тебе сразу же, как смог! – сбивчиво проговорил Толик.

Они шли по летней вечерней Москве, и их обдавало теплом, идущим от нагретого дневным солнцем асфальта. Но Верочке показалось, что это её собственный жар, подогреваемый изнутри её негодованием.

– Толик, я ничего не понимаю! Ты не мог мне сообщение написать, предупредить? – возмутилась она.

– И мог, и не мог… Понимаешь, ты ведь сама сказала, что ценишь в мужчинах смелость? Вот я и решил проверить… И заодно подумать, как я и ты… В общем, прыгнул с парашютом, но не очень удачно, ногу подвернул. Думаю, что я буду писать-жаловаться, сам влез! И я пошел на интенсивные курсы для пилотов спортивных самолетов, на том же полигоне. Ещё пару месяцев, и смогу тебя прокатить! – выпалил он.

Верочка обомлела от услышанного.

– А я думала, тебя машина сбила или у тебя семья где-то или болезненные родственники или ты сам заболел так, что сообщения не пишутся! Это… разве это правильно, вот так?

– Правильно? А что такое это правильно? Я просто делаю, что могу, но как заранее узнать, что это правильно, когда ступаешь по незнакомой земле? – взволнованно воскликнул Толик и, воспользовавшись замешательством Верочки, поцеловал её.

«Вот это правильно!» – пронеслось у неё в голове лёгкой бабочкой.

Станцуем?

Я шла по мокрой мостовой и устало печатала шаг. На асфальте причудливо вырисовывались неожиданные орнаменты, созданные струйками воды и следами ботинок и сапог. Городской живописи под ногами мне пока хватало, ведь чтобы поднять голову выше, нужны были силы. Неслышно подкрался летний вечер, и улица окрасилась в сине-желтые цвета. Лужи-узоры под ногами таинственно засверкали. Но я была так удручена, что не замечала всей этой красоты и влажный, тёплый воздух, напоенный ароматом цветов. В этом вечере что-то назревало, словно за моей спиной бесшумно устанавливались красочные театральные декорации.

Впереди показался парк. Отчего не пройти через него? Если всё равно идти, может, полюбоваться на фонтаны и освещенные фонариками деревья, на крупные шапки пушистых гортензий, на розы и разноцветные, ароматные петунии? Внутренний голос настойчиво звал пройти через витые ворота на моём пути! Пройдя внутрь и удивляясь сама себе, я впервые за вечер подняла глаза от асфальта и увидела яркие цветы в свете желтых фонарей и смеющихся людей у фонтана. В парке играла приятная музыка, и, казалось, сейчас из-за деревьев выйдет именинник или устроитель праздников, и начнутся поздравления, фейерверки и танцы при луне. Я залюбовалась воображаемой картиной, и вдруг свет почти померк передо мной.

Очнулась я на колючей от мелкого гравия дорожке. Непонимающе моргая, я оглядывалась по сторонам. Что же произошло?

– Простите, простите, не заметил! Вы как, целы? – проговорил откуда-то сверху взволнованный мужской голос.

Я подняла голову и увидела мужественную фигуру, нависающую надо мной. Мужчина нагнулся ниже, и его галстук защекотал мне лицо. Я чихнула и засмеялась.

– Спасибо! Наверно, цела, но хотелось бы знать, что это было! – весело проговорила я, с любопытством разглядывая загадочного незнакомца.

– Видите ли… я и сам не понял… Я ехал и думал о своём, но смотрел вперед, Вы не подумайте! И вдруг вижу Вас, вспышка, и мы столкнулись! Простите, пожалуйста! – растерянно проговорил незнакомец, помогая мне подняться.

– Вспышка? Я тоже видела вспышку! И больше ничего не помню! – удивилась я, рассматривая моего то ли спасителя, то ли вредителя.

Он был молод и хорош собой. Серый офисный костюм элегантно сидел на его спортивной фигуре. Галстук синего цвета съехал набок, в одной руке был самокат, а в другой… пакет с сосисками. На ногах у незнакомца красовались светлые кроссовки. Мне стало ещё любопытнее, ибо внешний вид его интриговал ещё больше, чем его поведение.

Я в своём летнем ситцевом платьице в цветочек, с маленьким розовым рюкзачком ощущала себя школьницей на выгуле в воскресный день. Впрочем, так и было. Меня уволили, и теперь мой внутренний нашкодивший ребёнок не находил себе места. Отчего бы мне просто не принять правила этого Мира и не научиться врать, как все? Тогда бы я не осталась сейчас без работы. Мне хотелось провалиться сквозь землю, наверно, поэтому я смотрела только себе под ноги. А в Мире тем временем что-то происходило – каждое мгновение, всюду и со всеми. И вот мне напомнили об этом, сообщили совсем неделикатным образом, но всё же через симпатичного мужчину в костюме, а не через лешего или бандита. Всё-таки мне повезло!

Лёжа на дорожке, я успела рассмотреть подсвеченные светом фонарей гортензии и деревья, а еще увидеть луну, проплывающую за редкими кружевными облаками. В замершем от страха уме промелькнула странная для моего положения мысль: как же всё-таки прекрасно жить! Наверно, я бы ещё долго пребывала в блаженном созерцании вечерних огней, но мой спаситель-вредитель, как я мысленно окрестила его, вернул меня на землю.

– Скажите, а как Вас зовут! Мне бы хотелось как-то загладить моральный ущерб, который я Вам нанёс, и угостить чем-нибудь! А потом, у меня к Вам будет вопрос, если не возражаете! – взволнованно произнёс незнакомец.

– Вы меня заинтриговали! Наверно, я соглашусь, но, может быть, сначала представитесь сами? – бойко ответила я, сама того не ожидая.

– Ой, простите! Я – Арсений, а Вы…? – исправился мой новый знакомый.

– А я Саша, и меня уволили с работы. Так что надеюсь, Ваш вопрос, который остался на потом, не расстроит меня еще сильнее! – с вызовом ответила я и отряхнула подол платья от песка.

– Очень приятно, Саша! Что Вы, мой вопрос, он скорее поднимет Вам настроение, чем наоборот! Вот только нам надо спешить! – загадочно ответил он и, бережно взяв меня за руку, потащил в сторону красивой, белой веранды со столиками.

Я опешила от его неожиданной решительности, оттого даже и не сопротивлялась. Я как раз собиралась съязвить, что, мол, только познакомились, а меня уже хватают за руку и тащат, как вдруг осознала, что сижу за столиком рядом с плетистой розой и с наслаждением вкушаю неведомый мне кремовый десерт. Услужливый официант убирал мои тарелки от предыдущих блюд. Постойте, как это возможно? Я совершенно не помню, как оказалась на веранде кафе, как заказывала еду и тем более, как и что я съела! Не может этого быть! На память прежде я никогда не жаловалась, и вдруг такое! Я вопросительно посмотрела на своего спутника, ожидая хоть каких-то объяснений.

Арсений словно угадал мои мысли и примирительно выставил поднятые ладони.

– Саша, я всё объясню! Только позже! Нам надо успеть, понимаете? Вот и пришлось немного ускорить время! Вы всё увидите и поймёте сами, ничего опасного или вредного для Вас нет! Всё происходит тут, на глазах людей, поверьте мне! – горячо проговорил он.

Должно быть, сегодня я сошла с ума, но я поверила этому полузнакомому безумцу и пошла за ним. Не помню, как мы оплатили счёт, впрочем, это и неважно. Мне хотелось узнать его тайну и понять, в чём его вопрос. Зачем-то мне отчаянно хотелось уловить суть происходящего.

Я почти летела за Арсением вслед. Мимо проносились люди, собаки, воздушные шарики, привязанные к киоску с мороженым, разноцветные огни и раскидистые деревья. Неужели я и, правда, лечу? Стоило мне подумать об этом и посмотреть себе под ноги, как я обнаружила, что вовсе не лечу, а стою на платформе самоката моего нового знакомого и несусь вместе с ним по круговой аллее парка, словно на светящейся, праздничной карусели с лошадками, кружащейся вокруг своей оси. Арсений уверенно придерживал меня за талию и дерзко рулил, пробираясь сквозь толпу. Толпа же нисколько не возмущалась: она, как жидкость, текуче огибала нас и лилась себе дальше, смеясь и разговаривая о своём.

– Послушайте, Арсений, Вы – волшебник? Или вступили в сговор с какими-то силами? Если так, то я в этом не участвую! Вот прям сейчас сойду, и всё! – возмутилась я вдруг неожиданно для себя самой.

Он засмеялся приятным грудным смехом. В нём не было злорадства или напускного высокомерия. Ему было просто смешно, и эта бесхитростная искренность в очередной раз подкупила меня и заставила успокоиться. Впрочем, я всё равно ничего не знаю о нём, пусть он искренен, но не до конца. Однако теперь мне ещё больше захотелось узнать его тайну. Наверно, я глупышка и никак не вырасту, об этом мне без конца говорили в школе, и, кажется, я даже почти поверила им. Почти. Потому что я точно знаю, что я – это я, и мне не нужно быть, как все.

Я попросту на это не способна. Тысячу раз я пыталась вести себя так, как от меня ждут другие, в угоду их спокойствию и радости, и ничегошеньки хорошего из этого не выходило. Посему я считаю, раз я ещё жива и в добром здравии, хоть и без работы, я нужна этому Миру именно такой. Я выжила, я что-то могу! А всего мне и не нужно, только небольшой кусочек истинно моей радости, капельку аромата летнего вечера, самую малость весёлых огоньков и приятных попутчиков! Разве я много прошу? По-моему, вовсе нет, и всегда отвечаю Вселенной самой тёплой благодарностью, на какую я только способна! И она дарит мне трогательные, значимые лишь мне одной подарки с любовью и заботой самой доброй мамы. Эх, мама, мамочка, видела бы ты меня сейчас! Так хорошо, хотя совсем непонятно, что происходит, но хорошо, не-опи-суе-мо!

– Арсений, Вы надо мной смеётесь? Я бы хотела услышать вразумительный ответ взрослого мужчины, а Вы хохочете, как подросток! – укоризненно произнесла я, всё же наслаждаясь встречным тёплым ветерком и уморительными видами цветных пятен, несущихся мимо нас.

– Я просто смеюсь! С Вами хорошо, вот и смеюсь! Нет, я не чёрный маг и не чародей! Просто я научился управлять временем… Но, знаете, без Вас это было не то, чего-то не хватало, хотелось разделить мои радости и открытия с кем-то близким мне по духу, так хотелось! Сейчас всё поймёте, немного терпения! – прокричал он мне на ухо на полном ходу.

Я согласно кивнула, отчего-то в очередной раз поверив этому безумцу. Что за день, в самом деле? Всё так стремительно меняется и происходит так странно, что я совсем не успеваю усваивать случайности и неслучайности и уж и вовсе не знаю, принимаю ли я необходимые вызовы. Вызовы самой жизни, моей, кстати. Я просто теку вперёд, как вот эта пёстрая, смеющаяся толпа вокруг. Я сама, словно золотая рыбка своих желаний, плыву себе, блестя яркой чешуёй, и что-то случается. Случается, исполняется и не очень, ожидаемое и неожиданное, прекрасное и ужасное, скучное и невообразимо весёлое. И всё это моё, часть меня самой! Разве мне есть на что жаловаться? А вот и нет! К тому же, я не знаю, на что жаловаться, ведь я совершенно не понимаю, что происходит!

Отпустив мой поток мыслей на простор, я глубоко вдохнула вкусный цветочный, напитанный смехом и улыбками вечер, и откинула голову слегка вверх. Там, между пушистыми верхушками деревьев мне открылось ночное небо. Моё летнее небо, исполненное тайн и загадок. Сквозь узорчатую листву мне подмигивали звёзды и мелькали редкие птицы, разбуженные громкой музыкой. Однажды на миг мне показалась светлоликая луна и осветила всё вокруг. Но вскоре она застенчиво скрылась за вуалью полупрозрачных облаков, продолжая искоса наблюдать за нами. Какими смешными и суетливыми, должно быть, кажемся мы оттуда, сверху!

Огромная, бесконечная Вселенная раскинулась всюду вокруг и терпеливо наблюдает за нашими метаниями, копошением и бессмысленной беготней, ссорами, мелочностью, бездумными движениями вопреки своей природе… Она мудра, тиха и всепринимающа. Ибо всякое движение прекратится, языки умолкнут, а она останется. Как останутся и звёзды, и планеты, и бескрайний космос, и иные, незнакомые нам Миры! Нас не будет, придут новые игроки. Возможно, Вселенная – это и есть Бог, кто знает? Ведь всё это настолько непостижимо, настолько всеобъемлюще, но создано с невероятной любовью, как будто специально, чтобы радовать и вдохновлять нас! Чтобы наполнять смыслами каждый наш день!

Я обернулась к Арсению и с благодарностью улыбнулась ему. Что бы там ни было, он сделал день моего позорного увольнения удивительным и не похожим на другие! Мой новый знакомый улыбнулся мне в ответ.

– Кажется, я в Вас не ошибся! Вы именно та, с кем я могу разделить мою тайну! Удачный нынче вечер! – просто произнёс он, разгоняясь всё сильнее. – Нам, главное, поймать нужный год! Слышите? Это звучит диско, из восьмидесятых! Осталось всего-то ничего, пару десятков лет, и мы на месте!

Я хотела что-то ответить, но не успела. Самокат Арсения плавно замедлился и вскоре совсем остановился. Голова моя кружилась и вертелась в прежнем ритме быстро вращающейся карусели, в ушах звенело на разные лады.

Удивительно скверное ощущение себя, как после первого в моей жизни праздника с шампанским на школьном выпускном! Бережно придерживая меня, Арсений аккуратно довёл меня до ближайшей скамейки.

– Саша, как Вы? Простите, пришлось вращаться очень быстро, иначе мы бы проскочили переход на правильную лучевую аллею, в нужной нам эпохе! Но теперь мы успели и можем не торопиться – обратный переход легче и доступен почти всегда! – заботливо проговорил он, рассматривая моё лицо.

Не успела я хоть что-то ответить ему, как в моей руке оказался бумажный стаканчик с газировкой. Пузырьки газа весело выскакивали наружу, щекоча мне нос. Я вдохнула аромат и удивилась. Тот самый «Тархун», как в моем детстве, только ещё ароматнее! С жадностью выпив всё содержимое стаканчика, я, наконец, почувствовала землю под своими ногами и огляделась по сторонам. Вокруг нас гуляло несколько парочек. Слышался негромкий смех и разговоры. Дорожку освещали невысокие фонари какого-то неожиданно винтажного вида. Издалека слышалась дивная музыка, напоминающая мне бабушкины виниловые пластинки с танцевальными композициями времен её молодости. Парочки двигались по дорожке парка в сторону чарующих звуков. Все они были скромно и красиво одеты.

На девушках красовались платья-колокольчики ниже колен светлых, цветочных и других приятных расцветок. Юноши были в брюках и рубашках, кто-то из них нёс пиджак, перекинутым через плечо. «Какой-то праздник! Может, тематическая ретро-вечеринка?» – хаотично мелькнуло у меня в голове. Я была растеряна.

– Арсений, что это? Где это мы? Я прежде тут не бывала! Это какая-то отдаленная часть парка? – робко спросила я.

– Нет, что Вы! – легко рассмеялся он. – Это та же часть парка, где мы с Вами столкнулись, фактически то же место! Вы готовы идти со мной и увидеть всё своими глазами?

Окончательно запутанная и сбитая с толку, я помедлила секунду и всё же утвердительно кивнула. В самом деле, остается лишь довериться и увидеть всё самой. Тайну нужно изведать до конца: робеть в последний момент – это хуже, чем сразу же ринуться с завязанными глазами в бездну! Арсений тепло улыбнулся мне и, нажав на невидимую кнопку на самокате, сложил его в маленькую коробочку. Заметив мой изумленный взгляд, он взял меня за руку и ласково проговорил:

– Не всё можно объяснить моментально, но со временем я всё расскажу, обещаю!

– Я буду ждать! Потому что пока, чем дальше, тем больше я теряюсь! Ведите и показывайте, хоть что-то прояснится! – ответила я ему и, поправив прическу, ступила в бездну. Посмотрим, что там мне приготовила судьба вместе со Вселенной!

Мы шли с Арсением под руку, плавно следуя за красиво одетыми парочками. Я украдкой поглядывала на них и отмечала разительный контраст нашей одежды и удивительных нарядов времен моей бабушки. Однажды я обнаружила в шкафу её танцевальные платья, переложенные пергаментом и кусочками мыла. Мне это показалось смешным, и я забрала обмылки в ванную. Но когда одно из платьев бабушки съела моль, она рыдала над ним, как над живым существом. С тех пор я никогда не брала чужие вещи и только наблюдала за тем, что мне было интересно. А ещё я поняла, что ценности, они не в вещах, они – в отношении: в бережной памяти важного, в тепле хранимых мгновений счастья, в той любви, которая наполняет нас при одном взгляде на памятную вещь.

Бабушка научила меня деликатному отношению к миру других людей, к их переживаниям и порядку вещей. Благодаря ей, я одинаково трепетно относилась ко всем живым существам и доверяла жизни. Да, так и есть: с детским доверием я ждала чуда и всегда была готова принять его, а внутри себя я свято верила в то, что ничего плохого со мной не случится. Наверно, поэтому жизнь была ко мне благосклонна, ведь и постоянно случавшиеся казусы я встречала с пониманием. Зато я никогда не скучала! Вот и сейчас, разглядывая воздушные платьица девушек, я мечтала и радовалась увиденному, хотя ничегошеньки не понимала. Мельком посмотрев на своё платье в цветочек, я немного расстроилась: оно было полусвободного силуэта, из добротного, но простого штапеля – на фоне девушек вокруг я выглядела селянкой.

Лёгкие туфельки на их ногах окончательно испортили мне настроение: видавшие виды розовые кеды довершали мой динамичный женственный образ. Интересно, что бы на это сказала бабушка! Я тяжко вздохнула и уставилась себе под ноги. Арсений чутко заметил перемены в моём настроении и ласково погладил меня по руке.

– Саша, что Вас расстроило? – спросил он просто, и своей прямотой вызвал во мне ответную искренность.

– Мой вид… Все такие нарядные, а я… в кедиках и платьице а-ля сельская новь! – пожаловалась я ему.

Он улыбнулся и вдруг громко сказал мне в ответ так, чтобы слышали все вокруг:

– Вы здесь самая красивая и необыкновенная девушка! И наряд Ваш говорит о глубокой индивидуальности и лишь подчеркивает Вашу самобытность! Я смотрю только на Вас!

Я немедленно покраснела от его слов. Таких комплиментов мне ещё не делал никто! И так громко, при всех! Не зная куда деваться от всеобщего внимания, обращенного ко мне, я умоляюще посмотрела на Арсения. Но он зачем-то порывисто обнял меня и поцеловал, прямо тут же, под светом самого яркого фонаря. Толпа ахнула. Откуда-то послышался предупредительный свист, и рядом мужской голос тихо проговорил: «Ребята, бегите в толпу – там дружинники! А то достанется вам сейчас!»

И мы побежали, продираясь сквозь недовольные парочки. Неожиданно мы оказались у входа на танцплощадку, и дивная музыка, которую я слышала как будто совсем издалека, теперь звучала сочными аккордами зажигательного твиста. Арсений провёл меня в самое сердце площадки и обнял в танце, а затем резко закрутил, и тут началось что-то невообразимое. Ноги и руки перестали быть моими и принялись лихо отплясывать заводной танец. Всё вокруг кружилось и искрилось. Я слышала смех и восхищенные голоса. Но я так была занята танцем, что почти ничего не видела и не слышала и совсем не думала, кем так восторгались.

Энергичная музыка смолкла, и вокруг нас раздались оглушительные аплодисменты. Я ошарашенно посмотрела на Арсения, а он кивнул мне и захлопал вместе со всеми. От всеобщего внимания мне хотелось провалиться сквозь землю. Но мой спутник заметил багровый румянец на моих щеках и вслед за нежной мелодией, словно родившейся из ниоткуда, мягко обхватил меня за талию, уводя подальше от толпы. Я благодарно сжала ему руку и улыбнувшись посмотрела в глаза.

– Так это и есть Ваш секрет, Арсений? Ретро-танцы?

– Ретро-танцы? Думаете, это костюмированная вечеринка? – удивленно проговорил он и захохотал в голос.

Я смотрела на Арсения со смесью недоверия и любопытства. Теперь была моя очередь уводить его от зевак. Тем временем, он отсмеялся и серьёзно посмотрел мне в глаза.

– Саша, это не вечеринка. Мы сейчас находимся в 1960-м году. В том же парке Сокольники в Москве, куда Вы приехали расстроенная после своего увольнения с работы! И это обычный танцевальный вечер пятницы! Посмотрите вокруг! Разве можно так разительно поменять парк за столь короткое время ради какой-то ретро-вечеринки!? – заявил он прямо и безо всяких предисловий.

– Так Вы – путешественник во времени? – ахнула я, зачем-то вцепившись в розовый куст и нервно теребя его пальцами.

– В некотором роде! Теперь и Вы – путешественница! – улыбнулся Артемий.

– Да… Но зачем Вам я? Зачем непременно нужен был кто-то, девушка, да ещё на танцы? В чём фокус? – озадаченно спросила я, отдергивая руку от колючего куста.

– Сейчас узнаете! Надеюсь, что нам повезёт! – проговорил он и аккуратно замотал мою пораненую руку своим хлопковым платком. Пока мой спутник бережно закреплял его на моей ладони, я успела разглядеть вышитые инициалы в уголке ткани: А.П.

Я недоуменно пожала плечами. Вряд ли этим вечером меня можно было ещё чем-то удивить.

Однако вечер всё длился и длился, словно воздавая нам за прежние немыслимые скорости. Всё было так плавно и неспешно, что, кажется, я запомнила каждую деталь узора на полу танцплощадки, каждую смешинку в глазах Арсения, каждый листик на подсвеченных желтыми фонарями липах… Мне вдруг подумалось, что вот оно, счастье, вот в этих мгновениях, в которых есть всё – ни отнять, ни добавить. Не хотелось никаких изменений, только остановить время и наслаждаться, ещё и ещё. Просто вдыхать вкусный цветочный воздух, наблюдать за танцующими и двигаться вместе с ними. Но Арсений вдруг шумно прочистил горло и смущенно проговорил:

– Саша, мне надо Вам что-то сказать…

Ну, вот, началось. Обычно после этих слов всё в моей жизни летит кувырком.

Я, конечно, внутренне вся сжалась и, судорожно сглотнув, всё же кивнула в знак согласия. Как ни крути, а самостоятельно из 1960-го года я вряд ли выберусь – значит, придётся выслушать моего спутника, какую бы новость он ни готовил мне. Я вся обратилась в слух, не обращая внимания даже на то, что танцевальный ритм сменился.

– Дело в том, что… я тут не первый раз… и имел глупость познакомиться со своей бабушкой, случайно, конечно… так вот, она влюбилась в меня и перестала обращать внимание на моего дедушку, своего будущего мужа… Кажется, возможен катаклизм, касающийся не только меня…

Я в ужасе уставилась на Арсения:

– Когда ж Вы успели всё это натворить!? И что я могу… в чём моя роль?

– Да вот всё лето ходил сюда, и доходился… простите, что вовлёк Вас в это, не спросив. Но я боялся, что Вы откажетесь, я пробовал объяснять девушкам всё сразу – они убегали. А тут я Вас случайно сбил, задумался, и Вы мне понравились, вот я и не сказал… – виновато пробормотал Арсений.

– Вот это да! Вы превзошли даже меня по части создания катастроф! Я думала, просто нравлюсь Вам, а тут такое… – искренне восхитилась я. – А чем я-то могу помочь здесь?

– Как чем помочь? Своим присутствием! Бабушка увидит, что я только с Вами, обнимаюсь, танцую, целуюсь, и поймёт, что я ветренный тип, поматросил и бросил, и выкинет меня из головы! – удивился он моему вопросу.

– А меня Вы тоже потом поматросите и бросите? И целовали меня для бабушки, да? – не на шутку разозлилась я.

– Нет, что Вы! Это я выразился неудачно! Вы мне нравитесь! Очень! Так и бы танцевал с Вами без конца! Но раз натворил дел, нужно ведь с этим разобраться как-то сначала! – страстно возразил мне Арсений.

– А Вам не кажется, что этот Ваш сценарий он слишком наигранный? Почему бы просто не подойти к ней и не сказать, что у Вас уже есть невеста и бросить её Вы не можете? – снова возмутилась я.

– А что, с женщинами так можно? – изумился мой спутник.

– Я бы вот предпочла, чтобы мне честно сказали в глаза, как есть! Вот без этих игр, уж точно! – прямо заявила я.

– Вы такая смелая и такая… удивительная! Но не уверен, что с моей бабушкой это прошло бы… Дедушка был начинающим актёром и поразил её сердце яркими ухаживаниями, а потом они создали свой актерский дуэт. Они супруги Афанасьевы… – грустно поведал мне Арсений.

– Да Вы что!? Мало того, что Вы поставили под угрозу своё появление на свет, так Вы ещё знаменитый актерский дуэт разбили! Арсений! Сейчас я Вам устрою сцену! – я разошлась не на шутку и влепила ему мощную пощечину.

Арсений растерялся и, держась за горящую щеку, очумело посмотрел на меня.

Затем он словно очнулся и принялся театрально уверять меня в своей любви. Я уворачивалась и отталкивала его, подыгрывая как могла. Он же явно переигрывал, то обнимая меня, то целуя руки, когда ему удавалось их поймать, то становился на колени и умолял простить его. В общем, своего мы добились: всё внимание на танцплощадке было приковано к нам. Внезапно от толпы отделилась девушка. Она остановилась совсем близко от нас, словно что-то пристально рассматривая.

– Так вот ты какой, Арсений! – вдруг гневно произнесла она и влепила ему жгучую пощечину.

– А это мой платочек, между прочим! – с вызовом добавила девушка и указала на мою руку.

– Правда? Так вот это чьи инициалы! Вас зовут…? – с интересом спросила я. – Меня зовут Александра, – почему-то этой строгой и чистой девушке мне захотелось назвать моё полное имя.

– Меня зовут Анна. А.П. – значит, Анна Павловская. Приятно познакомиться с Вами! И Вас привлекло обаяние сего Донжуана? – тепло улыбнувшись, ответила она.

– Да, не устояла… вот не знаю, прощать ли… – полушутливо ответила я.

– Это Вам решать. Но я точно знаю, что каждая должна выбрать правильного, своего Арсения! И спасибо этому Арсению, он открыл мне глаза на то, что мне важно! – уверенно произнесла она.

В эту секунду сквозь толпу вбежал запыхавшийся молодой человек. Он был крепко сбит, а лицо его выражало совершенную решимость. Не хотелось бы мне быть его соперником, бррр!

– Аннушка, где этот тип? – агрессивно воскликнул он и тут же посмотрел на Арсения, держащегося за обе щеки.

– Вот он, Арсений, не переживай, с ним всё ясно! – умиротворенно произнесла Анна.

– А мне вот не всё ясно! – воскликнул Арсений номер два и выбросил вперед кулак в стремительном апперкоте.

– Дедушка… – только и успел пролепетать мой Арсений, прежде чем рухнуть.

Я ахнула и бросилась к нему. Проверив его дыхание, я поднялась и подошла к Арсению номер два.

– Руки распускаете!? Много сил? Идите займитесь делом! Станьте лучшим в профессии, очаруйте любимую женщину, женитесь, раз нечем заняться! А для бокса есть груши, не живые люди! – яростно воскликнула я и повернулась к стонущему Арсению.

Арсений номер два смущенно потоптался, пробормотал что-то невнятное и ушел со своей Аннушкой в ночь. Мой Арсений промычал нечто, ещё не открыв глаза:

– Так меня ещё никто не защищал! Ради таких слов можно и потерпеть!

– Вам мало досталось, что ли? – засмеялась я и осторожно помогла ему подняться. – Просто я выбрала правильного, своего Арсения, а своих надо защищать, разве нет?

Мой спутник в ответ нежно обнял и поцеловал меня в волосы:

– Что ж, значит, и я не просто так сбил тебя на самокате, почуял родную душу!

– В следующий раз, когда что-то почуешь, не сбивай меня, ладно? – улыбнулась я.

– Теперь-то уже не важно! Главное дело сделано! – таинственно произнес Арсений.

– Станцуем? – предложил он, хитро щурясь.

– А ты сейчас в танцевальной форме? – засомневалась я.

– В самой что ни на есть! – бодро ответил Арсений и закружил меня в вальсе, обнимая меня крепко и по-настоящему.

Кексоголик

На полупрозрачной, парящей в воздухе панели телевизора шли очередные вечерние новости. Аглаша раскладывала по контейнерам еду для своих домочадцев, и телевизор, ловко подстраиваясь под её перемещения, летел за ней. В какой-то момент ей надоело его назойливое сопровождение и навязчивая, именная реклама, и она просто выключила его. Телевизор вздохнул, погасил свой экран и полетел на своё место на стене.

В доме, напичканном умными помощниками, быт происходил сам собой, и хозяйке оставалось лишь следить за чётким исполнением разных электронных устройств. Потому что в 2050 году жить стало проще: человечество изобрело себе комфортное во всех смыслах существование за счёт роботов и полностью автономных гаджетов, а ещё избавилось от большинства болезней и… алкоголя. Теперь о том, что когда-то на Земле были спиртные напитки, помнили лишь бабушки да дедушки. Они шутили об этом, вспоминали весёлые попойки и вечеринки, авральные отчёты, командировки, сдачи сессий и просто дни рождений и вздыхали. В их удобной и обеспеченной жизни не хватало остроты и радости момента – жизнь ускорилась настолько, что пожилые люди уже не успевали за всем, поэтому тем, кто достиг шестидесятилетнего возраста предписывалось переехать в специальную зону обслуживания, называемую в народе «городом стариков». Там они узнавали о том, что вместо алкоголя им позволены послабления в виде десертов. Но в строго терапевтических дозах. Ибо врачи не советуют злоупотреблять сладким – в чрезмерных количествах оно приводит к ряду болезней и асоциальному поведению.

Аглаша думала обо всех этих возможностях своего времени и отчего-то вздыхала. Ей осталось надиктовать инструкции для членов своей семьи роботу-домохозяйке, а потом идти в Клуб анонимных кексоголиков. Посещение этого клуба было строго обязательным и неявка каралась всякими неприятными мерами вплоть до огласки. Аглая смотрела в окно и вспоминала, как она попала в чёрный список неадекватных кексоголиков. Дело было так…

В этом стремительном и обеспеченном времени, в этой светлой эпохе, часто противопоставляемой «тёмному 20-му веку», работать приходилось ещё больше, быстрее и сосредоточеннее, а также быть гибким настолько, чтобы молниеносно переключаться между задачами, людьми и обстоятельствами. Для этого ещё с детского сада, обязательного для всех детей с одного года, детей тренировали в стрессовых условиях: частая смена воспитательниц, поздний приход мамы, отложенное реагирование на плач и прочее. Всё было направлено на то, чтобы вырастить удобного, лишенного индивидуальности и привязанности члена общества. Потом начиналась школа. Здесь были свои испытания – тренировка коллективными высмеиваниями, альтернативный буллинг, а также частая смена факультативных предметов, чтобы ни в ком не укоренилась идея, что он особенный или имеет какие-то выдающиеся способности в определенной сфере. Главными критериями успеха были покладистость и стрессоустойчивость. Само собой, к институту подходили уже полностью подготовленные члены общества. В вузах учились только те, кто прошел отбор и мог работать на нескольких работах одновременно. В качестве поощрения в этой искусственно выстроенной системе использовался сахар и его производные. Плачущему малышу в годик давали сладкое печенье, не сразу, конечно, в школе для мотивации учащихся пекли специальные кексики с добавлением успокоительного. А с 18 лет уже каждый мог посещать специальные сладкие бары и пробовать там весь спектр вкусов в разнообразных кондитерских изделиях.

Аглая застряла на фазе любви к кексикам. Она всегда немного отличалась от других детей. В ней словно была какая-то природная воронка недостачи любви, которую она пыталась компенсировать всеми известными способами. В школе это были кексики. Она доедала их за другими, просила добавки, льстила учителям – словом, добивалась их любыми способами. Ей никто не отказывал, пока наружу не вспыла нелицеприятная правда: успокоительные школьные кексики действовали на Аглашу крайне возбуждающе. Она радовалась, как молодой олень, и носилась по школе, сбивая всё на своём пути. Её взвинченность доходила до того, что она наедалась кексиков до беспамятства и ломала школьное имущество, о чём потом почти ничего не помнила.

Конечно, кексики ей запретили. Вместо них ей выдавали 5 граммов мёда или варенья. Аглая страдала, истерила, переставала учиться, бунтовала. Но система в лице школьной медсестры и участковых врачей была неумолима. В её медицинской карте теперь красовался жирный штамп «непереносимость». Поэтому и дома боялись дать ей что-то лишнее, чтобы не получить чёрную галочку из школы за очередной Аглашин дебош.

Всё изменилось, когда Аглаше исполнилось 18 лет, и она по настоянию родителей поступила в университет. Там она быстро нашла единомышленников-кексопоедателей, и вместе они пускались во все тяжкие в ближайшем сладком баре. Ведь только специальные бары и магазины могли распространять сладкое. Больше нигде его было не достать. Государство снабжало граждан сладкими радостями, и оно же контролировало их потребление. Поэтому друзья ни в чём себе не отказывали: начинали они непременно с нежных ванильных кексиков с легчайшей глазурью сверху, затем переходили к фруктовым вкусам вроде клубники или чёрной смородины, и завершали всегда мощными аккордами крем-брюле, карамели и шоколада. Запивалось всё это великолепие приторными молочными коктейлями, какао и замысловатым кофе. После, весёлые и развязные, они выходили на танцпол и выпускали там все свои переживания наружу. Друзья держались до самого утра, а потом шли встречать рассвет. И так каждый вечер пятницы.

Это беззаботное время в жизни Аглаши продолжалось до тех пор, пока она не влюбилась. По уши и совершенно безответно. Она вновь сделалась замкнутой, неразговорчивой и ушла в себя. Кексовечеринки уже не радовали её так, как раньше. Ведь ей хотелось, чтобы предмет её обожания танцевал с нею всю ночь, веселился и говорил, какая она красивая и необыкновенная. Однако это было невозможно. Потому что он был её старшим тьютором в университете и был счастливо женат. Это и подкосило Аглаю, уведя её от невинных совместных поеданий разных кексиков. Теперь она предпочитала сладкий бар на другом конце города, ездила туда одна и каждый раз влипала во что-то неприятное. Одним вечером она так переела шоколадных кексов с пометкой «самый сильный эффект», что устроила погром за барной стойкой и даже ввязалась в драку. После этого она и попала на учёт кексоголиков и обязана была посещать специальный клуб для таких, как она, работать с психологом и раз в месяц ходить к врачу, предоставляя справку об успешно сданных анализах. Всё случилось почти перед самой защитой диплома, поэтому на кафедре её дело осторожно замяли, не без вмешательства её родителей. Теперь они тоже ей пеняли на её невменяемость и постоянно напоминали, что сама она ничего не может, даже справляться с жизнью без дебошей.

Аглая ушла в затяжную депрессию, выйдя из неё замуж за своего нового врача. Теперь уже никто ей не ничего не говорил, ибо от всех претензий и упреков её ограждал муж, сертифицированный государственный кексолог. Он один понимал её переживания и тайком от всех разрешал съедать несколько кексиков под его присмотром. А ещё он говорил, какая она красивая, необыкновенная и самая любимая. И даже кексиков Аглаше почему-то хотелось всё меньше. Но по действующему закону ей было предписано посещать клуб анонимных кексоголиков ещё год. Затем она могла пройти комиссию и избавиться от этой позорной метки «кексоголик» почти навсегда. Почти, потому что всех пугали хроникой и рецидивами и обязывали сдавать анализы раз в год с такой медицинской историей в прошлом.

Сейчас Аглаша собиралась на очередное заседание этого клуба, молясь, чтобы время пролетело незаметно. Ведь дома её ждут любимые – муж и дети! И вся эта суета с кексами теперь виделась ей совершенно надуманной и попросту ненужной, бесчувственной формальностью, отравляющей её жизнь.

Любовно разложив всем еду по персональным контейнерам, Аглая взяла сумочку и выбежала в ласковый августовский вечер. До клуба она доехала незаметно, вся в своих мыслях. Отчего-то сегодня у неё появилось много вопросов про кексы, и Аглаша размышляла, стоит ли ими делиться с группой. Но когда она зашла внутрь, сомнения её рассеялись: в круге, составленном из стульев, сидели её давние знакомые-кексоголики, Митя и Фимка. Остальные запаздывали, да и тьютора ещё не было. Поэтому Аглая, радостно поприветствовав ребят, села рядом и сразу же включилась в их разговор.

– Вот ты, Мить, о чём думал, когда в бабушек объедками кексов кидался? О чём ты думал? – спросил друга Фимка.

– В том-то и дело, что ни о чём я не думал, Фим! И радовался этому, не поверишь, просто радовался! – воскликнул в ответ Митя, почётный выпускник лучшего университета в Москве и работающий на четырёх работах одновременно.

– Не может быть! – искренне удивился Фима. – Жаль, я этого не видел!

– Да, знаешь, говорят, это было эффектно! Эти бабушки… с детства сплошное «нельзя», а не то… и следят-следят за тобой непрерывно, а уж если на чём поймают, то всё, стой и терпи, пока на тебя всё не выльют, все грехи не повесят! – горячо согласился Митя.

Фимка энергично закивал головой в знак согласия со своим товарищем. И Аглаша в стороне не осталась:

– Да, ребят, и у меня так же… но ведь крайние проявления эмоций у нас вне закона, так? Значит, если я какую-то эмоцию испытываю, у меня вариантов не так-то и много: выпустить её наружу одобренным способом или загнать внутрь! А если одобренные способы мне не помогают? Значит, просто разорвёт изнутри от невероятного напряжения? Может, мы потому и работаем на нескольких работах и едим кексы, чтоб настоящих эмоций не было? Чтобы некогда было их ощущать, а?

Вдруг за её спиной раздался ровный и властный голос тьютора клуба:

– Аглая, ты испытываешь напряжение и хочешь поговорить об этом? Тебя снова тянет на кексы в неограниченном количестве?

– Вовсе нет! Не нужны мне ваши кексы! В жизни есть вещи поинтересней кексов и многочисленных работ, не так ли? – с вызовом воскликнула она.

– Конечно, они есть. Жизненные приоритеты расставляем мы сами. А теперь, пока мы ждём остальных, возьмите карточки с изображениями кексов и зверей и подберите соответствия по своему текущему состоянию…

– Простите, но мне бы хотелось получить ответы на свои вопросы! Дело ведь не в кексах, не так ли? Это ведь не средство от грусти и прочих асоциальных эмоций, это способ отвлечься от того, что по-настоящему волнует? – настойчиво спросила Аглаша, глядя тьютору прямо в глаза.

– Возможно, – так же ровно и бесцветно отозвался тьютор.

– В таком случае, зачем нам раскладывать карточки про кексы, если дело не в них? Если нам нужно, чтобы признали наше право на эмоции? Если нам нужно, чтобы нас просто выслушали, наконец? Не по плану, не по карточкам, а просто как есть?

– Аглая, твои вопросы выходят за рамки нашего круга, – абсолютно спокойно ответил тьютор.

Остальные участники клуба уже подошли и внимательно вслушивались в эту одностороннюю дискуссию.

– По-моему, вопросы Аглаи как раз очень хорошо подходят к нашему кругу! Я бы даже сказал, это главные вопросы! Если сама причина деструктива в людях будет устранена, никому не понадобятся кексы! – страстно возразил тьютору один из новопришедших.

– Итак, Фёдор, два привода в сладких барах за превышения доз сладкого и развязное поведение. Вы не хотите избавиться от кексозависимости и быть снятым с учёта? – совершенно безэмоционально ответил тьютор.

– Я начинаю подозревать кое-что… – прошептала одногруппникам Аглая и затем громко заявила так, чтобы в микрофонах камер было отчётливо слышно каждое её слово. – Мы требуем нового тьютора, этот сломался! Повторяем: нам нужен новый тьютор, немедленно!

Группа дружно скандировала вслед за ней: «Нового тьютора! Этот сломался! Немедленно!»

Тьютор вдруг как-то неестественно дёрнулся и, быстро задвигав головой во все стороны, застыл уперев свой взгляд назад, будто задумавшаяся сова. Задняя дверь открылась, и двое мужчин в спецодежде серого цвета отлаженными движениями взяли и унесли сломанного тьютора прямо со стулом.

Ребята повернулись к Аглае и удивленно прошептали ей: «Как ты догадалась?»

– Дорогие, лучше спросите, почему мы все не догадались раньше? Это же очевидно! Разве живой человек ведёт себя так!?

– Ты права! Мы все сонное царство! Так и ходили бы сюда, бесцельно тратя своё время. А проблем наших клуб никогда бы не решил… – мрачно согласился Митя.

– Наши проблемы никто и не решит, только мы сами! Разве вы не поняли? – удивилась Аглаша.

– Поняли… однако чтобы что-то решить, надо это сначала признать… и, я так понимаю, клубу это крайне невыгодно… А также всей нашей системе, да? Я прав? – серьезно спросил Фимка.

Остальные согласно кивнули.

– Знаете, ребят, нам сейчас нового тьютора принесут! И, кажется, мы можем существенно сократить наше пребывание в этом клубе! – заметила одна девушка.

– Лана права! Давайте побудем немного роботами и продемонстрируем новому тьютору своё полное согласие с тем, что он нам предлагает? А затем дружно признаем, что мы избавились от кексозависимости! Спокойно и радостно, чтобы наши ровные эмоции удовлетворили контроллеров. Как вам план? – прошептала Аглаша.

– Забавно, как мы перешептываемся, выделяя голосом допустимые слова, это особый язык! – улыбнулась Лана. – План отличный! Мы все люди, и можем выбирать приоритеты в своей жизни, как сказал сломанный тьютор, а также решать, как нам жить! И нас много, мы не одиноки, понимаете?

– Да! – единодушно согласились все участники клуба.

Вскоре задняя дверь зала снова распахнулась и рабочие ввели нового тьютора. На этот раз им оказалась блондинка в зефирно-розовом юбочном костюме. Она ослепительно улыбалась и кивала всем присутствующим с зашкаливающей доброжелательностью и эмпатией.

– Всё ясно, улыбаемся как она, ребят, и со всем соглашаемся! Мы в игре! – еле слышно проговорила Аглаша.

– Добрый вечер, участники клуба! Рада вас видеть! Я – ваш новый тьютор. Меня зовут Елена! – приторно проговорила тьютор.

– Добрый вечер! Мы рады вас видеть! – не менее приторно ответили ребята.

Тьютор осталась довольна и начала своё занятие. В конце она резюмировала проделанную всеми работу:

– Вы продемонстрировали позитивный отклик на терапию! Ваш прогресс необычаен! При таком восприятии материала вам остается месяц занятий в клубе анонимных кексоголиков!

– Благодарим вас, тьютор, будем и дальше стараться! – лучезарно улыбаясь, откликнулась Аглая.

– Будем стараться, благодарим! – эхом откликнулись остальные.

Уже на улице, обойдя камеры распознавания лиц и микрофоны, участники клуба дружно рассмеялись, правда, не доходя до хохота, чтобы не привлекать внимание контроллеров. У Аглаши даже выступили слёзы от смеха, настолько уморительно смешно ей было.

– Ребята, по-моему, мы все должники Аглаши, нашего главного кексоголика! Если и правда через месяц нас освободят от этого бреда, мы все станем работать на неё, как считаете? – отсмеялся и предложил Митя.

– Вот точно, Мить! – согласились все.

– Причем, мы можем создать свою фирму свободных кексоголиков и занимать в ней одновременно несколько должностей, что избавит от необходимости работать на нескольких работах! Как вам идея? – воскликнула довольная Аглая.

– Золотко, да ты просто гениальна! Мы задаром на тебя работать должны! Жаль только, кексы не на что купить будет! – восхитился Фимка.

– Не надо задаром! Я же не плантатор! В нашем случае, главное – дружно, а не задаром! – улыбнулась Аглаша.

– С меня бизнес-план! – предложила Лана. – Обсудим детали?

Все загудели и принялись предлагать свои варианты и возможную лепту в общем деле. Вдруг Митя достал из рюкзака небольшой мяч и крикнул:

– Все в круг! Играем в мяч и подаем реплики с бросками! Патруль идёт, а нас тут собралось больше трёх человек!

Все участники быстро выстроились в круг на лужайке и принялись кидать друг другу мяч с совершенно беззаботно улыбающимися лицами. Патруль просканировал их группу и удовлетворенно двинулся дальше.

– Предлагаю продолжать обсуждение в таком формате, для общей безопасности! – негромко проговорил Фима. – Просто кивните в знак согласия!

Все дружно кивнули и продолжили игру. Когда они закончили, было уже совсем темно. Но на руках у них были идея будущей фирмы, несколько бизнес-планов и распределенные должности. Неплохая игра в мяч! Уже прощаясь, ребята с чистыми и сияющими лицами вдруг пошутили про кексы:

– Я иду в бар, кто со мной?

– Да ладно! Ну-ка покажи нам, как ты туда пойдёшь с такими-то грандиозными планами? – смеясь поинтересовались остальные. – И, главное, что ты там будешь делать?

– Ясное дело, завоёвывать мир, уговаривая людей не есть кексы и посмотреть на мир шире! – улыбнулся Митя.

– Давай каждый совершит главную революцию в себе, а остальные подтянутся! Открытый кексобунт нам не нужен! Мы же команда! – засмеялась Аглаша.

– Я ж пошутил! Как можно променять целый мир возможностей на какие-то кексы?! – ухмыльнулся Митя и исчез в подземке.

1

Аглаша пришла домой радостная и возбужденная. В их семейных апартаментах царили тишина и полумрак. Лишь в гостиной мелькали блики ночных телепередач. На диване сидел муж и задумчиво смотрел на парящий в воздухе экран.

– Ты поздно сегодня. Что случилось? – спросил он, почти не поворачивая головы, безо всякой эмоции в голосе.

Аглая замерла у порога, в ужасе разглядывая своего любимого и родного мужа. Мужа, который всегда был на её стороне, шутил над её слабостями, поддерживал, когда было нелегко, любил её разной… Сейчас же он напоминал ей контроллера, тьютора-андроида из клуба кексоголиков, формального кексолога – любого представителя той самой системы, которая с детства душила все её естественные порывы. Аглаше стало зябко и как-то не по себе, но она всё же ответила ему:

– Игорёк, мы с ребятами добились сегодня немалых успехов и нам сократили срок обязательного посещения клуба до одного месяца!

– И вы пошли в сладкий бар отметить это событие? – едко спросил Игорь.

– Нет, совсем нет! Почему ты так думаешь обо мне? Мы гуляли в парке, играли в мяч и обсуждали дальнейшие планы!

– Почему я так думаю? Аглаша, у тебя зависимость, и ты это знаешь!

– Игорь, у меня нехватка любви и принятия, дефицит хорошего отношения и подрезанные крылья возможностей! – пылко возразила ему Аглая, сев на журнальный столик прямо напротив мужа и уперев свой горячий взгляд в его глаза. Игорь нервно моргнул и сменил позу: другая, новая жена была ему не комфортна.

– Кто тебе поставил такие диагнозы? – свысока усмехнулся он.

– Я сама это поняла, никто не знает меня лучше меня самой! – уверенно заявила Аглаша.

– Все кексоголики страдают разными маниями, известно ли это тебе?

– Зачем ты навешиваешь на меня то, что не имеет ко мне никакого отношения? Я думала, ты порадуешься за меня, увидишь, что я стала другой! Сама нашла причину, и мне нет нужды дальше бороться с надуманными следствиями и общепринятыми отклонениями, которые вызваны странными приоритетами в нашем обществе! И ты всё это знаешь, я уверена! – горячо воскликнула Аглая.

Игорь молча смотрел на свою жену и не узнавал её. Прежде она была такой испуганной, слабой, зависимой и нуждалась в нём, как в воздухе. Теперь же перед ним сидела уверенная в себе, свободная женщина, излучающая силу и бесстрашие.

– Дай-ка померим твой уровень сахара в крови! – деловито заявило он, снова надев маску государственного кексолога.

– Зачем? – растерялась Аглаша.

– Чтобы убедиться, что твои перепады настроения не вызваны сладким или чем-то таким, – сухо ответил муж.

– То есть, ты хочешь сказать, что не веришь мне? Не доверяешь своей жене? – ужаснулась она.

– Я верю цифрам, – ответил он.

– А я думала, ты меня любишь! Такой, какая я есть! Но сейчас мне кажется, ты никогда не хотел знать, какая я на самом деле и что по-настоящему лучше для меня… Ты помогал мне быть незаметной и удобной для системы! А теперь мне это не нужно! Теперь я хочу жить, радоваться и творить! Что в этом плохого? Я не нравлюсь тебе такой? – со слезами в голосе воскликнула Аглаша.

– Я не знаю, ты ли это… а не какое-то вещество… – неуверенно проговорил Игорь.

– Какое вещество? – насторожилась Аглая.

– Только не говори, что ты с твоим умом не поняла этого! Ты не знала, что во всю сладкую продукцию добавляются разные вещества? И что любой человек с детства находится под подозрением, потому что ест сладкое с этими добавками? Не знала ты и то, что стоит кому-то перебрать, его ставят на учёт и всячески преследуют, а между тем этим кем-то может стать каждый первый? Однако поощряется потребление сладкого во всех госучреждениях и сладких барах? Но дома запрещено готовить сладкое? И всё это оставалось для тебя незаметным!? – разразился страстной тирадой её муж.

Потрясённая Аглая застыла не шелохнувшись, всё ещё ощущая звон страшных вопросов Игоря в своей голове. Затем она покачала головой.

– Я не знала. Мне казалось, сладкое само по себе вызывает такой эффект… безо всяких там веществ. Я недавно пришла к этой мысли. Но то, что ты говоришь, это против людей, это массовое запланированное убийство, это… – произнесла она и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Муж подошел к ней и, взяв на руки, осторожно отнёс её на диван и прикрыл пледом.

– Кексик хочешь? – пошутил он.

Аглаша с отвращением посмотрела на него, но всё же нашла в себе силы ответить вопросом на вопрос:

– Лучше скажи, почему ты на мне женился? Потому что я зависела от тебя? Была такой, какой тебе нужно?

Игорь со вздохом сел рядом и сосредоточенно потер лоб руками.

– Это немного сложнее, чем ты думаешь! Главное, ты нуждалась во мне, моей защите, моих решениях. С тобой я чувствовал себя нужным, сильным, главным… – устало ответил он.

– Ты знаешь, что ты сейчас говоришь обо мне в прошедшем времени? Ведь я здесь, сейчас с тобой! Я изменилась, но по-прежнему люблю тебя и нуждаюсь в тебе! – эмоционально заметила Аглая.

– Это ты, Аглаша? Ты – настоящая, ты уверена? – серьёзно спросил Игорь, глядя ей в глаза.

– Конечно, это я, самая-самая настоящая, твоя Аглаша! – снова прослезилась она.

– Моя-моя! Чуть что слёзы льёт, точно моя, – улыбнулся Игорь и обнял её.

– Вещество, которое добавляют с детства в кексы в микродозах и наращивают дозу в соответствии с возрастом и весом, призвано подавлять любые крайние проявления эмоций. Но в случае передозировки вызывает эйфорию и, как следствие, раскрепощает подавленные чувства, развязывает руки, так сказать. А ты уникальна в своей реакции и никогда не была предсказуемой… Я приносил тебе кексики от моего коллеги – их изготавливали в секретной пекарне для высших чинов. В тех кексах не было этого вещества. Поэтому анализы у тебя всегда были хорошие. Понимаешь? Дело вообще не в кексах! – поведал Аглае муж.

– Значит, я не кексоголик? – прошептала она.

– Именно. Ты спонтанная, эмоциональная женщина, которая хочет жить… и похоже, сейчас ты стала увереннее и смелее, чем когда-либо… Это напугало меня. Я думал, ты была в каком-то подпольном баре и у тебя передоз… кексов, будем придерживаться официальной терминологии… – мягко ответил Игорь.

– Моя работа бессмысленна. Я просто подтверждаю, что люди получили дозу вещества через кексы, но называю это кексозависимостью и вынужден лечить то, чего нет. В последние годы меня держало то, что моя работа позволяет оберегать тебя и всю семью! Но вот ты приходишь, сильная и независимая, другая, и я понимаю тщетность всех моих усилий… – грустно добавил он.

Аглаша нежно обняла мужа.

– Всё, что ты делал очень важно и несёт большой смысл! С тобой я впервые почувствовала себя защищенной и любимой, впервые в жизни, понимаешь? И ты можешь мягко направлять людей подальше от кексов, у тебя в руках мощное знание! – страстно проговорила она.

– К тому же, мы с ребятами из клуба общались не просто так! После снятия с учета мы хотим открыть свою фирму, где каждый из нас будет занимать несколько должностей! Мы уже и бизнес-план обсудили! И я хотела с тобой посоветоваться! – увлеченно продолжила она.

– Идея, конечно, была твоей? – тепло проговорил Игорь.

– Моей! – просияла Аглая.

Они вышли на балкон и ещё долго смотрели на звёзды, позволив тёплой, летней ночи укутать их своим одеялом. Вместе мечталось смелее, шире, дальше! Воображение несло супругов в будущее, и оно казалось им вкусным и радужным. Вдоволь нашептавшись, Аглаша с Игорем выпили чаю и отправились спать.

Наутро всё казалось иным: солнце светило ярче, детские поцелуйчики были слаще, а взгляд любимого и любимой – во сто крат теплее, чем прежде. Даже на завтрак без спешки отчего-то хватило времени. Ласково проводив мужа на работу, Аглаша попросила детей поиграть у себя, а сама устроилась с компанелью на диване. Проверка почты и ежедневное написание статей для разных изданий давно стало её утренним ритуалом. Сейчас ей захотелось отступить от привычного, пусть в мелочах, но распустить свои устоявшиеся шаблоны, как старый вязаный шарф. Комфортные, уютные, безопасные шаблоны всего. Аглае вдруг стало казаться, что её прежняя жизнь была сродни движению андроида по рутинным задачам. Это было движение без жизни, и, пожалуй, только кексы вносили свою яркую вкусовую нотку в её обыденность. Получается, в глубине души она кексоголик, страждущий новых ощущений и сладости, привнесенной извне? Прислушавшись к себе, Аглаша поняла, что это не так. Она ясно слышала запах травы, доносящийся с улицы, с покошенного газона. Её щёки ещё помнили утренние нежные прикосновения мужа. Она слышала детский смех из соседней комнаты, и от этого внутри ей становилось тепло и наполненно. На губах Аглаи таял утренний чай с цветочным букетом из далёкой южной страны. Все её чувства заработали так, словно кто-то снял с них невидимую пелену и протёр волшебной тряпочкой глаза, уши, нос и всю её целиком. Мысль о кексах сейчас ей казалась нелепой.

Поэтому Аглаша улыбнулась и принялась набрасывать в виртуальный блокнот вчерашние идеи ребят по общему бизнесу. Получалось интересно и ярко. Главное, было оформить все сопутствующие документы аккуратно и по всем правилам. А ещё не привлечь к ним всем ненужного внимания. Или наоборот сразу привлечь, чтобы вся общественность узнала про их идеи, новаторство и смелость, про новые возможности для всех? Новая Аглая была смелой, но всё же неглупой: ей до болезненной гримасы не хотелось подвести своих друзей. Перечитав только что написанное, она удовлетворенно кивнула и решила показать это мужу прежде всех. Своему близкому человеку, с которым ей было так спокойно и тепло.

Отложив все дела в сторону, Аглая позвонила утренней няне и отменила её визит. Ей захотелось самой погулять и порезвиться с детьми, а статья не убежит. Что-нибудь придумается! Ночью муж сказал ей, что она – сердце всей семьи и её счастье важно для всех! От этих неожиданных слов у неё пробежали мурашки по спине и захотелось всех обнять и обрадовать немедленно! Поцеловав спящих Тишу и Ладу, она почувствовала, как её собственное сердце будто растёт и расширяется в груди, требуя всё больше места. Это было новое, отчасти странное, но всё же невероятно приятное ощущение. Ощущение себя в живом, растущем сердце. Ей вдруг показалось, что она повсюду – в ночном порыве летнего ветерка, в улыбке мужа, в горящей свече, в нежных щёчках детей. Мир стал частью неё самой, а она – им. В точности всем, что окружало её в каждый момент жизни.

Подкравшись к двери детской, она проухала совой пять раз и проговорила низким голосом:

– А кто быстро соберется, тот с мамой в парк пойдёт! Пускать пузыри, играть в мяч, ловить жуков и устраивать пикник прямо на траве!

Дети замерли от неожиданности, непонимающе уставившись на дверь, а затем разразились громким, радостным кличем:

– Ура! Сегодня воскресенье, да? Ура-ура-ура!

– Тише, дорогие, не пугайте соседей! Сегодня отличный день для прогулки, а с остальным разберемся!

Двойняшки захлопали в ладоши и побежали неловко собирать кубики обратно в коробку ради такого события. Аглаша улыбаясь присоединилась к ним. Обняв детей, она снова ощутила, как растёт её сердце, и ей стало так тепло и уютно, что захотелось мурчать.

– Мур-мур, мои котятки! Побежали скорее гулять!

– Мам, а мы возьмём кексиков на пикник? – хитро спросила её дочка.

– Нет, Ладушка! Мы что-то поинтереснее придумаем! Шашлык из фруктов, например, или колбаску из орехов и фиников или самые вкусные бутерброды на свете! Да что угодно, мы ведь фантазеры, правда? – азартно предложила Аглая, наблюдая за реакцией Лады.

Девочка сначала было расстроилась, а потом радостно захлопала в ладоши.

– Шашлык из фруктов? Понарошку, да?

– Шашлык понарошку, а фрукты настоящие! – улыбнулась Аглаша и побежала на кухню за провизией.

Одновременно с этим раздался телефонный звонок, но Аглаша быстро включила автоответчик и притворилась, что её нет дома. Она ощутила сердцем смутную тревогу, однако не взяла трубку. Вряд ли сейчас какая-либо земная сила могла удержать её дома!

2

Аглая с детьми шагала по зелёным улицам. Был август, и всё дышало зноем. Солнечные блики зайчиками отскакивали от стеклянных небоскребов, растворяясь затем в городской пыли. Но сегодня Аглаша не замечала того, что прежде так угнетало её. Она ощущала в своих ладонях пухлые, маленькие ручки детей и вспоминала своё детство. Память нахлынула внутри неё мощной волной ярких, обрывочных воспоминаний. Перед глазами встал цветочный луг у бабушки на даче. В траве стрекотали кузнечики, тревожно вскрикивали крошечные полевые птички. Бабочки порхали в своём общем причудливом танце. И весь мир вокруг был рад маленькой Аглаше. Никто не указывал ей, кем ей быть, а кем нет. Не было бесконечных «нельзя», «если не сделаешь, то…» и прочих неприятных слов. Всё было просто и радостно. Вечером на даче плыл чудесный аромат яблочного пирога, и добрые бабушкины руки раздавали всем тарелки с заветным лакомством. Затем всё пропало, и перед глазами возникло балтийское взморье зимой. Папа держал её за руку, и холодный, колючий ветер был не так страшен. Серые волны с воем врезались в песок, выбрасывая всё новые и новые осколки янтаря, похожие на жжёную карамель. Аглаша с азартом подскакивала к самой кромке воды и быстро собирала, сколько успевала до следующей волны. С визгом убегая обратно к папе, она всякий раз слегка замачивала ноги. Он сердился и вёл её домой. На обратном пути они шли мимо знакомого соседа, и тот угощал их красными яблочками, покрытыми ледяной коркой. Они всё ещё висели на дереве, напоминая яркие фонарики или снегирей. Вдруг появилась другая картина: Аглаша закончила первый класс, была поздняя весна, и всё утопало в яблоневом цвету. Девочка спустилась со ступенек школьного крыльца и, заметив родное лицо в толпе встречающих, с радостным кличем ринулась в толпу. Мама протянула руки к ней навстречу и нежно обняла её. Мягкое хлопковое платье прижалось к Аглашиной щеке вместе с мамой, и для дочки оно навсегда осталось синонимом нежности и ласки. Поэтому покупая детям одежду, Аглая всегда украдкой прикладывала её к щекам и с прикрытыми глазами решала, приятна ли ей такая ткань. Мама в тот день пахла жасмином. Аромат был нежным и загадочным. Он сообщал особое отношение и нежность всем, кто общался с ней. Жасмин – символ безусловной любви на Востоке… Где же ты, тот самый, самый сладкий, самый волшебный жасмин? Отчего-то с годами этот аромат поблек и выветрился, словно в последующие школьные годы Аглаша чем-то провинилась или стала совсем иной.

Тиша с Ладой шли рядом и не представляли себе, о чём думала их мама. Им было достаточно того, что она рядом, пусть её мысли витали где-то далеко. Лада пела песенку про солнышко и всё вокруг. Тиша сосредоточенно разглядывал проезжающие мимо них машины. Каждый был занят своим делом, но при этом они образовывали единое целое. Каждый думал о своём, и в тёплом переплетении рук чувствовал себя лучше всех на свете.

Впереди показался парк. Дети радостно подпрыгнули и ускорили шаг. Аглая очнулась от своих воспоминаний и, почувствовав настроение детей, тоже заспешила к зелёной траве и деревьям. Внезапно безмятежность момента нарушил писк входящего сообщения на Аглашиных часах. Писк возвещал о получении новости от кого-то из родных с пометкой «важно». Аглая нахмурилась, но решила прежде разместить детей на траве под деревом, а затем уже собраться с духом и спокойно прочитать то, что ей прислали. Тревога кольнула её в сердце, и почему-то подумалось о муже. «Игорь!» – подумала она и поспешила расстелить покрывало на траве.

– Выбирайте самое красивое дерево! – безмятежно предложила она детям.

Тиша и Лада издали боевой клич и одновременно побежали к раскидистой плакучей иве. Её ветви словно зелёные волосы загадочной ундины плавно покачивались на ветру. Под этим деревом было уютно, как в домике: укрывая от жары и посторонних глаз, оно напевало под звуки ветра свои шелестящие песни, полные неги и заботы. Аглая улыбнулась выбору детей и разложила всё для пикника. Раздав им что-то для активных игр, она, наконец, смогла прочитать тревожное сообщение.

«Дорогая, у нас проверки. Если к тебе придут, не пугайся. Меня задержали до выяснения обстоятельств, не волнуйся. Люблю!»

Кровь отхлынула от Аглашиного лица. Все их общие радостные моменты пронеслись перед глазами. Промелькнули и ссоры, и болезни детей, и прочие неурядицы, прожитые вместе. Безличные фразы сообщения её нисколько не успокоили, а, напротив, посеяли в ней семена тревоги. «Должно быть, произошло что-то крайне неприятное… он бережёт меня. Государственных кексологов просто так не задерживают,» – рассеянно подумала Аглая. Пару минут она пребывала в какой-то вязкой апатии и не знала, что ей думать и чувствовать теперь. Но над её головой, в ветвях матушки-ивы уселась стайка свиристелей. Они переговаривались меж собой своими нежными, серебристыми голосами и напевали радостные, солнечные песни. Птицы будто сообщали всем вокруг: «Вы живы, возрадуйтесь, люди!» И Аглаша, заслышав их, открыла глаза и вспомнила, как прекрасен её мир, как дети ждали их совместного пикника и как её любимый муж хотел, что бы она была счастлива. Несмотря ни на что.

Вдохнув побольше воздуха, Аглая решила, что проживёт этот день так же безмятежно, как и планировала, посвятив всю себя детям и веселью. И она побежала к близнецам, сбросив босоножки где-то у дерева. Шелковистая трава шекотала ей ноги, а мягкая земля пружинила под ней, помогая бежать беззаботно и легко. Снаружи Аглаша была вся исполнена заразительным весельем, и только внутри неё тихонько звучала непрерывная молитва за мужа. Только бы вернулся, только бы был здоров!

3

Игорь сидел в стерильно пустой комнате. В ней были только стены и единственный, занятый им же стул. Ни окон, ни зеркал, никакой другой мебели. Только давящая пустота. Она словно сообщала ему: «Ты мой пленник. Если не повинуешься здешним правилам, так и проведешь остаток своих дней в моих безмолвных стенах!» Личные вещи у Игоря забрали, и он не мог ничем отвлечься или что-то написать. Это по-настоящему, ощутимо угнетало, как и полная неизвестность, в которой он пребывал вот уже несколько часов. Время тянулось и тянулось, переливаясь в бесконечность. Но у Игоря не было даже часов, чтобы хоть как-то следить за движением минут. Поскольку окон в комнате не было, трудно было понять даже, какая часть дня наступила или окончилась. Ровный, искусственный свет был неестественно ярким и нигде не давал укрыться от него: как ни поверни стул, почему-то в лицо светило одинаково резко и неприятно. Игорю вдруг вспомнились животные из контактных зоопарков времён его детства. Как же хорошо, что их давно запретили! Бедные звери целыми днями томились под такими же яркими лампами, не находя ни отдыха, ни укрытия. Прибавить к этому световому давлению ещё и постоянное присутствие посторонних людей, их касания и шум, и любой зверь проживал недолгую, полную дискомфорта жизнь. Теперь только Игорь ощутил в полной мере, как это ужасно быть пленником, когда кто-то может решать, быть тебе свободным или нет, жить или не жить, чем заниматься и когда спать.

Главной его радостью сейчас были мысли об Аглаше и детях. О том, как сильно он им нужен и как важно оградить их от всего этого. От давления, пренебрежения к частной жизни, от этой формальной и слепой агрессии, выраженной в том, что любой человек был лишь винтиком и не имел никакой ценности. Игорь вспоминал свою Аглаю: нежную и беззащитную, дерзкую и решительную, страстную и любознательную до всего в жизни. Она была такой разной! Но неизменно нуждалась в нём и всегда делилась с ним всем своим опытом и переживаниями. Эти доверие, любовь и забота, годами взращиваемые супругами, нельзя было заменить, никак и ничем. Потому что та цена, которой они были получены, для каждой пары, для каждой семьи была своя. Эти невидимые, но прочные нити, проходящие сквозь любящие сердца жили и пульсировали вместе с ними.

Перед глазами у Игоря проплывали сладкие моменты их семейной жизни. Смешные малыши, резвящиеся в парке, Аглаша, бросающая ему мяч и вечно не способная его поймать, их морской отдых, первая ночёвка в палатке и Аглашина борьба с ужом, нечаянно заползшим под её спальный мешок, первые неловкие шаги Тиши и Лады, их беззаботный смех и маленькие шалости. Затем Игорю вспомнилась новая Аглая, какой она предстала перед ним этой ночью – смелая, независимая, изобретательная. Сейчас он видел свой испуг от этой внезапной новизны, и ему было смешно. Ночью он вдруг усомнился, была ли Аглая сама собой. Может, в её реакциях замешено какое-то стороннее вещество? Сейчас Игорь понимал, что это не так. Но и те его мысли были для него объяснимы: разговоры с коллегами из соседних лабораторий заставили его изменить свою картину мира. Когда Игорь узнал, чем кормят всех, кто уже и ещё умеет есть, он почти перестал дышать. И решил во что бы то ни стало оберегать родных от ненужных воздействий, насколько это было возможно. Иногда ему удавалось раздобыть для жены и детей кексов без добавок, и тогда он радостно приносил их домой. Если бы люди не были так крепко приучены к кексам с самого раннего возраста, разве кто-то вспомнил бы о них? Неужто не заменили бы чем-то другим? Однако система последовательно поощряла эту зависимость. Чтобы затем лечить тех, кто не устоял больше всех и следить за каждым их шагом.

Наверно, активность Игоря стала слишком явной и кто-то заподозрил неладное… Или один из его коллег сообщил о его вопросах куда следует. Теперь это уже неважно. Хотелось бы понять, что от него хотят сейчас и как выйти отсюда. Собственная беспомощность злила Игоря не меньше, чем вся эта неясная ситуация. Впрочем, внутри себя он уже решил, что будет сильным и спокойным и не даст себя сломить никакому давлению. Силу духа и решимость в нём поддерживала она, Аглая, не давая отступить назад. Теперь, будто бы очнувшись от своих мрачных мыслей, Игорь стряхнул с себя одеревянелость и апатию. Он встал и принялся насвистывать какой-то весёлый мотивчик. Продолжая свистеть, он отжался раз двадцать и пробежался по комнате в разные стороны, насколько это позволяло его временное пристанище. Кровь побежала веселей, и пленник улыбнулся, потому что больше он таковым себя не чувствовал. Лениво потянувшись, Игорь взялся делать приседания. В это же время Аглаша с детьми радостно носилась по траве в парке, босая и взлохмаченная. Она думала о муже и вспоминала, как пыталась догнать его на утренней пробежке, а он неожиданно поддался, и вместе они покатились кубарем по склону холма. Как это было весело и неожиданно! Как они смеялись! И сейчас она бежала, будто бы с ним вместе, и ей было хорошо.

Игорь как раз перешел к махам ногами и руками, как дверь в его комнату отворилась и внутрь зашел человек в штатском.

– Разминаетесь, доктор? – иронично заметил он.

– В здоровом теле – здоровый дух! – бодро ответил Игорь. – Вы прервали мои занятия ради чего-то важного, не так ли?

Человек в штатском нахмурился, чувствуя, как от него ушла инициатива в этом словесном поединке.

– Безусловно! Простите, что прервал вас! – ядовито ответил он.

– Ничего страшного! Доделаю позже. Один момент, мне нужно завершить дыхательное упражнение – вредно вот так резко останавливать двигательную активность! – невозмутимо парировал Игорь.

Человек в штатском покраснел, но ничего не ответил. Трудно жить на свете, когда твоей единственной радостью является контроль надо всеми!

4

Аглая резвилась с детьми в парке, однако чувствовала: что-то происходит. Как там Игорь? Всё ли у него в порядке? Когда его отпустят? Тысячи вопросов роились в Аглашиной голове, но она упорно переключала своё внимание в настоящий момент. Обнимая детей, она думала о том, какие они нежные и ласковые и как сладко пахнут их макушки. Дети попросили есть, и Аглая охотно откликнулась на их просьбы и со счастливым лицом извлекла из сумки для пикника летние лакомства. Сочные, сладкие, свежие! Кексы тут были явно лишними. Как же здорово ощущать свою свободу, как здорово иметь выбор и делать его самой! Это самый роскошный подарок самой себе – расширить свой взор до масштабов целого мира, когда прежде он был так узок, что вмещал лишь кексы да Аглашины переживания! Теперь же Мир Аглаши был огромен и прекрасен, и никаких искусственных преград не существовало!

Тиша и Лада аппетитно хрустели фруктовыми ломтиками и хватали бутерброды с деликатесным салатом айсбергом и помидорами. Аглая залюбовалась было их довольным видом, но вспомнила о собственном голоде и бросилась их догонять, уплетая за обе щёки летние лакомства. Обед в парке длился и длился, неспешно, без суеты, и это придавало столько сил молодой маме с детьми, что все жизненные невзгоды казались преодолимыми. Аглая ощутила это в полной мере, искоса поглядывая на солнце и сверкающие от его лучей зеленые ветви деревьев. «Это будет всегда! Что бы ни придумали люди! Природа воспрянет, и снова и снова будут деревья, солнце, трава, реки и моря! Они переждут, перетерпят холода и тяготы, и снова поднимутся навстречу самой жизни! Жизни ради жизни!» – торжествующе подумала Аглая и мысленно направила Игорю всю свою любовь и поддержку.

Игорь, тем временем, вёл формальную беседу со старшим дознавателем. Не выказав никакой агрессии или страха, он спокойно отвечал человеку в штатском на все его вопросы, ни разу не дав себя запутать. «Всё-таки, движение – это жизнь! Не попрыгай я тут, кто знает, как бы я отвечал ему после стольких часов в духоте и неподвижности?» – думал про себя Игорь, сохраняя на лице общепринятую бесстрастную маску. Старший дознаватель, между тем, начинал закипать. Ему хотелось обедать, играть в пин-понг в общей рекреации и съесть заслуженных кексов, наконец! Ему обещали подготовленный объект для допроса, пятый за сегодняшний день, и вот, на тебе – объект свеж и полон сил и подступиться к нему не удаётся! Дознаватель пролистал личное дело Игоря и нашел что-то про семью. Мысленно потерев руки в ожидании быстрой добычи, он принялся провоцировать допрашиваемого разными намёками про его близких. Игорь ждал этого и потому демонстрировал полное безразличие. Говорите, упечь жену в лечебницу для кексоголиков? Она исправно выполняет все рекомендации в течение многих лет и на отличном счету в клубе анонимных кексоголиков. Забрать детей? На каком основании? В крайнем случае, у них много ближайших родственников, отличающихся завидным здоровьем и хорошей работоспособностью. Задержать меня и разлучить с семьей на долгое время? Назовите причину. Если есть обвинение против меня и вы собираетесь завести дело, я замолкаю – зовите адвоката. Обвинения нет? Время максимально допустимого задержания прошло. Давайте прощаться! Вот так Игорь и беседовал со своим визави. Дознаватель вспотел так, словно допрашивали его самого. Словесный пин-понг с этим кексологом вымотал его. Всему виной разнорядки и ограничения! Якобы против государственных служащих нельзя применять физическое насилие при допросах! И вот результат! Ему придётся уступить кексологу и отпустить его! Нонсенс! Но, вспомнив об обеде и отдыхе, дознаватель слегка остыл. Снова надев на себя формальную мину, он в безличных выражениях сообщил Игорю, что тот свободен и сейчас за ним придут. Но если будут какие-то прецеденты и подозрения, то… Тут он многозначительно замолчал. Игорь вежливо кивнул ему и пожелал хорошего дня. Дознаватель выскочил из его бокса и за дверью первым делом расстегнул свой плотный китель на все пуговицы. Игорь улыбнулся и мысленно поблагодарил все светлые силы и Аглашу. Ведь все битвы происходят внутри нас.

Освобожденный от непонятных претензий, Игорь вышел из стеклянного монолита и вдохнул полной грудью. Солнце было ещё высоко, но было понятно, что у всех добрых людей обед давно закончился. Купив питьевой воды, Игорь выпил всю бутылку залпом и совершенно счастливый пошел домой. Решив пройти через парк, он залюбовался резвящейся малышней. Вот бы побегать вот так, посреди рабочей недели со своими, подумалось ему. И тут он неожиданно увидел свою Аглаю. Она метала тарелку, а их дети пытались поймать. Тиша кидал ей обратно, и она шутливо уворачивалась. Не веря своим глазам, Игорь всё же направился в сторону прекрасного видения. Чем ближе он подходил к нему, тем более явным оно становилось.

– Аглаша! Тиша! Лада! – радостно закричал он.

Родные повернули к нему голову и с оглушительными криками счастья бросились в его объятия.

– Игорь! Тебя отпустили! Ура! – вопила Аглая.

– Папа! Папа! Ты с нами в парке! Сбежал с работы? – кричали наперебой радостные дети.

Он обнял их всех так крепко, словно они были разлучены целую вечность.

– Знаешь, моя дорогая! Мне кажется, вместе мы можем всё! Я это понял! – негромко сказал он жене. – И ещё я думаю, что у нас всё получится! Все твои новые идеи, они оживут, слышишь?

– А я это и так знаю! Хочешь услышать, почему? Потому что ты со мной, даже когда ты не со мной! Как хорошо, что я не кексоголик, правда? Спасибо кексам, что показали мне, отчего я отказывалась всю жизнь! – уверенно заявила Аглая.

– Ты не кексоголик, ты моя любимая жена! Если бы ты только знала, как твоя поддержка спасла всех нас! – тихо проговорил Игорь.

– Знаешь ли ты, что был с нами весь день? Я не забывала о тебе ни на миг, и всё наше веселье и радость делила с тобой! – прошептала она.

– В твоей новой фирме найдётся вакансия для мужа-кексолога? – вкрадчиво спросил он.

– Конечно! Без мужа-кексолога моя фирма не справится! – счастливо засмеялась она и обняла его покрепче.

Наш лось!

– Лиза-Лиз, держи закуску, будешь у нас за лёгкий провиант отвечать! – весело прокрякал Тёма, главный заводила в их группе студентов-медиков.

Лиза слегка порозовела, приняв из его рук небольшой пакет с едой. Тёма был первым, кто поддержал её идею устроить ночевку в палатке прямо в лесопарке на окраине Москвы. Ей давно хотелось увидеть тамошних сохатых обитателей, сделать их фото, встретить рассвет… И вот, сбылось! Они все дружно шагают от метро, увешанные палатками, спальниками, рюкзаками, будто собрались сплавляться по реке или покорять далёкие горные вершины, шутят, смеются, обнимаются прямо на ходу.

– Тём, закуска есть, а вот из горячительного ни-че-го! Что это за поход такой? – вдруг воскликнул Пашка, их активный одногруппник и балагур.

– Пашк, о, точно! Други, зайдём-ка в магазинчик! А дамы любезно постерегут вещи! – Тёма энергично потёр ладони и повёл своих товарищей за вином. Однако у самого порога он остановился и, подойдя к девочкам, вкрадчиво спросил:

– Предпочтения имеются, дамы?

Лиза смущенно пролепетала:

– Красное полусладкое…

Вика выдохнула:

– А мне бы портвейна светлого, янтарного такого…

Остальные девочки промолчали. Им было всё равно.

– Что ж, слово дамы – закон! Будут вам драгоценные вина! А нам что-то покрепче, но не сильно! – засмеялся Тёма и побежал добывать согревающие напитки.

Дело было после летней сессии, но ночи стояли ещё прохладные и сырые, словно лето решало – наступать ему или нет.

Вскоре мальчики вынырнули из недр магазина уже с добычей. И они продолжили свой путь до леса. Зелёная прохлада и аромат лесных цветов манили их и обещали им интересное приключение.

– А вот и наша полянка! Давайте у этих берёзок примостимся, а? – Пашка уже предвкушал песни у костра, море вина, весёлых девчонок, сидящих рядом.

– Давайте! – Лиза поддержала его и робко поставила пакет с провиантом под белоснежный ствол.

Остальные согласно загудели и принялись раскладывать вещи. Работа спорилась, и через несколько минут небольшая лесная полянка напоминала лагерь настоящих путешественников. Мальчики расставляли палатки, сосредоточенно вбивая колья в землю. Девочки хлопотали с едой и расстилали флисовые мягкие пледы на траве. Наконец, дошла очередь и до костра: вечерело, и на поляне повеяло влажной прохладой.

Девочки зябко поёжились, и мальчики побежали за щепами, хворостом и брёвнами. Дело было в начале двухтысячных годов, и на костры в парках тогда смотрели сквозь пальцы.

– Тём, ты мне друг? Вот скажи честно, ты из-за лосей сюда пришёл? – вкрадчиво поинтересовался Пашка, догнав его у самого оврага.

– Ну, Паш, ты же всё понимаешь! Кому лоси, а кому девчонки! – смешливо ответил Тёма.

– А у тебя общий интерес? Или конкретный? – одними губами зашептал Паша.

– Паш, мне тоже нравится Лиза, если ты об этом. Пусть сама выберет кого-то – вот и посмотрим, чья возьмёт! – дерзко ответил Тёма, почти не понижая голоса.

Паша побледнел, но ничего не ответил. Всё-таки, будущий врач должен уметь владеть собой, думал он, собирая хворост, хотя ему страшно хотелось набить морду своему товарищу.

Позади него шли ещё три одногруппника: Вася, Стёпка и Колян. Они смеялись и что-то оживленно обсуждали меж собой. Было очевидно, что им некого делить, и они просто радовались жизни. Счастливые, думал расстроенный Пашка. Он хотел было уйти в лагерь и побыть немного сам с собой, пока шёл. Однако друзья догнали его и смеясь принялись спрашивать его про горячительные напитки и лосей.

– Паш, нам-то хватит Арарата, а? Лосей не пропустим? – поинтересовался Стёпка, широко улыбаясь.

– Да-да, нам вот тоже интересно! – хихикнул Колян.

– Не будьте занудами! Гораздо интереснее, как девчонки попробуют своих сладких вин и станут весёлыми да обнимательными! А вы – коньяк, лоси! Что за стариканы собрались тут! – пристыдил их Вася, потирая ладони в предвкушении всеобщего согласия и ласковых, девичьих обнимашек.

– Вот почему, почему вам всем нужна выпивка и девчонки?! Объясните мне! Неужели нечем больше интересоваться?! Вот совсем нечем, да?! – вдруг взорвался обычно сдержанный и добродушный Пашка.

Ребята затихли и посмотрели на него.

– Друг мой, только не говори, что ты тут из-за лосей! – Стёпка не выдержал и хрюкнул от чувств.

– Прости, что задели твои высокие чувства своими низменными страстями! – в голос захохотал Колян.

Тут и Вася не выдержал и поддержал общий весёлый гул своим хохотом.

Паша с видом оскорблённого рыцаря молча развернулся и пошёл на полянку.

– Ребят, неужели лоси?! Ущипните меня! – красный от смеха промычал Колян.

– Лоси, как же! Мне кажется, у лосей есть имя, только ведь не признается, гад! Петь да гитаре бренчать, так это пожалуйста, Пашка – душа компании! А как речь о прекрасной половине человечества, всё, другой человек! Так что, делайте ставки, господа, кто эта загадочная незнакомка! – с заговорщическим видом поведал им Василий.

– О, давайте поспорим! Варианта ведь всего четыре! – снова заржал Стёпка.

– А, давайте! И в самом деле, зачем ему весь этот поход, если её нет здесь с нами? – согласился отсмеявшийся Колян.

– По рукам, ребят! Только решим, кто за кого, лады? – обрадовался Вася-комбинатор.

Вскоре и они вышли на общую поляну, торжественно неся хворост и брёвна. Их загадочные, сияющие лица и молчаливое согласие наводили на мысли о каком-то общем интересном деле. Либо о том, что они выстояли битву за разжижку для костра и теперь гордо несли свою добычу людям. Девочки подсознательно выбрали второй вариант, просто им так хотелось верить в рыцарей и таинственную мужскую силу. Теперь они восхищенно провожали взглядами своих героев и добытчиков. Нервное и мимолетное появление Пашки осталось для них незамеченным, ибо к этому он и стремился. Но ведь нужно же было кем-то восхититься, похвалить и вдохновить на дальнейшие подвиги! Вот тут как раз очень кстати оказались гордые и смеющиеся Коля, Вася и Стёпа, с такой небрежной лёгкостью тянущие свои неподъемные, в глазах девочек, грузы.

– Дамы, сейчас будет жарко! – пообещал Вася, и друзья дружно гаркнули в знак согласия с ним.

Следом за ними из лесу вышел довольный и уверенный в себе Тёма и тоже получил свою порцию похвал, отчего засветился ещё больше.

Пашка сидел в стороне и, никем не замеченный, тихо разводил костёр. Он кропотливо стругал щепки и так старательно расставлял ветки вокруг огня, словно от этого зависела его жизнь. Пламя взялось и попросило ещё деревяшек. Паша щедро обложил его поленьями и, убедившись, что жар стабильный, подошел к девочкам и позвал их погреться. Они завизжали от восторга и побежали к костру. А ребята с брёвнышками и хворостом так и застыли в своих позах, готовые принимать похвалу. Только дарить им её было уже некому. Теперь из героев они превратились в грустных клоунов, которых освистали и покинули зрители. Нехотя двинулись и они к костру.

– Думаешь, твоя взяла? – злобно прошипел Тёма Пашке.

Тот поднял на него голову и спокойно ответил:

– Я не думаю, я просто разжёг костер…

В этот момент на небе что-то зловеще загрохотало, засверкало, и на едва согревшихся студентов обрушился летний ливень. Он шёл безжалостно, стеной, заливая всё вокруг мощными струями.

Пашка вскочил и по очереди стал поднимать кричащих девочек. Его товарищи опомнились и присоединились к нему. Когда одногруппницы оказались в палатках, мальчики взялись спасать съестное. Здесь их ждало фиаско: почти вся еда намокла и набухла, жадно вобрав в себя всю влагу. В сносном состоянии остались только черешни и купленное вино с коньяком.

Собравшись в своей палатке, насквозь мокрые мальчики обсуждали ситуацию.

– Ребят, кажется ужин отменяется! У нас только выпивка да ягодки! – ухмыльнулся Колян.

– Ты забыл, мы тут не из-за еды, мы ищем лосей! – хихикнул Стёпа.

Пашка с Тёмой молчали и, набычившись, поглядывали друг на друга.

– Таак, други мои, по-моему, у нас здесь гром и молнии не только снаружи! – ехидно заметил Вася.

В этот момент в соседней палатке кто-то громко чихнул. Ребята переглянулись и вспомнили о промокших насквозь девчонках.

– Фиг с ними с молниями, у нас девчонки заболеют! Надо их срочно согреть, да и самим бы не помешало! – воскликнул Тёма.

– Согласен! Пойдёмте к ним в палатку! Наша-то течёт! – заметил Пашка.

– О, люди, пока мы тут препирались, у нас все спины мокрые! Крыша дырявая! Чья матчасть!? – возмутился Стёпа.

– Чёрт! – дружно воскликнули мальчики и побежали в соседнюю палатку.

Палатка девочек была по-настоящему большой и сухой, как любая хорошая новая палатка. Кажется, папа одной из одногруппниц привёз её из Швеции. Намокшие девочки завернулись в пледы и сидели, сгрудившись точно маленькие птички зимой. И вдруг один за другим в их тёплый, уютный домик залетели их мальчики. Снаружи завывал ветер, летели ветви, и ливень разошелся так, как будто наступил всемирный потоп. Но промокшие ребята улыбались. Ведь теперь и они очутились в сухом месте, а заодно принесли своим подругам кое-что из припасов. Мокрая одежда была бесцеремонно скинута, пледы поделены между участниками, и, пожалуй, главным вопросом было, с чего начинать согревательное распитие.

– Вообще-то, мы врачи, и прекрасно понимаем, что по-настоящему это никого не согреет! И коллективное пьянство, знаете ли… – начала заумным тоном Люба.

– Люб, вообще-то нам холодно и нужны калории, так что давай исходить из того, что есть! И какое коллективное пьянство! Разве мы тут для этого? – перебила её возмущенная Лиза.

– Девочки, не ссорьтесь! Примите терапевтическую дозу красного вина, пожалуйста! Чтобы не заболеть! А я вам песенки спою, хотите? – ласково влез в их перебранку Паша.

– Хотим! – дружно ответили все девочки.

Вскоре вино было почато, черешни съедены, а песни лились одна за другой.

В палатке сразу сделалось тепло и уютно, будто кто-то накрыл всех пушистым пледом. Песни становились всё надрывнее, запасы незаметно иссякали. И вскоре вся компания дружно погрузилась в глубокий сон. Всем снилось разное. Лизе снился лось, который ел черешни с её рук и кивая говорил «спасибо!» Пашиным баритоном. Тёме привиделся горный поход со всеми его трудностями и лишениями, он напролом, вопреки всему шёл к вершине, а там стояла Лиза в красивом платье и трогательно улыбалась ему. Коляну и его друзьям, которые основательно перебрали, снились танцы, женщины и какая-то суета. Паша спал и видел Лизу в образе тургеневской девушки, с томиком стихов в руках, трепетно ждущую своего возлюбленного в беседке. Лизиным подругам снилось разное: и мускулистые мужчины с суровыми лицами, сражающиеся с кем-то, и отдых у моря, и бесконечные покупки, и даже Толстой, грозящий пальцем.

Наутро тучи уплыли далеко от Москвы, и небо озарилось жарким солнцем. Палатка нагрелась, но все продолжали спать, ибо вечер был неожиданно бурным. Однако когда солнце приблизилось к зениту, многие проснулись от жажды, неизбежно разбудив остальных товарищей.

– Ребят, это мы что же, как хомяки спали, кучей? Да притом вот так бесчувственно, выключились и всё? – просипел Вася и потянулся за бутылкой воды.

Её тут же перехватили остальные и жадно тянули воду, пока не допили всю до донышка.

Вдруг раздался нежный голосок Лизы:

– А как же лоси? Мы всё проспали?! Мы же из-за них тут! – воскликнула она в расстроенных чувствах.

В палатке повисла тишина. Не встретив ни у кого понимания, Лиза расплакалась. Совсем как маленькая девочка, она закрыла лицо руками и, растирая слёзы по лицу, зарыдала в голос. Мальчики растерялись, девочки принялись её гладить по плечам и уговаривать. Тёма изобразил гримасу отвращения: улыбающаяся Лиза во сне нравилась ему больше. Паша задумался на секунду, а потом потянулся за телефоном, быстро что-то набивая на нём. Вскоре телефон радостно пиликнул, а Пашино лицо просияло.

– Лиз, мама утром гуляла с собакой и видела нашего лося! Он тебе привет передавал, смотри! – и Паша показал ей фото лося в лучах утреннего солнца. Он позировал у ручья в том самом парке, в котором они решили остановиться с палатками.

Лиза перестала плакать и посмотрела на Пашин телефон. Её глаза просветлели и заулыбались прежде губ. Она захлопала в ладоши и, смеясь, воскликнула:

– Наш лось! Наш лось нашелся! Это же тут, у ручья, за поворотом! Наш лось!!!

Лизино настроение передалось всем. Ребята улюлюкали, девочки хихикали. Паша мгновенно стал всеобщим героем. И даже Лизиным. Один Тёма нахмурился:

– Нашлось-нашлось! Что нашлось? С кем я в поход пошёл, боже, пьяницы и истерички!

Но его уже никто не слушал, потому что все побежали к ручью искать то самое лосиное место и умываться.

Сонина правда

Тишина. Как приятно слушать её здесь! Когда хрустальный воздух чист и свеж, и крики птиц слышны в полную силу – они раздаются неожиданно и тут же растворяются в осенних стенах леса. Редкий лист упадёт на землю, и этот звук тоже слышен от начала и до конца, будто вкус и послевкусие хорошего чая. Вот дубовый лист с шумом оторвался от родительской ветки и начал своё падение через соседние ветви, в своём последнем вальсе задевая другие листья и ягоды рябины. Заключительным аккордом его падения стал шелест о лиственный ковёр у основания дуба. Тогда он, наконец, замирал, и снова наступала тишина. Здесь, вдали от города, все звуки рождались в тишине и потому были слышны от начала до конца. Однако нисколько не раздражали, а, напротив, завораживали. Их хотелось слушать снова и снова – отчего-то внутри создавалось удивительное чувство наполненности и покоя. А запахи… Запахи хотелось вкушать, не смешивая. Аромат терпкого осеннего листа, запах опят, дружно толпящихся на пне, запахи влажной земли, печного дыма, утренней каши – всё казалось изысканным и волшебным, будучи при этом самым что ни на есть обыкновенным, каждодневным, привычным. Краски… Разве возможно их описать словами? Бархатные стволы деревьев всех оттенков коричневого, рыжая ржавчина глины, разноцветный пожар листьев, уцелевших на деревьях, красные огни рябины, серые переливы прелых прошлогодних листьев, валунов, отдыхающих полей, черные и белые галочки птиц, парящих в небе… Яркость нового бирюзового платья на фоне пустынного пейзажа, розовые щёчки младшей девочки, кремовые тона шерстистых козочек, шоколадные завитки бараньей шерсти, сочные мазки красок на петушиных перьях, пронзительная белизна гусиных шей…

«На воле всё иначе! На воле вкусно, и не может быть никакой скуки! Всё вокруг наполнено смыслом!» – размышляла Соня, покачиваясь в кресле-качалке на веранде своего деревянного дома.

Где-то неподалёку эхом разносился задорный детский смех, лай собак, окрики пастуха. Соня зажмурилась от удовольствия. Теперь не надо никуда спешить, поддаваться суете большого города, обманывать своё чутьё мириадой никому ненужных дел. Можно просто быть. Как же хорошо, Господи!

Соня раскачивалась на кресле с прикрытыми глазами, и качалка несла её, словно лодка, по волнам её памяти. Ей подумалось вдруг о девичьих годах, о напряженной работе в большом городе, откуда она была родом. Вспомнились сверхурочные, командировки, поздние возвращения домой, ночные огни столицы, дорогие кафе, флирт, магазины – непрерывная яркая карусель, в которую Соня была крепко впряжена и скакала, как цирковая лошадка, по кругу и без оглядки по сторонам. Хорошее образование в университете, языки, приличная должность в IT-фирме, надежды её родителей – сейчас это всё казалось чужим сном, а вовсе не её жизнью. Но тогда Соня просто бежала, быстрее и лучше всех, как хотели мама с папой, бежала по инерции, набирая обороты от одобрений окружающих. Бежала долго, слепо, не разбирая дороги. И внешне, по меркам современной жизни, она была очень успешной. То есть хорошо оплачиваемым работником в модной сфере, с престижным образованием, приятной внешностью и амбициями.

Эти самые амбиции подхлёстывали её и гнали вперёд, только вперёд, звуча в голове папиным голосом. Отсутствие личной жизни, глянцевый флирт на работе не в счёт, почему-то никого не смущало: девушка ведь работает, она занята, успеется ещё! Однако, когда Соня подошла к 30-летнему рубежу, разговоры сменились на резко противоположные, будто подошел срок её годности. Все вдруг вспомнили, что она – женщина, и у неё должна быть семья и дети. Причём немедленно и в строго определенном количестве. Давление присутствовало в каждом дне. Начиналось оно с невинных утренних шуток на работе, продолжалось в переписке с подругами в течение дня и завершалось мощными аккордами маминых звонков и обедами с родственниками по выходным. А ночью Соня лежала без сна и прокручивала в голове самые обидные шутки о её незамужности. Слово незамужность как-то слишком хорошо рифмовалось с ненужностью. Почему всё так? Может, потому что сначала она соответствовала одним требованиям, теперь поступили другие? Но где во всём этом перечне она сама? Просто сама? Что хочется ей самой? Тупиковый вопрос заканчивался слезами в подушку, ведь Соню учили быть хорошей девочкой и делать то, что должно, а вовсе не то, что хочется. И сонино «хочется» попросту растворилось во времени… Так грустно и тоскливо ей ещё не было никогда в жизни!

Вот тогда-то Соня и начала «чудить», как выразился её папа. Стала ходить на танцы, брала уроки живописи и вокала, попросилась в поход, прыгнула с парашютом, уехала на Крайний Север с геологической экспедицией, приняла участие в велосипедном марафоне – столько всего сразу! Словно она неожиданно для себя открыла вкус жизни и принялась жадно вбирать её в себя: едва пережёвывая и кое-как усвоив, Соня уже хваталась за что-то новое и радостно шла дальше. Жизнь раскрывалась перед нею великолепным цветастым веером, и пропустить что-то теперь, после тридцатилетнего сна и прозябания в чужих требованиях, казалось ей немыслимым кощунством. Родственникам Соня хладнокровно научилась отвечать, что так модно, и продолжала заниматься тем, что ей интересно.

В этот же период Соня познакомилась со своим будущим мужем. Он спас её от разъяренного северного оленя, и этим совершенно покорил испуганную девушку. В тот момент жизнь завертелась ещё быстрее. Нырнув с головою в новый роман, Соня и вовсе стала недоступна пониманию ближайшего окружения. Она забыла обо всём на свете, вышла замуж и уехала с мужем в очередную экспедицию. Нелюбимую работу она, разумеется, давно оставила. Родители с ностальгией вспоминали её недавние увлечения и мечтали, что бы время детских сониных поисков наступило снова. Но до Сони было не докричаться, теперь она ощущала, чего хочет, и мнение других людей её уже не интересовало. Какие метаморфозы! Соня и сама с трудом узнавала себя, но ей это по-настоящему нравилось!

Перед сониными глазами мелькали воспоминания тех лет: палаточные лагеря в горах, вблизи моря, на скудных северных землях, в жарких крымских долинах, и бесконечное чувство счастья. Всё время вместе, всё пополам. Так прошло два года. И тут в безоблачную идиллию прокрались ссоры – по капле, по мелочам, по ерунде. Соня кричала, плакала, топала ногами, уходила за ближайший холм, в деревню, к морю. Он ухмылялся и невозмутимо продолжал заниматься своими делами. Темнело, в лагере начинали волноваться, искать обиженную жену главного геолога. Все, но только не он. Она возвращалась под смущенные уговоры его друзей. Он же и не замечал её прихода, будто бы так и надо. Сонина жизнь стала напоминать качели: любовь и сердечность сменяли ссоры и равнодушие. Она сильно расстраивалась и много плакала, не понимая, что происходит. Как вдруг выяснилось, что вскоре она станет мамой. Огорошив мужа неожиданной новостью, Соня собрала вещи и уехала домой, в Москву. Он никак не проявлялся пару дней – ни звонил, ни писал, но однажды приехал среди ночи и обнял её так крепко, что она забеспокоилась за свои хрупкие плечи. Муж даже отменил пару экспедиций, чтобы не оставлять Соню одну. До рождения сына в их семье царили мир и любовь.

Но вот маленький Славик взялся за режим сна своих родителей. Соня крепилась, как могла, однако усталость, слабость и гормоны брали своё. Она много плакала, что-то кричала мужу, а он разворачивался и уходил. Иногда возвращался в тот же день, иногда на следующий. А потом и вовсе возобновил свои экспедиции. Из своих бесконечных поездок он возвращался довольным и счастливым. Соня радовалась про себя и думала – соскучился! Но однажды она решила встретить его на вокзале, прямо со спящим в коляске Славиком. Это мероприятие далось ей с большим трудом, и теперь молодая мама стояла на перроне вместе со всеми бесконечно гордая собой и счастливая. Плавно подъехал поезд и молча выпустил всех пассажиров. Навстречу Соне шёл радостный муж, обнимающий за талию совсем молоденькую девушку-студентку. Они смеялись и шутили. Затем вдруг остановились и затянулись долгим, страстным поцелуем. Жены коллег в ужасе посмотрели на Соню, ожидая бури и скандала. Но та словно окаменела. Как в замедленной съемке в кино она наблюдала: вот муж и его любовница, наконец, оторвались друг от друга и отправились к выходу с платформы. Они шли прямо на Соню. Но прошли мимо, так и не заметив. Она осталась стоять на том же месте. Знакомые бросали на неё сочувственные взгляды. Женщины опускали глаза. Кто-то дружески похлопал по плечу. И лишь один их общий знакомый по-деловому взял её под руку и повёл к парковке. Там он осторожно отсоединил люльку с малышом и пристегнул её ремнём на заднем сидении, сложил шасси коляски в багажник, посадил Соню рядом с собой и повёз её домой. Помнится, он спросил её, отчего она не плачет. Но она слышала его будто издали и не могла ничего сказать в ответ. Друг вздохнул и деликатно довёз её остаток пути. Там он так же плавно собрал коляску и помог поднять её на второй этаж. Соня сказала «спасибо» и ушла. Дома никого не было. Соня так и села в прихожей, в зимнем пальто. Славик безмятежно спал в своей коляске и никого не беспокоил.

Соня вдруг очнулась и кинулась лихорадочно собирать свои и детские вещи. Вызвав такси, она, стиснув зубы, позвонила маме и коротко объяснила, что хочет пожить у неё несколько дней. Мама услышала спокойный голос дочери и ничего не заподозрила. Соня ехала в такси и удивлялась сама себе: с тех пор, как она начала «чудить», с родителями они общались крайне редко и весьма натянуто, и вот, слыша в голове их предостережения о чересчур поспешном браке, она, униженная и отчаянная, снова едет к ним. Наверное, это цикличность жизни. Или какие-то недоработки прошлого. Впрочем, подумала Соня, опомнившись, как же хорошо, что у неё есть родители и она может обратиться к ним за помощью в такой момент! Как же мне повезло, подумала Соня и хлюпнула носом. Водитель такси участливо протянул ей салфетки, и она впервые за день улыбнулась, поблагодарив его.

– Всё наладится, вот увидите! Такой карапуз у вас классный! – тепло произнес он.

Соня улыбнулась шире и кивнула. Конечно, всё наладится!

Воспоминания проносились в Сониной голове с такой скоростью, что она, порой, не могла отличить одно от другого. Однако ей было достоверно известно, где она сейчас, и этот объёмный, живой настоящий момент был её реальностью. Реальностью, которую она создала для себя сама! Она вспомнила, как жила у родителей во время разлада с мужем. Вместо ожидаемых ею претензий и упреков она встретила сердечность и поддержку. Словно и, правда, вернулась домой. Мама умилялась внуку и старалась наполнить жизнь Сони уютом и приятными моментами. Папа стоически гулял со Славиком так долго, что Соня всякий раз нервничала, не заблудились ли они в ближайшем лесопарке. И пока малыш спал, женщины были заняты беседами, чаем, совместной готовкой, рассматриванием фотографий и всякими приятными делами, коих Соне давно остро не хватало. Это было время в темпе вальса с приятной медлительностью и привкусом радости, ведь Соня заново знакомилась с собой и родителями. Впервые в жизни никто не судил её и не ожидал от неё каких-то соответствий, ей просто радовались и принимали как есть.

Муж вспомнил о Соне на пятый день. Возможно, в холодильнике кончилась еда, заботливо наготовленная ею к приезду долгожданного супруга. А, может, в нём проснулась совесть или любопытство. Как бы то ни было, в мамином доме раздался звонок в дверь, и на пороге оказался он.

– Гоша? – брови Сониной мамы поползли вверх.

– Да, это я. Соня со Славиком у Вас? – церемонно поинтересовался он.

– Их нет, по делам уехали, – сдержанно ответила тёща, пристально рассматривая нерадивого зятя.

– Ясно. Я подожду, – коротко заявил он и прошёл внутрь.

Однако его терпения хватило лишь на час. Сухо попрощавшись, он удалился, так ничего и не сказав. Вскоре Соня вернулась от подруги румяная и довольная. Пообщалась-повидалась, а тут мама бледная, как смерть. Говорит, муж твой приезжал, просидел час, молча рассматривая мой цветник на окне, и уехал. «Просто уехал?» – удивилась Соня. Мама пожала плечами. Выходит так. Соня тоже пожала плечами и принялась раскладывать яблоки, купленные на рынке неподалеку от маминого дома.

Так прошло несколько дней. И муж снова проявился. На этот раз он настойчиво звонил Соне, писал ей нежные сообщения и письма. Соня посмеялась, ответив ему один раз «Тебя бросили, да? Сочувствую!» Больше она ему не отвечала. Затем последовали букеты цветов и любимые Сонины конфеты с грильяжной начинкой. Игрушки для Славика, деньги в конверте, обещания любви и ласки. Муж словно в скоростном режиме пытался наверстать то, что было им упущено в предыдущие годы. Соня всё принимала и забавлялась. Ей было любопытно, насколько его хватит, насколько далеко зайдёт он в своей игре в завоевание. Однако на этот раз муж проявил упорство. Он написал длинное рукописное письмо, в котором признавал все свои провинности перед Соней, говорил о любви к ней, о своей готовности измениться. И даже сообщал, что уволился с должности постоянно мотающегося старшего геолога и стал каким-то начальником в ведомстве. Ради Сони, подчеркивал он. А ещё он затеял ремонт в их квартире (Сониной бабушки квартире) и готовил жилище к их возвращению домой.

Соня читала всё и тоскливо замечала, что поддаётся этому напору, хотя ведь решила же, что ни за что. А тут ещё выразительные мамины взгляды и её короткое, но ёмкое «изменил один раз, значит, будет и второй, а, может, это уже и был второй или десятый?» И Соня перестала спокойно спать, не зная, что и думать. Её раскачивало, как лодку в шторм. Трудно было вот так взять и вычеркнуть столько счастливых лет вместе! А тут ещё Славик! Мальчику нужна нормальная семья, разве нет? Соня уговаривала себя и затыкала уши от своих собственных мыслей. Она похудела и осунулась. Родители, наблюдая за разительными переменами с дочерью, о чём-то коротко перешёптывались в коридоре и вели долгие споры у себя в спальне. А потом мама с сияющим лицом подошла к Соне и торжественно вручила ей путевку в санаторий от папиной фирмы.

– Съездите с малышом, подышите воздухом! И ты развеешься! А нам с папой ещё весной дадут! Славику спокойная, счастливая мама нужна, а не тень, тающая на глазах! – искренне попросила мама.

Соня подумала пару секунд, затем вдохнула глубоко и привольно и ответила:

– Спасибо, мама! – и внутри неё расслабилась какая-то невидимая пружина.

Значит, так и должно быть! Значит, так сейчас нужно! Как же хорошо, когда кто-то подставляет своё плечо в такие минуты! Как хорошо, когда ты не одна! Сонины глаза заблестели от слёз, и она крепко обняла свою маму, заново ощутив, что такое забота и благодарность.

Подошло время отъезда, и Соня поймала себя на мысли, что она неплохо провела время у родителей. Но пришло время двигаться вперёд и что-то менять. Мама была права – её внутренний мир нуждался в успокоении и новых впечатлениях. Впрочем, жизнь покажет – главное, открыться ей навстречу! Соня ехала со Славиком в машине папиных друзей и радовалась, как всё удачно складывается.

За окном блестел снег, могучие ели в белых шапках стояли, как часовые вдоль дороги, а лесные птицы приветствовали всех проезжающих. Вскоре они выехали на вершину холма, и сверху открылся вид, захвативший дыхание всех в машине. Поля, долина реки, извивающейся вдоль уютной деревни, и светящиеся белизной стены монастыря неподалёку. С полями соседствовал тёмный бор с янтарными стволами сосен. Из печных труб вырывался дым, рисуя причудливые узоры на небе. На площадке близ деревни резвились ребятишки. Деревенские псы сидели неподалеку мохнатыми стражами и участливо наблюдали их игру, помахивая хвостами.

– Что это за чудо? – только и смогла вымолвить Соня.

– Это село Заречье, совсем рядом с нашим санаторием! – улыбаясь ответил папин сослуживец.

Соня восторженно смотрела по сторонам, не в силах оторваться от чудесного вида. «Кажется, теперь я дома!» – пронеслось у неё в голове тогда. Но она отогнала эту мысль, как неурочную.

Впереди было много солнечных дней, свежего морозного воздуха, тишины и маленьких радостей, новых знакомств, свежего молока и давно забытого чувства покоя. Славик словно почувствовал мамину гармонию и прекрасно спал и кушал все 10 дней в санатории. Они много гуляли, осматривали окрестности, и сынок спал всё положенное время, давая маме полюбоваться лесом и поговорить с сельчанами. Папины друзья тоже гуляли со Славиком, чтобы Соня могла покататься на лыжах и просто отдохнуть. Уезжали они с сожалением и желанием вернуться снова.

Соня качалась на качалке, и последующие воспоминания проносились вокруг неё всё быстрее. Возвращение домой, муж с букетом цветов, встречающий её у подъезда родителей, воссоединение их семьи, рождение дочки и очередная измена, поставившая точку в их с мужем отношениях. Сейчас всё казалось таким далёким и слегка отчужденным: на душе у Сони был мир, и уже не болело. Но тогда под ногами у неё разверзалась земля, и тем страшнее и больнее было, что теперь детишек стало двое, детишек, ждущих любви, ласки, заботы. А их мама словно замерла на время, перестала что-либо чувствовать и различать время суток. Родные звали жить к себе, подруги жалели, и все дружно ругали блудливого мужа Гошу, который на прощанье прокричал Соне, что она толстая, не умеет справляться с двумя детьми как надо и вообще никому не нужна. Лучше бы он просто ушёл. Потому что это обидное и несправедливое послесловие до сих пор отдавалось эхом в Сониных ушах.

Но время всё расставляет на свои места. Кто захочет – тот выплывет. И Соня выплыла и сказала спасибо всей этой истории и мужу. Ведь прежде она только гадала, чего хочется именно ей, а не кому-то ещё. Она искала, пробовала, а потом зачем-то запретила себе искать, растворившись в муже и детях. Пришло время, и она решительно сделала всё по-своему. Родные хватались за голову и отговаривали, пугали будущим у разбитого корыта. Но Соня, наконец, нашла своё и объяснила всем, что… да не помнит она, что. Объяснила всё про свою жизнь и как это важно. Родители поджали губы и замолчали. А Соня продала бабушкину квартиру и купила бревенчатый дом в Заречье. С печкой, отоплением и тёплой ванной в доме, прямо как у барыни. Пока дети набирались здоровья и упивались свободой, Соня строила гостевой домик и сдавала комнаты в своём большом доме. Назвала она его Потапыч за крепость и массивность. Стал её дом обережьем и оплотом. И Соня легко завела козочек, кур да гусей, и зажила счастливо и размеренно, как ей всегда хотелось. Вечерами она рисовала, вязала, читала детям книги, рассматривала художественные альбомы, мечтала. А ещё ела столько пирогов, сколько ей хотелось.

Качалка плыла по волнам Сониных воспоминаний, и она, убаюканная собственной сказкой жизни, умиротворенно улыбалась, вдыхая чистый, родной воздух Заречья. У каждого своя правда, а у Сони – своя!

Фея Фиалка

На берегу леса, где шумно плескались еловые ветви, загадочно шептались дубы и трепетно дрожали осины, стоял небольшой бревенчатый домик. Он был не мал и не велик. Неприметный, но опрятный и ухоженный, он дышал жизнью. По вечерам сквозь затаенность притихшего леса из домика доносились приятные мелодии.

Сколько бы я ни проезжала мимо, в доме всегда что-то происходило, но снаружи никого не было видно. Мне рисовались картины с одинокой бабушкой-ведуньей, похожей на бабу Ягу из сказки: мудрой и молчаливой, собирающей целебные травы, ягоды да грибы. Вот пришла пора садиться солнцу, лес мрачнеет, и дневные звуки в нём стихают. Тогда дверь избушки отворяется, и одинокая фигура медленно выплывает в темноту. Бабушка-ведунья идёт в лес за корешками да травами. Ступает она тихо, но всякий зверь её слышит и с почтением к её загадочной силе и бесстрашию отдаляется от бабушки в чащу. Она же бредёт себе неведомыми тропами и оврагами, собирая искомое, а закончив садится на разлапистый пень и заводит печальную песнь. Она тосклива, тягуча, но ей неудержимо вторят волки в чащобе, завывая по одному и хором. Пропев свой тоскливый мотив, бабушка вздыхает и медленно собирается домой. Огромный филин ухает и летит вперёд, указывая ей обратную дорогу. Достигнув дома, он садится на конёк на крыше и почтительно ожидает свою хозяйку. Она же отворяет калитку и улыбается ушастой птице своим беззубым ртом. Через какое-то время в доме вспыхивают разноцветные огни, а через печную трубу вырывается сноп искр. Бабушка создает очередное зелье в помощь своей просительнице – несчастной девушке, страдающей от одиночества сердечного. Наутро дом снова выглядит, как самый обычный, ничем непримечательный домик на краю деревни. Но кто же хозяйка, где она?

Я шла по просёлочной дороге и думала: «Может, заглянуть в гости в эту избушку? Спросить соли или дорогу к источнику?» Странная робость прокралась в моё сердце и никак не давала ступить мне за калитку заветного дома: «Но ведь никому не сказала, куда направилась! А вдруг тут что-то нечисто, кто тогда меня спасет!?» Однако подумалось и про старую, немощную женщину. Если ей нехорошо или случилось что, а я прошла мимо?

Конечно, любопытство и беспокойство перевесили здравый смысл. Его отчаянный писк напрочь заглушили жажда познания и желание помочь. Несмело открыв скрипучую калитку, я словно заступила во владения таинственных сил. И вот я оказалась, где хотела, но стояла у забора и робко переминалась с ноги на ногу. Зачем пришла? Минутная слабость, не иначе! Внезапно я ощутила, как кто-то резко потянул меня за подол платья. Похолодев от ужаса, я медленно повернула голову в ту сторону и… встретилась глазами с козой. Она беззаботно жевала пеструю ткань, словно платье было её, а вовсе не моё. От возмущения я потеряла дар речи: платье было моим любимым! Пёстрый штапель, нежно струившийся по всему телу, надежно оберегал меня от жары и неловких ситуаций. Обычно искупавшись в речке, я незаметно скидывала под платьем мокрый купальник и шла в струящемся штапеле домой, обвеваемая знойным летним ветерком. И кто-то посмел зажевать мою любимую ткань! Неожиданно я вышла из странного ступора и попыталась забрать принадлежащее мне по праву. Коза заупрямилась и мотнула головой в противоположную сторону. От такого наглого сопротивления я раззадорилась ещё больше и принялась разжимать её непрерывно работающие челюсти. Она неожиданно заблеяла жалобно и истошно. В этот момент дверь избушки со скрипом отворилась и послышался сочный старческий баритон:

– Кто там мою Дуню обижает!? Сейчас всыплю!

Подпрыгнув от неожиданности, я повернула голову в сторону голоса и замерла в изумлении. На меня смотрел подтянутый пожилой мужчина в спортивных брюках. Гневно заломив кустистые брови, он сверкал молниями своих чёрных глаз.

– Ваша коза… она жуёт моё платье… любимое, – чуть не плача, пролепетала я.

– Ох, простите, Дуня – большая любительница нежных тканей!

Бодро сойдя с крыльца, пожилой хозяин подошёл к своей козе и ласково предложил ей яблоко. Дуня немедленно выплюнула платье и аппетитно захрустела новым угощением. Я посмотрела на свой зажеванный подол. Моё лицо, очевидно, отразило все оттенки грусти, и хозяин вдруг взялся меня утешать:

– Вы знаете, платье нисколько не потеряло в своей красоте! Почти не заметно! Но Вы можете зайти в дом и немного застирать его, так оно расправится быстрее и освежится!

Я нехотя согласилась, не зная, чего ожидать от хозяина тихой козы-любительницы красивых платьев. И ведь совершенно забыла, зачем проникла на чужой участок и как стремилась увидеть загадочную избушку изнутри! Понуро шествуя за бодрым старичком, я чувствовала спиной, что Дуня замыкает нашу процессию, и справедливо опасалась повторений её нападок. Но коза оказалась умнее: опыт и чутьё подсказывали ей, что нужно уметь правильно просить в правильном месте. Поэтому она чуть слышно подошла к избушке, и, лишь только хозяин заступил за порог, трепетно и нежно заблеяла, склонив голову набок. Старичок умилительно улыбнулся и пошёл за новым угощением для своей Дуни. Они были друг у друга одни – родные и близкие, человек и коза. И хотя их взаимная нежность сквозила одиночеством, всё же было приятно наблюдать, как два существа живут в любви и заботе.

Я несмело ступила за порог и очутилась в ином измерении. Все стены бревенчатого дома были увешены ходиками с кукушками. Они тикали ровно и чётко, словно отмеряли шаги на плацу. В сенях висели веники ароматных засушенных трав и какие-то неведомые приборы, напоминающие о море и странствиях. В основной комнате было тепло от большой русской печки и вкусно пахло тёплым молоком и блинами. На круглом столе посередине комнаты лежали книги, листы бумаги, стояли коробки с чаем и сахаром и большие глиняные кружки. У окна уютно расположилась качалка с пледом. На ней чинно возлежала угольно-чёрная пушистая кошка и дремала, тем не менее, чутко навострив уши. Помимо ходиков на стенах висели разнообразные карты. На них было много синего и голубого цветов. Наконец, в углу на вешалке мною была обнаружена скромно висящая там капитанская фуражка. Вот уж не думала, что вместо избушки старушки-ведуньи попаду в убежище старого морского волка! Завороженно разглядывая белую с золотом фуражку, я и не заметила, как в комнату вошел сам хозяин.

– Интересуетесь моряками на пенсии? – усмехнулся он.

– Я? Простите… у Вас тут необычно, я ещё не видела столько всего в деревенском домике! – с восторгом отозвалась я.

– Всяко бывает! Вообще-то это домик моей мамы, она местной травницей была, людям помогала в разных делах… А я вышел на пенсию и поселился тут. Куда ещё пристать капитану дальнего плаванья? – с улыбкой проговорил он.

– Значит, тут всё-таки жила бабушка-ведунья! Я вот всё ходила мимо Вашего домика и думала, что внутри живёт именно такая старушка. Но никого не было видно, всегда тишина. И мне стало интересно, кто же тут, может, помощь нужна, и вот, решилась… – робко призналась я.

– А тут Дуня, а Вы и не ждали! Она коза-разведчица, тихо подкрадывается, изучает, почти не блеет. Пугает всех моих посетителей без исключения! Лучше сторожевой собаки! – засмеялся хозяин.

– Но Вы располагайтесь! Любопытство и тревога за ближнего – лучшие женские благодетели, сегодня их и не сыщешь уже! А в сенях ванная есть, давайте провожу! – с этими словами он проводил меня в чистую и светлую ванную, обставленную на современный лад.

Пока я приводила в порядок своё любимое платье, в голове роились самые разные мысли. Кто же хозяин избушки по-настоящему, правдивы ли его рассказы? Почему его не видно и не слышно днём? Даже коза у него тихоня! Не натворил ли он чего-то такого нехорошего, что приходится скрываться и вести замкнутый образ жизни? Чем больше я размышляла обо всём этом, тем тревожнее мне становилось. Взрослая разумная женщина, а сунулась в чужой дом, в уединенное место одна, никому не сообщив! Какая глупость! Кажется, я произнесла это вслух…

Когда я всё же решилась покинуть безопасную и светлую ванную, выйдя обратно в космос загадочной избушки, все мои органы чувств оказались затронуты и удивлены. Нос ощутил сладко-сливочный аромат свежей сдобы, до ушей донёсся звон лёгкой фарфоровой посуды и звуки разливаемого горячего чая, а глазам и вовсе предстала необыкновенная картина. Круглый стол был освобожден от гнета бумаг и разложенных на нём прежде книг. Теперь на нём царил пузатый, светящийся золотом самовар. Подле него прямо на скатерти восседала черная, пушистая кошка. У её лап располагалось блюдце тончайшего белоснежного фарфора и такая же кофейная чашечка с молоком. Стол был уставлен разной чайной снедью – мисками с вареньем, мёдом, печеньем, блюдами с дымящимися блинами и горячими, сдобными булочками. Кошка сидела аристократично вытянувшись, с безразлично-выдержанным видом царственной особы. Иногда она аккуратно трогала передней лапкой кусок горячей булочки на своём блюдце. Не удовлетворенная искомым, она продолжала терпеливо ждать, когда её лакомство, наконец, остынет. В ней было столько достоинства и самодостаточности, а в совершенно преобразившейся гостиной столько умиротворения и домашнего, праздничного уюта, что я немедленно устыдилась своих прежних трусливых мыслей о нечистоте помыслов хозяина жилища.

Послышался шорох, и где-то в углу комнаты отворилась дверь. Из неё неуклюже вышел хозяин дома, нагруженный тарелками с блинами. Румяный и довольный, он направился к столу. Любовно сгрузив с себя дымящееся угощение, он заметил гостью, и, крякнув, отодвинул для неё тяжёлый резной стул.

– Прошу! – важно произнес он. – Мы с Матильдой всегда рады гостям! Да, кстати, забыл представиться! Эдуард! А Вы, фея Фиалка?

– Очень приятно! Почему Фея Фиалка? Я просто Настя! – удивилась я и села на предложенный стул.

– Потому что Вы Фея! Глаза фиалковые, а платье волшебное! Вон как Дуня его зажевала с аппетитом, а она разборчивая, хотя кажется, что это не так!

Я смутилась и почувствовала, как пылают мои щёки. Таких изысканных комплиментов от мужчины мне ещё слышать не доводилось. Это было так странно и волнительно – слышать их от совершенно незнакомого пожилого мужчины, ведущего замкнутый образ жизни. Не зная, что и сказать ему, я буркнула «спасибо» и опустила глаза на свою тарелку. Хозяин истолковал мой взгляд, как ожидание угощения, и немедленно положил мне всякой снеди: румяных булочек, блинов, конфет. Да так щедро, что я ахнула от неожиданности.

– Боитесь за фигуру, Фея Фиалка? – усмехнулся он.

– Не то что бы очень… но я столько никогда не ела… – робко ответила я, уже и не споря с ним про моё звание феи.

– А Вы попробуйте! Вдруг сейчас Вам это нужно? Да не бойтесь так! Я не откармливаю девиц себе на обед! Лучше уж поговорить с ними да полюбоваться, чем съесть! – засмеялся Эдуард, предлагая мне сметану и варенье к блинам.

– Ладно… – пролепетала я.

– И откуда такая кроткая и женственная нимфа взялась, интересно? – загадочно проговорил Эдуард.

– Из чащи леса, где растёт одолень-трава и воют голодные волки, конечно! – пошутила я откусывая кусочек булочки.

Матильда недовольно мявкнула и повернула голову к хозяину.

– Да, вот и кошка моя сердится: говорит, негоже такими вещами шутить! Или Вы знаете, что такое одолень-трава и где она растёт? – нахмурился он.

– Волшебная трава, защитная, в магии используется! – ляпнула я, не подумав.

– Интересные познания! А ещё это сакральный славянский символ, обережный, и трава эта на нём узором выведена. Знали об этом? – хозяин сощурил глаза и хитро посмотрел на меня.

– От бабушки слышала, – коротко ответила я и погрузилась своим вниманием в узорчатые, нежные блинчики, блестящие от масла.

– Похоже, я отвлекаю Вас от еды! Ангела Вам за трапезой! Поговорим позже, может, даже расскажу Вам что-то интересное, – пообещал он и разлил по фарфоровым чашечкам ароматный травяной чай.

Белый дымок поднимался над блинами и чаем в чашках, рисуя причудливые узоры прямо в воздухе. За дымком сидела неподвижной статуей чёрная кошка и то раскрывала глаза, то прикрывала вновь. Она была царственна и загадочна. Мне даже показалось, что она открывает рот и шепчет мне что-то. Мне стало не по себе: эдакое сочетание мистического и уютно-домашнего. К чему бы это? И ведь совершенно не хотелось уходить отсюда, что было на меня совсем не похоже. Место чужое, непонятное, а я сижу себе и кушаю тающие во рту булочки, ни о чём не заботясь! Стеснительная от природы, я порой боялась лишний раз спросить время или дорогу у незнакомых мне людей. Но сегодня я удивлялась сама себе. Всё было не так, как обычно, начиная странной козой и заканчивая её удивительным хозяином. Зачем я здесь?

Словно услышав мой немой вопрос, Эдуард задумчиво посмотрел на меня и произнёс:

– Настя, Вы бы хотели узнать любопытную историю?

– Конечно! – радостно кивнула я.

– Но для этого нужно отправиться в лес. Не забоитесь, рискнете? – хитро прищурился он.

– Вы меня проверяете? Или предупреждаете? – спросила я дрожащим голосом, но смело посмотрела хозяину прямо в глаза.

Его серые глаза смотрели открыто, не мигая и не прячась. Это был взгляд волевого и честного человека, много испытавшего на своём жизненном пути. Он не скрывался и не задумывал лихого, напротив, всем своим видом сообщал мне открытость и простоту своих помыслов. Я думала ровно мгновение, продолжая изучать его взгляд. И вдруг согласилась.

– Я пойду с Вами! Но если со мной что-то случится, Вам придётся иметь дело с моей мамой! – решительно ответила я и встала из-за стола.

– Разве я похож на того, кто обижает Фей? – ответил он одними глазами.

– Вполне! – безмолвно возразила я.

В его глазах цвета штормового моря вспыхнули молнии.

– Я обещал Вашей маме, что ни ей, ни кому-то из Вашего рода я не причиню вреда. Верите ли Вы мне, дочь Феи?

Мои брови поползли вверх от изумления.

– Вы знакомы с моей мамой?

– Пойдёмте в лес, и всё узнаете! – настойчиво повторил он.

Я нехотя вышла из домика и посмотрела на залитые солнцем верхушки деревьев. Летний жаркий день был в самом разгаре, слава Богу, до темноты оставалось полно времени – это слегка успокоило тревогу моего внутреннего голоса. Хозяин вышел следом и молча протянул мне простой хлопковый платок лилового цвета.

– В лесу комары и клещи, поберегите себя!

Я тихо поблагодарила его и отправилась следом. За домом оказался птичий дворик, сарай, пара грядок и калитка в лес. Вот почему хозяина не было видно днём: вся работа происходила здесь, надежно укрытая от посторонних глаз стенами дома и еловым лапником. Эдуард аккуратно отворил калитку и, пропустив меня вперёд, хотел было уже затворить её. Как вдруг откуда-то появилась Дуня и трепетно заблеяла, взывая к своему хозяину.

– А ты не будешь грызть еловые шишки и гоняться за ёжиками? – строго спросил он её.

Коза опустила уши и слегка повернула голову вбок, поглядывая при этом на своего повелителя. Вид она имела самый кроткий и понимающий. Я едва сдерживала смех, рвущийся из груди, но мне так хотелось дослушать до конца их диалог, что я стояла так тихо, как могла.

– Постараешься? А ну как обманешь? Отстегаю ветками, имей в виду! – предупредил Эдуард.

Дуня подошла к нему боком и подняла глаза к небу так трогательно и умильно, что я не выдержала и расхохоталась, да так, что никак не могла остановиться. Хозяин покачал головой и пошел обратно в дом. Вернувшись со стаканом воды, он молча протянул его мне. Смеющимися руками я кое-как приняла его, качая головой в знак благодарности. Прохладная колодезная вода быстро привела меня в чувство.

– А Вы знаете, Настя, что козы умеют различать человеческие эмоции? Коза никогда не подойдёт к сердитому человеку! Моя Дуня продвинулась ещё дальше: она и сама умеет их передавать. И прекрасно понимает, что ей говорят! Так что никогда не стоит недооценивать братьев наших меньших! – серьёзно произнёс Эдуард и жестом пригласил Дуню к выходу. Она кивнула головой и степенно прошла через калитку.

– А ещё, если коза поест хвойного лапника или шишек, то молоко у неё после этого горьковатое. Ни выпить, ни в блины добавить, сами понимаете! – назидательно проговорил он.

Я лишь пожала плечами и последовала за ними. За пару часов я узнала о козах больше, чем за всю свою жизнь. Интересно, что козы знают обо мне? Видят ли они мою грусть? Или беспокойные мысли? Или искренний восторг? И почему им не следует пинать ёжиков?

– Да потому что заиграется и ежу навредит, и сама поранится! – буркнул Эдуард.

– У Вас на лице вопрос написан, вот и прочитал его! – шутливо добавил он.

– И то хорошо, а то я уж подумала – колдовские штучки! – невинно ответила я.

Эдуард только покачал головой и пошёл вперед по извилистой лесной тропинке, сплошь усыпанной опавшей хвоей. Дуня гордо шествовала следом, потряхивая своим смешным хвостиком. Я смотрела на них и думала, как это удивительно, когда одно дружеское целое составляют человек и коза. Но всё же в этом больше одиночества, чем счастья. Впрочем, каждый счастлив по-своему. У меня, например, пока и козы-то нет, не то, что бы человека, который принимал и любил бы меня просто так, без условий. Я печально вздохнула, но внутренний голос поспешил подбодрить меня. «Смотри, какая красота вокруг! И ты в ней, ты часть этого удивительного замысла! Ты любишь жизнь! Значит, и родная душа найдётся в свой срок!» Согласившись с этой мыслью, я продолжила свой путь в странной компании немногословного мужчины и его козы. Должно быть, мы забавно смотрелись со стороны: пожилой бравый моряк в тренировочных брюках, его преданная коза и я в длинном платье и платке.

Улыбнувшись я посмотрела вокруг: густой, хвойный лес редел, и впереди показалась солнечная полянка. Эдуард безмолвно поманил меня к старому раскидистому дереву. На мозолистом, иссохшем стволе сбоку виднелся гладкий незащищённый участок, отполированный чьми-то терпеливыми и умелыми руками. Кусочек этот имел форму солнца, почему-то именно это сравнение первым пришло мне на ум. По внутреннему краю когда-то давно был выжжен старинный славянский орнамент одолень-трава. А внутри солнца горели буквы: Тоня и Эдик навсегда. Я замерла, осмысливая увиденное.

– Знаете, Настя, я очень любил Вашу маму. Она тоже любила меня. Но это было давно. Так давно, что мне кажется, что это были не мы, вернее сказать, другие мы. Юные, любящие, бесстрашные. Мы учились в одном классе, и с юности всюду были вместе, не разлей вода. Строили планы, дружили, защищали свой волшебный мир от всех прочих. Хотели вместе ехать в Москву поступать в университет. Но… – Эдуард тяжко вздохнул и задумался, поглаживая дерево.

– Но? – тихо переспросила я.

– Но в нашу деревню приехал молодой аспирант из Питера. Увлеченный работой, умный, интересный, уже состоявшийся мужчина. И принялся ухаживать за Тоней. Она вначале не обращала на него никакого внимания, даже не смотрела в его сторону. Мы гуляли с ней тут, своими любимыми тропами, и по-прежнему строили общие планы. Однако у хозяев, принявших на постой того аспиранта, сгорела изба. Сами едва спаслись, погоревали, да и уехали к родным в соседнюю деревню. Аспиранта приютила Тонина семья. Он мало бывал дома, ездил на карьер каждый день, да по пещерам местным лазил, а приходил только ночевать. Поэтому с Тоней они и не виделись, лишь мельком по утрам. Но как-то он упал, да повредил себе ногу. Прикованный к кровати, он мог только читать и делать записи. Родители Тони тогда работали посменно в местной больнице, и часто их смены совпадали, так что за аспирантом Тоня присматривала. В общем, они стали подолгу беседовать, и его увлеченность и пытливый ум заинтересовали её. Тоня изменилась. Стала задумчивой, сдержанной, будто что-то решала. Исчезли наши былые теплота и доверительность. Я был совсем юнцом и впал в отчаяние. Дарил ей цветы, добывал редкие конфеты, пел под гитару нежные песни. Всё тщетно. Тогда я пришёл за помощью к маме своей, попросил приворот сделать, вернуть мою невесту. Но мама отказалась наотрез. Я обиделся, кричал, что другим помогает, а как же я!? Но она спокойно ответила, что никогда не вмешивается в чужую судьбу, а ломать волю и свободу другого существа, особенно любимого, против Бога. И как я ни злился, как ни умолял её, ничего не дождался. Решил сам бороться за своё счастье. Делал Тоне подарки своими руками, продолжал ей помогать в школе, писал ей письма. Но вот школа подошла к концу. Был май, близились выпускные экзамены. Я собирался позвать Тоню замуж. Но на нашу встречу она пришла грустная и без слов вернула все мои подарки. Стала мяться, что-то говорить про разные пути. А потом сказала прямо: Вадим сделал ей предложение, и они уезжают в Питер. Она будет там учиться, а он защищать кандидатскую. Так уж сложилось. У меня земля разверзлась меж ног. Принял я обратно всё, кроме одного деревянного солнышка с орнаментом, как здесь, на дереве. Попросил сохранить на память о хорошем. Она кивнула и ушла. А дальше – как во сне. Всю энергию свою тогда употребил на выпускные экзамены, чтобы получить отличный аттестат и уехать далеко отсюда. Так и случилось. Поступил я в Калиниградский военный институт и стал моряком высокого ранга, дослужился до капитана. Объездил весь свет! Увидел такое, о чём и не мечталось! Но всюду мне снились фиалковые глаза Вашей мамы… – Эдуард окончил свой рассказ и задумчиво посмотрел на меня.

– Откуда, как Вы узнали, что Тоня – моя мама? – удивлённо спросила я.

– Вы так на неё похожи, что у меня даже сомнений не возникло! – усмехнулся он. – И её платок Вам к лицу, в нём Вы ещё больше на свою маму похожи!

Я невольно погладила нежный хлопок на своей голове. Эдуард отвернулся от меня и направился в обратный путь. Дуня перестала есть траву и едва слышно, словно тень, последовала за ним. Я вздохнула и пошла следом. Весь путь мы провели в тишине. К счастью, лес радовал нас пением птиц и шумом качающихся сосен, поэтому тишина не была тягостной. Вскоре показалась избушка хозяина. Он галантно пропустил вперед козу и меня, и, зайдя следом, затворил калитку. Мы обошли дом в молчании. Спохватившись я принялась развязывать платок. Собираясь вернуть его, я наткнулась взглядом на аккуратные инициалы, вышитые в его уголке: А.Ф. – Антонина Фёдорова. Моя мама. Молча протянув его хозяину, я встретила сопротивление с его стороны:

– Оставьте себе на память, как Ваша мама когда-то оставила его мне!

– Спасибо! А Ваше солнышко у мамы в шкафу всегда хранилось, среди вещей. Папа даже скандал однажды устроил. А она настояла, что это важно для неё, и он сдался… А теперь его не стало… И я Вас встретила, странно как… – едва слышно проговорила я.

– Настя! Настя-ааа! Где ты? Настя!? – услышала я знакомый родной голос откуда-то с улицы.

– Мама, я тут! – быстро крикнула я в ответ.

Вскоре показалась и она сама. В лёгком ситцевом платье, запыхавшаяся и румяная. Ворвавшись через калитку, она вихрем влетела на участок Эдуарда и гневно уставилась на меня.

– Я думала, ты утонула! Ушла с утра купаться, без панамки, и нет тебя! Уж обед прошел, а тебя нет!!! Прям отшлёпала бы, если б был толк, да поздно уже, видать! – выпалила она свою тираду переживаний, не замечая ни хозяина дома, ни козы, ни платка в моих руках.

– Мам, прости, я забыла, я виновата… Вот так получилось… Ты сама мне всё время сказку про ведунью у края леса рассказывала… Когда мне проверить-то было? Вот я выросла и решилась сюда заглянуть, наконец… А ты всю правду рассказала! Кроме одного! – оправдывалась я, виновато пряча глаза.

– Тоня, в гневе ты ещё прекрасней, чем прежде! – вдруг послышался голос Эдуарда, спокойный и уверенный.

Однако стоило мне взглянуть на него, как я поняла, какой ценой далось ему это внешнее спокойствие. Всем своим вниманием, всем своим существом он был сейчас с моей мамой. В её растрепавшихся локонах, синих глазах, зардевшихся щеках.

– Здравствуй, фея Фиалка! Я так долго ждал тебя! – только и произнёс он.

Мама смотрела на него, и из глаз её лились слёзы. Я тихо вложила ей в руки платок и пошла домой. Оказывается, так важно вовремя услышать внутренний голос и преодолеть свои страхи и смятение. Кто знает, что было бы, не заявись я сегодня в загадочную избушку? Какой была бы цена моей робости? И узнала бы я, что я тоже фея Фиалка?

Электричка

На платформе лес рук и ног и так плотно, что и яблоку негде упасть. Ещё немного и прибудет поезд. Он привезёт румяных дачников и жителей пригорода в Москву и раскроет свои двери для всех, кто хочет выбраться из города. Поезд изгибается огромным удавом на блестящих рельсах, и желающих быть им проглоченными неуклонно растёт. Ведь потом перерыв целых два часа! Люди энергично проталкиваются сквозь толпу себе подобных, работают локтями, рвутся всем телом внутрь. И на лицах их написана такая безжалостная решимость, что осознать себя частью толпы оказывается очень страшным делом: либо ты так же работаешь локтями, либо тебя попросту оттеснят в сторону от основного действа или ещё что похуже.

Поэтому хрупкая девушка с детскими сачками и увесистым рюкзачком сразу как-то растерялась и сникла. Ведь её локти не были созданы для такой борьбы – здесь она заведомо проигравшая. Она стояла во втором ряду ожидавших поезда, но в последний момент её очень ловко оттеснили в самые зады. Девушка беспомощно подрагивала руками и вертела головой, но ничего не могла поделать. Она только тихонько повторяла: «Я тоже здесь! Я тоже еду!» Казалось, ей уже не попасть внутрь, а уж тем более, не сесть. Но в самый последний момент, перед открытием дверей электрички, чьи-то сильные руки схватили её за предплечья и протащили в самый авангард. Стоило толпе выходящих из поезда схлынуть, как её так же настойчиво, но мягко затащили внутрь и усадили у окна. Медленно подняв глаза, девушка изумлённо разглядывала своего спасителя.

– Ну, что, живая? – бодро спросил он её и дружески подмигнул. – Если да, то моргни! – и сам засмеялся своей же шутке.

Она сидела, не шелохнувшись, и разглядывала его с неприкрытым любопытством маленькой девочки. Спаситель был плечист и крепок, но седовлас. Однако с изрезанного солнечными морщинами лица на мир смотрели молодые, озорные глаза. Трудно было понять, кто он. Ни социальная принадлежность, ни уровень достатка, ни профессиональный след никак не читались по его внешнему виду. И всё же именно благодаря этому мужчине она оказалась в электричке, когда уже и не чаяла в ней оказаться. Он так же пристально и без стеснения разглядывал её. То ли девочку, то ли женщину, с тонкими как у воробушка лапками, с большими детскими глазами в нелепых очках на пол лица, нежную и белокожую. Она казалась редкой, хрупкой фиалкой среди мощных колосьев пшеницы, случайно занесенной на поле ветром. Среди жирных стеблей ей не хватало солнца, и частенько фиалка не напитывалась влагой так, как ей хотелось бы, зато она была защищена от ветра и грубой силы. Она просто жила, ничего не доказывая и не пытаясь быть кем-то ещё, потому что в её положении это было просто смешно. Сравниваться с мощными, тяжелыми колосьями!? Ей бы и в голову такое не пришло.

– Меня зовут Виктор, – запросто представился спаситель, продолжая пристально разглядывать девушку. – А вас?

– Я Алиса, – едва слышно прошелестела хрупкая девушка. «Точно трава на ветру!» – пронеслось в голове у Виктора.

– Как Алиса из Страны чудес? Или как Алиса Селезнёва у Кира Булычёва? – задорно хохотнул он.

– Просто Алиса, – она снова ответила очень тихо, но в голосе слышалась какая-то нездешняя твёрдость. Будто девушка несла в себе загадочную силу, которую ей совсем не хотелось кому-то показывать, но и в обиду давать себя она явно не собиралась.

Виктор удивлённо поднял брови. Алиса не была хрупкой фиалкой. Тёмной лошадкой, непознанной бездной, да кем угодно, но только не безжизненным цветком, у которого забирали последние ресурсы его более мощные соседи. Поэтому, заинтригованный, он ненадолго замолчал с удивлением рассматривая свою необычную попутчицу. Но молчание продлилось недолго: Виктор привык был лидером, а в обществе слабых женщин в нём неизменно просыпался павлин.

– А хотите я покажу вам дом, в котором я родился? Он даже отсюда виден! – так он решил заинтриговать девушку.

Не дождавшись ответа, он воспринял её удивленно приподнятые брови как знак одобрения и продолжил разговор:

– Представьте себе, вот он! Видите башенки? Возвышается над всем? До сих пор один из самых высоких! Знаменитый дом на Котельнической набережной! Сталинская высотка, мощь и красота! – гордо поведал он Алисе, и его внутренний павлин самодовольно распустил свой яркий хвост.

– Знаете, кто там жил? О, кто там жил! Поэты, композиторы, актёры, руководители! И всех я знал, поимённо! Помню, в каком флигеле тайком распивали спиртное за будкой охранника, прям под носом у него, ага! А во втором подъезде мы костюмированный бал устраивали и я там дочку парткома поцеловал. Мордюкова к нам переехала, такая неприступная, вся в себе, но как выпьет в компании – своя, родная становится! А Завадский! Ну и фрукт он был, я вам скажу! – Виктор встал на свои рельсы и катился всё быстрее, набирая ход.

Алиса смотрела на своего рассказчика, поражаясь его энергии и радости. Его моложавость вела его уверенно и непредсказуемо.

– Знаете, что это за окном? Да-да, вот это! Правильно, монастырь! Знаете, какой? Вот! А в Москве живёте! Съездите, посмотрите! Обязательно! А колокольня закрытая у него! Сам лазил, знаю! Мальчишкой-студентом был, с веревкой туда лазил и спускался прям с купола внутрь, раскачивался и рассматривал иконы, образы разные! Чуток до низу не хватило – прыгать пришлось. Было страашно интересно! Иначе не полез бы! Обратно-то легко – через дверку служебную вышел, замок несложный там. Думаете, это конец истории? А вот и нет! 25 лет спустя на эту колокольню два студента залезли. И один из них узрел мою верёвку. Полез по ней вниз, а она возьми и оборвись – столько лет-то висеть! И упал вниз прямо на лежащий на полу крест – сняли его тогда с церкви, для реконструкции. Второй студент чуть живой от ужаса кое-как слез и побежал за помощью. Я на территории монастыря был тогда, с батюшкой мы дружили. Открываем часовню, а бедолага на кресте лежит. Как Иисус Христос. И верёвка моя рядом! Моя! Батюшка подивился и записал потом эту историю в дневники монастыря. Вот так бывает!

Алиса побледнела ещё больше и принялась искать жевательные конфетки у себя в сумке. Развернув одну, она со вздохом положила её в рот и прикрыла глаза.

– Ой, да вы впечатлительная, я смотрю! Извиняйте! Виды из окна воспоминания навеяли! А я вам тогда про детские забавы наши расскажу…

И Виктор продолжил с упоением рассказывать, как они с товарищами пускали по Москва-реке вырезанные из лотерейных листовок рублики на ниточках и как народ кидался их ловить, а кто-то даже однажды нырнул. Не встретив бурной реакции, он вспомнил курьёзный случай про участкового и огородное чучело, одетое в заграничный костюм и кепку. Они с друзьями выставили его в сумерках на газоне дома на Котельнической набережной прямо под окнами опорного пункта милиции. На том самом газоне, где один весьма маргинальный товарищ высадил за неделю до этого коноплю. Теперь в лунном свете на речном бризе огромные остролапые листья конопли угрожающе шевелились, а рядом стояло щеголеватое пугало и покачивало руками, будто разбрасывая что-то вокруг себя на газоне. Газоне, огороженном и всячески охраняемым местной общественностью. Нахальное пугало топтало газон и долго разбрасывало что-то вокруг себя! Даже вблизи оно напоминало живого человека со всей его динамикой, причём раскованного и, возможно, сильно выпившего и нетрезвого. Сначала участковый не поверил своим глазам. Потом, учитывая контингент именитых и титулованных особ, населявших знаменитую высотку, осторожно подошёл поближе к нарушителю и принялся вежливо увещевать его и просить прекратить противоправные действия. Пугало, тем временем, продолжало двигаться свободно и не собиралось покидать злополучного газона. Виктор и друзья лежали на тротуаре и старательно дёргали пугало за все конечности. Едва сдерживая смех, они невольно стали тянуть за веревочки ещё веселее. Получалось, услышав уговоры и предупреждения участкового, пугало пустилось в пляс. Ноги его выделывали такие кренделя и самые развязные фигуры твиста, руки вскидывались хаотично в стороны и раскидывали какие-то блестящие бумажки (это Борька конфетти подкидывал с боковой стороны), что у представителя порядка не оставалось другого выбора, кроме как перейти к угрозам. Но и они не подействовали на легкомысленного гражданина. Участковый давно бы скрутил его не будь он ответственным в доме с такими именитыми личностями. Схватишь его, а он сыном какой-нибудь шишки из парткома окажется или, чего хуже, из министерства. И доказывай потом, что при исполнении был. А тут и в сумраке видно, костюм дорогой, заграничный, кепка по последней моде. И, попятившись, участковый бросился к ближайшему таксофону вызывать наряд. Вот пусть они и разбираются: всё ж одному пьяного буяна не дотащить до отделения. Наряд приехал быстро: дом-то какой! Помявшись, они тоже начали с увещеваний и просьб. Но ответная развязность нарушителя в буквальном смысле развязала им руки. Решительно переступив через ограду, двое сотрудников милиции подошли к нарушителю вплотную. За их тылами мягко наступал участковый. И тут раздался хохот. Громкий, ребячий, абсолютно неуместный. Через секунду к нему присоединились ещё голоса. И вскоре весь газон сотрясался от смеха. Ничего не понимающие милиционеры растерянно переглядывались. Но, потрогав нарушителя, они сердито посмотрели на участкового. Бедняга в недоумении развёл руками. Поэтому общее внимание переключилось на источник неуместного хохота. Мальчишки бросились врассыпную. Но участковый, конечно, всех узнал и запомнил. И потом всем здорово досталось от родителей. Однако приехавшему наряду нужно было как-то оправдать своё прибытие, поэтому они яростно выкрутили чучело из земли и хотели уже отбывать, но тут заметили коноплю. И снова недовольно посмотрели на участкового. Тот покраснел и обещал скосить это безобразие и найти виновника. Потом в доме несколько дней всех допрашивали и ходили по квартирам. Было неспокойно, но мальчишки не жалели. Ради такого веселья можно было и потерпеть!

Алиса невольно улыбнулась эмоциональной манере своего рассказчика. Он словно снова стал тем самым озорным и хулиганистым мальчишкой, о котором рассказывал с таким упоением. Сбросив с себя десятки лет, он разгоряченно размахивал руками и в лицах показывал эмоции тех милиционеров и участкового. И Алиса рассмеялась впервые за весь день, подхватив волну этой детской беззаботности и лёгкости.

Виктор воодушевился её смехом. Ему нравилось быть смешным, быть нужным и заметным. Поэтому искорки в глазах смеющейся девушки казались ему сейчас лучшей наградой. И он продолжил с ещё большим жаром рассказывать истории своего детства и юности. Это были полуправдивые казусы, хулиганские шалости и оказии, поданные под таким зажигательным соусом, что слушать их с равнодушным спокойствием было попросту невозможно. Был там и сказ про безродную собаку Жучку, подсунутую известному певцу в запое. Певец решил, что это его бабушка приехала проведать и принялся наигрывать ей свои последние мелодии. Собака, наряженная в дамский туалет, не выдержала и завыла. Но певец даже не удивился, а стал петь с ней вместе. Потому что он считал себя композитором, умеющим петь, но пока не нашел тех, кто оценил бы его сочинения по достоинству. Так что Жучка оказалась очень кстати. Певец воспрял духом и принялся писать новые песни. К майским праздникам. Отрезвев, он увидел собаку в платье, мирно дремлющую под его роялем. К счастью, он оказался человеком добродушным и принял дворняжку с распростёртыми объятиями. Он даже взялся учить её пению, пообещав своим поклонникам представить дуэт-сюрприз во время своего следующего выступления. Мальчишки из дома на Котельнической набережной покатывались со смеху и радовались, что так удачно пристроили Жучку, ведь никому из них её не разрешили оставить себе.

В этих шалостях было столько невинности и в то же время бравады, ожидания подвигов и последующего внимания, что Алиса невольно задумалась, а вырос ли мальчик Витя? Или он всё так же продолжает жить в этом случайном попутчике Викторе, изо всех сил пытающегося произвести на неё самое лучшее впечатление? Для чего ему это? Возможно, он просто любит молоденьких девушек? Или это усвоенная привычка молодости – производить впечатление на всякую девушку и похищать её единоличное внимание? А, может, ему просто скучно и не с кем поговорить? Пока Алиса задавалась множеством вопросов, задумчиво поглядывая на своего визави, Виктор продолжал травить анекдоты и смешные истории. В них он был таким бесстрашным, оригинальным и совершенно свободным героем, что девушке начинало казаться, что всё это фантастические домыслы её попутчика. Однако, рассказав историю, в которой он на спор танцевал с дворничихой танго на пресловутом газоне, он с гордостью сообщил Алисе загадочным шёпотом, что сам всю жизнь проработал в Министерстве внутренних дел, как и его отец, поэтому смутить или напугать его практически невозможно.

Стоило ему произнести эту фразу, как произошло нечто невообразимое. Где-то совсем рядом, за спиной у Алисы, очевидно, в тамбуре, началась какая-то энергичная возня и послышался оглушительный лай. Он был настолько громким, что Алисе подумалось, ведь если б медведь умел лаять, наверно, он бы лаял именно так. По ужасу на лице Виктора она поняла верность своей догадки. Народ массово повалил в соседний вагон, поднялась паника. Виктор побледнел и тоже ломанулся со всеми. Алиса оценила свои шансы и поняла, что слепая толпа, охваченная паникой, для неё сейчас опасней, чем одна большая собака. Вскоре её вагон опустел, и редкие пассажиры сгрудились в другом его конце и смотрели через прозрачные двери на Алису и ещё одного смельчака, оставшегося на своём месте. Парень даже не поднял головы от журнала, который он читал с самого начала пути. На ухе виднелся слуховой аппарат. Должно быть, он отключил его громкость, чтобы почитать в тишине. Алиса услышала тяжелое дыхание у себя за спиной. Медленно повернув голову, она увидела огромного бордосского дога карамельной масти. Бедняга часто дышал, и в его глазах застыл испуг. Поджав хвост, он оглянулся было назад, но из тамбура послышался грохот и стук тележек о дверь. Так индийские охотники загоняют слонов в джунглях. Дружно стуча по жестяным тазам, они доводят животное до умопомрачения. Собака отвернулась от опасной двери и уставилась на Алису.

– Ну, что, друг? За что тебя так напугали? Хочешь пить? – спокойно заговорила она и показала псу крышку от термоса с водой.

Пёс растерялся. Но Алиса продолжала говорить. Она несла всякую чушь. Ласково и добродушно она поведала ему о приставучем попутчике, жарком лете, глупых людях и странных порядках в электричках. Бордосский дог постепенно отпустил напряжение, сложив уши вниз и расслабив свою боевую стойку. Тогда Алиса медленно протянула ему воду в крышке. Он подошел и, прикрыв глаза от наслаждения, начал громко лакать предложенную воду. Она проливалась на пол и скамейки, но он продолжал пить. Алиса осторожно доливала ему воды, а пёс всё пил и пил. Наконец, выхлебав всё, что можно, он подошёл к девушке и доверчиво потёрся о её колено. Она осторожно погладила его по голове и почему-то запела колыбельную. Дог улёгся у её ног и задремал. Алиса продолжала петь, рассматривая в окно пролетающие мимо пейзажи. В вагоне сделалось свежо и приятно. Сквозь открытое окно залетал пахнущий зеленью лесной воздух. «Нет худа без добра!» – подумала девушка и улыбнулась сама себе.

Так они и ехали вдвоём, мирно покачиваясь в колыбели электрички. В тамбурах кто-то оставался, но, очевидно, не решался войти внутрь вагона. Однако внезапно двери тамбура позади Алисы резко распахнулись, и в вагон влетел взъерошенный молодой человек с большим туристическим рюкзаком. Нервно оглянувшись, он принялся наклоняться и заглядывать под лавки.

– Марта! Марта, девочка моя, где ты!? – ласково и вместе с тем беспокойно звал он кого-то.

Бордоский дог, уютно дремавший у Алисиных ног, открыл глаза и, подняв уши, удивленно посмотрел на Алису. Мол, ты слышишь то же, что и я? Молодой человек снова позвал свою Марту. Тогда собака уже не выдержала и вскочила на лапы. Радостно повизгивая, она бросилась к своему хозяину. Встав на задние лапы, она обнимала и облизывала его так, словно это был её возлюбленный, утраченный на долгие годы, и теперь они с ним воссоединились. Алиса смотрела на эту трогательную пару и смеялась сквозь слёзы. От чего-то ей было очень приятно на них смотреть. Молодой человек с усилием отодвинул от себя любвеобильную Марту и взволнованно проговорил, глядя на смеющуюся Алису:

– Спасибо вам, что приютили мою девочку! Она такая нежная и пугливая! Соседи по лавке громко открыли пивные банки и так ругались, что она испугалась и удрала. Причём так всех сама напугала, что люди ей открывали двери прежде, чем она приближалась к ним. Я через всю электричку бежал, никак догнать не мог! И только в этом тамбуре кто-то грубо с ней обошелся, потому и догнал. А то бы к машинистам убежала, трусиха!

– Бедняга! Она выпила всю воду, выслушала меня и только тогда уснула! Мы с ней прекрасно ехали вместе: она обеспечила мне комфортное путешествие в пустом вагоне, с ветерком! – улыбнулась Алиса.

– Спасибо большое! Вода у меня есть, новая бутылка, хотите? – робко предложил он.

– Да, мне бы немного! Я Алиса! – улыбнулась она и приняла протянутую бутылку.

– Очень приятно, Алиса! А я Влад!

Они сели рядом и принялись болтать, как старые знакомые. Марта легла у них в ногах, счастливо вздыхая, что всё так славно устроилось. Тем временем, в дальнем тамбуре поднялось оживление среди оставшихся там пассажиров. Они бежали от собаки и теперь с завистью смотрели на молодых людей, так вольготно расположившихся в свободном вагоне. В тамбуре было душно, накурено и очень шумно. Виктор, прильнув к стеклу тамбура, с плохо скрываемым негодованием наблюдал, как его недавняя попутчица весело болтает с каким-то лохматым молодым человеком. Определив, что опасность миновала, он ринулся в наступление. Однако стоило Виктору приблизиться к Алисе, как раздалось громкое, недружелюбное рычание. Марте совсем не хотелось его присутствия. По её небольшому опыту трусы и хвастуны были опаснее всего, с чего бы их подпускать к своим людям! Пусть идут себе мимо! И Виктор попятился. Сто килограммов сплошного недовольства и острые зубы убедили его поискать другое место. Алиса с Владом так были увлечены беседой и друг другом, что и не заметили его присутствия. Проворчав что-то про неблагодарность, Виктор сел поближе к тамбуру, спиной к счастливой троице. Чтобы не раздражали. Однако злопыхал он недолго.

– Ну, здравствуй, Витя! – раздался рядом с ним звонкий женский голосок. Именно голосок, а не голос, потому что таким голосом могла обладать только фея, изящное и невесомое создание… Знакомый голосок… Виктор поднял глаза и увидел фиалковые глаза и седеющие кудряшки своей бывшей одноклассницы Ниночки.

– Здравствуй, Нина… – растерянно произнёс он, обескураженный столь внезапной встречей.

– Ты не рад или испугался? – она так и осталась мастером вопросов на засыпку. – Можно с тобой сесть?

Виктор молча кивнул, продолжая рассматривать нежданную гостью. Удивительно, но сейчас она выглядела даже лучше, чем тридцать лет назад! Возможно ли такое? Или он попросту не замечал её? Этих смешливых ямочек на щеках, манящей синевы глаз, мелодичного смеха? Странная штука жизнь! Копаешь себе в темноте, как крот, ищешь чего-то, бежишь, а оно всё время рядом с тобой, на поверхности было!

– Я сама в шоке! Иду и думаю: что за старичок такой знакомый бурчит там у окна!? Да это ж Витька Дубцов! Ладно-ладно, не старичок, пошутила! Электричка, это такое место, тут возможно всё! Кто нужно входит, кто уже не в игре – выходит. И постоянно всё движется как внутри, так и снаружи. Метафора нашей жизни, не находишь? – весело затараторила Ниночка.

– Я тебе сейчас случай расскажу из 9 класса! Упадешь! Меня всё совесть мучила! Правда-правда! Это я тогда твою тетрадку с контрольной из стопки стащила! Всю жизнь думала: надо Витьке признаться! Простишь меня? – смущенно добавила она.

– Нин, а зачем ты это сделала? – удивленно спросил Виктор, отмечая про себя, что её болтовня нисколько его не раздражает. Напротив, в ней было что-то влекущее и уютное одновременно.

– Так ты с Шуркой Ивановой целовался! И я расстроилась! Накануне со мной гулял, портфель до дома донёс! А потом взял – и с конопатой этой целоваться! – возмущенно ответила Ниночка, и её кудряшки затряслись от негодования.

Виктор посмотрел на неё, такую красную и взволнованную, с глазами, метающими синие молнии, и подумал, что именно её и не хватало в его скучной, одинокой жизни. Главным развлечением которой были хохмы и байки из далёкого прошлого, подаваемые под аппетитным соусом молодым девушкам и привлекательным женщинам. С Ниночкой ему не хотелось разыгрывать из себя кого-то, она сама была искренняя и открытая настолько, что все эти истории сворачивались жухлыми листьями и сразу казались неинтересными. К тому же, разве её проведешь? Видит Витьку как есть, и не убегает, не юлит. Тетрадку стащила, ну надо же! Ох, и досталось ему тогда! Никто ему не поверил! Хорошо она ему отомстила! Но ведь через столько лет пронесла эти воспоминания! Вот вам и электричка! Несётся стремительно и повороты её непредсказуемы, и люди приходят и уходят… Как в жизни, правда же! Стало быть, и Ниночка может куда-то уйти, затеряться в этом динамичном потоке. Ну уж нет! Теперь не уйдёт!

– Ниночка, я не знаю твоих планов, но мне просто необходимо, чтобы ты осталась со мной! Покажу тебе свою дачу, напою чаем, да что угодно! Не уходи, а?

– Витьк, ну ты смешной! Вот так прям сразу, да? А вообще-то я и не собиралась уходить! Ты мне ещё поцелуй должен, помнишь? – весело подмигнула Ниночка.

Париж и я

Он вдруг появился в моей жизни, вкрадчиво пробираясь вместе с привычными мелочами. Он пришел вместе с красным, кокетливым беретом и поселил во мне мысль, что, наверно, с Ним носить его будет гораздо увлекательнее и веселее, чем тут, в обычном моем окружении. Он дразнил меня нежными мелодиями Мирей Матье и Джо Дассена, а когда я сделала вид, что не замечаю их и слушала лишь изредка, фоном, он ворвался ко мне подаренными дисками Милен Фармер и Лары Фабиан. Они звучали сочно, дерзко, порой даже вызывающе, но игнорировать их не получалось. Я даже выучила несколько их песен и напевала себе под нос в электричке. Но последней моей каплей, даже после купленных для меня мамой Tresor от Lancome с их пронзительно-терпким ароматом и маленьким жемчужно-серым платьем, привезенным подругой, стал путеводитель с красочными фотографиями лодочек, украшенных горшками с цветами, и парка близ дворца Тюльири. Всё, решено! Я еду к Нему! Я еду в Париж! Он манит меня случайными напевами, загадочными, извилистыми улочками, строгим красавцем Нотрдамом, удивительными зданиями и площадями! Он зовёт меня Сеной, вечно куда-то спешащей и делающей неожиданные повороты! Он зовёт меня всем знакомым силуэтом Эйфелевой башни и пронзительной белизной собора Сакре Кёр на Монмартре! Устоять невозможно! Я давно должна быть там, с Ним, с моим Парижем!

И вот, километры музыки и наставлений от родителей прослушаны, скромный чемодан собран, а начальник поставлен перед фактом моего внезапного отъезда. От Парижа меня отделяет только серебристый самолет, помахивающий мне крылом, пока я прохожу паспортный контроль. Однако после этого время проносится невероятно быстрым вихрем, и я уже стою посреди вестибюля в аэропорту Шарля де Голля, растерянная и удивленная. Каким-то волшебным образом я оказываюсь в нужном автобусе, и он везет меня в мой Париж! Мелькают зеленые рощи и поля, редкие домики сменяются индустриальным пригородом и резкими линиями графитти на стенах. А вдруг Париж совсем не такой, каким я его себе нарисовала? Вдруг он давно не романтичный город мечты, а обычный современный мегаполис с замученными иммигрантами, заводами и пробками на дорогах?

Неожиданно со мной заговаривает моя соседка по автобусному креслу:

– Привет! Первый раз в Париж? – насмешливо, но добродушно спрашивает она.

Я медленно киваю. Неужели моё недоумение так заметно!?

– Первый. А Вы? – вежливо интересуюсь я.

– Я уже много раз тут бывала, а сама из Болони. А Вы откуда? – дружелюбно улыбается она, и я понимаю, что у неё и в мыслях нет никаких насмешек.

– А я из Москвы… И я впервые не только в Париже, но и во Франции! – всё ещё недоуменно отвечаю я, желая добавить, что я вообще впервые, почти везде.

– Что ж, Вам очень повезло! Тут красиво и интересно! Не смотрите на эти окраины, такова судьба любого большого европейского города! Однажды все они не выдерживают напора приезжих и начинают расширяться и расти. А уж кто там и как живет, ну как этим можно управлять? – спокойно произносит она.

Я восхищенно рассматриваю мою новую знакомую. Какое чудесное отношение к жизни! Может, все французы такие философы?

– А вот и вокзал Монпарнас! Меня встречает мой парень! А Вам удачи! Главное, улыбайтесь и будьте вежливы, и перед Вами откроются все двери! – улыбнулась моя соседка и помахала мне рукой на прощание.

Я улыбнулась ей в ответ и тепло попрощалась с нею. Что ж, возможно, всё не так и страшно? Когда же я купила себе багет с салатом и сыром и, сдав чемодан, уселась на лавочке под каким-то раскидистым деревом, Париж и вовсе показался мне милашкой, несмотря на спешащих вокруг людей и местных хулиганов, желавших узнать, кто я и откуда. Не добившись от меня вразумительного ответа и получив в ответ улыбку с салатом и майонезом по уголкам рта, они быстро ретировались. Надо же, даже парижские хулиганы любят эстетику, разве не прелесть?

Вскоре я заметила толпу туристов, направляющихся к огромному стеклянному зданию. Оно было тёмным и загадочным и элегантно поблёскивало на солнце. Ведомая любопытством, я пошла вслед за туристами. Оказалось, что это здание не что иное, как башня Монпарнас, самое высокое здание в Париже! В нем есть смотровые площадки и кафе, откуда можно основательно рассмотреть все достопримечательности. Обрадовавшись как ребенок, я купила билетик в кассе и взмыла со всеми вместе на суперскоростном лифте. На последнем этаже была торжественная тишина: все с замиранием сердца смотрели сквозь огромные окна на город влюбленных. Кто-то всматривался через подзорную трубу, кто-то спорил о местоположении интересных домов, а кто-то просто охал и ахал, таким большим казался город с крошечными домами, триумфальной аркой, дворцами и садами, освещенными ярким солнцем. Я улыбнулась и окончательно поверила, что я в Париже!

Вскоре я уже ехала в такси и думала о том, какой будет моя принимающая семья, у которой я решила поселиться, чтобы подучить французский. Почему-то школы французского языка мне показалось мало. Уж если быть с Парижем, так по-настоящему: и днём, и ночью! Чтобы никакого русского и английского, только язык Виктора Гюго и Александра Дюма!

И вот я на месте со своим изрядно потрепанным чемоданом: похоже, в аэропорту с ним не особо церемонились. Отставив беднягу в сторону, я принялась изучать таблички перед входом в дом. Все они были сияющего золотого цвета с замысловатыми вензелями французских фамилий. С трудом отыскав нужную мне, я с облегчением нажала на кнопку звонка рядом с табличкой. Дверь загудела и плавно отворилась. Внутри меня ожидал просторный холл, широкая мраморная лестница и зеркала в позолоченных рамах почти во всю стену. Добро пожаловать в Шестнадцатый округ, детка, словно говорили они все! Почувствовав себя принцессой, я вкатила чемодан в изящный лифт с прозрачными стенами и поехала знакомиться с хозяевами.

У входа в квартиру меня встретила молоденькая девушка азиатского типа. Поклонившись мне пару раз, она принялась что-то щебетать на едва уловимом для моего уха французском. Я в замешательстве уставилась на неё. Девушка замолчала, потом махнула рукой и засмеялась. А затем и вовсе поманила меня за собой, провожая до моей комнаты. Затем она, продолжая улыбаться, показала мне ванную, туалет и кухню, и оставила меня приходить в себя. Я присела на элегантную кровать с ажурной литой решеткой по торцам и посмотрела в уютное окно, выходящее во внутренний дворик. Там росли аккуратные кустики и белые розы. Слышались голоса громко дискутировавших где-то французов, смех детей и звуки музыки. Я погрузилась в самое сердце Парижа! Здесь ли оно? Вот это мне и предстоит выяснить в ближайшие две недели!

Вернувшись мысленно в свою комнату, я с любопытством осмотрела её обстановку. На штукатуренных, нежно-желтых стенах висели старинные гравюры, изображающие батальные сцены и мирную жизнь никак не позже восемнадцатого века. В чём-то комичные, они с дотошностью ювелира передавали все детали своего времени: раструбы мушкетов, веера дам, шпаги и перья на шляпах кавалеров. Подивившись музейной экспозиции в своей комнате, я заметила антикварный гардероб в углу комнаты. Резные, деревянные дверцы благородного вишневого цвета прятали за собой обитое шёлком убранство широких полок, латуневую штангу с изящными плечиками для платьев и слегка потускневшее зеркало в половину человеческого роста, размещенное на внутренней стороне одной из дверок. «Эдак я сама превращусь в Марию Антуанетту или ещё кого-то похожего статуса!» – удивленно подумала я. Завершал композицию моей комнаты утонченный столик с бюро, поспоривший бы в своей красоте с любым экспонатом Эрмитажа. Едва заметные стулья дополняли кровать и столик.

Посмотрев на свой побитый чемодан, я немедленно задвинула его поглубже под кровать, так сильно контрастировал он с окружающей меня обстановкой. Потом, спохватившись, что он не разобран, я вытащила его обратно и принялась бережно развешивать и раскладывать свои наряды в драгоценном гардеробе. Я словно оказалась маленькой девочкой, которая играет в куклы или в принцесс. Обстановка комнаты поднимала во мне трепетность и чувство красоты во всём. Это было удивительно!

Неожиданно, когда я почти закончила раскладывать свои вещи, в дверь деликатно постучали. Не сообразив сходу, что нужно сказать по-французски, я машинально вопросила по-русски «да?», но потом хихикнула и вспомнила, что во Франции это бы звучало «oui?». Лишь когда я исправилась, дверь стремительно растворилась и в комнату решительно вошла миниатюрная женщина с высокой, пышной прической. Смерив меня своим пронзительным, оценивающим взглядом, она встала в позу Наполеона и, поздравив меня с прибытием в Париж, принялась перечислять правила её дома. Это было так величественно и строго, а поток её речи был столь бурным, что мне оставалось лишь смотреть на неё с полуоткрытым ртом и восхищаться её напором и энергией. В какой-то момент хозяйка решила перевести дух и случайно заметила мой рассеянный взгляд. Досадливо махнув рукой, она нетерпеливо вышла из комнаты и вернулась спустя мгновение с большим листом бумаги. Затем она церемонно указала рукой на заголовок, гласивший, что это свод правил, и очень серьёзных, и медленно пожелала мне как следует отдохнуть, а потом непременно вникнуть в их суть! При этом хозяйка настойчиво потрясла в воздухе указательным пальцем и гордо удалилась. Я бегло пробежала глазами и узнала в конце списка, что хозяйку зовут мадам Луиза Мерсье. И всё-таки как я ни крепилась, вспоминая своё хорошее воспитание и чудесных родителей, но сам список и сцена с хозяйкой прорвались во мне таким гомерическим хохотом, что мне пришлось схватить подушку и смеяться в неё, согнувшись прямо на полу. Может, мадам Мерсье и, правда, потомок Наполеона, кто знает?

Оправившись от смеха, я снова попыталась прочитать врученный мне список. Он гласил, что шуметь по утрам и петь в душе строго-настрого запрещается! А ещё нельзя громко заходить с парадного входа рано утром и поздно вечером, есть печенье в своей комнате, стирать носки и прочие атрибуты одежды (честное слово, так и написано!) и развешивать их в ванной, а также набивать холодильник своей едой больше, чем одной трети нижней полки, отведенной для этих целей. И ещё пунктов двадцать всяких нельзя! «А что же тогда можно!?» – растерянно произнесла я вслух на своём родном языке. Из-за двери немедленно донеслось в ответ:

– Здесь мы говорим только по-французски! И да, ОльгА, ужин в 7 вечера!

– Oui, madame! Merci! – только и оставалось ответить мне.

В общем, пребывая в небольшом шоке от столь стремительного погружения в столичную культуру Франции, я решила, что сейчас самое мудрое выйти и прогуляться по окрестностям. Тем более назавтра начинались занятия в школе французского языка, а куда идти, я не знала. Вооружившись картой, письмом с адресом школы, ключами от чёрного хода и кучей всяких мелочей, я вышла на улицу и оказалась с другой стороны фасада. У мусорного бака рылся нищий, распевая сочным тенором задушевную песню Шарля Азнавура. Поскольку пройти мимо него было затруднительно, я вежливо покашляла, сообщив так о своём присутствии. Он немедленно обернулся, снял шляпу и с лёгким поклоном, адресованным мне, рассыпался в таких цветистых комплиментах, каких я не слышала в жизни ни на русском, ни каком другом языке. Так бы я и стояла растерянная, замершая с полуоткрытым ртом, но парижский люмпен улыбнулся и, поклонившись, жестом предложил мне пройти-таки в намеченном мною прежде направлении. Зачем-то присев в реверансе, я вежливо поблагодарила его и пожелала хорошего вечера. Вслед мне донеслось что-то вроде «ну что за душечка и за красотка, где мои двадцать лет!?» Рассмеявшись набегу, я выскочила на оживленную улицу навстречу великолепию изящных домов, сплошь украшенных живыми цветами в горшках и вазонах, оживленно жестикулирующим людям и напряженному движению машин. Город пульсировал неимоверной энергией, но всегда помнил о красоте и элегантности. Как ему это удаётся?

Меня ждали зелёные бульвары и тихие, извилистые улочки, шумные проспекты, Триумфальная арка и Елисейские поля. Изумленная, я рассматривала всё подряд с любопытством первооткрывателя. Вернувшись в квартал рядом со школой, я с интересом уставилась на круговой перекресток с невиданным количеством лучей. И назывался он звезда Шарля де Голля! Впоследствии я узнала, что парижане называют все круговые перекрестки звездами. Это в очередной раз убедило меня в любви французов к красоте во всём, даже в наименовании перекрестков! Недолго думая, я выбрала лучик-улочку и пошла по ней, наивно полагая, что иду верной дорогой. Однако вскоре я оказалась совсем не там, где была бы должна быть школа. Озадаченная, я вернулась к перекрестку-звезде и зашагала по другому лучу. В общем, мне пришлось прошагать приличное количество лучей, прежде чем, я нашла нужный мне. Школа находилась на втором этаже большого старинного особняка, увитого лозами дикого винограда. Изящные литые решетки его балконов и красивая, украшенная витражными плитками дверь сообщали гостям дома о его непростом и интересном прошлом. Довольная своей самостоятельностью, я решила, что миссия моя выполнена, и теперь можно вернуться в мой новый дом. Но не тут-то было! Извилистые улочки вели меня куда угодно, но только не туда, куда мне было нужно. Изрядно замучившись, наконец, я нашла нужную мне и, вместе с тем, ощутила навалившуюся усталость. Словно услышав мои мысли, Париж любезно указал мне уютную булочную. Рядом с ней уютно пахло кофе, корицей и свежим, горячим хлебом. Какой русский не любит хлеба и булочек? Да ещё вдали от дома, после всех этих невероятных, новых впечатлений? Это было поистине волшебным провидением, и я, недолго думая, открыла красивую дверь с разноцветными стёклами и литыми решетками.

Со светящейся витрины на меня смотрели нежные плетенки, флейты с орехами, печенья с шоколадной крошкой и конфитюром, корзиночки с кремом из воздушных сливок, украшенные свежими ягодами и много всего такого, что совершенно точно не едят во второй половине дня. Но я же с таким трудом нашла, ну почти нашла, дорогу домой! Поэтому я подошла к миловидной девушке за прилавком и обратилась к ней:

– Добрый вечер! Мне, пожалуйста, круассан!

– Добрый вечер, мадемуазель! Круассаны мы подаем только по утрам, сразу после выпечки – к утреннему кофе! Таковы правила во всех пекарнях и буланжериях Парижа, и не только! Но я могу предложить Вам много вкусного, гораздо интереснее круассана! – добродушно отозвалась она.

– О, благодарю! Тогда я бы попробовала… – и я принялась показывать на самые необычные пирожные и выпечку, которых точно нигде не видела.

Наконец, сделав свой нелёгкий выбор и заказав вдобавок чашечку кофе с корицей и молочной пенкой, я уселась за стол с довольной улыбкой, точь в точь, как у Чеширского кота. Растягивая удовольствие, я неспешно вкушала то одно, то другое, то третье и так далее. Пара пожилых французов с удивлением поглядывала на меня, но делали они это так вежливо и ненавязчиво, что нисколько меня не беспокоили. К тому же, да, соглашусь, на фоне их маленьких аскетичных эспрессо мой пир выглядел почти неприлично. Я долго смаковала моё угощение. Очевидно, блаженная улыбка так и запечатлелась на моём лице, потому что девушка из-за прилавка подошла и вручила мне бумажный пакет с какой-то выпечкой со словами «Подарок от заведения! Приходите за круассанами с 7.30 до 9 утра, будем рады!» Я обрадовалась как ребенок и громко благодарила её, обещая скорое возвращение. Напоследок я попросила у милой девушки адрес, потому что справедливо опасалась потерять это приятное место в лабиринте парижских улочек. Звякнув колокольчиком на входной двери, я вышла навстречу солнцу, клонящемуся к закату.

Какая-то неприятная мысль кольнула меня, где-то в подсознании, фоном, что-то связанное с закатом… Ой! Ужин у мадам Мерсье ровно в семь, что было подчеркнуто в правилах её дома неоднократно. А сейчас… без пятнадцати семь! И мой блаженно полный желудок… Сама не знаю, как так вышло? Отыскав карту, я судорожно пыталась сообразить, куда же мне бежать, как вдруг услышала «Мадемуазель! О, мадемуазель, вы ослепительны! Постойте! Мадемуазель, не оставляйте меня!!!» С ужасом обернувшись назад, я заметила автора этих пылких слов. Это был коренастый брюнет гальского типа. Он бежал за мной через всю улицу и размахивал руками. Полы его элегантного пиджака развевались летящими крыльями, а лицо выражало какую-то одержимую решительность. «Боже, не успела приехать, а тут маньяки, прямо посреди улицы гонятся за мной!» – паническая мысль молнией мелькнула в моей голове и заставила меня бежать без оглядки, почти не замечая светофоров и иных препятствий. Как же я бежала! «Вот бы я так стометровку в школе сдавала, одни пятерки б по физре!» – вдруг подумалось мне. Через пару кварталов я все же остановилась, заливаясь смехом. Почему я ТАК бежала? До сих пор не знаю! Но разогрелась я знатно! И в рекордные сроки добралась до дома, почти без карты – какое уж там набегу!

В доме царило оживление: мадам Мерсье накрывала на стол, а две молоденькие девушки ей помогали. Я незаметно включилась в сие действо. Всё было красиво и строго: салфетки, бокалы, стойка с бутылками из тёмного, благородного дерева.

– А, ОльгА! Добрый вечер! Ваш столик с девушками в углу, в кухне! А я жду гостей! – бодро произнесла мадам и сразу же переключилась на что-то другое.

Хорошо, что она отвернулась, ибо я буквально лицом ощутила, как с меня сползла моя жизнерадостная улыбка. Хотя, возможно, не стоило так разочаровываться? Может, мадам просто любит сказку про Золушку, а я чего-то не знаю о французских обычаях? Вернувшись на кухню, я познакомилась с двумя девушками. Первую я уже видела днём. Азиатская девушка оказалась японской студенткой Юкки, а вовсе не горничной, как мне показалось при встрече. Вторая соседка по столу была испанкой. Она тоже училась в Университете, в Барселоне, и приехала подтянуть свой французский. Её звали Хулиа. Обе были весёлыми и добродушными. Мы скромно поужинали зеленым горошком, кусочком багета и сыром. А я боялась, что не смогу ужинать со всеми! Эдак мне придется что-то есть перед ужином, чтобы не съесть ненароком порции моих соседок! Впрочем, еда не главное! Ведь я в Париже! Остальное подождёт!

На следующее утро я вскочила на заре и принялась радостно собираться в школу французского языка. В душе под струями воды я напевала попурри из Джо Дассена. На кухне, тихонько достав что-то съестное из холодильника, я приготовилась уже положить это в печку, чтобы разогреть, но, закрывая дверь холодильника, ахнула от ужаса. Словно вырастая из пустоты, за холодильником возникла мадам Мерсье во фланелевой ночной рубашке. Смерив меня холодным взглядом, она сердито произнесла:

– ОльгА, вы слишком активны утром! И аппетит у вас тоже, как в обед! В Париже на завтрак едят тост с маслом и джемом, а не первое и второе, дорогая моя! – с этими словами она хладнокровно убрала в холодильник яйца, сыр и паштет.

Я наблюдала, как в недрах холодильного шкафа исчезают продукты, которые я уже мысленно ела, причём с большим удовольствием. Кажется, я невольно села на парижскую диету. Что ж, за всё приходится платить! Зато я дышу Парижем и говорю по-французски! На улице было по-утреннему свежо. Прохладный ветерок деликатно напоминал, что август подошел к концу, и летнее тепло покидает Париж. В воздухе пахло школой, новыми встречами, занятиями и общением с друзьями. Я невольно вспомнила свои школьные годы и улыбнулась знакомым ощущениям. Пожалуй, Париж меня удивил: он так мягко открывал моё сердце и пробуждал в нём ностальгию о том, чего здесь, в Париже, со мной никогда прежде не было! И всё же, я ощущала себя именно так. Маленькой девочкой-школьницей в объятиях большого города, полного чудес и сюрпризов!

Любуясь каштанами в свете утренних лучей, я чуть не прошла искомую дверь в мою французскую школу. Войти туда оказалось непросто: тяжелая деревянная дверь едва поддавалась, и большая латунная ручка с изысканными вензелями и листьями, переплетающимися прямо на ней, совсем не помогала сладить с дверью. В какой-то момент меня взяла досада: я такая высокая и сильная и не могу одолеть дурацкую входную дверь! Да ещё такую красивую! И когда я уже собралась повторить свои неисчислимые попытки победить непокорную дверь, рядом прощебетал спокойный женский голос и по-французски попросил меня немного отойти в сторону. Я отошла и осмотрелась. Изящная, миниатюрная француженка с легкостью повернула латунную ручку и, ловко нажав на неё определенным образом, открыла несговорчивую дверь. Придержав её для меня, девушка мило улыбнулась и пожелала мне хорошего дня. Я ответила ей тем же, сохраняя, тем не менее, своё недоумение при себе. «Виной всему парижский завтрак, точно! У меня просто не хватает мощностей! Этой француженке, наверное, одного кофе достаточно, и она порхает, как колибри, весь день!» – обиженно подумала я и зашла внутрь. Ну, да ладно, не хлебом единым, решила я, и бодро вошла в приемную школы.

Там стоял такой шум и гам, что я растерялась и замерла у порога. До уха моего доносились разноязычные восклицания, смех, непрерывный поток многонациональной речи, щедро приправленный шутками, смехом и непривычными жестами. Среди этого пестрого многоголосия я различила японский, немецкий, шведский, словацкий, английский и какие-то ещё неизвестные мне языки. Я словно попала в Вавилон во времена столпотворения, когда люди вдруг заговорили на разных языках, и всё вокруг смешалось и перепуталось. Но не успела я запаниковать, как в центр вестибюля вышла уже знакомая мне изящная девушка и принялась громко зачитывать фамилии и номера классов. Вокруг всё стихло, и через короткое время студенты небольшими группками послушно отправились в нужных им направлениях. Вскоре вестибюль опустел, и в нём оставались лишь я и совсем немного девушек и юношей. Распорядительница невозмутимо назвала и наши фамилии и одарила нас радостной улыбкой, помахав рукой на прощание. Надо же, а мне этот переполох казался совершенно неуправляемым! Но миниатюрная девушка во второй раз за утро доказала мне, что возможно всё, и при этом совсем необязательно сильно напрягаться!

В классе нас оказалось человек восемь. Все были из разных уголков земного шара. Отчего-то я почувствовала себя плывущей на ноевом ковчеге, но только без пары. Скоро к нам пришла наша учительница, и всё моё внимание сосредоточилось на ней, ведь упустить какое-то её слово для меня означало потеряться и не успеть за целыми предложениями! Учительницу звали Мари. Она была мечтательной шатенкой с бездонными голубыми глазами и загадочной улыбкой. И хотя одежда её была скорее типичной городской униформой, отрицающей отличия между мужчинами и женщинами, отчего-то джинсы и безразмерная толстовка совсем не портили Мари. Напротив, она излучала женственность и обаяние. «Как она это делает!? Голосом, взглядом, мягкими жестами, неторопливостью и беззаботностью, как!?» – лихорадочно думала я, пытаясь в кратчайшие сроки постигнуть тайну Мари. Но ничего не вышло, потому что она вдруг легко рассмеялась и раздала нам листочки с заданиями. Я погрузилась в чтение незнакомых мне слов и отвлеклась от учительницы на время. Когда через минуту я подняла глаза, Мари уже была тиха и задумчива. Она смотрела в окно, неотрывно следя за парящими над мостовой клёнами. Неожиданно дверь отворилась, и её нежный рот растянулся в очаровательной улыбке. В класс зашел высокий, худощавый мужчина в брюках и вязаной жилетке поверх рубашки. Он улыбался и, извиняясь, протянул Мари какие-то бумаги. Она легко кивнула ему, и он почти ликующе посмотрел на неё, а затем на нас, и произнес одну единственную фразу: «Кажется, я чувствую дыхание осени! Она ближе, чем мы думаем! Удачного дня, дорогие студенты!» После этой игры взглядов и столь романтичного высказывания я была несколько сбитой с толку и никак не могла сосредоточиться. Однако мне всё же пришлось, ведь язык был иностранным и не сосредоточься я как следует, вряд ли бы учеба моя увенчалась хоть какими-то успехами. А мне так хотелось впитать в себя столько французского за эти две недели, сколько я могу увезти с собой в Россию!

Когда занятия закончились, мне предстояло успеть перекусить и спешить в фонетическую лабораторию, как её называли французы, где я могла поработать над произношением. Желающих отбыть в этих направлениях, несмотря на факультативный характер предложенного нам, оказалось прилично. Сами посудите: стайка японских девушек, долговязый, сосредоточенный швед, троица громко смеющихся итальянцев, решительная дамочка из Бразилии и загадочный мужчина славянской внешности, не проронивший за весь день ни звука. Не сговариваясь, мы атаковали ближайшую буланжерию, то есть булочную, и скупили все круассаны с зеленью и сыром, а также утащили оттуда несколько литров «мягкого» кофе, который оказался обычным кофе с молоком и пенкой, сдобренной корицей, но в больших стаканах. Мы шли, грызли свои круассаны и оживленно болтали, запивая свои смешки и прибаутки мягким кофе. Было солнечно, до нас доносились ароматы шоколадного печенья из кондитерской на углу, и жизнь казалась прекрасной!

Она была тем прекраснее, что мы, несмотря на конкуренцию за право на наушники, были дружелюбны и честно пытались ухватить суть наших межнациональных особенностей. Швед почти не шутил, но смешно двигал бровями и отворачивался, когда к нему обращались по имени. Как потом выяснилось, никто во Франции ни разу не произнёс его имя правильно, и это его сильно удручало. Японские девочки слушали всех внимательно и дружно хихикали надо всем подряд, напоминая при этом звон серебряных колокольчиков на ветру. Позже оказалось, что они ничего не понимали, но поскольку молчать или говорить «нет» в их культуре было не принято, они старательно улыбались, смеялись и хихикали на разные лады, стараясь оставаться позитивными для своих собеседников до последнего. Итальянцы были самодостаточны и почти не говорили по-французски, но совершенно этого не стеснялись. Напротив, всякой встречной француженке старались сообщить, откуда они, и обратить на себя внимание всеми известными им способами. Ребята были готовы ходить на руках ради внимания! Интересно, зачем им был нужен Париж и изучение французского в школе? Зато дамочка из Бразилии, серьёзная, коренастая блондинка в очках, разрушала все стереотипы. Она старательно говорила только по-французски, на шутки не реагировала и демонстрировала колоссальную собранность. Благодаря ей наша большая, развеселая компания и пришла по нужному адресу к указанному в расписании времени. Загадочный мужчина заговорил лишь после занятий фонетикой. Он подошел ко мне и сказал на ломаном русском, как-то странно подмигивая:

– Приивет! Меня зовут Штефан, из Праги я. Ты одна здесь нормальна, пойдём пить кофе и всё такое?

Я была ошеломлена и не знала, как воспринять это приглашение – как комплимент или как оскорбление? Поэтому, подумав пару секунд, я ответила ему по-французски:

– В Париже только на французском! Спасибо, сегодня с меня достаточно кофе! А ещё у меня дела! До завтра!

Выпалив свой бесхитростный ответ, я унеслась прочь в неизвестном направлении. Причём, похоже и в этот раз мне самой это направление было неизвестно. О, боги, кто проектировал французские улицы!? Наверное, родственная душа Ивана Сусанина, ибо уйти от погони и затеряться можно было легко, а ещё без хлопот завезти нежеланных иностранцев в лабиринт узких улочек и бросить их там. Что ж, вот мне шанс потренировать мой французский с его носителями! Только я хотела спросить, выбирая между респектабельной пожилой дамой с волосами цвета земляничного мороженого и рассеянным парнем в наушниках, как услышала чей-то голос совсем близко:

– Мадемуазель, вы прекрасны! Скажите, кто вы и как вас зовут?

Определенно я скоро решу, что в Париже просто неприлично пройти мимо молодой женщины и не заговорить с нею! Может, обычай такой, а я не в курсе!? Обернувшись на голос, я лишилась дара речи. На меня изучающе смотрел африканец, одетый в чёрный кожаный костюм. Выбранный им тон и вежливость в разговоре со мной так контрастировали с его внешностью, что я чуть не подавилась кофе, который давно допила. Но его уже не было, поэтому я просто закашлялась, не находя иного выхода. Африканец нахмурился и предложил мне пастилку от кашля, но я замотала головой, потом он пытался сунуть мне совершенно новую бутылку воды, но я снова отказалась, а затем он стал мне объяснять, что он медбрат и сейчас окажет мне первую помощь, иначе я задохнусь. В этот момент я попросту не выдержала напряжения, ибо актриса из меня такая же, как из моего папы балерина, и расхохоталась во всё горло. Теперь я уже не могла успокоить свой настоящий смех, позабыв о мнимом кашле. Мои худшие опасения подтвердились, потому что смех нарастал, переходя в истерику, и, кажется, я собирала вокруг себя недоуменных и участливых французов. Заботливый африканец серьёзно объяснял им, что я подавилась, кашляла, а теперь смеюсь, и всё это нехорошие признаки, возможно, у меня даже бери-бери, его кузен так двое суток смеялся и умер прямо за столом! От его рассказов и кивающих французов мне совсем заплохело: хохот накрыл меня всю. Однако, когда африканец решил вызвать скорую, я опомнилась и, с трудом отдышавшись, попросила его не делать этого. Народ разочарованно расходился: пожилые люди качали головами, парни хихикали, девушки перешептывались и загадочно поглядывали на меня. Африканец снова предложил мне воды, но я вежливо отказалась, едва не засмеявшись по второму кругу. Помахав ему рукой, я поблагодарила за заботу и внимание. Он постоял секунду и пошел за мной.

– Мне всё-таки тревожно оставлять вас одну! Вдруг это бери-бери и всё повторится? Вы были в Африке? Нет? Тогда, может, у вас нервный срыв и вам нужна помощь? Или хотите поговорить по душам, в хорошей компании? Вы замужем? – на меня обрушился град вопросов.

– Послушайте, я очень ценю ваше участие и помощь! Но со мной всё хорошо! Просто я люблю посмеяться, вот и всё, настроение такое! – ответила я, тщательно подбирая слова.

– Но вы не ответили, замужем ли вы? – обиженно переспросил он.

– Замужем! – выпалила я, не думая ни секунды.

– А где тогда ваше кольцо? – настойчиво допрашивал он меня.

– Я его съела! – снова выпалила я и опять пустилась в бега.

Эдак я существенно повышу свою спортивную форму! Три знакомства в день или два непристойных предложения, и я могу участвовать в марафонском забеге! С препятствиями! Однако я недооценила африканца. Он бежал рядом и без какого-либо намёка на одышку продолжал свой диалог:

– Всё-таки скажите – вы не хотите общаться со мной, так и ответьте! Желание женщины – закон!

– Простите, не хочу! У меня свои… – начала было я.

– Вот с самого начала сказали бы честно, и я бы понял! Хорошего дня, мадемуазель! – с достоинством произнес он и пошел в обратном направлении.

А я, запыхавшаяся и красная, потихоньку замедлилась и плюхнулась на ближайшую скамейку. Добежав до Монмартра, я смотрела на знаменитое Мулен Руж и думала о жизни. Что я вообще знаю о людях, о себе и Париже? Кажется, этот город деликатно сообщает мне, что пока немного. Что ж, пойду закрывать пробелы! Наверно, я слишком буквально решила идти и менять всё, потому что дорога, мощеная булыжником, шла в гору почти вертикально! Мне начало казаться, что я, как печально известный Сизиф, тащу в гору огромный камень, но ничего не меняется: гора на месте, камень и я тоже. Через десять минут моего упорного восхождения у меня заболели икры и зажглись огнем стопы. Прохожие, в отличие от меня, шли на удивление легко. Возможно, решение заключалось в том, что никто из них не штурмовал гору, они просто не спеша прогуливались, смеялись и шутили, изредка останавливаясь то у тенистого дерева, то у красивого здания. Я же, подобно Александру Македонскому, будто бы скакала во весь опор, собираясь покорить боевого слона. В самом деле, я в городе любви, куда я так несусь!? Или от кого? По правде сказать, я ужасно хотела поскорее оказаться на самой вершине холма и полюбоваться белоснежным куполом собора Сакре Кёр, но почему-то вершина ко мне не приближалась, или же я к ней. Очередная загадка парижских улиц!

В конце концов, ещё минут через двадцать, я вслух признала, что холм тут стоит дольше меня, и Парижу лучше известно, сколько куда идти. А я не завоеватель и не спортсмен, признаЮ! Поэтому я уселась на каменные ступеньки очередной маргинальной улочки и уставилась на виноградник. Неожиданная находка! В палисаднике двухэтажного дома появился французский дедушка в свободных штанах, но в рубашке с галстуком, и принялся накрывать на стол, почти полностью скрытый от глаз виноградом. Я протерла свои глаза, решив, что у меня галлюцинации: частный домик, виноград, столик на улице, и всё это в крупнейшем мегаполисе Франции! Как это возможно!?

Тем временем, дедушка любовно расставил бутыль с вином и глиняные стаканы, разложил хлеб, сыр и фрукты, красиво расположил вокруг основных блюд какие-то баночки и принялся за тарелки. Я невольно залюбовалась самим действом, удивленно наблюдая, с каким удовольствием можно просто накрывать на стол. Красота здесь разлита в воздухе, поистине! Наверно, я слишком восторженно ахнула в какой-то момент и обнаружила таким образом своё присутствие. Дедушка крякнул от неожиданности и поприветствовал меня, как добрую соседку. Я, конечно, ответила тем же, и меж нами завязалась тёплая беседа, каким-то образом завершившаяся за столом любезного хозяина. Я даже не помню, как это произошло, настолько плавно и естественно это было. Хозяина звали Жозеф. Он был пенсионером и ждал своих друзей на сиесту, но они, конечно же, опаздывали, что его очень обрадовало, потому что он мог побыть наедине с такой обворожительной, молодой особой (это он про меня) и выпить со мной нежного розового вина, рассказывая свою жизнь. Проходили минуты, а, возможно, и часы, но мы всё беседовали. Вино подходило к концу, закуски тоже, но нам было не до того. Жозеф рассказывал, как мальчишкой передавал записки от одного партизана Сопротивления другому, как однажды чуть не попался патрулю и спасла его старушка, затащившая его через подвальное окно на цокольный этаж, как он пожимал руку Экзюпери и многое другое. Мне уже было неважно, что из этого было правдой – я погрузилась в рассказ радушного хозяина с головой. Вот это изучение французского языка! Из первых рук, в самом вкусном и наисвежайшем виде, в задушевной беседе!

Однако, как ни прекрасна была нежданная сиеста с пожилым и галантным месье, вскоре я заметила, как в моём изящном бокале с глоточком вина отражаются закатные лучи солнца. День подходил к своему завершению, а я до сих пор не дошла до Сакре Кёр! Дослушав до конца очередной рассказ Жозефа про то, как прежде ухаживали за девушками, я благодарно улыбнулась ему и с лёгкой грустью сообщила, что мне пора. Он вздохнул и участливо кивнул мне в ответ:

– Конечно, Вы так молоды, нужно ещё столько успеть! Вы должны увидеть Монмартр до темноты, поспешите! И помните, я всегда рад Вам: приходите, у меня ещё есть белое игристое для встречи в полдень и мягкое бордо для прохладных вечеров!

На мои глаза навернулись незваные слёзы, и мы немедленно обнялись с Жозефом, как старые, добрые друзья. Через мгновение я уже бежала на самую вершину холма, наперегонки с солнцем. С новыми силами и вдохновением это оказалось гораздо проще, чем прежде! Вскоре перед моими глазами, как на ладони, предстал почти весь Париж, озаренный янтарными лучами заката. Я затаила дыхание и впитывала в себя всю эту красоту до капли. Даже белоснежный Сакре Кёр поддался общему настроению и мерцал розовато-оранжевыми бликами, словно волшебный замок из сказки. В одну секунду меня пронзила простая и стремительная мысль: вот ради таких моментов и стоит идти вперёд, искать и не сдаваться! Именно такие воспоминания о Париже я увезу с собой, а вовсе не стоптанные туфли или диалоги с назойливыми поклонниками!

Последующие дни пролетали друг за другом скоростными поездами, и я едва успевала фиксировать в своей памяти уроки французского, общение и развеселые студенческие прогулки, а также мои собственные приключения один на один с Парижем. Несмотря на пестроту и насыщенность моих впечатлений, всё-таки мои одиночные прогулки запоминались лучше всего. Наверное, в эти моменты я лучше всего слышала себя и то, что происходило вокруг. Например, как можно забыть моё путешествие к Эйфелевой башне по левому берегу Сены? А если учесть, что вместо запланированного получаса оно длилось аж полтора, в одну сторону, то сразу станет ясно, отчего та прогулка навсегда впечаталась в мою память.

Началось всё одним субботним солнечным утром, когда суровый осенний ветер с Атлантики внезапно стих и воцарилась тёплая тишь, как в нежном июне. «Мне срочно нужно приключение!» – подумала я и вскочила так же рано, как и в будни. Прокравшись на кухню, я, едва дыша, смастерила себе багет с самой необыкновенной начинкой, какую приличные французы обычно готовят себе только на обед, и выбежала из дома счастливой школьницей. В любимой кофейне мне протянули ароматный кофе с корицей и пожелали отличного дня. Кажется, суббота и в самом деле удалась!

На берегу Сены было пустынно. Лишь небольшие баржи, сплошь уставленные горшками с цветами, мерно покачивались на волнах да голуби ворковали на парапете каменной набережной. Я поставила стаканчик с кофе совсем рядом с пернатыми парижанами и принялась за свой багет, взятый из дома. Я всё ещё пыталась постичь очередную нехитрую тайну французов: каким-то образом они умудрялись красиво и непринужденно вкушать самые изощренно приготовленные багеты. У меня же, напротив, как я ни старалась – вываливался салат по краям, выскакивали огурцы верхом на кусочках сыра и довершался весь этот парад начинки взрывом сливочного соуса с зеленью, который стекал во все стороны щедрым потоком. Я пробовала не класть соус, но тогда багет был совсем сухим, а огурцы выскакивали ещё с большей прытью. Пыталась я, конечно, есть всё по отдельности, но это занимало столько времени! Поэтому я старательно осваивала искусство эстетичного поглощения багета с начинкой на улице. Но пока, кажется, я совсем не преуспела в этом, потому что даже голуби, мирно воркующие рядом, замолчали и в ужасе уставились на мои попытки красиво откусить кусочек. Оранжевые изумленные глаза птиц стали совсем огромными. «А, хотите изобразить из себя шокированных парижан, да? И вынудить меня отдать вам злополучный багет!? Дудки, не дождетесь!» – упрямо продолжила я расправляться со своим завтраком. Что ж, ещё минут двадцать моих отчаянных усилий, и я победила! Разочарованным голубям я оставила крошки в качестве угощения, и они принялись мирно клевать их с таким достоинством и неспешностью, что мне стало неловко за моё варварское поглощение еды вблизи столь благовоспитанных птиц. «Ну, пардоньте, дорогие! У нас нет таких резиновых багетов, не натренирована я!» – дерзко воскликнула я им и отправилась в своё путешествие.

Увидев свою цель, слегка блестевшую на солнце, я бодро направилась к ней. По моим прикидкам, даже самым приблизительным, через полчаса я буду стоять под Эйфелевой башней! Я шла, и мне открывались любопытные виды: зеленые парки, удивительные мосты, набережные, красивые дома. Я так залюбовалась всем вокруг, что совершенно забыла о времени. Между тем, я шла и шла, и с особым упоением фотографировала литые, украшенные диковинными фигурами мосты, фонари с завитками и веточками из бронзы, баржи, напоминающие маленькие домики на воде. Вскоре я ощутила лёгкую усталость в ногах, но не придала этому значения. Я шла всё дальше и дальше. Однако, когда дорога у набережной закончилась, и идти пришлось вдоль трассы, а вокруг расположились какие-то промзоны, я слегка забеспокоилась. Очнувшись от своего эйфорического флёра, я осознала, что Эйфелева башня совсем не приближается ко мне, а, скорее, наоборот. Между тем мне казалось, что я иду строго на неё!

Обескураженная, я развернулась в обратном направлении и шагнула за заграждение автострады. Рассеянно взглянув на часы, я с ужасом заметила, что прошло ровно полтора часа от моего завтрака у парапета на берегу Сены! Наверно, местные красоты усыпляют бдительность наивных туристов, а Сена со своими изгибами хохочет над каждым вторым, выбравшим себе цель и наивно думающим, что всё так, как он привык. Правда, сейчас я тут была совершенно одна… Стало быть, Сена хохочет именно надо мной. Что ж, признав своё заблуждение и рассеянность, я засмеялась, вторя звукам её плещущихся у каменного берега волн. Зато я сосчитала и сфотографировала все мосты северо-западной части Парижа! И даже почти вышла из него, своими собственными ногами! Без карты! Мда, пожалуй, гордиться тут совершенно нечем! Подумав так, я принялась рыться в своём рюкзачке в поисках бумажной карты, которую я так самонадеянно забросила в самые его глубины. Достав карту, я расхохоталась в голос. Я действительно шла совсем не в ту сторону и почти вышла из Парижа!

На мой хохот ко мне подошла пожилая азиатская пара. Мужчина кашлянул разок для приличия и обратился ко мне на идеальном французском:

– Мадемуазель, можем ли мы как-то помочь Вам? Вы заблудились?

– Месье, благодарю Вас! Я ушла от Эйфелевой башни, но так хотела дойти до неё! Неужели я перепутала направление? – ответила я, растерянно вытирая слезинки от смеха со своих щёк.

– О, мадемуазель, Вы просто пошли не по тому берегу, потому и направление оказалось ошибочным! Так бывает, Сена коварна! Именно в том месте она изгибается, точно змея! – добродушно ответил мне любезный азиат. – Теперь Вам лучше перейти по тому мосту на другую сторону и идти вперёд! Путь неблизкий, но на пути парки и кафе!

– Спасибо, месье, мадам, Вы просто спасли меня! – благодарно ответила я им.

– Что Вы, мадемуазель, каждый второй турист оказывается тут в поисках Эйфелевой башни, а мы спасаем его от насмешек коварной Сены и указываем верный путь! Уверен, теперь-то Вы знаете, как это бывает, и больше не попадётесь на эти уловки! В Париже не всё такое, каким кажется! Хорошего дня! – улыбнулся мой спаситель и помахал мне рукой.

Я радостно распрощалась с приятной парой и продолжила своё путешествие. Мост поддерживали то ли литые титаны, то ли рабочие, и я шла, упруго печатая каждый шаг – будто проверяла их на прочность. На другой стороне Сены всё было, как в королевстве кривых зеркал. Вместо промзоны небольшой садик и скамейки у каменного парапета. Я благодарно плюхнулась на одну из них. В зеленых кустах пели птички, и казалось, что всё так, как должно быть! Ведь Эйфелева башня теперь точно не убежит от меня! И, набравшись сил, я бодро зашагала к ней навстречу. К полудню я приползла к её подножию, как изможденный паломник к Святой земле. Это казалось мне чудом! На меня смотрели изящные конструкции башни, непоколебимые ни ветрами Атлантики, ни критикой её современников, ни насмешками совсем молодого поколения. Она стояла строгой и элегантной модницей, презирающей мнение большинства. Сколько взлетов и падений она видела, сколько романтических признаний и общих радостей довелось ей подслушать! Сколько всего! И я здесь, рядом с нею любуюсь узорами её основания!

– Мадемуазель, Вы прекрасны! Выпьем ароматного кофе на террасе ресторана на самом верху? – донеслось до меня ставшее привычным предложение. Эдак я совсем избалуюсь и стану ждать такого внимания в Москве!

– Месье, пожалуй, я бы посмотрела на самый высокий этаж Эйфелевой башни! Но не уверена в своих финансовых возможностях, поэтому не знаю, что Вам ответить, – выдала я вдруг что-то совершенно не свойственное мне.

Мой собеседник засмеялся смехом уверенного в себе мужчины:

– Слава Богу, я могу позволить себе купить и кофе в самом дорогом ресторане, и Вас впридачу!

– Тогда я отклоняю Ваше предложение! Счастливо! – парировала я и направилась в кассу. Пожалуй, и без ресторана я сумею порадоваться открывающимся видам!

Поднимаясь на лифте, я с открытым от удивления ртом наблюдала, как он плавно огибает расширяющееся основание башни. Мы словно взмывали вверх, как птицы! Выйдя на балкон с затаенным дыханием, я залюбовалась чудесными видами. Теперь я смотрела на Монмартр, а он на меня! Отыскав глазами Триумфальную арку, я обрадовалась и тут же заметила дом, в котором снимала комнату. Всё выглядело таким прекрасным и почти уже знакомым, что я невольно растрогалась до слёз. Я почти почувствовала Париж, и всё же что-то постоянно ускользает от меня. Сумею ли я постичь это до своего отъезда?

– Мадемуазель, прошу Вас! – обратился ко мне пожилой африканец, любезно протягивая пачку бумажных платочков.

От этого вежливого жеста я расплакалась ещё больше. На что мой собеседник заметил:

– Знаете, мадемуазель, жизнь так удивительна, что даже в самом грустном и уязвимом состоянии мы должны знать, что всё может повернуться с ног на голову! И там, где Вы сейчас чужестранка, завтра жизнь с лёгкостью сделает из Вас королеву! Париж этому прямое доказательство! Я был чернорабочим в Камеруне, а теперь у меня свой магазинчик с книгами в Музее романтизма! И я могу созерцать эту красоту вблизи столь очаровательной девушки, как Вы! Разве не чудо, этот Париж? – мечтательно произнёс он.

– Я с Вами совершенно согласна! – кивнула я, шмыгнув носом.

– Тогда приходите завтра в пять в Музей Романтизма, и я покажу Вам свой Париж! Пусть Ваше видение станет полнее, а жизнь радостнее! Здесь я Жорж, а Вы?

– А я всюду Ольга! И буду очень рада увидеть Ваш Париж, Жорж!

Так я поняла, что сколько бы я ни исследовала Париж, сколько бы я ни углублялась в его улочки и историю, стремясь постичь все его тайны, всегда будет что-то, что делает его столь пленительным! И я рада отдаться этому плену, пока я здесь, в сердце Франции!

Фабрика эмоций

Давным-давно в далекой-предалекой галактике, на прекрасной Голубой планете жили загадочные разноцветные огни. Или, вернее так, все, кто пролетал мимо этой планеты, видели только огни, мигающие и мерцающие во тьме, и ничего больше. Но исследовать планету не представлялось возможным, потому что её атмосферой было вязкое желе, которое в плотных слоях просто отпружинивало прочь всякого любопытного разведчика или зеваку.

Особенно хороша была Голубая планета весной: желе становилось нежно-льдистого, пронзительного голубого оттенка, и все огни, пляшущие по поверхности планеты, виднелись особенно хорошо. Особо предприимчивые жители соседних планет даже организовали весенние туры на орбиту Голубой. Космические корабли с туристами группировались там и наблюдали мерцание, мигание и пляски загадочных огней. Завороженно рассматривая огни, люди держались за руки, кто-то даже использовал такие моменты для предложения руки и сердца, а кто-то сообщал близким о скором уходе или серьёзных переменах. И почему-то любые новости, будь то грустные или вызывающие восторг и ликование, воспринимались самым лучшим образом именно при созерцании разноцветных огней Голубой. Турфирмы пошли ещё дальше, и запустили туры по запросам клиентов: тур-помолвка, тур-подготовка к уходу, тур-решение о переезде и так далее. Самое удивительное, что желающих всегда было так много, что все туры почти мгновенно раскупали.

Кто же, кто ездил смотреть на эти огни? Самые разумные в системе гуманоиды с Плеяд, их соседи белотелые люди-рыбы, общающиеся силой мысли, слоноподобные, бледные тени с далекого Сириуса и ближайшие соседи из Галактики Млечный путь, болтливые и неуравновешенные синие мартышки. Их обычно запускали отдельными турами, ибо сосредоточиться на чём-то своём представлялось совершенно невозможным. Однако, все такие разные, они одинаково восторженно глядели на прозрачное желе Голубой, вперивши свои взгляды в разноцветные огни. Это было непостижимо для ученых всех мастей, сфер и цивилизаций.

Они пытались установить хоть какие-то закономерности в передвижениях огней, в их цветах и яркости, но не могли. Так же, как они не могли постичь их завораживающую магию, которая действовала на таких непохожих существ одинаково сильно. Эффект от наблюдения за огнями сохранялся надолго, и вскоре весенний тур на Голубую стал считаться едва ли не главным подарком к любому празднику.

Поэтому космический туризм процветал, а лучшие умы разных галактик были заняты интересной задачей. Но однажды случилось легкое происшествие, которое бы так и осталось незамеченным за масштабным паломничеством разных инопланетян на Голубую, если бы не повлекло за собой фатальную цепочку событий. А началось всё с обыкновенного непослушания. Подросток Ато из галактики Плеяды, отправившийся на празднование юбилея своего папы, услышав о том, что его судьба уже предрешена, таинственно исчез из поля зрения своей семьи. Пожалуй, никто бы и не заметил этого исчезновения, если бы не пришло время вручать дары и возносить почести юбиляру. Ато не было в церемониальном зале, не было и в общем вестибюле. Вскоре весь корабль искал никому прежде неизвестного подростка.

Тем временем, маленький спасательный челнок плавно оторвался от основного судна и направился к орбите Голубой. Однако он не стал стремительно врезаться в её светящуюся бирюзовым желе атмосферу, как это делали все прежние исследователи и любопытные. Челнок мягко уселся на самый край мерцающей массы, плотно окутывающей планету, и застыл так. Затем произошло то, чего не ожидал никто: внезапно челнок сам собой вошел в желе-атмосферу и принялся погружаться в неё, навстречу многоцветным огонькам на самой планете. Поскольку на туристическом корабле все были заняты поиском Ато, никто не увидел этого исторического события и не запечатлел его. Кроме одного маленького зелёного гуманоида, ребёнка одного из ведущих тура. Малыш восторженно наблюдал, как челнок замер на орбите Голубой и затем вдруг погрузился в волшебное, мерцающее желе. Через короткое время от челнока остался лишь слабый металлический отблеск, окруженный огоньками, точно сияющим кольцом. Зелёный гуманоидик по имени Наро засмеялся и захлопал во все свои шесть ладоней. Такого шоу за свои четыре венерианские года он ещё никогда прежде не видел!

Что же произошло с Ато, испуганно забившимся в челнок? Пока он погружался в желе, он успел мысленно проститься со всеми родными, попросить у них прощения за всё, что сделал и не сделал, и пообещать звёздам, системе Плеяды, Высшему разуму и всей своей семье, что больше никогда не убежит так, никому не сказав. Если такой шанс ему предоставится, конечно! Ведь если повсюду желе, чем же наш герой будет дышать? Однако в эти бесконечно долгие мгновения погружения в загадочную атмосферу, Ато, перед глазами которого пронеслась вся его жизнь, осознал, что впервые в жизни он совсем не в силах что-либо изменить! Он словно повзрослел на много световых лет, осознав, что его силы, дыхание и другие возможности и дары жизни конечны! Мальчик понял, что не может всё, и… успокоился, решив принять свою судьбу, какой бы она ни была. Он сложил свои конечности в молитвенном жесте и прикрыл все пять пар своих больших, удивленных глаз.

Когда Ато открыл глаза, он по-прежнему был жив, дышал и находился в космическом челноке, который неподвижно стоял на чём-то твёрдом. Наш герой припал к иллюминатору с жадностью первооткрывателя. Снаружи он увидел голубое небо, зелёную траву и смеющихся детей, бегущих по лугу. Дети были какими-то странными: двуногими, двуглазыми, всего с двумя руками и небольшими головами, припушенными то ли шерстью, то ли чем-то похожим. Вокруг не было никакого желе и огней! И Ато набрался смелости и выбрался наружу. В лицо ему прилетел ласковый, тёплый ветерок, а нижние щупальца ощутили шелковистую, прохладную траву. Воздух пах цветами и солнцем, как если бы оно имело запах! Ато засмеялся и побежал по траве. В то же мгновение со стороны орбиты Голубой в желе зажегся новый, ярко-оранжевый огонёк, заспешивший навстречу другим. Конечно же, из космических туристов этого никто не увидел, кроме маленького Наро, залившимся своим самым восторженным смехом!

В этот самый момент группы астрономов из разных галактик зафиксировали появление нового огонька на поверхности Голубой. Это событие потрясло весь научный мир! Учёные всех мастей и профилей только и говорили, что о новом оранжевом огоньке. Политики разных планет умело воспользовались общим замешательством и даже утвердили несколько сомнительных законов, пока в обществе царила радостная суматоха. Вот только на туристическом корабле с Плеяд всем было не до очередной астрономической новости: они искали своего Ато и были безутешны. Персонал помогал, чем мог, обшаривая даже подсобные помещения и склады, а также механический отсек, где без устали трудился плазменный двигатель и вся система жизнеобеспечения корабля. Но и там никого обнаружено не было. Родители Ато впервые за много лет остались наедине и говорили друг с другом не так спокойно, как привыкли, выставив вперед все пары своих глаз и порывисто размахивая всеми конечностями:

– Сердо, ты знал, что мальчик хочет избрать иной путь! И всё же решил за него! Но он давно хотел быть учёным, он так хотел этого с самого детства! Как можно его заставить? Переломить по-своему, чтобы радость потухла во всех его глазах!? – вопрошала Нурла, мать Ато.

– Жена, слушай меня! Так принято в нашем обществе, не я это придумал! Все эти желания, чувства, эмоции во все времена во всех цивилизациях приводили только к страданиям и разрушениям! Я повиновался своему многоопытному отцу, а он – своему, и так повелось с начала нашего Рода! И Ато придётся подчиниться! Его отец – государственный учётчик всех записей, и он будет им же! – упрямо отвечал Сердо, стараясь не смотреть своей жене в глаза.

– Он будет им, если ещё жив, конечно! – тихо ответила она и добавила с достоинством: – Меня зовут Нурла, помни об этом! Я не какая-то безликая жена и тоже имею право участвовать в судьбе сына!

– Хорошо, Нурла, я помню, как тебя зовут! В судьбе сына ты уже поучаствовала, дав ему жизнь и заботу в первые годы. Теперь ты можешь только наблюдать и молча повиноваться мне! – глаза Сердо сверкнули недобрым блеском.

– Да, муж, – ответила Нурла бесцветным голосом, в тот же момент приняв своё потаённое решение.

– Помни, что я взял тебя в жёны и твою тайну тоже! Помни про свою безумную мать! Я не отрекся от тебя, хотя следовало бы. Возможно, бунт Ато – вина твоей дурной наследственности! – отец Ато говорил со всё нарастающей важностью в голосе, высокомерно подняв три своих подбородка вверх.

– Ты обвиняешь в случившемся меня одну? – спокойно спросила Нурла и пронзительно посмотрела во все пять пар глаз своего мужа. – Что ж, будь по-твоему! В таком случае я удаляюсь, мне нужно побыть одной!

Сердо подавился своим очередным заносчивым ответом и беспомощно посмотрел вслед своей удалившейся жене. Кажется, он не властен более ни над ней, ни над младшим сыном. Наверно, нужно что-то предпринять, сообщить в Совет старейшин… Но тогда и его, Сердо, будут судить как несостоятельного главу Рода! Упорядоченные, взвешенные мысли впервые в жизни не желали повиноваться ему, их хозяину. Сердо что-то чувствовал, но старательно подавлял это, как его учили ещё в детстве. Однако в этот раз подавлять было почти невозможно: ещё немного, и он взорвётся в беспомощной злобе! Помогут ли привычные уже таблетки-подавители гнева теперь?

Нурла же, напротив, стала совсем спокойной. Она хладнокровно зашла в отсек для спасательных челноков и отметила про себя, что одного из них не хватает. Одобрительно кивнув, она решительно залезла в ближайший к ней челнок и тихо проговорила, запуская двигатель:

– Сынок, я иду к тебе!

Неслышно покинув корабль, челнок подлетел вплотную к голубой орбите и присел на неё. Нурле захотелось полюбоваться на огни вблизи, а затем уже лететь дальше, за сыном. Но желе под корпусом челнока вдруг расступилось, и он стал плавно опускаться куда-то вниз. Нурла запаниковала, но затем, вспомнив наставления своей матери, сложила все свои руки в молитвенном жесте и обратилась к Создателю. Она просила прощения за свои ошибки и ту боль, которую вольно или невольно причинила другим, за все свои заблуждения, но более всего – за предательство самой себя. Столько лет она терпела то, что терпеть было нельзя, столько лет смотрела на жестокость и упрямство Сердо, лепившего из её детей свои безликие копии. И только теперь, увидев смелый поступок Ато, Нурла пробудилась и опомнилась.

– Пусть лучше я сгину в этом желе, чем буду жить, как все эти бездушные роботы! – выкрикнула она в сердцах и тут же ощутила лёгкий толчок со дна челнока.

Открыв свои глаза, Нурла бесстрашно посмотрела в иллюминатор и увидела там красоту и смешных существ, бегущих по странной зелёной траве. Среди них был Ато. Ему было так весело, что Нурла засмеялась сама и побежала навстречу сыну.

– Мама! – радостно воскликнул он и с разбегу обнял её так крепко, как не обнимал никогда прежде.

– Ато! Ты жив! – только и смогла проговорить она.

– Это чудо, правда? – засмеялся он в ответ.

Маленькие жители Голубой стояли рядом и улыбались: таких забавных существ они никогда прежде не видели! А как славно они поиграли с одним из них! Поистине, этот весенний день удался!

– Ато, как ты общаешься с этими малышами? У них есть свой язык? – поинтересовалась вдруг Нурла у сына, наблюдая за жителями Голубой.

– Они общаются через мои мысли! И я их понимаю! – ответил он с довольной улыбкой.

– Правда? А нас все уверяли, что тут живут примитивные формы жизни! Снова ложь, куда не посмотри! – покачала она головой.

– Пойдёмте с нами, мы познакомим вас с нашими родителями и всей общиной! – возникло вдруг у Нурлы в голове, и смешной малыш с синими глазами помахал ей рукой.

– Да, пойдёмте, пойдёмте, они обрадуются! – подумали и засмеялись остальные, подпрыгивая на месте от нетерпения.

Нурла с Ато переглянулись и последовали за маленькими жителями.

– Так это дети, оказывается! – удивилась Нурла.

– Конечно, мам! И они совсем другие – свободные, весёлые, разные! Не как у нас! – отозвался Ато и тут же помрачнел.

– Отец не передумал, сынок, ты его знаешь, но это не значит, что должно быть только так, как сказано! – словно ответила на его мысли мама.

– Да, я знаю, но мне жаль, что ничего не изменить! – вздохнул сын.

– Очень даже изменить! Например, себя! Своё видение, своё счастье, свои радости! – улыбнулась Нурла и похлопала сына по плечам.

– Значит, мы с тобой уже изменили что-то? – произнес Ато и посмотрел на маму.

– Само собой! Иначе этот прекрасный мир не предстал бы перед нами во всей красе! – уверенно ответила она.

1

В этот момент на корабле маленький зелёный гуманоид Наро наблюдал появление фиолетового огня рядом с оранжевым среди прочих светящихся точек на планете Голубая. Малыш радовался и хлопал всеми своими руками от восторга. Оказывается, если улететь прочь от корабля и усесться на голубое желе, можно попасть прямо на планету, и тогда появится новый огонёк! Теперь Наро знал это, и новая тайна согревала его маленькое тельце, внушая ему значимость и весомость. «Вырасту и полечу на Голубую, как они! Стану новым огоньком!» – решил он про себя и принялся мастерить из обломков микросхем свой собственный космический корабль. Взрослым говорить бесполезно: только отмахнутся и побегут дальше, вечно занятые чем-то. Должно быть, им это нравится – бежать без оглядки! Так что нужно срочно вырасти и закончить космическую школу пилотов, и тогда… Наро снова засмеялся, потому что знал: так и будет!

Сердо, отец беглого Ато, пыхтел в своем отсеке, репетируя внушительную речь, способную внушить страх и трепет его жене. Она должна помочь ему разыскать Ато и заставить его повиноваться общим принципам. Однако, сколько бы Сердо ни репетировал, у него ничего не получалось. Таблетки, подавляющие гнев, иссякли, но иного способа успокоить свои мысли он не знал. Оттого речь не клеилась, и Сердо злился ещё больше. Такое новое, бесконтрольное чувство, чувство, запрещенное законом в его обществе! Другие члены семьи бродили по кораблю в поисках Ато, поскольку так было принято, однако в глубине души никто из них не горел желанием его искать.

Вскоре в отсек Сердо деликатно постучали. Это был старший стюарт корабля. Он увидел побагровевшее от злости лицо хозяина торжества, но сделал вид, что ничего необычного нет.

– Многопочитаемый глава Рода Манускренов! Вынужден сообщить, что поиски Вашего сына не увенчались успехом, а время нашего тура подходит к концу. Через два часа по местному времени мы должны установить курс на Плеяды и затем развезти всех по планетам внутри системы. Я хотел сообщить Вашей супруге, но нигде не нашел её… – сообщил стюарт, желая дать дальнейшие объяснения, но был прерван Сердо.

– Что!? Теперь и Нурла исчезла!? Отбывать, по расписанию!? А кто ответит за пропавших туристов? – зарычал он на своего собеседника, дико вращая глазами.

Тот в замешательстве попятился, ибо никогда прежде не сталкивался с гневом и не знал, как себя вести в такой ситуации. Однако поскольку для него эти движения также были вновинку, он зацепился своими щупальцами за мебель и упал навзничь, сильно ударившись одной из своих зелёных голов. Стюарт мгновенно отключился прямо на полу под ногами у Сердо. Гнев последнего сменился ужасом. Что он теперь скажет капитану корабля!? Недолго думая, Сердо оттащил тело бедного стюарта в коридор и оставил там, поспешив за помощью. Но взволнованный глава семейства, забывший, что такое душевное равновесие и голос разума, не заметил, как на полу его отсека остались следы зелёной крови, слегка окрасившие специальный ворс, призванный смягчать шум шагов.

Капитан корабля отрешенно слушал взволнованного Сердо, отметив про себя, что этот тур выдался слишком беспокойным и насыщенным происшествиями. Это подозрительно: сначала исчезает мальчик, потом его мать, а теперь старший стюарт отключился прямо в коридоре. Тем более, старший из Манускренов, кажется, совсем не владеет собой и попросту невменяем – в учебниках такой уровень эмоционального выплеска описан как потенциально опасный для окружающих. Поэтому капитан вынужден был принять решение об изоляции Сердо и передаче его властям по прибытию.

– Прошу Вас, выпейте немного витаминного напитка и присядьте в кресло. Всё будет улажено, – бесцветным голосом проговорил капитан и хладнокровно вручил своему беспокойному гостю бокал с самым мощным транквилизатором, для особых случаев.

Сердо, пребывая в своём аффекте, ничего не почувствовал и не понял, потому выпил всё предложенное залпом и тут же обмяк в кресле, словно давно хотел спать. Капитан вызвал стюартов, и те незамедлительно отнесли спящего в специальную каюту со звукоизоляцией и мягкими стенами. Ведь должно было подумать и о других пассажирах, и об общей безопасности. Также капитан направился в коридор рядом с отсеком Сердо и обнаружил там старшего стюарта. Пока тому оказывалась самая быстрая помощь, капитан внимательно изучил все поверхности в отсеке буйного пассажира и заметил свежие следы зелёной крови на полу. Зафиксировав их на специальное устройство, он сделал дистанционную запись в бортовом журнале. Тем временем, старший стюарт открыл глаза:

– Это был воплощенный ужас! – только и смог проговорить он и снова отключился.

Капитан невозмутимо поднял свои синие брови и сделал ещё одну запись. Похоже, на его корабле произошло не одно преступление. Что ж, власти разберутся, а ему предстоит обеспечить комфорт и безопасность остальным пассажирам.

2

В этот момент Нурла и Ато одновременно подумали о Сердо и семье, немного более встревоженно, чем обычно, но тут же выкинули эти мысли из головы. Годы ментальной концентрации не прошли даром: оба прекрасно умели справляться как со своими мыслями, так и с проявлением эмоций. Однако в отличие от своих соотечественников они научились также не подавлять свои истинные чувства и проявлять их бережно для себя и окружающего мира. Оттого мир для матери и сына всегда был ярче, вкуснее и звучнее, чем для всех прочих. Теперь всё явленное на планете Голубая становилось для них живым воплощением праздника и рая при жизни. Здесь всё было таким живым и дышащим радостью бытия, что Нурла и Ато улыбались во всю ширь, уже не чуя своих щёк. Их мечты сбылись самым неожиданным образом: они оказались там, где всё является чудом! Но что скажут местные жители?

В этот момент дети привели их в какое-то поселение, и на добродушных пришельцев смотрело множество двуногих существ. Они махали им руками и улыбались в ответ. Это ободряло Нурлу и её сына, и они уверенно шли дальше. Вскоре перед ними возникло сферическое, куполообразное светлое здание. Внутри оказалось много спиралевидных лестниц и открытых этажей. Стоило ступить на них, и лестницы мягко понесли своих пассажиров под самый купол. В просторном, светлом зале за светящимися столами сидели высокие двуногие и двуглазые существа в струящихся белых одеждах. Дети подвели своих гостей к центральному столу, за которым сидел седовласый с пронзительно голубыми глазами. Он почтительно кивнул вновь пришедшим и посмотрел на мать и сына.

– Добро пожаловать, гости! Мы ждали вас. В нашей летописи указано, что к нам прибудут пришельцы, чьи намерения чисты, а сердца открыты. Мы должны будем обучить их всему и дать выбор – остаться с нами или вернуться в свою цивилизацию с новыми знаниями, чтобы распространить их, – подумал он, и его мысли ясным и текучим потоком высветились в уме Нурлы и Ато.

– Благодарим, прекрасный житель Голубой! Мы прибыли с системы Плеяд, с планеты Р-24. Помыслы наши чисты, и попали мы к вам случайно, так вышло, что мы отличаемся от своих соплеменников, – произнесла Нурла, и хозяева зала одобрительно кивнули ей.

– Всё правильно, ибо попасть к нам могут лишь те, кто лишен агрессии и эгоизма и не мыслит зла, таковы настройки нашей атмосферы. Нас создали другие цивилизации, как эксперимент, но в короткий срок мы превзошли их в развитии и установили свои границы. Знания об этом стёрлись, и теперь ваши цивилизации воспринимают нашу планету как непознанную диковину, прилетая смотреть на нас из космоса, – мысленно усмехнулся седовласый житель.

– Эксперимент? Какой эксперимент? Расскажите! – взволнованно проговорил Ато, обращаясь ко всем сразу.

– Юноша, вы любопытны! И это хорошо, вы прирожденный ученый! Эксперимент по управлению эмоциями. Рабочим названием нашей планеты было «Фабрика эмоций». Мы знаем, что это такое и умеем управлять ими, не подавляя. Цивилизации, которые создали нас, сначала потешались над нами, как над варварами, ведь они давно не знали эмоций и жили без них, думая, что они всё контролируют. Однако в их холодные умы просочился эгоизм, и пока мы развивались, они устроили грандиозную межгалактическую войну и истребили друг друга. Остались лишь жители отдаленных планет, как ваша. Они не участвовали в битвах, сохраняя нейтралитет. Вскоре прошло время, и события эти забылись. Политики подали их под своим соусом и сделали частью величавой истории – каждая цивилизация рассудила её по-своему. А мы как были, так и остались частью секретного эксперимента. Данные о нём, судя по всему утеряны, и все считают нас невинным аттракционом. За те годы, что высокоразвитые цивилизации боролись за власть и превосходство, мы сделали множество скачков в развитии и научились защищать себя от вторжений. Вот такова наша краткая история, юноша! – седовласый транслировал свою мысль, иллюстрированную многоцветными образами, прямо в ум Ато, но так, чтобы и Нурла всё слышала.

Молодой пришелец ахнул от восторга:

– Как я мечтал познакомиться с разноцветными огнями этой планеты! И теперь я здесь, с вами, многооуважаемый…

– Юрий Принципиал, зовут меня здесь, – мысленно ответил седовласый.

– Значит, вы столькому научились сами! Но откуда у вас информация о внешнем мире, событиях, истории? – удивилась Нурла.

– Мы научились подключаться к Высшему Разуму Вселенной и отдельных планет. Информация приходит к нам из Первоисточника. Этому мы также можем научить вас, гости, – безмолвно ответила длинноволосая дева с оранжевыми глазами.

– Это моя дочь Гея, и она сказала вам правду, – мысленно проговорил Юрий.

– Вы останетесь с нами на Фабрике эмоций? – спросила Гея, глядя Ато прямо в глаза.

– Конечно! Я тоже стану огоньком, как и вы? – взволнованно воскликнул он вслух.

– Ты и есть огонёк! Пока ты жив и чувствуешь жизнь вокруг, во всём её многообразии! Огонёк – это аура живого, пробужденного существа, мой мальчик! Поэтому ты здесь, с нами! Огонёк – это твоя сущность! И я вижу её оранжевые отблески, точь-в-точь как глаза моей дочери! – улыбнулся Юрий и молча сообщил мысль всем присутствующим.

Жители Голубой засмеялись, а Гея вместе с Ато покраснели.

– Зато Аура твоей мамы то голубая, то фиолетовая, аура зрелого творца, и ей мы тоже найдём применение! – добавил седовласый и посмотрел на прекрасную многоглазую Нурлу.

– Что ж, порадуем всех астрономов новыми огнями? Сейчас время общего хоровода на площади! В этом дружном весеннем танце мы чувствуем общее единение и радость! Присоединяйтесь! – мысленно воскликнул Юрий и встал из-за стола.

Остальные последовали его примеру. Вскоре все вышли на свежий воздух и принялись водить хороводы на зеленой траве. К ним присоединялись всё новые и новые жители – дети, взрослые, пожилые и зрелые. Когда они закружились, Ато посмотрел в глаза Геи и вдруг увидел вокруг разноцветные огни! Они все светились и вспыхивали с разной силой! В воздухе разлилась магия радости и сердечного тепла. Вскоре хороводы стали одним мерцающим, многоцветным сердцем.

Астрономы всех цивилизаций ликовали! Редкое явление весеннего свечения на планете Голубая, наконец, удалось зафиксировать! Маленький гуманоид Наро тоже успел увидеть его через иллюминатор удаляющегося туристического корабля. Он твердо решил стать пилотом и облететь Голубую со всех сторон, а ещё покачаться на её желе, прямо как те два челнока! Он хотел стал радостью и чувствовать её всем телом, как сейчас! Вот вырастет и позволит себе быть тем, кто он есть, и не придется больше скрываться и притворяться бесчувственным и погасшим! Тогда, может, и его примет желе загадочной Голубой, кто знает? И маленькое сердечко зеленого Наро унесло свою тайну о Голубой в недра Космоса, до поры до времени.

Сны наяву

В этот раз всё светилось и мерцало. Бело-розоватое облако расширялось во все стороны и захватывало собой окружающее пространство. Сопротивляться было бесполезно: оно беспрепятственно проникало всюду, мягко обволакивая собой всё вокруг. Возникшее, было, чувство паники, так же оказалось в удивительном облаке и куда-то растворилось. «Что это? Я умер?» – подумал Алик и проснулся. В комнате было солнечно: день давно настал. Алик обрадовался и хотел было по привычке пружинисто спрыгнуть с кровати на пол, но в последний момент вспомнил о гипсе во всю ногу и, грустно вздохнув, лёг обратно на подушки. Обидно лежать вот так, наблюдая за жизнью лишь краешком глаза, словно сквозь маленькую щёлочку в двери! Лежать и сознавать, что где-то там жизнь кипит и бьёт ключом, а его в этом радостном и пёстром водовороте событий попросту нет! Одно радовало обездвиженного мальчика – это его сны. Они были настолько красочны, разнообразны и волшебны, что иногда Алику казалось, что именно в них проистекает его настоящая жизнь, а вовсе не в кровати с гипсом дни напролёт! В своих сновидениях он был бесстрашным лётчиком времён Великой Отечественной войны, удивительным туземцем с Папуа и Новой Гвинеи, опасной амазонкой с древнегреческого острова, отважным путешественником, совершавшим кругосветное плавание на яхте, милой старушкой, живущей с двадцатью своими кошками на окраине английской деревеньки, и много-много кем ещё!

В своих снах Алик двигался, прыгал, бегал, лазил, дрался, вскапывал землю, кормил животных и жил настолько полной жизнью, что, казалось, прожить столько всего разом просто невозможно! Словно кто-то воздавал Алику жизнь и движения, которые он упустил за годы своего отдыха в постели. Взрослые говорили о какой-то волшебной операции, после которой нога будет как новенькая, и переломов больше не будет. Мальчик и верил, и не верил, ведь он привык, что иначе не бывает. Однако сны так красочно заполняли собой реальность Алика, что он больше ни о чём и думать не смел. Для него это было явью и поводом для размышлений дни напролёт. Вот только вчера, во сне он был с друзьями на концерте в одном модном музыкальном клубе, где приехавшие на гастроли чернокожие американцы играли нео-джаз. Алик так и запомнил из сна и повторял это слово целый день – такое новое и непривычное его уху. Всё-таки, согласитесь, в 9 лет не каждый знает, что такое нео-джаз! А во сне с нео-джазом происходили совершенно необыкновенные вещи. На маленькой сцене клуба расположился весь джаз-бэнд, однако вместо музыки от них искрами разносилась нестерпимая какафония странных звуков, словно трехлетние карапузы не хотели и не могли договориться, что играть, и каждый баловался в своё удовольствие. Алик растерянно оглянулся на других зрителей: они сидели тихо и увлеченно слушали это баловство, называемое музыкой, а некоторые даже сохранили на своих лицах выражение застывшего восторга, настолько внимание их было приковано к музыкантам на сцене. Вскоре бэнд перестал терзать инструменты, и звуки смолкли. Тогда в зале раздались оглушительные аплодисменты. Алик снова растерялся: хлопать ему совсем не хотелось. Вскоре музыканты покинули сцену, и мальчик облегченно вздохнул, решив, что странный концерт окончен.

Однако он ошибся. Через минуту на сцену вышел один чернокожий саксофонист. Он был серьёзен: все его позы говорили об этом. Но при этом саксофонист носил огромные тёмные очки и безразмерный, растянутый, грязно-серый свитер, отчего Алик слегка передернулся: его в таком свитере не то, что на улицу, на дачу не пустили бы! Застыдили бы бездомным и прогнали бы вон, пригрозив срочно принять приличный вид, а не то… Неожиданно раздался громкий, непристойный звук. Мальчик подпрыгнул на месте и покраснел от смущения. Но вскоре звук повторился, и оказалось, что издает его именно музыкант на сцене, прямо в микрофон, и ничем иным, как саксофоном! Алик принялся изумленно озираться по сторонам, но на лицах слушателей застыл всё тот же неподдельный восторг с примесью восхищения. Музыкант, тем временем, выдержав паузу, продолжал издавать хаотичные звуки. Алик слышал аритмичное шипение, свист, хрюканье и много чего такого, чего ему никак не разрешали делать даже в шутку. Саксофонист увлеченно дул в саксофон с самым серьёзным видом, двигаясь в такт неприличным звукам своего инструмента. Мальчик, первой реакцией которого были растерянность и возмущение, теперь едва сдерживал хохот. Скоро ему стало совсем невмоготу: бедняга согнулся пополам от смеха и чуть ли не рыдал, мысленно умоляя музыканта перестать. Масла в огонь подливали серьёзные и сосредоточенные лица слушателей – от этого Алик ощутил, что больше не в силах сдерживаться и даже пару раз хохотнул вслух. Ему бы выбраться из этого странного зала, но по какой-то иронии судьбы он оказался сидящим в середине узкого, тесного ряда, и сделать это никак не представлялось возможным. Красный от смешливых слёз он почти сполз на пол, заслышав очередную серию туалетных звуков, подаваемых музыкантом степенно, размеренно и даже с некоторыми кокетливыми паузами. Но всё же через какое-то время и этой изощренной пытке пришел конец.

В зале резкой волной обрушились аплодисменты, и кто-то кричал «браво!». Алик облегченно вздохнул и утёр мокрые глаза. Вот так концерт! Ну и чудеса! По окончанию сего действа, кое для Алика стало собранием многообразных и едва воспринимаемых человеческим ухом звуков, мальчик разыскал в фойе друзей, с которыми пришёл. Они с жаром обсуждали всё услышанное:

– Миш, а как тебе пассажи из «Летней ночи» того саксофониста? Разве не шедевр?

– Да вообще, брат! И это его, из других штук «Порги и Бесс», закачаешься, какая интерпретация!

«Боже, я попал в среду сумасшедших!» – ужаснулся про себя Алик, испуганно рассматривая лица своих друзей.

– Ал, дружище, ну ты-то заценил, конечно, саксофониста? Мы ж из-за тебя сюда пришли, маэстро! Вот это класс! – обратились к нему вдруг.

Алик часто заморгал и лишь смог выдавить из себя:

– Да я в шоке, ребят…

– Вот и мы, в таком приятном культурном шоке, братишка! Спасибище тебе! – снова обратились к нему друзья.

«Так это ещё и я их сюда притащил! Боже мой!» – ахнул про себя Алик и посмотрел на свои ладони. Они были сплошь в мозолях, но пальцы и сами руки были длинными, тонкими, не знавшими грубой работы. Значит, здесь он музыкант, да ещё и со странными вкусами!

А дальше всё развивалось так стремительно, что Алик снова не успел ничего сказать или сделать. Из толпы вдруг вынырнула бабушка и на глазах его изумленных друзей принялась трясти Алика и ругать на чём свет стоит. Затем всё растаяло, и через розовый, мерцающий свет мальчик снова оказался в своей комнате, в постели, с целиком загипсованной ногой. Рядом стояла встревоженная бабушка и толкала его в плечо.

– Алик, мы обедать собрались, а ты спишь, как мёртвый! Я аж испугалась, добудиться тебя не могла! – то ли возмущенно, то ли испуганно воскликнула она.

– Всё хорошо, ба, заспался просто! – спокойно ответил он и слабо улыбнулся сонной улыбкой, думая про себя, что на этот раз появление бабушки во сне было ему весьма на руку. Ах, если бы она появилась ранее и потрясла того саксофониста на сцене хорошенько! А то ведь живот до сих пор болит от смеха!

Тем временем, дни проползали мимо ленивыми улитками. Они пропадали навсегда, но Алик по-прежнему был прикован к кровати, в ожидании спасительной операции. Вернее сказать, это взрослые считали её таковой, ведь когда Алик попытался возразить, а не будет ли ему хуже после этого вмешательства, все они энергично мотали головами, махали руками и начинали нервно смеяться. Мальчика забавлял этот взрослый самообман. Пожалуй, если бы не его красочные сны и видения, он бы впал в состояние самой мрачной безнадежности. Однажды во сне он был молодой, тучной женщиной, больше всего на свете мечтающей похудеть. На дворе были семидесятые годы двадцатого века, и в моду пришла худоба. Молодая женщина работала в доме моделей портнихой и ежечасно испытывала муки самоотрицания, рассматривая стройных, невесомых нимф, порхающих в её примерочной, на подиуме, повсюду. Алик во сне смотрел на свои упитанные бока, выдающуюся грудь и выступающий живот и не верил своим глазам. Ноги, точно слоновьи столбы, прочно удерживали всю монументальную конструкцию. Но было тяжко, и всякое движение или простой наклон вызывали одышку и заставляли попотеть. Алик-толстушка пыхтел, вдевая едва заметную нить в иглу швейной машинки, снимая мерки и наклоняясь за ножницами, а также поднимаясь по лестнице и спускаясь с неё, разворачивая рулоны ткани, здороваясь, шагая по мастерской, непрерывно. Но одно несомненное преимущество у толстушки всё-таки было: она могла ходить. Пусть и пыхтя, как паровоз, но двигалась она самостоятельно и занималась любимым делом, старательно что-то раскраивая, намётывая и прострачивая, весь день, совсем не уставая от своих дел. Уставала она лишь от себя самой и той массивности, которая не покидала её ни днём, ни ночью. Позади было множество изнурительных диет, спортивные тренировки и болезненный массаж.

Мэри не сдавалась, но успела подустать и немного приуныть, ибо не видела никаких изменений. В зеркале на неё по-прежнему смотрела огромная, пухлая женщина с усталым, одутловатым лицом. А ведь ей было всего двадцать шесть лет… Она смотрела в огромное зеркало в примерочных, пока все были на обеде, и кричала в него, как в колодец: «Эй, ты! Я ненавижу тебя! Уйди оттуда! Верни мне меня! Верни мне красоту и легкость! Дай хоть побыть в них, ощутить, что это такое! Слышишь!? Я хочу быть стройной! И тогда я тебя полюблю, обещаю!» Она плакала, размазывая слёзы бессилия, пила очередной жиросжигающий порошок и продолжала работать без обеда, без перерывов и отдыха, убивая в себе ту ненавистную ей толстую тётку, смотрящую на неё из зеркала. Но по какой-то причине тётка не уходила. Она давила на весы с прежней силой и не давала Мэри влезть ни в одно из любимых платьев. Поэтому девушка ходила на работу в бесформенных брюках и балахонах. Кажется, на работе у неё было немало обидных прозвищ: она слышала перешёптывания у себя за спиной и замечала, как все замолкали, стоило ей появиться. Но Мэри всё равно любила свою работу, нежных, вечно голодных моделей и деспотичного дизайнера-модельера. Ей нравилась эта суета, порхание, натянутый нерв ожидания красоты и создание новых форм и образов. Это было волшебством, наполняющим её радостью.

Но всё-таки Алик внутри Мэри поёжился от того груза переживаний, который она носила с собой каждый день. Отчего-то он перевешивал единственную радость Мэри и совершенно не давал ей просто радоваться жизни. Груз. Вот оно что… Мэри носила в себе какую-то затаённую, огромную боль, и тело, стремясь защититься от потрясений, окружало себя лишними килограммами, как последним рубежом обороны. «Мэри, у тебя красивые глаза!» – шептал Алик то ли себе, то ли полной девушке в зеркале. Она едва улыбалась в ответ, признавая, что это так, но тут же находила тысячу возражений, и слабая улыбка сразу покидала её лицо. «Лучше уж лежать в постели, как я, чем таскать с собой такие переживания!» – пронеслось в голове у Алика, как у наблюдателя, желавшего скорее покинуть этот невесёлый сон, но что-то не отпускало мальчика. Будто он ещё не всё увидел или испытал.

Мэри вздохнула и, оглянувшись по сторонам, достала из сумочки фотографии. На одной из них Мэри была запечатлена с семьёй на зелёной лужайке вблизи опрятного деревенского дома. Все улыбались, одна Мэри была грустна и держалась обособленно. На фото она была худенькой и угловатой девочкой-подростком. Остальные члены семьи стояли сплоченно, приобнимая друг друга за плечи, но девочку Мэри будто никто и не замечал, никто не протянул к ней руку. Алику внутри нынешней Мэри стало невыносимо тоскливо и отчаянно захотелось заплакать. И из глаз девушки выкатилась одна-единственная тяжелая слеза. Капнув на фото, она растеклась противной лужицей, рискуя испортить общий вид. Мэри торопливо промокнула её и отложила в сторону, словно завершив с нею все дела. На другом фото она была девочкой постарше, уже скорее девушкой – выпускницей школы. За тонкую талию её обнимал обаятельный и улыбчивый юноша, сам едва старше своей спутницы. Они были молоды, прекрасны и счастливы! Тяжко вздохнув, Мэри отложила и это фото.

«Все бросили меня, никому не нужна, ради чего я тут? Зачем?» – с каким-то страшным равнодушием подумала она, и Алик сжался от ужаса у неё внутри.

«Подожди, у тебя любящая семья, красавец-друг в недавнем прошлом, ты сама такая прекрасная и стройная! У тебя всё есть! Не думай так! И всё будет, Мэри, только не опускай руки!» – решительно воскликнул он у неё в голове. «Вздор! В семье меня так и не полюбили, внебрачную папину дочку, в посёлке всю жизнь шептались за спиной! Что ты там мелешь! А красавец-друг, мой единственный близкий человек, он предал меня, с моей самой лучшей подругой! Скажи теперь, зачем мне всё!?» – в отчаянии возразила она и закрыла руками лицо. «Мэри, как же досталось тебе… Другая бы обозлилась на всех, принялась бы мстить, разрушать, а ты… у тебя доброе сердце, любимая работа и красивые глаза! Это ведь немало! У кого-то и того нет! У тебя дар, понимаешь? Ты создаешь красоту и любишь этот несовершенный мир, всё равно любишь!» – стремительно воскликнул Алик, сам не зная, откуда в нём взялись эти слова. «Мам, это ведь твой голос, ты одна меня любила, как есть… но зачем, зачем ты покинула меня так рано? Мне так не хватает тебя здесь, рядом!» – подумала Мэри и утёрла непрошеные слёзы. Алик заплакал вместе с нею, смывая всю боль и недолюбленность этой одинокой девушки. А он ещё ноет, что не может ходить! Справился бы он с таким грузом, имея возможность двигаться, как ему угодно? Надо помочь Мэри, прямо сейчас! Ведь есть же смысл, есть же радость и надежда, они точно есть!

Словно услышав его мысли, девушка достала последнюю фотографию из стопки. На ней была изображена потрясающе красивая женщина с большими, добрыми глазами. Она улыбалась на фотографии милой кучерявой девочке, нежно обнимая своё дитя обеими руками. От этого фото исходили необыкновенный свет и умиротворение. Оно словно рассказывало о том, какая она, настоящая земная любовь – тёплая, дающая, без условий и ограничений… «Мамочка!» – прошептала Мэри и трепетно провела пальцами по изображению светящейся красавицы. «Слушай меня, Мэри! Тебя так любили! Как никого другого, слышишь? В тебе запас этой любви, какого хватит на всю жизнь! Ты просто спрятала его, прикрылась болью и всяким ненужным… Но ради тех светлых лет, ради той любви, ради мамы, Мэри, вспомни, кто ты! Неужели всё зря? Неужели она отдала тебе всё лучшее, что имела, и оно пропадёт, канет в небытие вот так, потому что ты сдалась? Она любит тебя так сильно, она всегда с тобой! И мечтает видеть тебя счастливой, Мэри! Ведь ты достойна быть именно такой! Будь же счастлива, не топи себя в болоте своей боли и слёз, пожалуйста! Открой в себе свой свет, свою радость, Мэри, прошу, ради мамы!» – в Алике вдруг родились эти слова, как раскаленные угли, прожигающие всё насквозь. Мэри содрогнулась и вытерла слёзы. Растерянно моргая, она посмотрела по сторонам, но, осознав, что все вопросы и ответы находились внутри неё самой, девушка гордо подняла голову и решительно встала из-за стола. Оставив на рабочем столе табличку, что вернется через час, Мэри отправилась на улицу, навстречу жизни и весне. Впервые за пять лет работы в Модельном доме она позволила себе такое, и это наполнило её необычайной радостью и восторгом. Мэри вдыхала ароматы свежей листвы и цветущей вишни, чувствовала вкус выпечки из булочной на углу на самом кончике своего языка, ничуть не пробуя её, ощущала дуновение ветра на румяных щеках. Отныне Мэри решила быть счастливой, прямо тут, на пересечении Кингсроуд и Слоун-сквера. В знак столь значительных перемен в своей жизни она купила себе букет фиалок. Такой её и увидели коллеги по работе: с сияющими глазами, цветами, порхающей через ступеньки. «Наша Мэри влюбилась, смотрите! И, похоже, это взаимно!» – шептались они у неё за спиной. Но теперь ей не было до этого никакого дела.

Алик проснулся с радостной улыбкой на лице и ощущением того, что жизнь прекрасна. Подушка его была мокрой от слёз. Но каждая слезинка стоила того, она казалась бесценной! За окном, ликуя, чирикали воробьи, и лазурное, чистое небо звало на улицу. Что ж, если операции быть, пусть будет! И приблизит его, Алика, к свободе, радости жизни и всему, что ему готов подарить Мир! Теперь всё виделось ему иначе. Краски мира вокруг казались ярче, и даже серый московский дворик ранней весной для Алика переливался тысячами оттенков дымчатого и кремового цветов. Воздух из форточки вкусно пах волей, хоть и с примесью выхлопных газов. Напыщенное воркование голубей, задорное треньканье синичек, переругивание дворников родом из Средней Азии и обрывки популярных мелодий, доносящихся из проезжающих мимо машин – все звуки казались мальчику прекрасными, ведь они связывали его с самой жизнью, здесь, сейчас, наяву! И сны правдивые, реальные до спазмов в желудке отступили, постепенно поблекли и покинули Алика. Теперь он спал безмятежно и почти без сновидений, с лёгкой улыбкой на лице. Днём же мальчику хотелось быть как можно ближе к жизни за окном. Поэтому он звонил всем своим друзьям и знакомым и обсуждал совместные планы после операции. Мысленно Алик уже катался на велосипеде, роликах, ходил в походы и ходил под парусом на водохранилище – всё, что он пропустил, необходимо было наверстать!

Когда же грусть и бессилие накатывали на него, он брал тетрадь и записывал свои прежние сны. Неистово хохоча, он вспоминал, как улепетывал от уличных патрулей в довоенной Франции, будучи голодным воришкой, и выкрикивал набегу что-то про свободу, равенство и братство. Затем Алик вдруг серьёзнел и грустил всем своим существом, описывая, как он в облике молоденькой медсестрички выволакивал раненых бойцов с поля боя под Курском. А в каком-то из снов он побывал в теле циркового пуделя, и теперь ему было противно от одной мысли о посещении цирка. Ещё Алик вспоминал себя влюбленной женщиной, которая в пору своей зрелости, наконец, встретила любовь, и весь мир казался ей раем. Алик писал целыми днями: взрослые удивлялись и радовались одновременно, ведь прежде он только спал и ворчал на весь свет, отказываясь даже от совместных трапез с семьёй. Сейчас мальчику постоянно требовались тетради и ручки. Когда же он насытился повествованиями, вдруг срочно потребовались цветные карандаши, пастель и акварельная бумага. Алик захотел запечатлеть всё многообразие и красочность своих видений на бумаге. Когда ему показалось, что его рисунки недостаточно правдоподобны, он записался на заочные курсы по скетчингу и принялся целыми днями терпеливо вырисовывать отдельные детали. Родители и бабушка, до этого шутившие о его творческих порывах, приумолкли и лишь удивленно подносили ему очередную стопку бумаги или цветных мелков. Иногда, правда, приходилось забирать их у него, ведь Алику стало не хватать дней, и он принялся творить по ночам. Без боя отдавать свои материалы он отказывался, и всякий раз ему обещали что-то для усовершенствования и так прекрасных набросков или же очередной новый блокнот для записей.

Однажды Алик вдруг понял, что записывать больше нечего! Все сны уже были занесены в его объемистые тетради, все рисунки тщательно дорисованы, и ничего более красочного с ним более уже не происходило. Он с тоской посмотрел на свою обездвиженную, предательскую ногу, затем в окно. Мир улыбался весенними лучами и нежным бирюзовым небом. Это было невыносимо. В этот момент в комнату вошла мама.

– Что случилось, сынок? – мягко спросила она, рассматривая его поникшее лицо.

– Мам, писать больше нечего, я уже записал все свои сны… – ответил он бесцветным голосом, не глядя на маму.

– Как это нечего? Теперь же, наоборот, писать ты можешь ещё больше! – удивилась она, улыбнувшись лёгкой, слегка хитроватой улыбкой.

– Почему? – воскликнул он, ошарашенно встретив её взгляд.

– Потому что теперь, сынок, ты свободен! Теперь ты не скован тем, что было, теперь ты можешь написать всё, что есть и что будет, и нет этому конца, пока ты сам так не решишь! – уверенно ответила мама и протянула Алику чашку ароматного, пряного чаю.

Чашка приятно согрела ладони мальчика, а ноздри защекотали манящие оттенки специй. Они несли с собой ароматы жарких стран, видения диковинных животных и птиц, жар южного солнца, запахи ярких теплолюбивых цветов! А ещё они несли с собой тепло маминых рук, её заботу и загадочную улыбку одними уголками рта. Вкус чая дразнил язык и согревал собою всё внутри. Алик отпил побольше и, наконец, улыбнулся.

– Мам, спасибо!

– На здоровье, милый! Пиши, что хочешь! Пиши свою жизнь! – улыбаясь, проговорила она и направилась на кухню сотворять новые миры в своих любимых кастрюльках и сковородках.

Алик выпил весь чай и тут же взялся за тетрадь. Его щёки и глаза горели радостью творчества и предвкушением новых историй. «Однажды я побежал по росистой траве и даже папе не удалось догнать меня!..» – начал он и просиял. Пожалуй, теперь Алик вполне мог написать свою жизнь, ведь она его собственная, пока он дышит и радуется этому Миру! Назавтра позвонили из госпиталя и назначили дату операции, и мальчик уже знал: это его шаг в будущее, его шаг к бегу наперегонки и общению с миром за окном, так пусть же он случится!

Ноябрь 2019 – Январь 2021

Content

Оля Новая
Улыбки темного времени. Цикл историй

Бунт одной хорошей девочки

Впечатления

Все мои таксисты

Доктор Солнце

Долг платежом красен

Еффро-ссси-нья

Лучший день

Сказка рядом

Маленький мир

Мама, это побег

Мой сосед Бог

Мой цветок

Мышата

Платьице

Последняя апельсинка

Поторопись-ка!

Правильно!

Станцуем?

Кексоголик

Наш лось!

Сонина правда

Фея Фиалка

Электричка

Париж и я

Фабрика эмоций

Сны наяву